Жанр: Боевик
Татуированная кожа
...и. Вначале Володя решил, что он пьян — курить в зале
было строжайше запрещено, и на трезвую голову никто бы на такое не отважился: все равно
что на ринг нагадить.
Но Зуб не был пьян. Следом за ним ввалилась целая кодла
кильдюмских
, человек
десять — все в надвинутых на глаза кепках, с зажженными сигаретами и вроде как со
свернутыми трубочкой газетами в руках. В таких свертках, чтобы не привлекать внимания,
тиходонская шпана, отправляясь на разборки, носила дубинки, заточенные напильники,
обрезки труб, иногда даже обрезы...
Удары перчаток о перчатки или о мешки становились все реже и наконец, совсем стихли.
В привычную атмосферу боксерского зала вплетался табачный дым, запах перегара, давно
немытых тел и страх. Дым и перегар исходили от пришельцев, а страх зарождался где-то
внутри. Вторжение было столь вызывающим и наглым, что Володя почувствовал себя
совершенно незащищенным.
Надо Семена Григорьевича позвать
, — мелькнула спасительная мысль. Тренеры
закрылись с Роговым в своем закутке, до двери десяток шагов...
В поисках поддержки Володя оглянулся на старших. Только Фильков угрожающе
скалился, да Еремин угрюмо буравил Зуба прямым взглядом. На лицах остальных застыли
растерянность и испуг. Златков рассматривал перчатки, Табарин поправлял шнуровку,
Воеводин сосредоточенно массировал бицепс. Никто не крикнул, не одернул наглецов, даже
не выказал осуждения... Побледневший Пастухов останавливал качающийся мешок.
— Ну ты, залупа лысая, иди сюда! — Борисов выплюнул папиросу на пол. Он
умышленно гадил на ринг, бросая вызов всем, включая Рывкина. Иначе не посмел бы зайти
сюда, подождал бы на улице.
Под ДФК
— как говорят в подобных случаях.
— Быстро, а то хуже будет!
Как загипнотизированный, Пастухов подошел. Зуб вынул руки из карманов. На правой
блестел кастет.
Бац! Красная полоса перечеркнула крепко сжатые губы, Пастухов тяжело завалился на
спину, гулко ударившись о дощатый пол. Носок давно не чищенного ботинка с размаху
въехал ему под ребра. Раз, второй, третий...
Среди окаменевших боксеров прошел недовольный ропот.
— Кончай, Зуб! Ты что, стебанулся? — хрипло крикнул Фильков.
Зло выругался Еремин, даже Табарин забыл про шнуровку и с ненавистью уставился на
Зуба.
Кильдюмские
приняли угрожающие позы.
— Ста-я-я-ять! — пронзительно, с блатной интонацией заорал похожий на гориллу сутулый
парень и, вытряхнув из газеты стальной прут, подскочил к Филькову.
— Хуля ты выступаешь не по делу?!
— Кто не по делу выступает? — по-звериному оскалился Фильков. — Фильтруй базар!
Это ты деловой, что ли? Да я зону топтал, когда ты еще в штаны ссался!
— Тогда стой и молчи! — сутулый опустил прут.
Между тем Зуб продолжал избивать Пастухова. Тот закрывал перчатками лицо. Лысая
голова беспомощно моталась из стороны в сторону. Подчиняясь внезапному импульсу,
Володя бросился к тренерской и заколотил в запертую дверь.
— Назад, сучонок, башку отшибу! — взревел гориллообразный, но Вольф заколотил еще
сильнее.
— Что там случилось? — недовольно выглянул Прошков, но, глянув в зал, мгновенно
оценил обстановку и, вспомнив курсантскую молодость, закричал:
— Полундра! Наших бьют!
Он выскочил в зал, за ним — Лапин и Рывкин, последним, промакивая платком губы,
тяжело вышел Рогов. Появление тренеров не произвело особого впечатления на
кильдюмских
, но при виде олимпийского чемпиона они заметно приувяли. Даже вконец
распалившийся Зуб оставил свою жертву и шагнул навстречу потерявшему дар речи
Рывкину.
— Ша, Григорьич! — развязно сказал он. — Это наши дела, они никого не касаются.
— Ах, мерзавец! — задохнулся тренер. — Ты привел шоблу в мой зал, избил кастетом
моего ученика и говоришь, что это твое дело! Да я тебя...
— Ша, Григорьич! — Зуб выставил вооруженную руку.
— Ты чей, сучонок? — пророкотал густым баритоном Рогов. Только что на его пути
оказался сутулый парень. Рог ладонью шлепнул его по загривку, и тот растянулся на полу,
выронив жалобно звякнувшую арматурину.
—
Кильдюмские
мы, — сбавив тон, пояснил Зуб.
— Говнюки... Скажу Сизому, чтобы перетопил вас в отстойнике, как котят...
Рогов подошел вплотную и смазал Зуба раскрытой ладонью по физиономии — так
хозяйка смахивает фартуком со стола обнаглевшего таракана, чтобы ловчей было его
раздавить. Зуб упал на колени и оглушенно тряс головой. Огромный ботинок уперся ему в
грудь и опрокинул на спину. Рука с кастетом откинулась в сторону, Рогов подошел и
аккуратно наступил на пальцы.
— Ой, больно!
— Ясное дело, — согласился чемпион. — А ты как думал!
Он сделал несколько движений, будто тушил окурок или и в самом деле давил
зловредного таракана. Зуб забился и отчаянно закричал — Рогов весил не меньше ста
тридцати килограммов.
— Витюша, закрой дверь, — не обращая внимания на крик, попросил чемпион.
Прошков повернул ключ.
— А вы, говнюки, что стоите? — Рогов грозно повернулся к
кильдюмским
. — Железки
на пол! Бычки в карманы, кепки долой!
Повторять ему не пришлось. Газетные свертки тяжело ударились о потертые доски. Без
сигарет и кепок
кильдюмские
казались не грозной кодлой, а нашкодившими
детдомовцами, которым предстоит неминуемая порка.
Рогов наконец встал с руки Зуба. Не переставая выть, тот попытался снять кастет, но
распухшие пальцы не позволяли это сделать.
— Вот то-то и оно! — нравоучительно проговорил Рогов. — Стальной? Значит, распилить
трудно будет. А деваться-то некуда — иначе руку отрежут. Зато на будущее к кастетам
охоту потеряешь — это я сто процентов даю!
— Становитесь в круг, парни! — кивнул боксерам Прошков. — И мы с вами станем. Они
же драться хотели? Давайте подеремся...
Круг решительно настроенных боксеров сомкнулся вокруг деморализованной
кильдюмской
кодлы.
Глава 3. Самопал на продажу
— Ну как, нравится пистоль? — глаза Погодина горели азартом. Он так подмигивал,
когда вел Вольфа к развалинам пятиэтажки и потом, когда поднимались по опасной
лестнице без перил, что Володя ожидал увидеть в куске мешковины новенький
вальтер
или, на худой конец, видавший виды
наган
.
Но в свертке оказался вырезанный буквой
г
кусок толстой доски, к которому сверху
была примотана проволокой медная трубка с расплющенным концом и пропиленным в
сантиметре от заглушки отверстием поджига. Грубая примитивная поделка. Впечатления не
спасала свежая черная краска и нанесенное напильником косое рифление на острой по
углам рукоятке.
— Какой это пистолет... — Вольф не скрывал разочарования. — Обычный самопал...
— Ну и что! Знаешь, как бьет? Забор насквозь, Толик сам видел! И стоит не четвертак, а
трешку!
—А толку от него... Пока достанешь, пока подожжешь...
— Можно навостриться. В случ-чего отскочил, выхватил, коробок к запальнику приставил:
Не подходи!
А спичка там уже стоит, чиркнул — и все!
— И все! — передразнил Вольф. — Давай попробуем, что ли... Он заряжен?
— Ага. Мороз насыпал пороха и шарик от подшипника вставил...
Среди щебенки и битого кирпича тут и там валялись бутылки из-под дешевого крепленого
вина. Володя подобрал восьмисотграммовый
огнетушитель
с грубой этикеткой
Вермут
крепкий
, поставил в угол, отошел на три метра, примерился пустой рукой.
— Ты или я?
— Давай ты, — быстро сказал Погодин и отошел в сторонку.
Вольф взял самопал, навел на цель. Трубка почти закрывала бутылку, прицел получался
грубый. Толстая рукоятка плохо сидела в ладони, острые углы врезались в кожу. Сквозь
пустой оконный проем пробивались косые солнечные лучи, в них плавала кирпичная пыль.
Невдалеке от бутылки-мишени чернели окаменевшие человеческие экскременты. Время
затормозило свой бег, наступила мертвая тишина, словно в уши плотно набили вату.
Вольф чиркнул коробком о спичечную головку — раздался звук, будто гвоздем
царапнули по оконному стеклу, но спичка не загорелась. Он чиркнул еще раз... Сознание
странно раздвоилось: он будто смотрел со стороны, как светлоголовый мальчик, упрямо
выпятив губу, пытается привести в действие опасную игрушку. Спичка снова не загорелась.
Попробую еще раз и брошу
, — с облегчением подумал Вольф.
Однако третья попытка увенчалась успехом. С сухим треском вспыхнуло желтое пламя,
очень хотелось зажмуриться и отвернуться, оберегая лицо. Но тогда собьется прицел...
Плотно сжав губы и прищурившись, мальчик удерживал линию ствола на белом квадратике
этикетки. Спичка погасла, но ничего не произошло. Первым желанием было заглянуть в
трубку — все ли там в порядке? Но он, словно окаменев, продолжал стоять в прежней позе.
— Точно заряжен? — напряженно спросил Вольф. Будто отвечая на его вопрос, самопал
сильно дернулся, раздался грохот, визг рикошета, все заволокло сине-черным дымом.
— Черт! — испуганно крикнул Саша. — Рядом пролетело, свистнуло у самого уха...
Второй частью сознания Володя увидел самого себя, лежащего с развороченным лицом
на мусоре и обломках кирпича.
Бутылка осталась невредимой. Свежая выбоина на кирпичной стене обнаружилась в
полуметре левее.
— Да он еще и криво бьет, — сказал Вольф. Ладони у него вспотели, сердце колотилось.
— За него и рубль заплатить жалко.
— Конечно! — поддержал его Погодин. — Не знаю, как забор пробивает, а меня точно
чуть не убило! К тому же пока он бахнет, нам уже бошки оторвут!
— Чего ж ты его хвалил?
— Это не я, я только за Толяном повторял... Это он пистоль расхваливал...
— Вот пусть и забирает. Неси это говно обратно.
— Завтра отнесу, сейчас Мороза все равно нету. Только ты его до завтра забери — дома
родители, куда я его дену?
— А я куда?
— Да в общем коридоре спрячешь или в кладовке. Кто там его увидит!
— Ну ладно...
Вольф сунул самопал под рубашку, за брючный ремень, прижал локтем, чтоб не
вываливался. Они вышли из развалин и сразу наткнулись на пацанов из соседних домов.
— Здорово, Немец! — крикнул Лешка Сонин.
— Здорово...
Когда кличку произносили без злобы или издевки, Вольф не реагировал. Иначе пришлось
бы передраться со всеми.
— Это вы стреляли? — пацаны подошли ближе. — Из чего?
— Конечно мы, — гордо отозвался Погодин. — Вот, смотри?
Он задрал Володину рубашку, тот быстро опустил ее на место, но пацаны успели увидеть
черное дерево и блестящую медную трубку.
— Покажи, Вовка, — попросил Сонин, но тот как глухонемой быстро прошел мимо.
— Зачем сказал? — зло спросил он Погодина, когда они отошли на несколько десятков
метров
— А чего? Для понта! Больше уважать будут...
— Чем меньше понтов. тем лучше! — отрезал Вольф и, не прощаясь, пошел домой
Самопал Володя решил отдать на хранение Витьке Розенблиту — он жил вдвоем с
матерью, которая не совала нос ни в дела сына, ни в углы своей квартиры
Но когда он зашел в длинный обшарпанный коридор, то понял, что сейчас неудачное
время для исполнения задуманного пахло горелым, а на кухне бушевал скандал.
— Ты, жидовская морда, я тебе сколько говорила мою конфорку не занимать! — истошно
орала тетя Надя Караваева. У нее было иссушенное злое лицо неудачницы. — Знаю я ваши
штучки! Когда проводка перегорела, ты трешку пожалела! Все сдали, а ты на чужом горбу в
рай проехала!
— Я сдала еще раньше тебя! — кричала в ответ Фаина Григорьевна, но не так громко и
зло, что сразу выказывало: характера победить Караваеву ей не хватит. Фаина Григорьевна
была полной женщиной с глазами жующей коровы. Она всегда ходила в бумажных бигуди,
рваном халате и рваных тапочках, за что чистоплотная Лизхен ее осуждала и даже
собиралась подарить как-нибудь,
когда будут деньги
, и тапочки и халат. — А конфорки
все общие...
— Тебе все общее, лишь бы чужое к рукам прибрать! Всю печку засрала, зараза
пархатая! — чувствуя близкую победу, надсаживалась Надя. Землистое лицо разрозовелось
— такие стычки доставляли ей явное удовольствие.
Но тут за Фаину Григорьевну, не выдержав, вступилась Лизхен, которая обычно
соблюдала нейтралитет.
— Чего орешь, дура! — с размаху швырнув нож на изрезанную выцветшую клеенку,
напористо закричала она. — Или со вчерашнего не протрезвела? Думаешь, если тайком
пьешь, то никто не видит? Вон, полная сумка бутылок! Общие конфорки, общие!
Характером Лизхен не уступала Караваевой, и та сразу переключилась на более опасную
противницу.
— А, немчура за жидовку заступается! — Надя уперла руки в бока и ядовито
осклабилась, открывая плохие зубы. — В войну вы их расстреливали, а теперь из одной
чашки пьете! Такие же сволочи!
Услышав последнюю фразу, из комнаты выскочил Генрих. В одних тренировочных
штанах, босой, с перекошенным лицом и вытаращенными глазами. Володя никогда не видел
отца в таком виде.
— Кто расстреливал?! — страшным голосом заорал он. — Я расстреливал? А где твой
отец и брат Степан? Это не они полицаями были? Не они в Змеиной балке из пулеметов
тысячи людей положили? Тогда за что их трибунал повесил?!
Наступила звенящая тишина. Не сняв замызганного фартука, Надя опрометью бросилась
из кухни, хлопнула своей дверью, щелкнула замком. В коммунальных битвах такой чистой и
очевидной победы еще не случалось.
— Откуда ты это знаешь, Генрих? — удивленно спросила Лизхен.
Отец дрожащими руками налил из-под крана воды, залпом выпил стакан.
— Люди рассказали! — постепенно успокаиваясь, ответил он. — Люди все помнят. А
эти... Свои делишки на других перекладывают... Негодяи!
Фаина Григорьевна выпила сердечные капли и, раскачиваясь, как утка, ушла в комнату.
Володя решил не напрягать Витьку и спрятал самопал себе под матрац.
Вечером неожиданно приехал дядя Иоган, Лизхен на скорую руку нажарила картошки с
колбасой, открыла соленья, застелила на стол белую крахмальную скатерть, поставила
праздничную посуду. Независимо от количества разносолов, стол у нее всегда выглядел
торжественно.
За ужином Генрих рассказал другу о кухонном скандале.
— Ничего странного, — констатировал тот. — В чужой среде тебя всегда будут считать
фашистом и убийцей. Сейчас я еду на съезд, в очередной раз предлагаю тебе: поедем со
мной! Прими участие в нашем деле — оно выгодно для тебя и твоей семьи!
— Ты опять за свое, — устало отозвался Генрих. — Разве в национальности дело? Это
только предлог, повод... Меня вот на днях три наших слесаря избили в кровь, немчурой
обзывали... Но если бы я драл со старушек по трояку и пил с ними водку каждый день, то
был бы лучшим другом. И о национальности никто бы не вспомнил.
— Так-так! — дядя Иоган насторожился, как сеттер, почуявший дичь. — Значит, тебя
избили, ты утерся, обидчики торжествуют и показывают на тебя пальцем, и все хорошо, ты
доволен?
— Они не торжествуют, — Генрих тяжело вздохнул. — Один в больнице, один уволился,
а тот, что остался, меня за десять метров обходит. — И на немой вопрос Иогана пояснил: —
Володя подоспел с дружком — тот лысый такой, здоровый, вид бандитский — любой
испугается... Он сразу двоих вырубил, а третьего Володя проучил. Я даже удивился —
одним ударом сбил с ног, и тот встать не мог... Так что у меня есть надежный защитник!
Дядя Иоган кисло кивнул.
— Чему же ты радуешься? Что твой сын дружит с бандитами и научился сбивать с ног
людей? Но такая дорожка ведет в тюрьму! Защищаться надо цивилизованно, отстаивая
национальное самосознание и добиваясь своего государства. Автономного немецкого
государства, где будет порядок и твоему сыну не придется нарушать законы! — И обратился
к Володе: — А почему ты водишься с бандитами? Знаешь, чем это может кончиться?
— Никакой он не бандит! — огрызнулся тот. — Просто отцу не понравилось, что он лысый!
Когда ужин заканчивался, в коридоре раздались два звонка.
— К нам, — сказал Генрих. — Лизхен, открой. Может, авария где...
Но в комнату вошел участковый дядя Коля Лопухов.
Поздоровавшись, он сразу повернулся к вспотевшему, как мышь, Володе.
— Ну, где твой пистолет? Быстро давай сюда!
— Пистолет? — настороженно переспросил дядя Иоган.
— Да нет, какой пистолет, — спокойно сказал Генрих. — Пистолета никакого нет. Были
только разговоры про пистолет. Чего не болтают мальчишки... Они не понимают, что слово
не воробей.
Но Лопухов молча смотрел на младшего Вольфа, и тот, как загипнотизированный,
подошел к кровати и вытащил из-под матраца самопал. Лизхен ахнула, у Генриха отвисла
челюсть, дядя Иоган переводил испытующий взгляд с Володи на его родителей, потом на
участкового, потом опять на Володю.
— Это не разговоры, не слова! — Лопухов выразительно подкинул самопал на ладони,
понюхал ствол. — Это статья Уголовного кодекса — незаконное хранение оружия. Тем более
из него недавно стреляли.
Лизхен обессиленно опустилась на табуретку, Генрих побледнел. Чувствуя, что на этот
раз он таки влип в историю, Володя ощутил прилив дерзости.
— Меня никто не посадит! — уверенно заявил он. — Мне еще нет четырнадцати лет!
— Вот как? — остро глянул Лопухов. — И кто тебя этому научил?
— Кент научил.
— Кто?! — выдохнул Генрих.
— Кент. Его Иваном зовут.
— Ты что, Кента знаешь? — Лопухов присвистнул и сдвинул на затылок форменную
фуражку. — А еще кого?
— Мотрю. И Филькова...
— Кто это такие? — прошептала Лизхен. — Мы их никогда не видели... Правда, Генрих?
— Это уголовные элементы, — пояснил участковый. — Преступники. Не думал, что ваш
сын с ними водится: рано еще. И вообще... Теперь придется разбираться...
Он сунул самопал в планшетку, а оттуда извлек бланк протокола и принялся заполнять
пустые графы.
— Распишитесь, — он протянул протокол Генриху. — Завтра ко мне в отдел, кабинет
двадцать два. В десять.
Когда дверь за участковым закрылась, дядя Иоган тоже стал собираться.
— Извини, Генрих, я не могу у тебя оставаться. Ты же знаешь мое положение: в любой
момент могут сделать провокацию и упрятать в тюрьму. Когда милиционер зашел, я
подумал, что именно это и началось... Но мне кажется, мальчик не на правильном пути. Он
пошел по другой дорожке. Не по той, по которой стоит идти немцу-патриоту. Это очень
печально, Генрих. И очень плохо. Ты тоже в этом виноват.
— Подожди, Иоган, я сейчас не могу ничего сообразить, — Генрих сморщился и тер
виски кончиками напряженных пальцев. — Оставайся у нас, тебе ничего не грозит, а утром
поговорим...
— Не могу. Слишком важное дело на мне, чтобы рисковать. И слишком много людей за
мной... Если надумаешь присоединиться к нам, можешь найти меня в гостинице. В
Кавказе
скорей всего.
— Я... Я присоединюсь к вам.
Генрих перестал тереть виски, лишь сильно сжимал их, будто стараясь успокоить
пульсирующую боль.
— Я поеду с тобой на съезд.
— Наконец-то ты сделал выбор! — Иоган подошел к товарищу, крепко обнял, прижал к
себе. — Ты все понял, молодец! Это единственный выход для тебя и твоей семьи!
Единственный! И Вольдемару так будет лучше, мы сумеем его защитить. В случае чего
можно поднять шум, что через сына сводят счеты с активистом немецкого освободительного
движения!
— Нет! — Генрих резко высвободился. — Вольдемара в эти дела не вмешивать — это
мое условие. Обязательное условие!
Стальной взгляд отца напоминал клинок выброшенной в защитном выпаде шпаги.
— Как скажешь, дружище. Завтра в семь вечера я жду тебя на вокзале, возле касс.
Когда Иоган ушел, Генрих опустился на диван, обхватил голову руками и долго сидел не
шевелясь. Лизхен опустилась рядом, обхватила мужа за плечи.
— Зачем? Ты же всегда держался в стороне...
— Так будет лучше, — глухо ответил Генрих. — Все равно всю жизнь не отсидишься...
Володя почувствовал, что происходит что-то непоправимое и это непоправимое связано с
ним. Стало горько и страшно, к горлу подкатил комок. Он вышел в высокий, гулкий,
пахнущий мочой туалет и, дернув тяжелую фаянсовую ручку на свисающей из бачка цепи,
разрыдался под шум сбегающей воды. Он сдергивал несколько раз, но бачок наполнялся
медленно, к тому же в дверь стал стучать одноногий инвалид Фомичев, поэтому
выплакаться так и не удалось. Умывшись, он вернулся в комнату и залез под одеяло,
мечтая о том, что когда-нибудь у него будет место, в котором можно уединиться — хотя бы
такой же туалет, но только не коммунальный, а свой, потому что человеку иногда
необходимо остаться наедине с самим собой, а сделать это в густонаселенной квартире
практически невозможно.
В ожидании рокового времени — десяти часов следующего дня — спал он плохо,
мучили тревожные, страшные и противные сны. Несмотря на недавнюю браваду, он
понимал, что, кроме тюрем, есть и трудколонии для несовершеннолетних, поэтому вполне
вероятно, что завтра его отправят именно туда...
Но утром все разрешилось чудесным образом, даже идти в милицию не пришлось: отец
ушел рано, а когда вернулся, сказал, что все уладил и на первый раз его простили. Володя
испытал прилив любви и нежности к отцу, обнял его за шею и уткнулся головой в грудь, как
в глубоком детстве. А заметно опечаленный Генрих гладил сына по затылку, тяжело вздыхал
и наконец произнес:
— Не допускай ошибок, сынок. Имей в виду, они только этого и ждут...
Вечером он ушел на вокзал, не разрешив себя провожать. Проснувшись ночью, Володя
услышал, как мать приглушенно всхлипывает в подушку.
В аттестате зрелости у него было всего три пятерки: по физкультуре, первоначальной
военной подготовке и немецкому языку. Последняя считалась самой ценной — до сих пор
Клавдия Ивановна считала, что на высший балл знает только она сама. Троек тоже
оказалось немного: рисование, химия и география. По меркам их выпуска, результат
считался неплохим.
К моменту окончания школы Володю уважали и соученики, и все пацаны микрорайона.
Причиной тому, конечно, была не хорошая учеба, а успехи в драках, в которые с восьмого
класса он ввязывался с большой охотой.
Двойка
, исполненная под руководством
Пастухова в заплеванной подворотне, сформировала личность Вольфа больше, чем годы,
проведенные в боксерском зале. Она связала силу и технику удара не с гулким
тренировочным мешком и не с очками, присуждаемыми рефери, а со страхом в выпученных
глазах противника, мягкой податливостью его тела, рефлекторно выскочившим языком,
короче — с настоящей победой, которая не присуждается судейской коллегией, а берется
своими руками без чьего-то посредничества.
После первого опыта он несколько раз приходил к Филькову в общагу и дрался на
темных пустырях стенка на стенку, или вдвоем-втроем против пяти-шести. Численный
перевес всегда был на стороне пьяных или обкурившихся жителей
нахаловки
, потому что
инициатива исходила от них, но точные и сильные удары боксеров компенсировали это
преимущество. К тому же оказалось, что печальный пример нокаутированных сотоварищей
мигом охлаждает пыл остальных и они, неожиданно протрезвев, покидают поле боя.
Несколько раз Фильков предлагал
ставить удар
на случайных прохожих, но Володя
категорически отказывался. Не захотел он и драться на стороне Кента против
кильдюмских
, хотя придумал для отказа какой-то благовидный предлог.
В девятом классе Вольф стал ухаживать за Симоновой, перейдя дорогу Вальке
Ромашову из десятого
Б
. Тот считался приблатненным и водился с
мясокомбинатовской
кодлой, школьные пацаны боялись его как огня. Как-то после вечера танцев к подъезду
школы подошел десяток отпетых хулиганов, вооруженных палками и цепями, верховодил в
этой компании дважды судимый Бычок, он стоял посередине, засунув руки в карманы,
лыбясь щербатым ртом и выплевывая семечную шелуху на опасливо пробирающихся
вдоль стенки школьников. Ромашов держался в сторонке, будто он здесь вовсе и ни при
чем, только губы его змеились в загадочной торжествующей улыбке.
Все знали, что
мясокомбинатовские
пришли
гасить
Немца, и он тоже об этом узнал,
но деваться было некуда. Хотя Саша Погодин предложил ему выдавить стекло в туалете и
по пожарной лестнице спуститься в темный двор, а оттуда через забор рвануть домой, но
Вольф не согласился: слишком сложно, не факт, что уйдешь, а если и уйдешь — все равно
потом поймают.
Довольно спокойно Володя вышел на улицу: боевой опыт помогал преодолеть страх — он
знал, что если не отобьется, то убежит, не убьют ведь, в худшем случае получит несколько
ударов, но это дело привычное...
— Здорово, Немец! — возбужденно выкрикнул Ромашов и, не удержавшись, взглянул на
Бычка — понял ли тот сигнал. Тот сигнал понял, и стоящие поодаль в ожидании зрелища
школьники поняли — сценарий-то стандартный: сейчас Бычок отзовет Вольфа в сторону,
скорей всего в темноватый и пустынный двор, следом подтянутся остальные и
замесят
обреченную жертву. Погодин потом рассказывал, что у него даже мороз прошел по коже.
Но Вольф сам шагнул к Бычку.
— Слышь, чувак, дай закурить, — пританцовывая, будто от холода, сказал он.
— Что?! — Бычок ошеломленно вытаращил глаза.
— Закурить...
Резкое движение руки, кулак скользнул по небритому подбородку, костяшки угодили
прямо в нокаутирующую точку, и Бы
...Закладка в соц.сетях
