Жанр: Боевик
Игры во власть
...щем нации будут стремиться к единению, а не к одинокой
независимости.
- А если твое чудо означает, что горные пространства огласятся эхом
американских песен?
- Тогда мы будем молиться о том, что достигнутое нами стоит того, что мы
потеряли, - ответил Старинов. Он помолчал,
затем пожал плечами. - Короче говоря, Аркадий, я отвергаю твое предложение. Мы
не можем отступить в славное прошлое.
Педаченко молча смотрел на него, глаза его походили на осколки льда.
- Тебе не удастся одержать верх, - проговорил он наконец. - Народные массы
не будут молча ждать, наблюдая за хаосом, в
который погружается наша страна.
Они сплотятся за мной.
- Ты говоришь так уверенно, будто обладаешь даром предвидения вроде Святого
Василия.
Педаченко продолжал неподвижно стоять, глядя на Старинова холодными
голубыми глазами, затем расправил плечи,
повернулся и пошел по брусчатке площади к своим охранникам.
Старинов смотрел ему вслед, пока он не скрылся в темноте, потом направился
в противоположную сторону.
Глава 33
Вашингтон, округ Колумбия, 28 января 2000 года
Купол Капитолия сверкал в свете прожекторов. Над северным входом горел
красный свет. В зале прозвенел
продолжительный звонок. Лидеры большинства и меньшинства церемонно поздоровались
друг с другом и разошлись по своим
местам в переднем ряду по обе стороны прохода. Советник по парламентскому
протоколу, клерки и секретари сели,
председательствующий взял в руку молоток, зажглись огоньки на телевизионных
камерах Си-эн-эн, ведущих передачу из
Капитолия, и открылось дневное заседание августейшего законодательного собрания.
Роджер Гордиан, сидевший на галерее, наблюдал за тем, как первый оратор,
сенатор Боб Делакруа из штата Луизиана, в
накрахмаленной белой сорочке и темном костюме, полный достоинства, направляется
к трибуне. За ним следовали два
вышколенных молодых помощника, которые несли чучело черного медведя.
Чучело было шести футов ростом, его облачили в красное шелковое борцовское
трико с серпом и молотом на груди - гербом
давно исчезнувшего Советского Союза.
- Друзья и коллеги, сегодня я собираюсь познакомить вас с Борисом - Боевым
Медведем! - прогремел в зале гулкий бас
Делакруа. - Между прочим, причина, по которой он вытащил из сундука свое прежнее
борцовское трико, заключается в том,
что оно подходит ему намного лучше нового!
С той стороны зала, где сидели его сторонники, донеслись смешки и
аплодисменты. Сенаторы, сидевшие на другой стороне,
смущенно смотрели перед собой и терпеливо вздыхали.
- Хотя Борис походит на воспитанного медведя, это не должно вводить вас в
заблуждение. Сколько бы ни ел Борис, он
всегда голоден. Это потому, что с каждым днем он становится все больше и сильнее
и, можете не сомневаться, готов откусить
руку, протягивающую ему пищу!
Гордиан с трудом подавил вздох, полный отвращения.
Дамы и господа, подумал он, добро пожаловать на главный аттракцион нашего
цирка.
- А теперь я расскажу вам маленькую историю о Борисе. Она совсем не такая
уж приятная, и я не советую слушать ее тем, у
кого слабые нервы. Но из нее можно вынести полезный урок, - продолжал Делакруа.
- Когда-то, давным-давно, у Бориса был
такой аппетит, что ему казалось, будто он может проглотить весь мир.
Ничто не могло утолить его аппетита. Он ел, и ел, и ел до тех пор, пока не
стал таким жирным, что рухнул под собственным
весом. Тут на помощь пришел добрый дядя Сэм, прописал ему диету в соответствии с
законами свободного рынка, научил
хорошим манерам цивилизованного мира и попытался убедить его отказаться от
обжорства.
Со стороны зала, где сидело чуть больше половины сенаторов, снова донеслись
смешки. Остальные выглядели
смущенными.
- Так вот, ребята, в течение нескольких лет создавалось впечатление, что
диета приносит свои плоды, и Борис даже сумел
натянуть на себя новое борцовское трико, на котором красовались те же цвета -
красный, белый и синий, что и на одежде дяди
Сэма. Разумеется, расположены эти полосы были по-другому, потому что Борис не
хотел, чтобы его обвинили в
подражательстве! - Голос Делакруа разносился по всему залу до самого сводчатого
потолка.
Это внезапно напомнило Гордиану роль Берта Ланкастера в фильме "Заклинатель
дождя". Или это был какой-то другой
фильм, где Ланкастер играл проповедника. Самым поразительным было то, что слова
проповедника звучали очень
убедительно. Хотя он читал проповедь перед своими последователями и теми, кто
уже были готовы поверить ему, аудитория
принимала его с очевидным восторгом.
- Однако затем к Борису вернулись старые дурные привычки, - продолжал
греметь голос Делакруа. - Он снова проголодался.
Только на этот раз Борис привык к подачкам из рук доброго дяди Сэма, вроде тех
гризли в Йосемитском национальном парке,
которые подходят в поисках пищи прямо к вашей палатке. И тогда дядя Сэм, щедрая
и добрая душа - слишком щедрая, по
моему мнению, - не смог отказать ему. Видите ли, дядя Сэм убедил себя, что если
он будет прикармливать Бориса и держать
его рядом, позволит ему смотреть через откинутые полы своей палатки на то, чем
он занимается и как поступает, Борис
научится самостоятельно ходить на задних лапах. Хотите верьте, хотите нет, но
дядя Сэм давал ему сотни тысяч тонн пищи и
десятки миллионов долларов. Десятки миллионов! Вы слышите меня? Десятки
миллионов долларов только ради того, чтобы
Борис никуда не уходил и оставался рядом! И знаете, что случилось потом? Можете
догадаться? Борис набросился на него!
Борис пробрался в палатку и сделал что-то настолько ужасное, настолько
немыслимое, что я не решаюсь рассказать вам об
этом. Но это мой долг, видите ли, это мой долг, и я обязан рассказать все,
потому что среди вас есть люди, которые все еще не
поняли, что из эмблемы серпа и молота можно удалить медведя, но нельзя отнять у
медведя серпа и молота!
В зале воцарилась напряженная тишина. К этому времени все сенаторы прочли
доклад спецслужб, в котором говорилось о
связи Башкирова с кровавым преступлением на Таймс-сквер, или по крайней мере
слышали о нем, и теперь знали, к чему
Делакруа ведет свой спектакль.
Гордиан заметил, что даже он подался вперед, захваченный представлением.
Сначала он предполагал, что Делакруа закончит спектакль, добравшись до
взрывов в Нью-Йорке, и, может быть, откажется
от театральности, но теперь стало ясно, что сенатор собирается играть до конца.
Он вел свою родословную от предков со
смешанной кровью и был прирожденным актером.
- ... прокрался ночью в палатку дяди Сэма, когда тот утратил бдительность.
Дядя Сэм в это время праздновал наступление нового счастливого века и
посвятил ночь молитвам о мире, счастье и
процветании всего человечества, вот тут-то Борис и вонзил зубы глубоко в его
плоть, - ораторствовал Делакруа. - Вцепился в
него, рвал когтями и зубами, нанес ему такие страшные раны, что боль от них не
забудется никогда. Никогда! Но знаете, что
последовало дальше? Сожмите руки в кулаки, друзья, не теряйте самообладания,
потому что я собираюсь посвятить вас в нечто
совершенно невероятное. - Делакруа вышел из-за трибуны, театрально наклонился
вперед и обвел взглядом всех, кто сидели в
зале. - Вы слушаете меня?
Приготовились? Так вот что произошло дальше: медведь набрался наглости,
вернулся к палатке на следующий день, делая
вид, что ничего не произошло, и снова начал выпрашивать пищу! И нашлись люди,
глупые и обманутые - я не стану называть
их имена, но все мы знаем, кто они, - которые хотят, чтобы дядя Сэм закрыл глаза
на случившееся и принялся снова кормить
Бориса!
Делакруа повернулся, подошел к чучелу медведя и схватил его за плечи.
- Так вот, я не допущу этого. А сейчас решайте, каждый из вас, на чью
сторону становиться, кого поддерживать, потому что
я собираюсь бороться с Борисом. Теперь я нападу на него. Я покажу ему, что те
дни, когда дядя Сэм кормил его, остались
позади, и пусть он навсегда отправляется в свое логово и получше спрячется там!
Гордиану казалось, что он готов ко всему, к любой выходке сенатора, но
дальше произошло то, что заставило его широко
открыть глаза от изумления.
- Давай, Борис, попытайся напасть на меня. попробуй победить, если сможешь.
С этими словами Делакруа набросился на чучело медведя. Полы его пиджака
развевались позади, галстук съехал на спину, а
сенатор повалил чучело, обхватив его руками, и начал кататься с ним по полу на
глазах собравшихся законодателей,
потрясенных зрителей на галереях и перед телевизионными камерами. Наконец он
прижал чучело к полу и торжествующе
поднял голову.
- Все кончено, Борис! - закричал он. - Все кончено!
Глядя с галереи на восторженные лица сенаторов, Гордиан подумал о том,
какое влияние окажет шутовская выходка
Делакруа на общественное мнение, как только попадет в вечерние новости, и тут он
вдруг понял, что сенатор вполне может
оказаться прав и отношениям с Россией грозит крах.
Нью-Йорк, 29 января 2000 года
Давай, Борис, попытайся напасть на меня, попробуй победить, если сможешь!
Прошло почти двадцать четыре часа с тех пор, как Гордиан был свидетелем
фиглярства Делакруа в здании Капитолия, но
сцена все еще не шла у него из головы. Отчасти оттого, что она, как и ожидал
Гордиан, обладала именно той сенсационной
притягательностью, на которую всегда клевали средства массовой информации.
Каждая телевизионная компания подала в
своих передачах выступление Делакруа как главную новость. Си-эн-эн поступила
точно так же и сделала его темой дискуссии в
программах "Внутри политики", "Перекрестный огонь" и "Шоу Ларри Кинга", равно
как включила в обзор последних новостей
о ходе расследования террористического акта на Таймс-сквер. А этим утром газеты
"Вашингтон пост" и "Нью-Йорк тайме"
посвятили ему передовые статьи.
Гордиан был вынужден отдать должное Делакруа, который дважды переизбирался
мэром Нового Орлеана, до того как
выдвинул свою кандидатуру в Сенат Соединенных Штатов и победил на выборах, - он
привез с собой в Вашингтон блеск и шик
карнавала Марди-Гра "Марди-Гра - ежегодный карнавал, проводимый в Новом Орлеане
в последний день перед Великим
постом" и умело пользовался им в сочетании с инстинктивным пониманием различных
течений в общественном мнении,
превратив все это в уникальное и, возможно, неповторимое качество политического
деятеля.
Сейчас Гордиан старался поудобнее устроиться в кресле рейсового
авиалайнера, которое, даже в первом классе, намного
уступало креслу в его кабинете, и пытался перестать думать о возможных
последствиях вчерашнего заседания Конгресса.
Однако он никак не мог забыть о предстоящих трудностях.
Как звучит строчка в том стихотворении? "Все разваливается, в центре -
дыра"?
Гордиан подумал о вчерашнем разговоре с Эпши перед его вылетом в Вашингтон.
На протяжении последнего месяца она
жила в их квартире в Сан-Франциско и хотела принять меры, чтобы спасти их
семейную жизнь от краха. До того момента,
когда Эшли покинула его в канун Нового года, он не подозревал о такой угрозе.
Небольшой косметический ремонт - может быть, но не больше. И вот она
улетела.
Теперь он стоял перед необходимостью делиться самыми интимными
подробностями их семейной жизни с каким-то
человеком, в профессию которого не верил. Или открывать душу и сердце перед
каким-то незнакомцем.
Все это казалось Гордиану болезненной и напрасной тратой времени. Они были
женаты почти двадцать лет, вырастили
чудесную дочь. Если они сами, без посторонней помощи не в состоянии разобраться
в своей жизни, как сможет сделать это за
них кто-то другой? Он вспомнил бесчисленные сеансы психотерапии после
освобождения из плена, входившие в программу
возвращения к жизни. Может быть, кое-кому она и принесла пользу, Гордиан даже не
сомневался в этом, но для него
оказалась совершенно бесполезной. Пользы - никакой. Ноль. Точка.
И все-таки ему нужно принять решение, причем обязательно правильное, потому
что ошибочное приведет к тому, что Эшли
оставит его Навсегда.
Голос стюардессы нарушил ход его мыслей. - До взлета осталось десять минут.
Проверьте, успели ли вы уложить свой
ручной багаж в отделение над головой или под кресло впереди себя.
- Где же Нимец, черт побери? - снова подумал он. После того, как Пит поздно
вечером позвонил ему в номер гостиницы,
Гордиан сменил билет на рейс Вашингтон-Сан-Франциско, пожелав взамен лететь из
Нью-Йорка. Ему нашли место на рейс из
аэропорта Кеннеди, поэтому пришлось вылететь рано утром в Нью-Йорк. Тем же
рейсом летел Нимец. или должен был, по
крайней мере. Пит сказал, что у него есть нечто весьма важное и он может
передать это только из рук в руки. И как можно
скорее. Что-то не припоминаю, чтобы Нимец говорил по телефону такими загадочными
фразами, подумал Гордиан. Или ему
просто кажется, потому что никогда раньше он не чувствовал себя таким
расстроенным и нетерпеливым? Он знал, что Питу
удалось добиться крупных успехов в Нью-Йорке, и не мог не...
Коричневый конверт из плотной бумаги упал ему на колени, что снова нарушило
ход его мыслей. Гордиан поднял голову и
увидел стоящего в проходе Нимеца.
- Извини, что я опоздал, - сказал он. - По пути в аэропорт одни пробки.
- Я был уверен, что ты успеешь, - ответил Гордиан с невозмутимым лицом и
поднял конверт. - Это то, что ты хотел передать
мне?
Нимец кивнул и положил сумку на верхнюю полку.
- Можно вскрыть его сейчас или придется ждать до следующего Рождества?
спросил Гордиан.
Нимец опустился в соседнее кресло. В руке он держал местную газету. На
первой странице красовалась фотография
Делакруа под набранным крупными буквами заголовком.
- Нет, не так долго, - ответил он. - Но лучше подождать, пока ты не войдешь
к себе в кабинет.
Гордиан похлопал конвертом по коленям и сделал глубокий вдох.
- О'кей, хватит секретничать. Что там? Нимец улыбнулся.
- Очень хорошие новости об очень плохих людях.
Калининград, Россия, 30 января 2000 года
Роман между ним и Меган Брин оказался для Макса Блакберна полной
неожиданностью; не то чтобы однажды ночью он
открыл глаза и увидел ее в постели рядом с собой, но происшедшее не так уж
отличалось от этого. Если бы ему сказали месяц
назад - нет, черт побери, всего неделю, - что он окажется нагишом в постели,
наблюдая за тем, как она расхаживает по его
спальне в одном коротком халатике-кимоно, с восхищением рассматривая ее длинные
стройные ноги, вспоминая о том, чем
они занимались прошлой ночью, чувствуя страстное желание прижать к себе ее тело
в эту самую минуту, он, конечно,
рассмеялся бы. Трудно придумать более непохожую пару - бывший офицер специальной
авиационной службы, весь в шрамах
от прошлых схваток, и представительница интеллектуальной американской элиты.
Никогда в прошлом они не были друзьями, и самым невероятным было то, что
Макс сомневался, что и сейчас между ними
существуют дружеские чувства. Между ними вообще было мало общего, если не
считать несгибаемой преданности Роджеру
Гордиану, обязанностям, для выполнения которых их посылали за тысячи миль от
дома в страны, которые им не так уж и
нравились, и физического влечения друг к другу, охватившего их в какой-то
момент. Они мало знали друг друга, плохо
понимали, о чем можно говорить, кроме профессиональных дел, и, тем не менее,
оказались страстными и ненасытными
любовниками. В этом их стремления совпадали.
- Мне пора, Макс, - сказала она, садясь на край постели. - Сегодня утром
Скалл хочет встретиться со мной в Центре
космической связи.
Он приподнялся и оперся спиной о спинку кровати.
- Сейчас только семь утра.
- Скалл сказал рано утром, - улыбнулась Меган. - Ты ведь знаешь, что он
умеет убеждать людей выполнять его просьбы.
- Что за пожар?
- Это зависит от того, когда ты задаешь этот вопрос. - Она пожала плечами,
и Макс заметил, как ткань халата приподнялась
над изгибом ее груди. - Пару дней назад он беспокоился о том, что у нас слишком
много техников занимаются
реконфигурацией программного обеспечения для базы данных "Политика". По его
мнению, эта операция отвлекает их от
завершения работ по вводу в строй наземного терминала спутниковой связи... что
должно быть сейчас нашей главной задачей.
- А в чем проблема теперь?
- Она вытекает из первой. Он считает, что служба безопасности слишком
уязвима, поскольку мы уделяем основное
внимание сбору информации и оказались вовлеченными в быстро меняющуюся
международную ситуацию. Думаю, что он
собирается провести меня по станции, чтобы доказать свою правоту и затем
настаивать на присылке дополнительного
контингента.
- Я не знал, что эти проблемы входят в круг его обязанностей. - Макс
улыбнулся. - Вообще-то у меня было впечатление, что
ими должен заниматься я.
Насколько припоминаю, это я заместитель главы "Меча".
Меган положила руку ему на грудь. Там, где ее ладонь коснулась его кожи,
она казалась прохладной, и в то же самое время,
как ни странно, он почувствовал в этом месте жар. Пожалуй, подумал Макс, это
грубо, но адекватно определяет их отношения.
Нет, тут же решил он, не отношения, а связь.
- Скаллу трудно признать, что у его полномочий есть пределы. А поскольку он
распоряжался людьми в течение столь
длительного времени так же думают и все остальные, - объяснила Меган.
- Интересно, сумел ли он пронюхать, что мы спим вместе, - произнес Макс.
Это относится к числу вещей, которые вызовут у
него недовольство.
На ее лице появилась довольная улыбка.
- Ты действительно так считаешь?
- Скаллу не слишком нравится, что он вынужден находиться в этом медвежьем
углу. А когда он чувствует себя несчастным,
ему не хочется, чтобы кто-то из сотрудников получал удовольствие от пребывания
здесь.
- Или сотрудниц.
- Рад слышать, что наши чувства совпадают.
- На удивление совпадают, иногда даже выходят за эти рамки. - Она
посмотрела на простыню ниже его поясницы, увидела,
как отреагировало тело Макса на ее прикосновение, и на лице ее появилось лукавое
и беззастенчивое удивление.
- Извини, - заметила Меган. - Я не думала, что это отвлечет тебя от нашего
разговора. Он посмотрел вниз.
- Всегда наготове, - сказал он.
- Сказано, как и подобает бывшему морскому пехотинцу. - Меган все еще
улыбалась, словно кошка, только что
позавтракавшая канарейкой. - Не возражаешь, если я вернусь к обсуждению
предыдущего вопроса? Как, на твой взгляд, мне
следует отреагировать на беспокойство Скалла. Выраженное вслух, разумеется.
Блакберн подумал о том, что ему в эту минуту совсем не хочется говорить об
этом. И вообще не хочется говорить, точка.
Меган явно чувствовала это.
Он провел пальцем по ее бедру и остановился у полы халата, раздумывая,
подниматься ли выше.
- По-моему, тебе следует позвонить ему и сказать, что придешь на полчасика
позже.
- Я тоже так считаю и потому не позволю тебе подниматься выше. - Ее рука
сжала кисть Макса. - А если серьезно, как ты
думаешь?
Он разочарованно вздохнул и постарался скрыть это.
- Не знаю, насколько нарушен график ввода станции в эксплуатацию. В отличие
от Скалла, я всегда основываюсь на том, что
мне известно. Однако он прав, говоря о необходимости укрепить службу
безопасности. Мы глубоко ошибаемся, если думаем,
что группа "Меч" создана исключительно для охраны деловых интересов корпорации.
- Отсюда я делаю вывод, что, на твой взгляд, нам нужно подкрепление,
заметила Меган.
- Совсем необязательно. Я предпочитаю сохранить службу безопасности в
теперешнем составе, только повысить уровень
готовности и сосредоточить внимание на мерах предосторожности. Можно многого
достигнуть с помощью...
Чириканье телефона, стоявшего на тумбочке рядом с кроватью, заставило его
прервать фразу.
Меган посмотрела на Блакберна.
- Ты не думаешь, что это Скалл, а? Неужели у него хватит наглости звонить
тебе в квартиру, чтобы отыскать меня?
- Не исключено. - Макс пожал плечами, потянулся к телефону, и на мгновение
его рука застыла на трубке. - Если это и
вправду Скалл, хочешь, я выругаю его?
- Если звонит Скалл, то я выругаю его сама, - ответила Меган.
Он улыбнулся и поднял трубку.
- Слушаю.
- Макс, извини, что беспокою тебя. Я знаю, что сейчас в Калининграде еще
раннее утро. Но у меня очень важное дело, -
произнес голос на другом конце телефонного канала.
- Нет-нет, все в порядке. - Блакберн повернулся к Меган, закрыл ладонью
микрофон трубки и прошептал:
- Это Гордиан.
На ее лице появилось странное выражение. Неужели это ему показалось или
невозмутимая Меган Брйн действительно
выглядит взволнованной? Внезапно он вспомнил слухи, что она будто бы томилась по
Роджеру с того самого дня, как
поступила на работу в корпорацию. Вдруг это правда? Но даже если это и так,
какое ему дело до этого? И почему он должен
испытывать чувство ревности?
- Макс, ты помнишь группу, за которой следил Пит? - Гордиан явно старался
выбирать слова. - Ее члены помешали
вечеринке в канун Нового года.
- Да.
- У нас есть их описания, места выезда и места въезда, - сказал Гордиан.
Блакберн выпрямился.
- Думаю, мне лучше поговорить с тобой из своего кабинета - там более
защищенный канал связи. Сейчас я положу трубку и
перезвоню тебе.
- Жду - ответил Гордиан, и связь прервалась. Блакберн сбросил простыню,
встал и поспешил к шкафу за одеждой.
- А у тебя что за пожар? - спросила Меган.
- Одевайся, - сказал Макс, натягивая брюки. - Расскажу по дороге.
Кремль, Москва, 1 февраля 2000 года
Когда Иван Башкиров вошел в кабинет, Старинов стоял у окна спиной к двери,
наблюдая за тем, как лучи солнца
ослепительно сверкают на золотых куполах Успенского собора. На огромном красного
дерева письменном столе российского
президента лежала папка. В правом верхнем углу была четкая надпись "Совершенно
секретно".
Неслышно закрыв за собой дверь, Башкиров прошел вперед по роскошному
бухарскому ковру с великолепным орнаментом.
Как всегда, он испытывал чувство благоговения при мысли о Древней истории этого
здания. Сколько царей и министров
стояли здесь на протяжении веков, подобно тому как стоят сейчас Старинов и он?
- Здравствуй, Иван, - произнес Старинов, не поворачивая головы. - Ты как
всегда, точно вовремя, минута в минуту. Ты
единственный человек из всех, кого я знаю, чья пунктуальность может сравниться с
моей собственной.
- Старая военная выучка, - ответил Банкиров. Старинов кивнул. Он так сильно
сжимал руки, что пальцы побелели от
напряжения.
- Хочу поговорить с тобой о докладе, - произнес он хриплым голосом. - Ты
прочитал его?
- Да.
- Это еще не все. В американском Конгрессе рассматривается проект закона,
согласно которому президент будет обязан
прекратить всю продовольственную помощь нашей стране и в конечном счете ввести
полное экономическое эмбарго. Все
деловые отношения между нашими странами будут заморожены.
- Я знаю.
- Избежать этих санкций, как мне сообщили, можно в том случае, если я
привлеку к ответственности человека, который, по
мнению американцев, стоит во главе гнусного заговора и несет ответственность за
террористический акт, повлекший за собой
такие ужасные последствия. Человека, который, вне всякого сомнения, заслуживает
самого сурового наказания, если удастся
доказать выдвинутые против него обвинения.
В кабинете на несколько минут воцарилась тишина. Башкиров стоял неподвижно,
словно каменное изваяние. Глаза
Старинова смотрели не отрываясь на купола собора, похожие на корону.
- На этот раз, - снова заговорил он, опустив голову, - я хочу быть так же
уверенным в своей правоте, как и в дни молодости.
Почему рано или поздно нами овладевает чувство неуверенности и мы сходим в
могилу, зная меньше, чем в то время, когда
были детьми?
Башкиров молчал, глядя Старинову в спину.
- Давай покончим с этим, - сказал он наконец. - Если ты хочешь спросить
меня, спрашивай. Старинов покачал опущенной
головой.
- Иван...
- Спрашивай.
Старинов глубоко вздохнул, затем повернулся и посмотрел на Башкирова с
печалью в глазах. - Мне нужно знать, правда ли
то, что говорится в докладе, присланном американцами. Если ты действительно
имеешь отношение к взрыву в Нью-Йорке, -
сказал он, - я хочу услышать от тебя честное и откровенное признание.
- Тебе нужна правда, - голос Башкирова прозвучал, словно эхо.
Старинов снова кивнул. Что-то промелькнуло в глазах Башкирова.
- Если бы я был человеком, который готов умертвить тысячи людей в трусливом
террористическом акте, человеком,
считающим, что политические соображения стоят выше пролитой крови беспомощных
женщин и детей, будь то американцы,
русские или невинные граждане любой другой страны, разве можно в этом случае
положиться на мое честное слово? Как
можно верить тогда в нашу дружбу? Неужели человек, виновный в подобном заговоре
против тебя, способный на такой обман,
будет колебаться, прежде чем солгать?
Старинов грустно улыбнулся.
- Мне казалось, что это я задаю здесь вопросы, - сказал он.
Башкиров неподвижно замер на месте. Только щека дрогнула в невольной
гримасе, но больше ничто не выдало его чувств.
Затем он заговорил снова.
- Я скажу тебе всю правду, Володя. Я никогда не скрывал, что не доверяю
американскому правительству, всегда
отрицательно относился к твоей политике открытых дверей для американских
инвесторов. Я по-прежнему верю в основные
идеалы коммунизма и убежден, что нам нужно поддерживать более тесные связи с
Китаем, с которым у нас общая граница,
протянувшаяся на шесть тысяч километров.
Обо всем этом я говорил честно и открыто. Однако я с отвращением и ужасом
отношусь к терроризму. Являясь членом
твоего кабинета министров, я всегда защищал политическую линию правительства и
действовал в его интересах. Ты можешь
сомневаться в тех моих взглядах, которые расходятся с твоими, но не имеешь права
подвергать сомнению мою лояльность и
честность. Было бы намного лучше, если бы ты принимал меня таким, каков я есть,
со всеми моими достоинствами и
недостатками, каким я был на протяжении многих лет нашей дружбы. - Он сделал
паузу. Его глаза под мохнатыми бровями
смотрели прямо в лицо Старинова. - Я не имею никакого отношения к взрыву в НьюЙо
...Закладка в соц.сетях
