Жанр: Боевик
Невозвращенец
...адам, окружающим пруд,
мимо какого-то посольства, обложенного мешками с песком, над которым
возвышались голубые каски китайцев из ооновского батальона, мы вышли на
Спиридоновку.
- ...И вот я вас хочу спросить, а у вас нема, случайно, конечно,
новых талонов? - женщина заглянула мне в глаза сбоку, и снова в синем
сиянии луны ее лицо мгновенно проделало путь превращений от рекламы
какого-нибудь довоенного шампуня из полузабытой "Бурды" до панночки
дьявольской. - А я б у вас покупила б один к ста или как тут в Москве
дают? Очень мне обуви надо...
- К сожалению, - я остановился. Только теперь я заметил, что так и
тащу на виду автомат с примкнутым штыком. Складывая и убирая "калашникова"
под куртку, я повторил: - К сожалению... у меня есть совсем немного...
только на сегодня... впрочем... если на площади ничего, за чем я иду, не
будет, я могу вам отдать по обычному курсу, один к восьмидесяти... на
следующей неделе я должен получить еще немного... так что, если хотите...
- Вот же спасибо! - она сразу забыла все свои давние горести и страхи
этой ночи. - Вот же спасибо вам! Так я с вами уж, конечно, до самой
площади и пойду. А можем, если хочете, вот и на лавочке тут посидеть...
пока ж рано?
Слева от нас маленький сквер возле какого-то дома из старых
функционерских. Пустая милицейская будка с выбитыми стеклами темнела на
краю сквера. Я взглянул на часы на столбе - было без четверти два. На
площади я собирался быть около пяти.
- Что ж... давайте посидим, покурим.
Мы разыскали в темноте полусломанную скамейку, сели, закурили. У нее
была, конечно, настоящая "Ява", я свернул свою, от протянутой ею пачки
отказался - много лет я уже не принимал никакого угощения. Мы затянулись,
я достал транзистор - минут пять можно было себе позволить послушать
новости, тем более что к концу месяца батарейки обязательно должна была
получить жена через очередную помощь "Иносемьи". Ее парижская родня самим
своим существованием давала нам возможность и кормиться по талонам, и
получать иногда нормальную одежду, обувь, батарейки - правительство не
хотело терять тех, кто мог хотя бы когда-нибудь ввезти в страну и
настоящие деньги... Транзистор щелкнул и захрипел.
"...столица Эстонской Республики. Здравствуй-те, дорогие русские
друзья! Передаем новости. Вчера в лагере для интернированных граждан
России произошли беспорядки. Федеральная полиция приняла меры. В
парламенте Прибалтийской Федерации депутат от Кенигсберга господин Чернов
сделал запрос..."
Я крутил настройку: от "Прибалтийского голоса свободы" точного
времени лишний раз не дождешься.
"...в Крыму. Так называемое симферопольское правительство дает приют
отребью, бежавшему на остров. Бандиты из пресловутой Революционной
Российской Армии готовятся к вторжению в нашу страну. Всеобщее возмущение
прогрессивной интеллигенции демократических стран вызывает в этой связи
позиция печально известного сочинителя Аксенова, благословившего своей
последней бездарной книжонкой "Материк Сибирь" кровавый мятеж азиатских
повстанцев, продолжающих зверствовать в Оренбурге, Алма-Ате и
Владикавказе. По сведениям газеты американских коммунистов "Вашингтон
пост", недавно этот якобы русский писатель был принят верховным муфтием
всех татар Крыма..."
Я выключил - батарейки садились, а время говорить, видно, не
собирались. Теперь они говорят время все реже, чтобы заставить побольше
слушать всякую чушь.
- Ото ж сволочи! - убежденно сказала моя спутница и швырнула окурок в
кусты. И тут же без всякой видимой связи спросила: - А у вас, конечно,
извиняюсь, талоны откуда? Может, за границей кто есть или как?
Черт его знает, сколько мне еще пришлось бы пережить переворотов,
чтобы отучиться от этой даже не привычки - порока: полной, полнейшей
беспомощности перед этими, перед захватчицами!
Я не сказал о родственниках жены.
- Да так... на работе, - бормотал я, выключая транзистор и пряча его
во внутренний карман. - Нам платят так...
- А где же вы работаете? - она говорила все тише, теперь она шептала,
хотя недавно, когда было опасно и надо было молчать, она голосила вовсю. -
А где, а? Извиняюсь, конечно...
Мы уже сидели, обнявшись. Автомат резал ремнем шею и давил и мне, и
ей грудь, я стащил его и положил рядом на скамейку. Она просунула руки под
мою куртку.
- Замерзла... вот же ж лавка холодная, ты смотри - на ней же мороз...
Я действительно увидел на лавке, на ее выпуклых планках, иней... Ее
кожаное пальто свесилось полой, пола слегка дергалась и мела по снегу...
- Ну... ты не сказал... - ее акцент сейчас был почти незаметен, и
слова она уже не пела, а выдыхала. - Не сказал... где... где ты
работаешь...
Я сел, снова свернул листок с табаком, чиркнул зажигалкой. Она
поправляла волосы, знобясь, застегивая пальто.
- Где, а?
- Ну... в газете, - буркнул я. Я был уже учен и давно не говорил без
крайней надобности, где я служу. Тут же спохватился: она могла и знать,
что в редакциях талонами не платят...
Но она не знала.
Когда я поднял глаза, она стояла передо мной, и ствол моего автомата
был направлен мне прямо в лоб.
- Сучка, - сказала она. - Сучка, говно. Давай сюда талоны свои
сраные, журналист хренов. Ото из-за таких гнид и началось все! Жили, как
люди, все было нормально, мужик по шесть тыщ "горбатых" за хороший день
зароблял, а вам все было плохо! Завидущие твари! Леонид Ильич вам плохой
был, а у нас при нем в городе такая чистота была, и деловым людям, которые
жить могли, жизнь была!.. Сталин вам плохой был, Брежнев вам был плохой,
вам Горбачев угодил!.. Давай талоны сюда, а то убью интеллигента
московского, вот точно - убью!
Я медленно привстал со скамейки, и она с коротким визгом отскочила
подальше, вскинула ствол...
- Тише... - я полез во внутренний карман. Я бы охотно отдал ей эту
сотню талонов, но вовсе не был уверен, что она после этого не разрядит с
перепугу в меня рожок. И в мирное время эти не слишком были милосердны...
- Тише... сейчас я отдам тебе эти поганые талоны... только не стреляй,
дура... тебя же Комиссия сразу возьмет... тише... сейчас...
Можно было, конечно, упасть плашмя, рвануть ее за ноги в скользких
полусапогах - и ничего бы она не успела, подумаешь, террористка... Но одно
она могла успеть: выпустить очередь у меня над головой, а здесь, среди
этих обреченных домов, шум почти так же убийственен, как и пуля.
Я уже готов был вытащить из кармана руку с талонами, когда в дальнем
конце улицы раздался рев моторов. Вот уже показался передний танк -
легкий, десантный, следом одна бээмпэ, другая, грузовик под брезентом и
танк замыкающим... На Спиридоновке начиналась очередная ночь.
Она оглянулась на шум. В тот же момент я резко рванулся к ней, правой
рукой зажал сзади ей рот, левой, крутнув в запястье, вывернул ее правую,
лежащую на спуске автомата - сильно сжав, чтобы, не дай Бог, не успела
нажать. И вместе с ней рухнул наземь, за кусты сквера.
Теперь они позвонили домой.
Я собирался в институт, жена готовила завтрак, и приемник на кухонном
столе бормотал беспрерывно - она включила его на все утро.
"...Быстроходные катера в Персидском заливе... продолжается выдвижение
делегатов... письма наших слушателей подтверждают - альтернативы
перестройке нет... Всесоюзная девятнадцатая... а вот мнение академика
Татьяны Заславской..."
Я снял трубку.
- Это Сергей Иванович, - услышал я радостный голос стажера. - Только
вы вслух не повторяйте, Юрий Ильич, а то жена... Здравствуйте.
- Здравствуйте, - сказал я с омерзением и отчаянием. Значит, это еще
будет продолжаться! И кончится ли?
- Очень надо! - радостно сообщил Сергей Иванович. - Очень надо
встретиться! Вы же ведь уже написали? Вот и хорошо. Только в институте уже
неудобно, Юрий Ильич. Так что вы приходите лучше к гостинице, Юрий Ильич,
ага, к "Интуристу". Так точно, четырнадцать часов, Юрий Ильич. Ну, до
свидания, Юрий Ильич, Юрий Ильич, Юрий Ильич...
- До свидания.
Я швырнул трубку.
- Кто это? - спросила жена.
- По делам, - сказал я, и тут же ужаснулся: значит, я уже выполняю их
указания, скрываю от жены. - По делам, из "Вестника"...
У интуристовского подъезда меня ждал один Сергей Иванович, стажер.
Как и положено, он был на посылках. Молча обменялись рукопожатием, молча
ехали в лифте в толпе гогочущих и перекликающихся, как в лесу, немцев.
Бабка в линялых джинсах, с сиреневой завивкой с доброжелательнейшим
интересом разглядывала Сергея Ивановича. Я посмотрел на него ее глазами:
нечто пухлощекое, пухлогубое, чубастое - на гигантском теле
девяностокилограммового мужика. Она могла принять нас за отца с сыном -
впрочем, одет по-сыновьему был я, на нем был приличненький универмаговский
костюм с галстуком.
Игорь Васильевич встретил нас в номере радостными рукопожатиями и
штатной улыбкой. Теперь я попытался и его портрет сформулировать:
получилось нечто среднее между невзрачным современным киногероем и
человеком с плаката по технике безопасности. Но улыбка у него была
хорошая...
- Как путешествовалось, Юрий Ильич? - улыбаясь этой прекрасной
улыбкой, морщившей все лицо, Игорь Васильевич двумя руками потряс мою руку
и немедленно усадил в кресло у журнального столика, сам сел напротив, а
Сергей Иванович пристроился на краю кровати. Номер был полуприбран, как
при смене постояльцев. На столик тут же водрузилась пепельница, и мы, как
водится, закурили разом. - Довольны экскурсией?
- Ну, - замялся я, - сами понимаете... интересно, конечно...
- Я думаю, - немедленно перебил Игорь Васильевич, - это ж надо:
девяносто третий!
- Я сам всю жизнь мечтал, - вставил и Сергей Иванович, как Гюго
прочитал, так и возникло желание: обязательно девяносто третий. Некоторые
хотят, например, две тысячи какой-нибудь, а я почему-то именно в этот
самый девяносто третий - и все...
- Ну, нам не положено, - с легкой грустью заметил Игорь Васильевич, -
это уж вам... Как говорится, и с профессиональной точки зрения. Думаю, у
вас в институте многие хотели бы, да не могут. На полгодика-годик -
пожалуйста, а чтобы сразу в другую пятилетку... Ну, это же понятно: у вас
способности... Если хотите знать, я уже двадцать лет вашими экспериментами
интересуюсь, и вот даже Сергею говорил, не даст соврать: Юрий Ильич,
говорю, из экстраполяторов самый в институте способный. Еще вы обычным
экстраполятором работали, а я как только в "Вестнике" ваш отчет прочту,
так и говорю: обязательно надо бы Юрию Ильичу на пятилетку-другую рвануть!
И руководству даже докладывал... Да ведь вы сами понимаете, Юрий Ильич,
времена были другие. Кто бы вас тогда на пятилетку вперед отпустил?
Считалось - нецелесообразно... Даже однажды - помнишь, Сергей, ты еще
только стажером пришел, семнадцать лет назад - требовали, чтобы я на вас,
Юрий Ильич, написал субъективку, как говорится - ну, это у нас так
называется, мое, значит, субъективное мнение, а я говорю: хотите -
пожалуйста, вот я кладу билет на стол, и можете тогда делать, что хотите,
только я Юрия Ильича знаю и ручаюсь... Видите, Юрий Ильич, и в те времена
у нас тоже разные люди были.
- А здорово вы ее, - неожиданно сказал Сергей Иванович и улыбнулся. В
отличие от старшего, он улыбался сдержанно и тонко. - Здорово! Раз - и
скрутили. Могла ведь шум поднять! Убить, конечно, не убила бы, а шуму было
бы много...
- Так я же всегда говорил, - тут же включился в неожиданно
повернувшийся разговор Игорь Васильевич, - всегда говорил, что Юрий Ильич
исключительно смелый человек! Вы же ведь смелый человек, Юрий Ильич?
- Как вам сказать, - я смутился, пожал плечами. - В общем, я
действительно в последнее время мало чего боюсь. Семья у меня небольшая,
жена - человек самостоятельный, чего мне бояться?
- Вот и я говорю, - согласился Игорь Васильевич. - Вы же и нас не
боитесь, правда? Написали все, как будет, ничего не смягчили. Как будет -
так и написали. И про интернационалистов, и про молодежь... И правильно!
Зачем скрывать, если вы уверены? Нам ведь надо знать чистую правду, если
мы правду знать не будем, кто же и предостережет руководство? А
руководство надо предостерегать...
- И про наших-то, - Сергей Иванович опять тонко улыбнулся, пухлые его
щеки едва заметно дрогнули, - про наших-то... как они на стрельбу...
примчались... и цепью, цепью... тоже не побоялись сообщить, Юрий Ильич?
- И правильно сделали, что не побоялись! - воскликнул Игорь
Васильевич. - Кстати: вы случайно в лицо никого из них не запомнили? А то
у нас есть такие факты, что там... некоторые товарищи... ну, в общем, не
из наших, а только под наших маскируются... Да что я вам объясняю, вы
такую возможность не хуже меня знаете, вы в одном из своих экспериментов
ее даже отработали, только в прошлом, конечно...
- В ушедших временах, - уточнил Сергей Иванович, правильно, Юрий
Ильич?
- В общем, да, - вяло согласился я, - только не в ушедших, а в давно
ушедших, если вы читали отчет...
- Именно, именно, - согласился Игорь Васильевич, - в давно ушедших.
Мы того вашего отчета, правда, не читали...
- Но откуда же Сергей Иванович тогда знает? - удивился я.
- Так вы же сами только что сказали, - удивился и Игорь Васильевич. -
Только что: "В общем, да, только не в ушедших, а в давно ушедших..."
Правильно, Сергей?
Сергей Иванович кивнул. И тут же мне стало нехорошо.
"Они же ни черта не знают сами, - с ужасом понял я, - они же ни черта
не знали, пока я сам им все не рассказал, и они могут сколько угодно
говорить, что я уже и о последнем путешествии отчет написал, но я ведь
точно знаю, что я его еще не писал! И тот, старый отчет они не читали, а
уж могли бы прочесть, его только ленивый не читал и в институте, и вообще,
он мне, собственно, и сделал известность, если она у меня есть хоть
какая-то... Он же даже был отдельным бюллетенем, о нем же даже на
конференции докладывали в Риме!.. Они ничего не знали, - повторял я про
себя в панике, они же ничего не знали, я сам им все наговорил, я сам стал
им помогать..."
- Вот только зря вы не указали, - сказал Игорь Васильевич, - не
встречали ли вы там кого-нибудь из ваших коллег, только... из тех. С той,
значит стороны...
- Да, - подтвердил и Сергей Иванович и стал еще важнее, чем выглядел
обычно, очень важный пацан. - Мы ведь чем интересуемся? Мы же ведь
женщинами, например, из Днепропетровска или даже ребятами из
военно-патриотических объединений не интересуемся, у нас ведь совершенно
другое направление.
- Конечно, - продолжал Игорь Васильевич, - только с той стороны!
Разве мы стали бы предлагать вам о женщинах или, например, о прохожем
каком-нибудь поклоннике, например, популярной певицы... Это ж все наши
люди! Нам это не нужно, и мы вас как порядочного человека об этом и не
попросим. Но у нас есть данные...
- Совершенно точные, - вставил Сергей Иванович.
- Что имеется их экстраполятор, - продолжал Игорь Васильевич, -
который...
- Или которая, - уточнил Сергей Иванович.
- Это Юрию Ильичу все равно, - сморщился в улыбке Игорь Васильевич, -
вон он... как ловко... Не жарко было, не раздеваясь-то?
- Как жарко, - буркнул я, уже ничего не соображая, - иней на
скамейке...
- Иней! - Игорь Васильевич захохотал. - Ну, что такому мужику иней,
а? Ну, вы даете, Юрий Ильич!
- А экстраполятор с той стороны обязательно там должен быть, - Сергей
Иванович стал проявлять странную для него самостоятельность и упорство,
вовсе не поддержав фривольный разговор. - И вам надлежит войти с ним в
контакт, не вызывая подозрений, ни в коем случае не пресекая его действий,
а наоборот, пообещать ему помочь, даже если его действия будут направлены
на дальнейшую дестабилизацию...
- Ну, Сергей, это уж слишком для Юрия Ильича, примирительно сказал
Игорь Васильевич, увидев, наверное, что лицо мое изменилось. - Это уж
слишком... Это уж наша работа, Сергей, ты ее на Юрия Ильича не
перекладывай... Вы только не вспугните, Юрий Ильич, только не вспугните...
И я уже оказался стоящим у двери в номер. И, заглядывая мне в глаза и
снова тряся обеими руками мою руку, Игорь Васильевич повторял:
- И никто, никогда, ни за что на свете об этом не узнает, поверьте
нам, это ж не в наших интересах, вы самый дальний экстраполятор и талант
большой, вам надо писать и писать, а если, допустим, мы вас обнаружим, так
нам же от руководства и нагорит, потому что мы теперь в одной обойме, Юрий
Ильич, и вам надо только не вспугнуть, не вспугнуть, не вспугнуть...
Они оцепили дом в одну минуту. Все были в форме, в своей обычной
форме, видимо, дело сегодня предстояло настолько рутинное, что нужды в
штатской маскировке не было. Только командовали трое в хороших серых
пальто и меховых шапках - они вылезли из последней бээмпэ и сразу стали в
стороне.
Мы лежали на тонком снегу за кустами, и, еще зажимая ей рот, я
прошептал в ухо этой гадине:
- Крикнешь - либо сам тебя убью, либо они возьмут. Они свидетелей не
любят. А мне уж тогда все равно. Поняла?
Она кивнула, насколько могла, стиснутая моей рукой. И я отпустил ее -
рука уже окоченела, долго лежать так было невозможно. Едва слышно
всхлипнув, она повернула ко мне лицо и даже не прошептала - только
показала губами: "Прости, Христа ради, прости! Не выдавай! Забудь!"
- Молчи, - шептал я снова ей в ухо. - Лежи молча, не шевелись. Уедут
- пойдешь дальше одна. Все.
Она кивнула и сразу же успокоилась - с невероятным интересом она
смотрела теперь на то, что происходит возле дома. Я смотрел тоже, хотя то,
что там делалось, уже давно не было ни для кого тайной.
Одно отделение вошло в дом. Все окна в доме уже горели - неяркий
ночной свет пониженного, как всегда, напряжения казался на темной улице
сиянием. Прошло примерно двадцать минут...
И вот дверь подъезда раскрылась, и показались они.
Мужчины были все как один в хороших серых пальто и меховых шапках, в
руках они несли плоские чемоданчики. Женщины были в шубах и полушубках из
овчины. Дети и подростки шли в куртках, без шапок, в небрежно накинутых
капюшонах.
Их было около сотни.
Они вышли из подъезда довольно тихо, и так же тихо выстроились на
мостовой в колонну по четыре - два солдата, слегка подталкивая их,
справились с построением буквально за минуту. Из подъезда вышел последний
из группы обнаружения. Мгновенно вытащив из полевой сумки огромный висячий
замок, он запер двери и побежал к танку, над которым возвышалась
радиоантенна, влез в него. Прошло еще две минуты - и во всех окнах погас
свет, теперь навсегда.
Прыткий солдатик выскочил из танка уже с небольшой табличкой в руках,
снова подбежал к подъезду и повесил ее на ручку двери поверх замка.
Немедленно после этого один из тех, кто командовал операцией и своей
одеждой не отличался от выведенных из дома, прошел в голову колонны и
негромко - но в ночном беззвучии было слышно каждое слово - сказал:
- По специальному поручению Московского отделения Российского Союза
Демократических Партий я, начальник третьего отдела первого направления
Комиссии Национальной Безопасности тайный советник Смирнов, объявляю вас,
жильцов дома социальной несправедливости номер - он взглянул в какую-то
бумажку, - номер восемьдесят три по общему плану радикального
политического Выравнивая, врагами радикального Выравнивания и, в качестве
таковых, несуществующими. Закон о вашем сокращении утвержден на собрании
неформальных борцов за Выравнивание Пресненской части.
Машины зарычали и двинулись по краям мостовой, один танк шел впереди,
другой замыкающим. Колонна шла посередине...
Через десять минут на улице было пусто и тихо.
- Куда их? - спросила женщина. Она стояла в двух шагах от меня,
пытаясь дрожащими руками счистить снег и грязь с кожаного пальто.
- Неужели не знаешь? - мне уже не хотелось даже делать вид
корректного обращения с этой жлобской бабой, которая, видно, не слышала ни
о чем, кроме обувного изобилия в столице. - Во МХАТ на Тверской, потом -
туда...
Стволом "калашникова" я показал на небо.
- А шо ж в том мхати? - с ужасом спросила она.
Никакого желания объяснять ей подробности у меня не было.
- Комиссия, - вяло пробормотал я, уже прикидывая, как быть дальше.
Удивительно, что она может так спокойно, так уверенно в своей безопасности
говорить с человеком, которого полчаса назад пыталась ограбить, может, и
убить, крыла матом... Хотя удивляться не приходилось - по нынешним
понятиям ничего особенного между нами не произошло, а прежние понятия из
сознания этих людей исчезли настолько быстро, что можно предположить - эти
понятия и прежде были им не слишком близки. Одно ясно - она не отвяжется
от меня до самой площади, рассчитывая так или иначе выманить талоны.
Воевать не было сил.
- Пошли, - сказал я, и мы двинулись дальше по Спиридоновке. Проходя
мимо подъезда, я покосился на табличку. При свете луны крупные черные
буквы на белом читались ясно. "Свободно от бюрократов. Заселение
запрещено" - было написано на табличке. В темных окнах молочными
отблесками отражались луна и снег. Ветер дул все сильнее, белые змеи
ползли по мостовой все торопливее...
Мы свернули на Бронную. Я хотел снова выйти на Тверскую, потому что
идти по закоулкам было еще опасней.
Но дойти до Тверской нам не удалось.
Справа, из подворотни, от бывшей библиотеки метнулись тени - и через
секунду все было кончено.
У меня с шеи сорвали автомат, с треском разодрали ворот свитера.
- Во двор веди.
Подталкивая стволом, меня впихнули в подворотню. Я обернулся и успел
поймать несчастную охотницу за сапогами, которую обыскавший ее отправил к
месту сильнейшим пинком в зад.
Во дворе таких же, как мы, очумелых, было, наверное, около
пятидесяти. Двор был довольно просторный, мы стояли не тесно, как бы
стараясь не объединяться друг с другом. За эти годы я успел побывать по
крайней мере в пяти облавах и заметил, что люди никогда не объединяются в
окруженной страже толпе - наоборот, каждый пытается сохранить свою
отдельность, особенность, рассчитывая, видимо, и на исключительное решение
судьбы. Спутница моя немедленно выпросталась из моих объятий и отошла
метра на полтора.
С четырех сторон двор освещали фары стоящих носами к толпе легковых
машин. Какой-то человек влез на железный ящик помойки, взмахнул рукой, в
которой был зажат длинный нож-штык, и негромко прокричал:
- Всем стоять смирна-а! Вы заложники организации Революционный
Ка-амитет Северной Персии! Наши товарищи захвачены собаками из Святой
самообороны. Если через час они не будут освобождены, вы будете зарезаны -
здесь, в этом дворе. Кто будет кричать - будем резать сейчас!
В толпе раздался тихий стон, и я увидел, как женщина у дальней стены
упала на землю - видимо, потеряла сознание. Человек слез с ящика и сгинул.
Я сел на землю, многие вокруг тоже стали садиться. В суете эта баба, мое
наказание, оказалась рядом, примостила полы пальто, уселась,
придвинулась...
- Прости... - услышал я спустя несколько минут и взглянул на нее. Она
плакала, спрятав в руки лицо, и шептала, будто даже не обращалась ко мне:
- Прости, ради Бога прошу... Разве ж я вбила б тебе? Просто от нервов...
Столько наивной прямолинейности, столько детского убогого желания
собственного блага было в ее бормотании. Мы сидели обнявшись, я начал
дремать... Меня разбудил крик:
- Идут! Идут!!!
Я открыл глаза. Кричал, видимо, кто-то из заложников, крик шел с
земли. В подворотню входили цепочкой люди - точно такие же заросшие до
глаз черными бородами, как те, кто нас захватил. Заложники вскакивали с
земли, теснились к краю двора, к стенам... И вдруг над двором поплыло
пение. Это было негромкое, но мощное мужское восточное пение, унылый мотив
поднимался все выше и выше... И навстречу вошедшим - я понял, что это и
были освобожденные наконец пленные, - ото всех концов двора двинулись те,
кто их ждал, каждый подходил к какому-нибудь из прибывших, обнимался и
застывал надолго. А пение все росло...
Визг, прорезавший это пение, был страшен, но короток. Толпа
заложников отхлынула из дальнего конца двора, и я увидел: двое
чернобородых стояли там, по-прежнему обнявшись, но уже глядя не друг на
друга, а на третьего. Третий же, низко кланяясь, подавал им что-то,
сначала мне показалось - какую-то кастрюлю...
Но это была не кастрюля, а большая меховая шапка, а в шапке
отрубленной шеей вверх лежала человеческая голова.
Тело валялось чуть в стороне. Это была женщина. Рядом с телом лезвием
в темной луже лежала обычная саперная лопатка на короткой ручке.
Тяжелый выдох - не крик, именно выдох - вознесся над толпой. И в
наступившем за ним безмолвии заложники ринулись к подворотне. В центре
прохода тут же возникли двое чернобородых, в руках у них были старинные,
может, еще Первой Гражданской - где они их только выкопали! - шашки...
Нас, стоявших ближе других к этому проему, толпа несла впереди.
Когда до убийц оставалось уже метра два, я рванул женщину за руку, и
мы вместе упали плашмя. Люди пошли над нами, пытаясь свернуть, - первые,
следующие уже не пытались... Мы ползли, и за то время, что мы проползли
э
...Закладка в соц.сетях
