Жанр: Боевик
Черные береты
... дверь, а его долго, не узнавая, рассматривали в
глазок, Андрей еще не знал, как отнесется к его полночному пришествию танцовщица. Но Нина
так торопливо завозилась с замком, так откровенно обрадованно бросилась ему на шею, что его
сомнения испарились сами собой.
- Ты жив, - шептала Нина, счастливо, со слезами в глазах, глядя на него. - Господи,
ты жив.
Не засмущалась ночного открытого халатика, не смутилась своего порыва нежности,
словно до этого они были близки и теперь встретились после долгой разлуки.
Единственное, что откровенно поспешила сообщить - о своем сегодняшнем положении:
- А я ухожу из "Стрельца". Кот сказал: "Уходи".
Уходит - и нет постыдного прошлого. Хорошо.
- Но это - ерунда. Важно, что ты жив и здесь, - тут же загасила хозяйка вспыхнувшую
в глазах Андрея неприятную искорку. - Ой, какой же ты мокрый и холодный. Теперь -
слушать только меня. Все разговоры - потом, а сначала - в ванную. Погоди, только уберу там
свою женскую декорацию. Все, милости прошу.
Закрутила, раскомандовалась - легко, в охотку, чувствуя, что ее послушаются.
- Вот полотенце, мужской одежды на смену нет, взамен возьми простыню. Будешь
банщиком...
Осеклась, вспомнив про настоящую баню. Сколько раз им еще осекаться, притираться
друг к другу?! И нужно ли это?
Но она уже дипломатично переводила разговор на другое:
- А что ты любишь еще, кроме чая с тортом?
- Я купил торт, чтобы зайти к вам.
- А хочешь картошки жареной? - обрадованно улыбнулась Андрею Нина. - Я мигом.
С капустой квашеной. Решено. А ты - под душ. Нет, погоди.
Задержала, на мгновение прижавшись к нему. Словно не желая расставаться даже на те
минуты, что их разлучает душ.
- Я быстро, - пообещал Андрей.
В глазах девушки зажглось и тут же прочиталось сумасшедшее предложение: возьми меня
с собой.
- Я быстро, - отвернулся, не захотел понять Андрей. Но все равно не выдержала она до
конца своего затворничества в квартире. Постучав, приоткрыла щелочку в двери:
- К тебе уже можно?
И сразу охнула, и прошла вся ее игривость, когда увидела спину Андрея.
- Где это?
- Белый дом, - коротко ответил Тарасевич,
- Ты... ты оттуда?
- А неужели я мог не быть там?
Нина бережно прижалась губами к его ссадинам:
- Ты мне расскажешь, как жил все эти недели, когда мы расстались? Все-все
расскажешь?
- Кто-то обещал жареную картошку, - переменил тему Тарасевич, не желая давать
никаких обещаний.
- Ой, горит, - бросилась к плите хозяйка.
Потом она сидела, смотрела, как он, не пережевывая, сметает со стола еду. Затем слушала
его скупой, короткий рассказ, стараясь понять в паузах между словами недоговоренное.
Слишком все у Андрея выходило просто: после расставания с Котом поехал в свой город, где
тайно жил в опечатанной квартире. Услышав об Указе Ельцина, вернулся в Москву. Семь дней
и ночей провел у костров, на площади перед Верховным Советом. Сегодня впервые помылся и
поел вдоволь.
- Ты чего плачешь? - вдруг заметил он.
- Плачется.
- Наверное, потому, что не допила свою долю.
Нина покивала головой, повертела в руке ножку рюмки с вином и молча выпила.
- Может, я чего-то недопонимаю, Андрюша, но, мне кажется, в Белом доме дерутся те,
кто не поделил власть. Разошлись бы все - и ничего бы не было. Это я так думаю, прости, -
заметив, как напрягся Андрей, поспешила закончить.
- Ты прямо как Президент: давайте сегодня нарушим немножко Конституцию, разгоним
и пересажаем неугодных, а уж завтра все станем честными, заживем по законам. Естественно,
по тем, которые разрешу принять. Знаешь, - вдруг перешел с язвительно-поучительного тона
на серьезный, - жизнь показывает, что любой путч, переворот длится три дня. Это и
августовские события показали. Перевернул все за три дня - успел, нет - пойдет откат, люди
начинают одумываться. Так что 24 сентября, через три дня после Указа, по их логике должна
была быть уничтожена советская власть. А 25-го, заметь, 25-го Ростропович приезжает в
Москву с национальным оркестром Америки давать грандиозный концерт на Красной
площади! Случайность? У этих ребят ничего случайного не происходит. Это должен был быть
концерт во славу Америки и в знак нашего окончательного падения. Но не вышло. Не уложился
Ельцин и его приспешники в три дня. И Чайковского играли под стволами омоновских
автоматов. А сейчас Россия просыпается. Против Указа восстала вся Сибирь. И Кремль уже
ничего не сделает с этим. Если только... если только в ближайшие дни не расстреляют Белый
дом и не зальют кровью тех, кто пытается его охранять.
- Ты думаешь...
- Я вижу. Я вижу эти злобные и растерянные лица, я чувствую их животный страх. Вся
предыдущая их деятельность подтверждает, что ради власти они пойдут на любую подлость.
Но время работает против них. И когда его не останется, они начнут стрелять. Не по здравому
смыслу или логике, а просто из страха.
- Хочешь еще немного выпить? - заметив, что у Андрея задрожали руки, предложила
Нина.
- Не хочу. Хочу спать.
- У меня... у меня есть раскладушка. Но, если... диван широкий... Словом, смотри сам.
Только подушку достану, - впервые за вечер засмущалась и растерялась Нина. И то, наверное,
отчасти потому, что они только что говорили о слишком серьезных вещах, а тут приходится
решать бытовые, комнатные.
- Не беспокойся, я и так доставил тебе хлопот, - на этот раз Андрей сам протянул руку
и дотронулся до плеча Нины. - Костры затоптали, палатки сорвали и первый человек, о ком
подумалось - ты. Впрочем, больше никого у меня и нет. Вот такой расклад. Извини. Хотя
можно было, конечно, переночевать и на вокзале...
- Дурачок ты, - потрепала его волосы Нина и ушла в комнату доставать подушку.
И вот она сама отодвинула ее в сторону, лежит на руке Андрея и видно, как постепенно,
умиротворенно закрываются ее глаза.
- Спи, - почувствовав, что Андрей смотрит на нее, но не имея сил приоткрыть веки, еле
слышно, уже на пороге сна и яви, прошептала Нина.
Хотела еще что-то добавить, может, про то, что у них впереди теперь много времени, но
сон уже сморил ее. Посмотрел на часы - четвертый час ночи. Дотянулся до бра над головой и
выключил свет. Блаженно, стараясь не задевать спящую Нину, улегся.
В памяти мелькнули ночные костры у Белого дома, но вспоминать прошедшее сил уже не
хватило...
3
Оно напомнило о себе самой беспардонной ложью утренних радионовостей. Все
происшедшее вчера объявили попыткой коммуно-фашистов прорвать кольцо оцепления вокруг
Белого дома, чтобы выпустить боевиков в мирный спящий город. Милиция вынуждена была
принять адекватные меры против экстремистов. Оружие не применялось, пострадавших нет.
ОМОН продолжает надежно охранять Москву от боевых формирований фашистского толка,
засевших с оружием в ликвидированном волей народа и президентским Указом Верховном
Совете. Все входы и выходы блокированы .
- Врут? - спросила Нина.
- Хуже собак. Все с ног на голову. И ни стыда, ни совести. - Андрей в сердцах
отодвинул тарелку с едой. - Какие к черту прорывы, если там грузовики в три ряда.
- Не заводись. Ешь. А я сегодня весь день могу быть дома.
Сказала с тайной надеждой увести его мысли в сторону, оберечь от происходящего у
Белого дома. Не выпустить из квартиры. Даже сделала тише звук в радиоприемнике, хотя
оттуда уже лилась музыка.
- Ой, совсем забыла, - поспешила в ванную. - Хотела же белье замочить.
Пока до Андрея дошло, какое белье она собирается стирать, его тельняшка, рубашка и
носки уже плавали в тазу.
- Давай и брюки снимай, - делая невинные глазки, потребовала хозяйка. - Надо было
еще вчера этим заняться, к утру бы и высохло.
Прислонившись к косяку, Тарасевич молча смотрел на суетящуюся танцовщицу. Та
продолжала демонстрировать исключительную занятость и естественность своего желания, но
долго выдержать своей роли под всепонимающим взглядом Андрея не смогла. Села на край
ванны, опустила мокрые руки:
- Да, я не хочу, чтобы ты опять ходил туда. Я боюсь за тебя. И не хочу больше терять.
Ну, что молчишь? Скажи что-нибудь!
Андрей, погладив ее, как маленькую шалунью, по голове, отодвинул в сторону. Сам
прополоскал одежду, крепко отжал и повесил на горячий змеевик.
- Не ходи, - продолжала сопротивляться Нина.
- Ну как я пойду в мокрой одежде, - успокоил ее с улыбкой Андрей.
- И когда высохнет - не пойдешь?
- Когда высохнет, я тебя просто больше не пущу в ванну.
- Ты все шутишь, а я серьезно, - даже чуть обиделась Нина.
- Эй-эй, - поднял пальчиком ее подбородок Тарасевич. - Отставить эту ноту. Я же не
драться туда хожу. Мне нужно там друга увидеть, Мишку.
- Тогда, - решительно выпрямилась Нина, - тогда и я с тобой.
- Что?
- Я пойду с тобой. А если не возьмешь - уйду одна.
Андрей захохотал - настолько нереально и неожиданно это прозвучало. Но постепенно
смех пропал: танцовщица спокойно выдержала его реакцию, но решительной позы не изменила.
Поняв, что здесь приказы не помогут, он тогда стал хватать лежавшие на стиральной машине,
висевшие на крючках вещи Нины и бросать их в ванну. Решительно развязал пояс на ее халате,
сдернул его и отправил туда же. Включил воду.
- Ты хотела стирать, - стараясь не смотреть на обнаженную девушку, сказал Андрей.
Боясь, что мокрая одежда не остановит ее так же, как его самого, принялся уговаривать: -
Понимаешь, там... там всякое может быть. Ты лучше подожди меня дома. Я вернусь.
- Мне холодно, - не слушая его, попросилась в объятия Нина. - Обними меня. Согрей.
Медленно, как будто впервые, как будто не было прошедшей ночи, прильнули друг к
другу. И пропало время, исчезла политика, вместо холода - жар. И уже начинало обоим
казаться, что не найдется той силы и той причины, которая сможет разъединить их...
Но в том счастье и горе человеческое, что не могут люди только держаться за руки и
отыскивать губами друг друга. И после ласк, счастливых изможденных улыбок первое, что
все-таки сделал Андрей, проходя в ванную - проверил, как сохнет одежда.
- Все-все-все, - не дал он открыть рта Нине, заставшей его за этим занятием. -
Действуем, как договорились.
- А как мы договорились? - насторожилась та.
- Ты ждешь меня вечером.
- Андрюшенька!..
- Я буду перезванивать через каждый час.
- Правда?
Добираясь после обеда к метро "Баррикадная", он неотрывно думал о Нине. Оба ни
словом не обмолвились о работе в "Стрельце" и не заглядывали вперед дальше сегодняшнего
вечера. Но как можно остаться только в настоящем, если прошлое и будущее уже сейчас готово
обрушить лавину вопросов. И ответы, без сомнения, не все захочется услышать, особенно о
прошлом Нины. Кот, без сомнения, порядочный человек, если выпихнул ее из той жизни, но
ведь она была, та жизнь - с поездками к клиентам по заказу, с раздеваниями перед публикой.
Как забыть это?
Но, что самое тяжкое, - постоянно наплывает образ Зиты. Раньше он сам звал его и
удерживал в памяти как можно дольше. Теперь же невольно получалась так, что Зита мешала,
она как бы становилась третьей лишней. Боль, неуверенность, острота ощущений исходили,
конечно, еще и оттого, что Нина стала первой женщиной, которую он обнял после жены.
Может ли служить в этом случае оправданием то, что даже при ласках он ни разу не назвал
Нину ни любимой, ни единственной? И уж тем более не признавался в любви. И не признается.
Но ведь сколько вдовцов и вдов, волей случая оставшихся одни, потом вновь обзаводятся
семьями. И никто не считает это грехом или изменой. И хранится светлая память о том, кто
ушел из жизни. Но для оставшихся-то она продолжается, черт бы ее побрал, такую жизнь...
Убеждал себя так Андрей, спасая свою душу от терзаний. И просил прощения у жены, и
твердо решал, что к Нине он не вернется ни сегодня, ни завтра - никогда. И невольно спешил
в переходах метро, бежал по эскалаторам, подсознательно чувствуя, что спасти от бесконечных
и неразрешимых в конечном итоге дум его сможет только то, что происходит у Белого дома.
Сразу около входа в метро стояли желтые санитарные машины, однозначно
предупреждая, что власти не только не собираются разрядить ситуацию, а и готовы к жертвам.
Все прибывающий и прибивающий народ клубился тут же, на пятачке, и одного взгляда по
сторонам оказалось достаточно, чтобы убедиться: да, врачи сегодня могут понадобиться.
Узкий проход к Белому дому около высотного здания, где проходили все эти дни,
оказался перегорожен машинами. Депутатов, которые ночевали дома, тоже не пускали в здание
Верховного Совета, и они собирались на ступеньках "высотки". Люди стали подтягиваться к
ним, и тогда милиция, снующая тут же, переключила светофор на постоянный зеленый свет.
Машины пошли сплошным непрерывным потоком, не давая демонстрантам пройти к
депутатам.
- Перекрываем дорогу, - раздалась чья-то команда.
Для толпы всегда важна команда. Дай ей клич - и она ринется даже туда, куда
поодиночке никто никогда не осмелится пойти. Именно поэтому любая власть боится в первую
очередь не толпы, а того, кто может в этой толпе сказать слово. Для народа это слово научились
говорить депутаты, и Кремль пришел в ужас. Как же надо бояться собственного народа...
Осторожно выдавливаясь на улицу, затормозили, перекрыли движение. Тем водителям,
которые недовольно засигналили, пообещали поколотить стекла, и они, сразу все поняв, начали
разворачиваться. Нашлись охотники поруководить движением, и довольно умело это сделали,
раскрутив в обратные стороны два упершихся в митинг встречных потока. Пропустили только
"аварийку" да фургон "дальника" из Швеции, водитель которого в знак благодарности и
поддержки дал длинный, приятный сигнал.
Победа! Хоть на миг, на этом участке, но - победа!
Но не для того сидели в машинах, перекрывших проходы, омоновцы и бойцы дивизии
имени Дзержинского, чтобы спокойно наблюдать за происходящим. Не для того курили в
"санитарках" врачи, чтобы оставаться без дела.
Вначале на пустую, освободившуюся от машин улицу со стороны зоопарка выдвинулись
водометы. Красно-лобастые, с направленными на собравшихся пушками-водометами, они,
однако, замерли на безопасном удалении, словно ожидая подкрепления.
Перестав слушать ораторов, Андрей пробился в сторону Садового кольца и сразу же
увидел эту подмогу: улицу тремя плотными рядами перекрывали омоновцы. На этот раз их
лица были закрыты масками, и это тоже указывало на верный признак того, что сегодня им
официально разрешалось бить. Пытающихся подойти к ним женщин - а женщины, как успел
заметить Андрей, казалось, не боялись ничего, - омоновцы отгоняли от себя дубинками, не
давая приблизиться и что-либо сказать.
В скверик у "высотки" все продолжали и продолжали подъезжать грузовики и автобусы с
милицией. Неужели и Мишка здесь? Если вчера в омоновской цепи действительно шел
Багрянцев, то Андрей готов согласиться с тем, что он ничего не понимает в происходящем. Он
перестает что-то соображать. То, что под маской прячет где-то здесь свое лицо Исполнитель -
это закономерно, он уже робот, он машина. Но чтобы Мишка позволил превратить себя в
убийцу, чтобы он запятнал свою офицерскую честь...
- Метро закрыли, - раздалось в толпе.
Но это, конечно же, не метро закрылось - а замкнулось кольцо окружения.
Просипев в последний раз, смолк мегафон депутатов, призывавших к сдержанности обе
противостоящие стороны. Восьмой день они только и делают, что призывают не давать повода
ОМОНу применить оружие. Кто бы призвал к этому же власть? А с паперти полетели вниз
сбрасываемые красные флаги и транспаранты. Люди, почувствовав ловушку, заволновались,
пятитысячное море заколыхалось от одного берега к другому, одинаково злобным и
оскаленным. Андрея вынесло на пригорок, к парку, и сгрудившиеся там милиционеры на миг
неожиданно расступились, давая возможность выскользнуть из кольца. Человек тридцать
успело воспользоваться этим моментом, и среди них, затесавшись, вышел на свободу и
Тарасевич: попадание в "воронок" без документов преподносило рижской охранке такой
подарок, о котором та не могла и мечтать.
Теперь уже, как любопытных, вырвавшуюся группу отогнали к Садовому кольцу, за
первое кольцо окружения. Там кипели свои страсти.
- Чего перекрыли-то? Нам в метро надо.
- Да, наверное, разбираются с защитничками Белого дома.
- А-а, тогда ладно, ради этого можно и потерпеть. Пойдем до "Смоленки" пешочком
прогуляемся?
И два богообразных старичка, укрывшись под одним зонтом, пошли в сторону
американского посольства.
- Звери вы, фашисты, - кричала на собравшихся под единственным красным флагом
женщина из остановившейся ради этого крика машины.
- Фашисты бьют сейчас дубинками людей. А ты - проститутка, - мгновенно ответила
ей одна из старушек.
Из-за чего конкретно у них возникла перепалка, Андрей не понял. Но то чувство
озлобленности, бьющее через край у обеих из сторон, поразило даже его. И в который раз
подивился близорукости и пренебрежению к собственному народу кремлевских правителей:
неужели они не предвидели того, что могло произойти? Или ту часть народа, которая в силу
своих убеждений не приняла развала страны и экономики, уже вычеркнули из будущего и не
берут во внимание?
Два парня, отвернувшись от всех, устраивали на груди и спинах под куртками вырезанные
из автомобильных покрышек круги. Почувствовав внимание Андрея, со знанием дела
пояснили:
- Хорошо держат удары дубинок. Проверено.
Чуть дальше что-то рассказывал нервный, жадно затягивающийся сигаретой паренек. По
первым же фразам Андрей понял, что он только что вышел из Белого дома, и протиснулся к
нему поближе.
- Жратвы нет, соляра кончается, в сам Белый дом не пускают, боятся провокаций, -
говорил он. - Командир так и сказал: баста, давайте выходить. Меня омоновцы затащили в
автобус, обыскали, спрашивают, что делаю здесь. Говорю, я художник, рисую для истории.
"Сейчас проверим, какой ты художник. Давай, нарисуй для истории нас". Увидали, что в самом
деле могу, пнули под зад и выпроводили сюда.
- Ничего, в Ленинграде уже захватили телевидение, моряки с Севера отряд послали, -
успокоил кто-то.
- Не верю! - неожиданно взорвался парень и даже выбросил сигарету. - Ничему не
поверю до тех пор, пока этот отряд не будет здесь и пока не заработает телевидение. Мы уже
столько раз радовались всем этим слухам, а они так слухами и остались. Ни во что не верю .
Вот если рижские омоновцы пришли - то они там.
- Что? - схватил парня за руку Андрей. - Что ты сказал о рижских омоновцах? Где
они?
- Там, - с некоторым недоверием глянув на Андрея, ответил художник. Но, уловив в
глазах собеседника искреннее нетерпение, выложил ему известное: - Чеслав Млынник с
отрядом приехал из Абхазии и сейчас находится в Белом доме. Так что штурмом его теперь не
возьмут. Эти ребята будут стоять до последнего.
Прекратился дождь, выглянуло солнце, рассеялись стальные цепи омоновцев - отряд в
Москве, в Белом доме. Значит, ему есть теперь куда идти. К ребятам!
- Туда как-то можно просочиться? - не отставал Тарасевич от парня, который вновь
начал подозрительно смотреть на него.
- Не знаю.
Подъехал еще один автобус, его пропустили за первую цепь, и оттуда вышло человек
тридцать крепких мужчин. Для них расступилась и вторая шеренга, и приехавшие быстро,
пряча лица за поднятые воротники плащей и курток, заспешили в сторону метро.
- Провокаторы, - догадался кто-то. И тут же все разом закричали им вслед: -
Провокаторы идут. Провокаторы!
Филеры ускорили шаг, солдаты в последней шеренге открыли им щель около стены дома,
и те через нее просочились в волнующуюся толпу.
- Какой сволочизм. Уже и не стесняются.
- Зато завтра передадут, что митингующие пытались прорвать оцепление. Сами, гады,
все подстраивают и раскручивают, а вешают на народ.
Еще минуту назад Тарасевич и сам бы негодовал от увиденного, но теперь его мысли
были заняты иным: как попасть в Белый дом. К своим.
Хождения к Белому дому, вернее, к дальним подступам его, последующие дни ничего не
дали. Сдерживало, не давало рисковать, лезть в какой-то степени на рожон то, что наиболее
активных демонстрантов милиция просто-напросто выдергивала из толпы и заталкивала в
"зековозки".
К тому же, то ли почудилось однажды, то ли было на самом деле, но вдруг среди общего
галдежа, криков "Позор", "Руцкой - президент", "Лужкова - на мыло", прозвучала совсем
рядом, словно выстрелы, латышская речь. Он не разобрал слов, он совсем забыл, что его
продолжают искать. И то, что рижская охранка поняла, где нужно высматривать и вынюхивать
омоновцев, делало ей честь. Они не ошиблись в раскладе симпатий, они прибыли в нужное
время и в точное место. Но как ослабла Россия, если в ее столице проводят свои операции
спецслужбы теперь уже иностранного и, как все убедились, крайне враждебного государства.
Поэтому, если и был кто в бурлящем и негодующем поясе вокруг осажденного
парламента более негодующим, так это Андрей Тарасевич. Но одновременно он являл собой и
саму осторожность и предусмотрительность: береженого Бог бережет.
А Москва продолжала полниться слухами. То про Хасбулатова дикая нелепица, будто он
ни много ни мало, а наркоман, что у него закончился наркотик и теперь он корчится в
страшных судорогах. То все почти уже видели подходящие к Москве воинские части,
принявшие сторону Руцкого. Народ бросался к телевизорам, а там дикторши нагнетали страсти
и только что сами не оглядывались по сторонам в ожидании "красно-коричневой" фашистской
чумы . Зато от имени мифического народа умоляли Ельцина действовать более решительно.
Откровенно занервничали Запад и Америка: фарс затягивался, превращаясь в бедлам.
Каждый прошедший день противостояния ослаблял позицию их любимчика Ельцина,
выставляя напоказ его диктаторские замашки. "Да, он - сукин сын, но это наш сукин сын", -
эта знаменитая фраза американского президента давно уже стала политическим принципом,
которому США следовали долгие годы, поддерживая выгодные Америке режимы; но сколько
можно саморазоблачаться? Слишком продолжительное время Борис Николаевич
"засвечивался" на явно недемократических штучках - колючей проволоке, арестах, дубинках,
манипуляциях с отключением воды и света. Быстрота и натиск, три дня на все про все - что
вам еще неясно, господин Президент?
Зато вдруг высветилось для россиян совершенно отчетливо: Президента России
поддерживают все, кто угодно, но только не собственный народ. Так однажды уже случалось с
Горбачевым. Борису Николаевичу эти же самые теледикторши столько вещали о всенародной
любви и безраздельной поддержке, столько рисовали и опросов проводили о неизменно
высоком рейтинге "всенародно избранного", что он сам уверовал в их елейный щебет. Теперь
же, на практике почувствовав полнейшее равнодушие к своей судьбе, не увидев этого самого
"всенародного" народа под стенами Кремля, запаниковал.
Переоценили свою популярность и Руцкой с Хасбулатовым. И хотя их поддержало
значительно больше народа, хотя на их стороне оставались закон и Конституция и с каждым
днем все увеличивалось количество регионов, открыто поддерживающих Верховный Совет, все
равно это еще не стало силой, способной окончательно переломить ход событий в их пользу.
Зато все прекрасно понимали главное: проиграет тот, кто ошибется первым.
- Давай уедем на выходные куда-нибудь за город, - словно чувствуя скорую развязку,
уговаривала Андрея Нина. - Или возьмем билеты в Питер, в Минск.
Уехать, зная, что Чеслав с ребятами в Белом доме? Как же наивны женщины в своем
стремлении овладеть мужчиной целиком.
Нина правильно понимала его улыбку и беспокоилась еще больше:
- А может...
Качал головой, еще не дослушав.
- А если...
Но все белые дома, ОМОН, дубинки, конвейер всевозможных Нининых "а может"
пропали, когда утром третьего октября прозвучал телефонный звонок.
- Кого? - переспросила Нина в трубку, одновременно поворачивая испуганное лицо к
Андрею. - А с чего это ты взял, что он у меня?
"Кто?" - взглядом спросил Тарасевич, мгновенно оказавшись рядом. Кто мог знать, что
он у Нины?
- Кот, - прикрыв мембрану, сообщила побледневшая танцовщица.
Кот - это не так страшно. "Но откуда он знает?" - недоумевал Андрей, забирая у Нины
трубку.
- Слушаю.
- Подойди осторожно к окну и посмотри: напротив дома, около овощного ларька, курят
двое парней.
Голос майора звучал достаточно серьезно, и Тарасевич приблизился к окну, отодвинул
штору. Начальник охраны оказался прав - курили.
- Я звоню с радиотелефона, двое таких же - у меня на хвосте. Это - киллеры.
- Кто? - не понял Андрей.
- Исполнители заказных убийств, - пояснил Кот. Слышимость стала слабее, наверное,
майор переместился в другое место, и Тарасевич буквально вдавил трубку в ухо,
предостерегающе подняв палец перед шепчущей что-то рядом танцовщицей. - Нас с тобой
приговорили к смерти. В бане в тот раз оказался микрофон. Алло, ты меня слышишь?
- Да, я все понял, - наконец-то все стало на свои места. - Предложения?
- Я своих уведу. Со своими сам справишься?
Андрей еще раз выглянул на улицу. Перво-наперво - не упускать парней из виду. Курят.
Пока видишь их - хоть как-то контролируешь ситуацию. Но остается ведь Нина. Что станется
с ней?
- А Нина? - переспросил о подуманном уже вслух, и хозяйка, ничего не понимая, тем
не менее уже обреченно заморгала ресницами: да-да, что делать мне?
Майор ответил сразу, видимо, продумывал и этот вариант:
- На денек-другой на всякий случай пусть исчезнет. Хотя бояться ей нечего, она - не их
уровень. Им нужны только мы с тобой.
- Ты далеко?
- Вижу тебя, так что отойди от окна.
- Где и когда? - имея в виду встречу, поинтересовался Андрей.
- Сегодня на Смоленской площади митинг.
- Понял. Спасибо. Удачи.
- Они будут работать из-за угла, поэтому не показывайся им на глаза. Уходи по чердаку
или как?то еще. До встречи.
- До встречи.
- Что? - с мольбой и страхом наконец-то смогла произнести кричащий в ней вопрос
танцовщица, когда Андрей закончил разговор.
- Пока все в норме, - подмигнул ей Тарасевич и чуть отодвинул штору. Парни теперь
лениво цедили баночное пиво, время от времени меняясь местами для наблюдения. А где же
Кот?
...Закладка в соц.сетях
