Жанр: Боевик
Обет молчания Контора 1-9.
...ей сестры, растерянную суету соседей, молчаливое отчаяние отца,
полотенце, венки, табуретки я видел сам! Я видел все снова и снова,
прокручивая пленку на экране монитора.
Ах, как профессионален был оператор! Как близко показаны глаза матери,
как отчетливо слышен скорбный шепот голосов, как все натурально и в то же
время художественно. Куда там "Мосфильму"! А ведь снимал он скрытой камерой!
Цинк, конечно, вскрывать не разрешили, ссылаясь на вид травмированного
тела. Гроб металлической громадой встал посреди комнаты. Моей комнаты. Я
видел знакомый диван, стол, книги и... собственный гроб. И снова: слезы,
причитания, вой матери, скорбь знакомых, школьных друзей.
- Вы еще можете все отменить. Вы можете сказать нет. Мы найдем способ
исправить... - шептал на ухо инструктор. - Вы можете...
Но отчаяние и упрямство, стыд и гордость и еще страх и какая-то
безнадежная злоба стискивали мои зубы. Я не желал показать им свою слабость.
Я молчал. Я молчал! И своим молчанием говорил - да!
Но мало им было пассивного согласия. Молчание для них не было знаком
согласия. Согласием для них было - действие! И только оно!
Мужайся, курсант! Сжимай зубы и усваивай новые правила. Это называется
"крещением"!
Через сутки, с помощью грима, жестов, одежды изменив свой облик, я должен
был выехать к месту моего первого служебного задания - на собственные
похороны!
Я должен был сам разработать легенду прикрытия, внешнюю маскировку,
страховку, учесть пути отступления, найти как, присутствуя на собственном
погребении, остаться незамеченным, с каких точек наблюдать за обрядом
прощания, чтобы увидеть больше. И все это впоследствии изложить в рапорте с
указанием деталей, подсчетом присутствовавших и случайно прошедших рядом
людей, описанием их действий и реакций.
Я уже знал правила игры - оценки пойдут за все: оригинальность идеи, учет
топографии места и психологических факторов, внешнюю маскировку, степень
приближения к объекту - чем ближе я буду стоять к срезу своей могилы, тем
больше наберу очков. Они правы. Частокол частностей способен загородить
общее. Азарт решения задачи сильнее потенциального ужаса ее итогового
ответа. Наверное так изобреталась атомная бомба. И чем более красивое
решение я отыщу - а кто откажется быть первым среди лучших - тем безнадежней
я увязну в липких тенетах Конторы. Они вязали меня моими собственными
руками! Жестоко, но как неодолимо верно отрезали они мое прошлое! И не с
кого, в случае чего, спросить - я сам выбрал, выковал свою судьбу. Выхода
мне оставили только два - вперед или назад. Но где-то в глубине души я
догадывался, что отступление - иллюзия. Ход назад исключен. Слишком много я
узнал, слишком далеко зашли наши с Конторой отношения. Я решал конкретные
задачи: как до неузнаваемости изменить лицо, походку, голос, какую выбрать
одежду, в качестве кого, не привлекая внимания приблизиться к похоронной
процессии. Я думал, разрабатывал, браковал варианты. Я решал десятки мелких
задач, на самом деле решая одну-единственную - продажу своих тела и души
Конторе.
Сделка состоялась!
Двенадцатый час.
Экраны молчат. Меня провоцируют на сон. Я должен сопротивляться!
Разминать мышцы. Думать. Петь про себя песни. Вспоминать. Только не спать! И
я вспоминаю.
Процессия втягивалась на кладбище. Гроб несли десять человек. Интересно,
что там внутри? Или может быть кто? Где можно надежно спрятать неугодное
тело, как не в официальной могиле, прикрываясь словно щитом натурально
плачущими родственниками. Я уловил дух Конторы и теперь не удивлюсь любым,
самым фантастическим вывертам. Собственно говоря, я и сам стал ее частью,
если при наблюдении за собственным захоронением меня посещают такие мысли.
Что-то надломилось во мне в последние дни.
Остановились возле могилы. Замерли. Кто-то побежал за забытыми в машине
табуретками. Держать "меня" было тяжело. Пот заливал глаза носильщиков. Я
видел их рядом, буквально в сантиметрах от собственного носа, скользя
панорамой по лицам. Вот одноклассник, с ним я полгода сидел за одной партой.
С этим куролесил во дворе. Сосед по лестничной клетке. Друг детства. Я
плавно двигал объективом теодолита. Это было мое изобретение, которым я, не
без основания, мог гордиться - установить за ближними памятниками треногу с
теодолитом, поставить возле могилы рейку и припав к окуляру внимательно и
главное безопасно наблюдать за происходящим. Я мог легко перечесть
участников, рассмотреть детали их одежды, выражения лиц, не выказывая себя.
Конечно, натяжка здесь присутствовала - какого дьявола понадобился теодолит
на кладбище? Но кто в такой момент обращает внимание на мелкие странности.
Главное я умыл своих кураторов. Они очень хотели втолкнуть меня в толпу
скорбящих друзей и близких, подвести к краю могилы, посмотреть на мои
дерганья. Не вышло! Подпортил я им удовольствие. С одной стороны я ближе к
объекту чем мог бы быть стоя где-нибудь сбоку под видом случайного
могильщика, с другой, не нарушая поставленных условий, отстранен от
происходящего. Я не участник, но лишь сторонний наблюдатель. Таким меня и
кушайте, коли не поперхнетесь!
Опустили гроб. На него, разрыдавшись, упала мать. Придвинулся, попытался
ее успокоить отец. Могильщики расправили канаты.
Странно, ведь это моя мать, мой отец, а я словно каменный повожу объектом
теодолита, замечая, рассматривая, запоминая. Может от того, что наблюдаю
окружающее как спектакль, заведомо зная интригу, зная, что все это лишь
фокус, дурной розыгрыш, ведь я не там, в тесном нутре цинка, а здесь, живой
и невредимый. А может от того, что догадываюсь, что сейчас меня "смотрят" со
всех сторон. Очень им важно установить степень моей психологической
устойчивости, поймать самый малый всплеск эмоций: дрогнувшую мышцу,
шевельнувшуюся бровь, размытый слезой зрачок. Не дождетесь! Я машина, я лишь
продолжение теодолита, я наблюдаю, замечаю, фиксирую. Не более того!
Грохнул автоматный залп. Отметить куда пошли солдаты, куда отлетели
стреляные гильзы. Это детали. Это важно.
Гроб подняли, поставили на ломы, упертые в края могилы. Я вжался в окуляр
теодолита. Близко, невозможно близко, увидел глаза матери, отца. Почему я не
могу бросить свое укрытие, подойти и прекратить весь этот спектакль? Почему
должен наблюдать страдание моих близких, изображая камнеподобного чурбана?
Почему?!
Из под гроба выдернули ломы, опустили его в могилу. Все. Я не вышел, не
прекратил, не объяснил. Я остался с теодолитом. Я остался с Конторой.
Нет, не прав я, не розыгрыш это был и не фокус. Это были мои похороны! Я
действительно умер. Навсегда. И через это поступил в полную, безраздельную
собственность Конторы. Стал инвентарным номером, как какой-нибудь стол или
шкаф. Всего лишь цифрой в длинном ряду таких же цифр. Вещью. А прошлое мое,
детство, надежды, мечты, стремления, меня самого, зарыли в землю и сверху,
словно осиновым колом придавили надгробным памятником. Родился - черточка -
умер. Точка.
Умер.
Внимание! Правый экран. Левый. Правый. Замелькали линии. Не пропустить,
заметить, учесть. Прямо. Прямо. Крутить головой или двигать глазами
безнадежное занятие. Очередность картинок рассчитана так, что если я начну
вертеться, пытаясь догнать изображение, то неизбежно стану отставать, делать
один пропуск за другим. Я учусь вылавливать контрольные фигуры боковым
зрением, как хамелеон, одновременно глядя в три стороны. С каждым следующим
занятием я расширяю свой "кругозор", прибавляя в поле зрения новые градусы.
Есть. Есть. Есть.
Как ноет одеревеневшая шея. Удивительно, раньше я предполагал, что
первыми сдают ноги. Шевелить мышцами, не терять чувства времени, следить,
учитывать, быть готовым.
Шестнадцатый час.
Семнадцатый.
Кажется близок предел. Частые судороги глазных мышц тянут веки вниз. Я
моргаю все чаще и чаще и не могу сразу разлепить глаза. Пропусков, я уверен,
пошло гуще. Конечно, я в любой момент могу прекратить упражнение, но гордое
упрямство, направленное, нет, не на них, на себя самого, заставляет меня
продолжать. Я высиживаю еще час и еще. От постоянного перенапряжения ломит
голову, словно кто-то маленький и зловредный с каждым ударом пульса изнутри
колотит в висок острым молоточком. Почти наверняка подскочило давление.
Здоровья такая учеба не прибавляет. Это точно.
Правый экран. Левый. Лицевой. Лицевой. Лицевой.
Господи, сколько этих треклятых треугольников? Наверное ими, если
приставить друг к другу, можно опоясать земной шар по экватору.
Лицевой. Левый. Лицевой.
Отныне я буду любить круги, многогранники, квадраты и люто ненавидеть
любые фигуры с острыми внутренними углами. Хотя нет. Кажется, прошлый раз
был именно круг.
Двадцать первый час.
Почти сутки!
Я словно нашпигован острыми иголками. Моя кожа, мышцы, кости, кровеносные
сосуды, даже, кажется, сама кровь протестуют против неподвижности. Они хотят
двигаться. Они и должны двигаться! Они так устроены, что не могут иначе. Все
мое тело требует движения. И лишь махонький кусочек головного мозга, может
быть стограммовый, может быть еще меньший, где гнездится сознание,
продолжает упрямиться, обрекая все прочие семьдесят килограммов тела на
страдания. Он сильнее. И это суть. Он должен быть сильнее, иначе грош цена
всем прочим десяткам килограммов!
Вспышка! Оглушительная сирена! Голос.
- Приготовиться к спаррингу!
И без всякого перехода, без паузы, тут же в распахнутую дверь впрыгивает
инструктор по рукопашному бою. Он смеется! Ему весело! Его разогретое
быстрое тело готово к бою. Ему нравится собственная сила и уверенность. Он
жаждет драки как развлечения.
С трудом превозмогая онемение поясницы я вскакиваю на ноги. Раскаленные
спицы боли прокалывают мой позвоночник, суставы, мозг. На мгновение в глазах
темнеет. И именно в это мгновение меня настигает удар в челюсть.
Из своего заведомо проигрышного положения - мой противник свеж, а я весь
как отсиженная нога, я извлекаю крупицы выгоды. Приняв удар, я искусственно
падаю, чтобы получить мгновенную передышку, успеть очухаться,
сгруппироваться, "завести" мышцы. Внешняя боль вытесняет внутреннюю,
мобилизует организм. Нет, не зря я двадцать часов "мял" мускулы. Еще не
коснувшись пола, я чувствую, как они начинают работать в полную силу. Я
откатываюсь, но не встаю. Противник один - за что большое мерси
учителям-мучителям. В прошлый раз на мне как на груше разминались трое!
Значит на добивание он, хочет или не хочет, должен подойти лично. Вот я его
и подожду.
Инструктор внимательно оглядывает меня - проверяет не переборщил ли.
Переборщил, переборщил - показываю я ему всем своим видом. Это уже не
оговоренные 75 процентов максимума, а все 120! Может и челюсть сломана. То
есть курсант выведен из строя. Не видать тебе парень премии! Точно! Не
веришь? Подойди - посмотри. Ну подойди, подойди.
Инструктор огибает меня со спины. Конечно, у меня нет шансов в
единоборстве, на то он и инструктор, а я курсант, но разок, от души, врезать
очень хочется. За все свои обиды, за двадцатичасовые муки и итоговую премию
в форме оплеухи в левую скулу. Ну сколько же можно терпеть, ей богу!
Инструктор, прикрывая лицо и корпус, слегка наклонился, готовый к
мгновенному отражению возможной агрессии и нанесению добивающего удара. Я
испускаю громкий, отвлекающий внимание стон, открываю затуманенные глаза и,
одновременно, наношу своему условному противнику сильнейший удар ногой под
коленки и внешней стороной кулака - в руки. Инструктор падает и тут же
вскакивает. Но я уже на ногах. Я опередил его на какое-то мгновение. Но это
мое мгновение и я его использую с пользой для себя и немалым уроном для
соперника.
Ну!
Сирена. Команда "Брэк"!
И летящая рука замирает в воздухе. Ну не дали душу отвести! Обидно,
честное слово!
Инструктор мирно улыбается, протягивает руку. Бой закончен. Сколько он
длился? Секунд десять? Учебке не нужны лишние драки. Хватит плановых.
Сегодня спецов интересовала моя мышечная форма, мои реакции после
двадцатичасовой "сидячки". После первого моего полноценного ответа они
прекратили потасовку.
- Сделал ты меня! - смеется инструктор еле заметно подмигивая, намекая на
"покупку" за рамками правил учебного боя.
Ну конечно, они меня будут мутузить вдвоем-троем, а я правила соблюдать.
В кои веки раз выпала возможность отыграться, а они про правила.
- Еще не вечер, - машет на прощанье инструктор.
Это точно, - думаю я, - еще даже не день. Судя по впечатлениям последних
месяцев еще только раннее утро. А когда наступит день и как я его умудрюсь
пережить, знает только бог да еще Контора, что в конечном итоге для меня
одно и то же.
На сегодня все. Отмучился! Пора домой. В обратном порядке я отсчитываю
коридоры, вестибюли, крытые переходы между зданиями. Торчу у опознавателей и
автоматических дверей. Я не встречаю ни одного "прохожего". Коридоры пусты,
как послужной список новобранца. График перемещений внутри здания составлен
так хитро, что наткнуться на живую душу практически невозможно. Я настолько
привык к пустым помещениям, что если бы вдруг заметил человеческую фигуру,
то принял бы ее за мираж и попытался пройти сквозь нее, как сквозь воздух.
За год с лишним пребывания в стенах Учебки я не видел ни единого
собрата-курсанта! Занятия проходят строго в индивидуальных классах с глазу
на глаз с преподавателем. Если проводились общие лекции, то лишь посредством
мониторов, т.е. лектор читал толпе, а толпа, разбитая на индивидуумов,
сидела по кабинетам, пялясь в мерцающие экраны. Хочешь задать вопрос - жми
кнопку и говори в микрофон. А уж собраний, вечеринок, сборищ и т.п.,
типичных для нормальных учебных заведений мероприятий, здесь не могло быть в
принципе. Курсанты не должны были знать друг друга. Ни под каким видом!
Иногда мне казалось, что в этой почтенной академии спецнаук я обучаюсь
один. И все эти здания, спортивные залы, тиры, тренажеры, преподаватели,
инструкторы и прочая и прочая, предназначены только для меня.
Но нет, не дремала фантазия собратьев-школяров, измученных как и я
одиночеством. Они находили способы дать о себе знать. То на девственно
чистом полу коридора можно было заметить нарочито оброненную бумажку, то в
батарею парового отопления стукнет торопливая дробь коллеги по заключению.
Как я теперь понимаю, начальство на подобные проказы смотрело сквозь пальцы,
в конце концов это тоже тренировало изобретательность. Нет, не один я здесь
мучаюсь! И на том спасибо. Не так обидно.
Дохожу до своей "кельи". Автоматика открывает дверь. Вхожу. Снова щелкает
запор. Падаю на койку. Здесь я сам себе хозяин. Сюда согласно неписанному
правилу Учебки начальство не вхоже, хотя, уверен, глазок камеры где-нибудь
впихнули, не удержались. Сбрасываю "паранджу". Маска - непременный атрибут
Учебки. Без нее выходить из комнаты я не имею права. Даже для преподавателей
наши физиономии терра-инкогнита. Видеть благодарные улыбки своих учеников им
не дано. Правда они подобных стремлений и не испытывают, усвоили - меньше
знаешь - спокойней живешь.
Вот так странно все увязалось - уклад монастырский, а обмундирование, что
в восточном гареме.
Тихий зуммер, пожалуй, единственный в этом заведении звук, радующий ухо.
Прибыл обед! Но еще наверное с минуту я лежу не в силах заставить себя
подняться. Двадцать часов сидячего "отдыха" изрядно измотали меня. Но и есть
хочется. Те же двадцать часов без крошки во рту. Голод борется во мне с
усталостью. Побеждают оба. Не вставая, в конце концов я дома, что хочу, то и
делаю, я задираю жесткую шторку пищевого лифта, снимаю поднос, густо
уставленный тарелками. Сегодня двойная пайка. Вообще-то в еде нас не
ограничивают. Любые пожелания при составлении меню учитываются.
Действительно, стоит ли нервировать курсанта еще и жареным луком, если он
его терпеть не может? Нервы это тоже собственность Конторы и она лучше
знает, как их рационально растратить. Отсюда и трогательная забота о
подопечных. И еда по вкусу и обстановочка - мебель-коврики-полочки с учетом
пожеланий и коммунальные удобства под боком, далеко бегать не надо (а то еще
столкнутся возле писсуара однокашники, что тогда делать?) и книги по первому
требованию и фильмы по ящику. Все что ни пожелаешь! Прямо элитный дом
отдыха! Только потом, по набитому заказанным обедом животику, кулаком
инструктора-мордоворота хрясь и башкой о татами. И все удовольствия! И так
месяцами! То по шерстке, то против, да так против, что чуть не с кожей!
Раз в две недели, но не когда захочешь, а когда по графику выпало -
увольнительная. Посадят в машину без окон, словно вора рецидивиста в
воронок, час-два покатают по ухабам и высадят где-нибудь возле турбазовской
танцплощадки - отдыхай. Откуда привезли, куда увезут - представить
невозможно. Стыдно сказать, но я до сих пор не представляю, где Учебка
находится!
Поплясал на дискотеке, потрепался с подружками, пострелял глазками и
домой, в родной монастырь и чтобы секунда в секунду в условленном месте. Не
то... Это называется личная жизнь.
А еще есть каникулы. Последние я провел в увлекательном турпоходе по
заполярной тундре. А куда в самом деле направить стопы? Домой? Так нет его.
Похоронили меня родители! Вот и отправляйся теперь отдыхать на выбор - на
взморье Ледовитого побережья или роскошный песчаный пляж пустыни Каракумов.
Познавай географию родной страны. Каникулы они тоже не без пользы...
А как вы хотели - служба она не сахар!
Все! Отбой! Сегодня не желаю ни читать, ни смотреть, ни слушать. Сегодня
я полон впечатлений по... самую скулу.
- Спокойной ночи! - вслух желаю я себе и камере-невидимке и засыпаю едва
коснувшись подушки. Снов я не вижу. У меня бодрствование, что у другого
ночной кошмар!
Утром меня ожидает сюрприз. Внутренняя трансляция бархатно-нежным голосом
дежурной дикторши объявило очередную гнусность. Они что, специально горькоеесть пальцы. Взгляните на них, оцените их форму. Чем они хуже кинжала или
копья. Прикиньте, вот площадь кулака, вот пальца. При равной силе удара
поражающее действие пальца, за счет точечной площади давления, действенней
по меньшей мере в двадцать раз! Кулаком вы толкаете, пальцем - бьете! Какие
последствия может иметь удар в живот кулака и какой пальца, при одинаковой
скорости полета руки? Что нанесет большее разрушение?
Взгляни, этими пальчиками можно разделать человека, как хирургическим
ножом. Одним мгновенным ударом я могу воткнуть тебе палец в шею и вырвать
сонную артерию, могу, через глазницы достичь мозга, могу... Не морщись,
курсант! Тебе многое не понравится из того, чему мы тебя будем учить. Я
предупреждал, мы учим не драться, а убивать! А это далеко не самое
благородное занятие, с таким умением на ринг или на сцену не выйдешь!
Вот тебе моя ладонь. Попытайся ударить в нее выставленным указательным
пальцем. Сильнее. Еще сильнее! Больно? Это потому, что ты боишься его
сломать. Ты ощущаешь его непрочной плотью, а надо - стальным кинжалом.
Вспомни гвоздь, если ты уверен в себе, если он стоит абсолютно прямо, ты
вбиваешь его одним единственным ударом молотка. Раз - и все! Если нет -
будешь колотить бесконечно и он будет идти вкривь-вкось, будет гнуться и, в
конечном итоге, сломается. Кажется, невозможно вбить в монолитный бетон
дюбель, и не выйдет, сколько бы не пробовал, но монтажный пистолет делает
это одним выстрелом! Тот же дюбель! Значит можно? Все дело в том, как бить!
Научись держать палец прямо, напряги, зафиксируй сустав жесткой оболочкой
мышц и тогда он не сломается, не сложится как перочинный ножик при ударе, он
станет монолитен и станет оружием! Главное не бояться, не допускать
сомнения. Хрупка не кость и не сустав - хрупко сознание. Победи его, а с
противником ты справишься.
Палец мне "поставили" быстро, а вот с головой помучились. Не мог я себя
заставить вбивать палец в горло, в открытые глаза человека. Даже на
манекенах обмякала рука. Но научили - не мытьем, так катаньем!
Меня убеждали, заставляли, наказывали.
- Лев на что царь зверей, а ничего, дрессирует, с тумбочки на тумбочку
скачет, что твоя кошечка! А вначале тоже, наверное, не мог!
С утра до вечера по несколько часов кряду я долбил пальцем боксерские
груши с нарисованными на них лицами. Так вырабатывалась привычка. Все
труднее затормаживался палец в реалистично исполненный зрачок, все жестче
получался удар.
"Доломали" меня на тренировках, проводимых в... морге. Здесь пали
последние моральные барьеры.
- Исполняй удар четче, решительней, - требовал инструктор, - никакой
подготовки, никаких замахов. Мгновение - удар! Повтори на "муляже".
А "муляжом" тем был человек, хоть и мертвый, но человек! Не груша
какая-нибудь!
Не буду вспоминать ни тех ощущений, ни тех звуков, ни... Наверное, из
всех лет учебы это были самые тяжелые для меня занятия. Но поставленной цели
инструкторы добились. Стараясь до минимума свести эти треклятые тренировки,
не получить не дай бог "переэкзаменовку", я работал не за страх, а за
совесть, выполняя любые требования преподавателей. Наверное, на это и был
расчет - чем большими душевными сомнениями терзается курсант, тем дольше он
сам себя мучает бесконечным повторением пройденного другими материалом.
Отличники выскакивали из этой пренеприятной ситуации первыми. И я,
волей-неволей, стал отличником. Не сидеть же мне годами в морге, где каждый
лишний час - наказание!
Ах, Контора, умеет она выдумывать дополнительные стимулы! Умеет ломать
людей под себя. И уперся бы, да себе дороже выходит!
И снова спецсвязь, тактика боя в закрытых помещениях, взрывные
устройства, яды и противоядия, языки угрозы и нападения (из серии - стреляй,
бей, обходи, нападай, справа, сзади и т.п. на полусотне языков стран и
народностей), схроны, физподготовка, но так, чтобы и марафон пробежать, и
подтянуться после того (!) полста раз, и при всем при том мышцу не накачать!
Порой мне казалось, если по настоящему изучать все эти предметы не хватит
жизни! То есть окончится учеба и сразу на заслуженный отдых. Нет, без юмора,
заслуженный! После такой учебы работа молотобойца покажется отдыхом! И так
не год, не два, не три!
Но всему бывает конец, даже учебе. Выпускного экзамена, в привычном
понимании слова, не было. Был "контракт", вроде того, с собственными
похоронами. И подпись под ним, как положено - кровью!
Условия были традиционными. Придумай легенду, измени внешний облик,
мимику, походку, манеру говорить, стань другим, чем есть. Войди в камеру и в
доверие к сидящему там ЗК, пойми его, узнай всю его жизнь, выведай то, что
не смог следователь, подружись с ним, стань ему необходимым и... лично
приведи приговор в исполнение.
И не узнать, что важнее для Конторы - мое умение неделями "держать"
контроль, а это значит каждое мгновение контролировать свою речь, жесты,
помнить то, что ты говорил минуту и месяц назад или один единственный
конечный выстрел. Жирная точка в конце договора.
Снова они будут наблюдать не дрожит ли палец на спусковом крючке, не
стиснуты ли сверх положенного скулы, не набухает ли в глазу слезинка. Очень
им интересно, насколько я адекватен в предложенных обстоятельствах. И если
хоть на самую малость поддамся чувствам, меня, несмотря на затраченные на
мою персону годы и средства, спишут в брак. Экзамен не выдержал.
И, а куда деваться, я придумал легенду и вошел в камеру, как коллега по
статье и собрат по несчастью. Долгими ночами я вел с ним разговоры. И хоть
там, на воле, он был убийцей, здесь, за каменными стенами изолятора, он стал
лишь человеком, ожидающим смерти. Ожидающим мучительно, бесконечно, с
отчаянием безнадежности и постоянно возвращающейся надеждой на чудо. В этом
ожидании, возможно более страшном, чем сама смерть, он пересматривал и
перекраивал свою жизнь, словно собирался писать ее набело. Но я-то лучше
кого бы то ни было знал, что этого шанса ему не дано. Ведь я был его
палачом. И одновременно был его последним и самым близким другом, ибо ни с
кем до меня он не оставался так надолго с глазу на глаз, ни с кем не делил
изо дня в день кров и пищу, ни с кем не говорил о самом заветном.
Я был другом! Я был палачом!
Я узнал его биографию, привычки. Я узнал больше, чем следователь, чем его
сестры и братья, чем даже его мать. Камера смертников располагает к
откровенности, ведь возможно это последние твои беседы, последние сказанные
на Земле слова. Не произнеся их сейчас, ты не сможешь их сказать никогда.
Могут ли быть тайны на краю могилы? Можно скрывать какую-то информацию,
чтобы не навредить себе в дальнейшей жизни?
С каждым днем мне все сложнее становилось выдерживать партитуру роли. С
каждым днем я себя чувствовал все более неуютно. Не только он, но и я
привыкал к нему. Да и можно ли этого избежать, сидя друг против друга в
замкнутом пространстве камеры? С кем еще говорить, к кому еще привыкать? В
такой ситуации любой человек становится полпредом всего человечества. Не
только я, но и он становится мне другом.
Другом, которого я должен буду убить!
Я не мог спокойно смотреть на его б
...Закладка в соц.сетях
