Жанр: Боевик
Боб Суэггер 3. Сезон охоты на людей
...пересечь извивавшиеся среди зарослей дорожки, и оба раза
Боб выжидал минут по пять, прежде чем выйти на открытое место, невзирая на то что
для пересечения прогалины им потребовались бы считанные секунды.
Постепенно сгущались сумерки, и видно было все хуже и хуже. Хотя Боб и Донни
взбирались все выше, джунгли никак не желали редеть, напротив, казалось, что они
становились все гуще и гуще. Как-то раз Донни показалось, что он потерял Боба, и его
охватил мгновенный приступ паники. А если он заблудится? Что делать? Только
брести наугад по этим диким горам, пока его не поймают и не убьют или же он
выбьется из сил и умрет с голоду.
"Вы, мальчишки, еще не набрали настоящей силы". Эти слова донеслись до него
откуда-то издалека, и он понял, что память насмехается над ним устами футбольного
тренера, оставшегося далеко в прошлом вместе с его такой важной и сложной
спортивной карьерой.
"Нет, мы действительно не набрали силы, - ответил он про себя. - Мы никогда и
не утверждали этого. Мы просто пытались выполнять свою работу, вот и все".
Но в следующий миг он выбрался из поглотивших его с головой зарослей колючих
кустов, пахнувших резиной, и увидел справа человеческую фигуру, которая, судя по
осторожности и точности движений, могла быть только Бобом.
Он начал выпрямляться...
Нет, нет...
Рука Боба молниеносным движением взвилась вверх, приказывая ему податься
назад и сохранять тишину. Донни застыл на месте и осторожно опустился на мокрую
землю, вытянувшись ничком. Боб сделал то же самое.
Он выжидал.
Ничего. Впрочем, нет, шум дождя, негромкие раскаты грома да время от времени
отдаленные вспышки молний. Казалось, что...
И ту же Донни заметил движение слева от себя. Он не шевелился, даже не дышал.
Как Суэггер умудрился заметить их? Откуда он мог узнать об их приближении?
Что их выдало? Еще один шаг, и все было бы кончено, но каким-то образом, благодаря
то ли пробудившемуся древнему инстинкту, то ли сверхъестественной
чувствительности нервных окончаний, какой обладают все хищные звери, Боб смог
заставить его стать невидимым и неслышимым за секунду до того, как они подошли.
Он видел, как перед ним проходили люди, они находились не более чем в трех
метрах от него и, не прилагая никаких усилий, скользили через густой подлесок. Он
уловил их запах раньше, чем смог их разглядеть. От них пахло рыбой и рисом, потому
что именно это и являлось их пищей. Это были малорослые кривоногие парни,
профессионалы из армии Республики Северный Вьетнам: головной дозорный,
командир патруля, патрульные, растянувшиеся цепочкой, осторожно пробирались
через джунгли, держась поодаль от последней тропинки. Они шли пригнувшись под
грязно-бежевыми дождевыми накидками, под которыми можно было разглядеть их
обычную темно-зеленую униформу и на головах - смешные и бессмысленные в бою
пробковые шлемы; они несли с собой автоматы АК-47 и были навьючены полной
боевой выкладкой - рюкзаками, флягами и штыками. Трое или четверо вдобавок
волокли на спинах РПГ-40, кошмарные реактивные гранатометы.
Донни никогда еще не бывал так близко к настоящим врагам, эти люди казались
ему чуть ли не волшебными, явившимися из мифов; так или иначе, но фантомы из
множества ночных кошмаров наконец обрели плоть. Он до ужаса боялся их. Стоило
ему пошевелиться или кашлянуть, как все было бы кончено: они повернулись бы в его
сторону и открыли бы огонь на минуту, а то и две раньше, чем он смог бы пустить в
дело свой М-14. В голове у него возникло пугающее видение того, как он умирает
здесь, в руках этих жестоких низкорослых людей-обезьян, так уверенно двигающихся
сквозь дождь и джунгли, и от этого видения он, казалось, лишился последних сил.
- Голоса, разрывающие тишину в нескольких шагах от него, он слышал так
отчетливо, что могло показаться, будто эти люди обращались к нему.
- Ahn oi, mua nhieu qua?
- Phai roi, chac khong co ngudi my dem nay, - послышался резкий ответ одного из
спутников говорившего; в голосах обоих слышалось свойственное вьетнамцам
энергичное придыхание, благодаря которому их язык кажется американцам настолько
чуждым и напоминает тяжелую отрыжку.
- Bihn si oi, dung noi, nghe, - перебил говоривших окрик командира патруля,
сержанта, который, как и во всех армиях мира, не упускал случая приструнить
разболтавшихся подчиненных.
Патруль медленно тащился по лесу в меркнущем вечернем свете и в конце концов
все же скрылся за изгибом склона. Но Боб продержал Донни на земле еще добрых
десять минут, прежде чем подать ему сигнал о том, что все в порядке, и в течение этих
десяти минут каждая секунда неподвижности в холодной, пронизывающей до костей
сырости, казалось, безвозвратно сковывала мышцы и разъедала мозг. Но наконец Боб
пошевелился, и Донни тоже медленно поднялся на колени, а затем выпрямился и
двинулся дальше.
Боб неторопливо приблизился к нему.
- Ты в порядке? - одними губами спросил он.
- В полном. Как, ради всего святого, ты смог углядеть их?
- Дозорный брякнул фляжкой о штык, а я услышал, вот и все. Удача, дружище.
Не родись красивым, а родись счастливым.
- А кто они такие?
- Фланговое охранение тех самых главных сил, о которых шла речь. Так что,
похоже, мы уже совсем рядом. Когда они двигаются большими отрядами, то
выставляют охранение, точно так же, как и мы. У сержанта, кажется, были нашивки
третьего батальона. Я не знаю, к какому полку или чему другому они относятся, но,
если я не ошибаюсь, самая большая часть на этом направлении это 324-я пехотная
дивизия. Парень, завтра они разделаются с этим лагерем Специальных сил, и если
дождь будет все так же поливать, а скорее всего он не кончится, то они доберутся до
Додж-сити уже послезавтра или днем позже.
- Это что, какое-то большое наступление?
- В этих местах стоит несколько новых вьетнамизированных частей, и северянам
не терпится как можно скорее надрать задницы южновьетнамцам.
- Н-да. Интересно, о чем они говорили.
- Первый сказал, что, дескать, дождь такой, что собственного носа не разглядишь,
его приятель ответил, что в такую погоду ни один американец не высунется из-под
крыши, а тут сержант завопил, что, мол, парни, заткнитесь и смотрите по сторонам.
- Ты говоришь по-вьетнамски? - в полном обалдении спросил Донни.
- Так, волоку слегка. Самую малость, но кое-что понимаю и сам могу что-то
сказать. Ладно, давай выбираться отсюда. Пора отдохнуть. Завтра у нас большой день.
Напинаем кое-кого по задницам и заслужим вечную славу. Хочешь поспорить со мной,
морпех, что так и будет?
Глава 11
БПО "Аризона" попала в большую беду. Пуллер потерял уже девятнадцать
человек, а вьетконговцы с запада подтащили почти вплотную минометы и принялись с
такой силой выколачивать из осажденных пыль, что командир лишился всякой
возможности маневра. А тут еще стало известно, что главные силы вьетнамцев
подойдут, самое позднее, завтpa. Но хуже всего было то, что он послал Мэтьюза со
штурмовой группой из четырех человек захватить минометы, и Мэтьюз не
возвратился. Джим Мэтьюз! Сержант-майор, три ходки. Джим Мэтьюз, Беннинг, Зона,
один из стариков, которые начинали еще в Корее, прошли огонь и воду... И вот пропал!
При мысли об этом в самой глубине мозга разъяренного - о, как он был разъярен!
- майора Пуллера начал разгораться еще более страшный гнев.
Этого никто не ожидал. Черт бы их всех побрал, этого никак не должно было
случиться.
Кхамдук находился далеко отовсюду в полной изоляции, рядом с границей Лаоса,
где вот уже несколько лет подкармливали разведывательные команды, но база все же
оставалась практически неуязвимой благодаря то ли хорошей маскировке, то ли
авиационной поддержке. Но в чем бы ни была причина, никто и никогда не тревожился
из-за того, что поблизости могут внезапно появиться крупные силы северовьетнамской
армии. Так откуда же взялась эта часть? В этот момент Пуллер хорошо понимал, как
чувствовал себя генерал Кастер, когда вдруг узнал, что ему противостоят сотни, если
не тысячи врагов.* И откуда, будь она проклята, взялась эта чертова погода, и откуда
мог с такой скоростью примчаться этот вонючий, крутой как дерьмо батальон?
"О, они хотят с нами разделаться. Они чуют нашу кровь; они жаждут ее".
* Кастер Джордж Армстронг - американский генерал, проводивший
ожесточенные боевые действия против индейцев в 1839-1876 гг.
Противником Пуллера был ловкий тактик по имени Хуу Ко Тсан, по званию -
старший полковник, командир 3-го батальона 803-го пехотного полка 324-й пехотной
дивизии 5-й Народной ударной армии. Пуллер видел его фотографию и знал его
биографию: происходит из богатой, образованной индо-французской семьи и даже
успел закончить в Париже "Эколь милитэр", а потом в 1961 году сбежал на север,
возненавидев пороки и эксцессы режима Дьемов. Там он стал одним из лучших
полевых военных командиров и имел все задатки для того, чтобы стать хорошим
генералом.
Мина упала где-то неподалеку, командный пункт сотрясся, со стропил поднялась
туча пыли.
- Кто-нибудь пострадал? - громко спросил он.
- Нет, сэр, - донесся ответ его сержанта. - Ублюдки промазали.
- Есть сведения о Мэтьюзе?
- Нет, сэр.
Майор Ричард У. Пуллер натянул на голову полевое кепи, выбрался из низенькой
двери в траншею и обвел взглядом свою шатающуюся империю. Это был тощий,
отчаянно смелый человек с головой, покрытой жесткой седой щетиной. В Пятом
корпусе Специальных сил он служил с 1958 года, если считать службу в полку
британских Специальных авиационных сил - он даже принял тогда некоторое участие
в боевых действиях против мятежников в Малайзии. Он прошел впечатляющую
школу: был воздушным десантником, рейнджером, воевал в джунглях, закончил
Национальную военную академию и Командно-штабную академию в Ливенуорте.
Пуллер умел пилотировать вертолет, говорить по-вьетнамски, чинить рации и стрелять
из РПГ. Это была не первая осада, которую ему приходилось выдерживать. В 1965
году в Плейку он больше месяца пробыл в окружении и подвергался серьезным
бомбардировкам. Тогда же он был ранен выпущенной из китайского пулемета пулей
калибра 0,51. Мало кто выживал после такого попадания.
Он ненавидел войну, но при этом любил ее. Он всерьез боялся, что она убьет его,
но какая-то часть его существа хотела, чтобы война продолжалась вечно. Он любил
свою жену, но имел множество любовниц - китаянок и евразиек. И армию он тоже
любил и одновременно ненавидел: любил за суровость, мужество и профессионализм,
а ненавидел за ее косность и стремление всегда, вести следующую войну, пользуясь
тактикой, применявшейся в предыдущих войнах.
Но что Пуллер ненавидел больше всего, так это то, что его поимели. Его на самом
деле поимели, поставили на карту жизни его парней и всех бывших с ним туземцев,
положившись на то, что северяне не смогут найти уязвимые места в его обороне, и
проиграли. Но ответственность за это нес он, и никто другой: все это случилось с
ними, потому что случилось с ним. И никто не мог снять петлю с его шеи.
Главные ворота были снесены, там, где прежде находился склад боеприпасов,
клубился густой дым, сливавшийся с нависавшими над самой землей облаками.
Оружейный склад превратился в развалины, как и большая часть хижин, в которых
жили солдаты: прошлой ночью в лагерь пробралась группа вьетконговских саперов,
которые напрочь уничтожили жилище третьего взвода и во время состоявшейся уже на
рас свете рукопашной схватки сровняли с землей остатки командирской лачуги. В
лагере не осталось ни одного целого строения, большая часть заграждений из колючей
проволоки еще стояла, но по ним исправно лупили минометы. Было совершенно ясно,
что осаждавшие намеревались пробить широкие проходы в остатках оборонительных
сооружений, чтобы Хуу Ко с его батальоном мог с ходу ворваться в лагерь, имея за
спиной поддержку своих минометов и другого тяжелого оружия.
Пуллер взглянул вверх - ему сразу же попала в глаз дождевая капля - и
почувствовал лицом холодную влажность тумана. Надвигалась ночь. Интересно,
придут они за ночь или нет? Конечно, они будут передвигаться в темноте, но вряд ли
предпримут атаку. По крайней мере, не всеми силами: они могут устроить разведку
боем, начать обстрел, заставить "Аризону" тратить свои скудные запасы боеприпасов
для стрельбы по малозаметным целям, хотя главным образом вся эта активность будет
нужна для того, чтобы заставить обороняющихся как можно сильнее изнервничаться и
устать к приходу 3-го батальона.
Может быть, погода все-таки изменится? Прогнозы армейских метеорологов,
которые ему удалось поймать по рации, ничего хорошего не обещали, но Пуллер знал,
что люди там, в тылу, будут крутиться, как ужи на горячей сковородке, и если можно
будет оторвать птичек от земли, они ни за что не упустят такой возможности. Хотя,
впрочем, могут отказаться пилоты: кому охота лететь в кромешный ад, под яростный
обстрел, чтобы сжечь напалмом еще нескольких узкоглазых, когда война вот-вот
закончится? Кому охота умирать сейчас, когда уже рукой подать до самого конца всей
этой пакости, растянувшейся на годы и закончившейся ничем? Он даже не знал, как
сам ответил бы на этот вопрос.
Пуллер посмотрел вперед, туда, где простиралась долина. Конечно, он ничего не
мог рассмотреть во мраке, но там проходило шоссе и Хуу Ко со своим отрядом сейчас
мчится по нему ускоренным маршем, чувствуя себя вольготно, как жирный кот на
сиденье лимузина, и зная, что им не грозит ни малейшая опасность от американских
"фантомов" или боевых вертолетов.
- Майор Пуллер, майор Пуллер! Подойдите сюда, вы должны это видеть!
Это был сержант Блэс, один из его мастер-сержантов, работавший с горцами,
суровыми коротышками с острова Гуам, которым довелось повидать много всякой
всячины в слишком уж большом количестве операций и которые тоже не заслуживали
того, чтобы сгинуть в такой вонючей дыре, как БПО "Аризона", под самый занавес
проигранной бесплодной войны.
Блэс торопливо вел его по траншеям к западной стороне периметра, он то и дело
втягивал голову в плечи, когда над ними со свистом пролетала очередная мина. В
конце концов они добрались до парапета, и вооруженный карабином горец протянул
Пуллеру бинокль.
Пуллер высунулся из-за мешков с песком, настроил окуляры по глазам и увидел
возле деревьев, поднимавшихся в трехстах метрах от того места, где он находился,
нечто такое, что сначала показалось ему совершенно непонятным; впрочем,
присмотревшись, он различил детали и понял, что это.
Это был кол, а на кол была насажена голова Джима Мэтьюза.
Три быстрых и одно медленное. Три сильных. Это был ритм, ровный устойчивый
шаг, выработанный за долгие годы, полные бесконечного кровопролития. Теперь он
испытывал нажим, серьезный нажим в связи с одним последним быстрым движением.
Где-то очень далеко разговаривали дипломаты. Скоро должен был наступить мир, и
чем большую территорию они будут контролировать, когда этот мир будет подписан,
тем больше они сохранят потом и тем больше смогут построить в будущем, которого,
он знал, ему так и не придется увидеть, но у его детей был очень весомый шанс.
Он знал, что ему не суждено выжить. Его детям предстояло стать его памятником.
Он должен был оставить им новый мир, сделав свой вклад в разрушение ужасного
старого. Это было достаточно для любого отца, а его жизнь на самом деле не имела
особого значения. Он посвятил себя борьбе, будущему и девяти заповедям солдатской
жизни:
1. Защищай Родину; борись, не щадя жизни, за дело Народной революции.
2. Повинуйся полученным приказам и выполняй солдатский долг.
3. Стремись воспитывать в себе лучшие качества солдата Революции.
4. Учись, чтобы самому стать лучше и создать мощную революционную армию.
5. Выполняй другие задачи, стоящие перед армией.
6. Помогай крепить внутреннее единство.
7. Сохраняй и приумножай народную собственность.
8. Работай ради укрепления единства между армией и народом.
9. Береги честь и достоинство солдата Революции.
Теперь осталась одна последняя работа - лагерь американских "зеленых беретов"
в Кхамдуке, на краю долины Анлок, который нужно уничтожить, чтобы захватить
побольше земли, прежде чем будут подписаны документы.
Три быстрых, одно медленное, три сильных.
Медленное планирование.
Быстрое передвижение.
Сильный боевой дух.
Сильная атака.
Сильная погоня.
Быстрая зачистка.
Быстрое отступление.
Он разрабатывал этот план на протяжении трех с лишним военных лет, получая
постоянные разведывательные данные о секторе Е5 административного отдела МР-7,
хорошо зная, что, как только война подойдет к концу, настанет и его время. В
вышестоящем штабе ему объяснили - впрочем, он и сам хорошо это понимал, - что
нужно будет устроить примерный разгром одного из лагерей.
Быстрое передвижение. Именно его в данный момент и осуществлял 3-й батальон.
Люди были опытными - ветераны ожесточенных кампаний с большой боевой
практикой. Они быстро шли от своей святыни, находившейся в Лаосе, и теперь
находились менее чем в двадцати километрах от цели, которую, согласно полученному
из Ханоя приказу, уже атаковали местные отряды Вьетконга. От этого отряда Хуу Ко
получал по радио разведдонесения.
Колонна шла классическим порядком, принятым для быстро перемещающейся
воинской силы. Этот порядок был установлен великим Жиапом, создателем армии,
хотя истинным его изобретателем нужно было считать французского гения Наполеона,
который первым в истории после Александра Великого понял значение быстроты и,
руководствуясь этим принципом, стремглав промчался через половину мира.
Поэтому Хуу Ко, старший полковник, выдвинул часть своих лучших солдат, своих
саперов, в боевое охранение на фланги - с обеих сторон в полутора километрах от
колонны шли патрули по двенадцать человек; вторая часть лучших солдат, тоже
саперы, образовывали голову колонны и задавали темп. Они были вооружены
автоматами и РПГ и были готовы в любой момент обрушить шквал пуль и гранат на
любое препятствие на своем пути. Остальные роты, выстроенные в колонну по четыре,
передвигались шагом-бегом. Тяжелые минометы все время передавали из одного
взвода в другой, так что ни в одном из подразделений солдаты не могли устать заметно
сильнее, чем во остальных.
К счастью, было прохладно. Дождь же ни в коей мере не был помехой для отряда.
Превосходно обученные люди, среди которых после долгих лет боев не осталось ни
одного лентяя или труса, были неутомимы. Кроме того, они были приятно возбуждены
тем, что стояла дождливая погода с низкой облачностью и густыми туманами: нигде не
было видно их самого страшного и ненавистного врага, американских самолетов. Это
было просто прекрасно - двигаться свободно, словно в прошлом веке, без страха
перед "фантомами" или "скайхоуками", которые с яростным визгом обрушивались с
неба, чтобы скинуть свой напалм и белый фосфор. Именно за это он с такой силой
ненавидел американцев: они сражались при помощи огня. Не испытывая никаких
угрызений совести, они жгли его людей, как саранчу, пожирающую урожай. Зато те,
кому удавалось выстоять против пламени, приобретали крепость, превосходящую
всякое воображение. Тот, кто смог выстоять против пламени, уже не боится ничего.
Хуу Ко, старшему полковнику, было сорок четыре года. Иногда перед его
мысленным взором проплывали картины прежней жизни: Париж конца сороковых -
начала пятидесятых годов, когда его декадент-отец отправил его к французам, под
чьим покровительством он старательно учился. Но Париж, прелести Парижа - разве
можно забыть такое место? Это был революционный город, там он впервые закурил
"Голуаз", начал читать Маркса и Энгельса, и Пруста. И Сартра, и Ницше, и
Аполлинера, там его чувство принадлежности к старому миру, миру его отца, дало
первые трещины. Изначальные причины были очень мелкими, чуть ли не лишенными
смысла. Должны ли французы ощущать отвращение к своим желтым гостям? Неужели
они получают такое удовольствие от своей белизны, хотя и проповедуют равенство
всех людей перед Богом? А может быть, им нравится спасать цветных индокитайцев,
таких, как он сам, от их желтизны?
И теперь он время от времени спрашивал себя: а выбрал бы он тогда этот путь,
если бы знал, насколько трудным он окажется?
Старший полковник Хуу Ко участвовал вместе с французами в семи сражениях и
трех кампаниях первой Индокитайской войны. Он любил французских солдат,
суровых, жестких, беспредельно храбрых людей, которые искренне верили в то, что
имеют права на колонизированную ими землю. Если бы кто-нибудь сказал им, что это
не так, они просто не поняли бы этого человека. Он лежал вместе с ними в грязи в
Дьенбьенфу в 1954 году - восемнадцать лет назад - и так же, как и они, молился,
чтобы пришли американцы с их могущественной авиацией и спасли их.
Старший полковник Хуу Ко узнал от них католического Бога. Он отправился на юг
и сражался за братьев Дьем, выступивших оплотом против безбожного Дядюшки Хо. В
1955 году, во время ожесточенных уличных боев, он вел пехотный взвод против Бин
Key Йена, затем против культа Хоа Хао в долине Меконга и присутствовал в 1956 году
при казни лидера культа Ба Куга. Большая часть убийств, которые ему доводилось
видеть, совершалась индокитайцами, и от рук их гибли тоже индокитайцы. Такое
положение дел было ему глубоко противно.
К тому же Сайгон ни в коей мере не был Парижем, хотя в нем имелись и кафе, и
ночные клубы, и красивые женщины; это был город коррупции, проституток,
азартнейшей карточной игры, преступлений, наркотиков, и все это Дьемы не только
поощряли, но даже получали от этого доход. Как он мог любить Дьемов, если они
любили шелка, духи, роскошь и свою собственную власть куда больше, чем людей,
которыми управляли, которых они не желали знать и над которыми они считали себя
вознесенными неизмеримо высоко? Его отец советовал ему прощать им надменность и
чванство и относиться к ним как к орудию Божьей воли. Но его отец никогда не желал
замечать грязной политической кухни, коррупции, ужасного обращения с крестьянами,
полнейшего нежелания хоть как-то считаться с людьми.
Хуу Ко отправился на север в 1961 году, когда разложение режима Дьемов
достигло поистине эпического размаха и страна вполне могла сравниться по глубине
падения с библейским разрушенным городом. Он отказался от своей католической
веры, от унаследованного богатства и от отца, которого, несомненно, никогда больше
не увидит. Он знал, что Юг потонет в предательстве и спекуляции и навлечет на себя
пламя возмездия, как это и получилось на самом деле.
Он стал скромным рядовым Народной революционной армии. Человек, сидевший в
парижских кафе и однажды встретившийся с великими Сартром и де Бовуаром в "Де
Магго" в Четырнадцатом округе, майор армии Республики Южного Вьетнама, стал
непритязательным рядовым, таскавшим на себе снаряжение и не стремившимся ни к
чему, кроме выполнения своего долга перед родиной и будущим и душевного
очищения, но его дарования всегда выдавали его.
Он всегда был лучшим среди остальных солдат и поэтому рос в служебном
отношении, не прилагая к тому никаких усилий и не питая ни малейшей амбиции:
через два года, после многочисленных стычек с противником на западе и на юге, он
был зачислен на офицерские курсы и прошел шестимесячную переподготовку в лагере
поблизости от Ханоя, где выдержал поистине варварское отношение к себе и прошел
искупление для дальнейшей революционной борьбы. И все это только ожесточило его
и ожесточало все сильнее на протяжении последовавшей затем десятилетней войны.
Сейчас он чувствовал, что устал. Он находился на войне с 1950 года; двадцать два
года непрерывной войны. Впрочем, она уже почти закончилась. И впрямь, оставался
только лагерь по имени "Аризона", и между полковником и лагерем не стояло ничего,
никакой воинской части, никаких самолетов, никакой артиллерии. Он сокрушит этот
лагерь. Ничто не в состоянии остановить его.
Во сне он получил прекрасный пас от боковой линии, и, когда рванулся вперед, в
сторону зачетного поля соперников, все блокирующие преотличнейшим образом
посбивали своих противников с ног и защитники повалились, как кегли, открыв
свободные проходы до самого конца зоны. Это было нечто наподобие геометрического
построения или, по крайней мере, физической проблемы, сведенной к абстрактной
формулировке, нечто очень приятное и далекое от действительности, которая
заключалась в том, что ты бежал, движимый исключительно инстинктом, и
совершенно не помнил подробностей того, что происходило с тобой во время прорыва.
Он все-таки прорвался в зачетное поле, люди приветствовали его, и это было так тепло
и хорошо. Джулия обнимала его. Его отец тоже был там и плакал от радости. Там был
еще и Триг, неистово подпрыгивавший на месте, а рядом с ним точно так же
подскакивал и сержант Боб Ли Суэггер, бог среди снайперов, воплощение нелепой
радости; он выделывал пируэты, весь увешанный оружием и одетый в свой пестрый
грязный камуфляж.
Это был такой отличный сон. Это был самый лучший, самый счастливый, самый
прекрасный сон из всех, какие ему когда-либо приходилось видеть, и вот он рассеялся,
как это всегда бывает с подобными вещами, подчиняясь непреклонному нажиму чьейто
руки, потряхивавшей его за плечо; на смену сну пришло ошарашивающее
понимание того, что находишься не там, а здесь.
- А?
- Пора за работу, Свинина.
Донни заморгал, вдохнул влажный запах джунглей, влажный запах дождя и
почувствовал влажный холод. Суэггер уже отвернулся от него и занялся своими
загадочными приготовлениями.
Рассвет прибыл в виде чуть различимого светового пятна, показавшегося над
горами с другой стороны долины.
Как ни странно, в этом слабом пятичасовом свете окружающий ландшафт казался
очень даже красивым: клубы тумана стелились по влажной земле в долинах,
прогалинах и ущельях, плотно окутывали деревья, и хотя дождь на время утих, он,
несомненно, должен был очень скоро начаться заново, так как было видно, что
нависавшие над самой землей облака разбухли от влаги. И все равно окружающее
казалось таким тихим, таким спокойным, т
...Закладка в соц.сетях
