Жанр: Боевик
Красный петух (красный петух 1)
...онов, бросив их на стол перед обвинителем.
Двое из публики начали аплодировать. Председатель суда стукнула молоточком по
столу и указала, что никаких комментариев со стороны публики не допускается.
Адвокат передал патроны суду и при этом выложил свою "козырную карту".
- Что же касается патронов, то они, как оказалось, не очень надежная "валюта".
Ведь это патроны к немецкому маузеру калибра 7,63. Разница, таким образом, всего в
одну сотую миллиметра с русскими оригинальными патронами. Даже если бы эти
патроны и могли использоваться в пистолете Токарева.
Но решающим стал совершенно другой пункт. Адвокат констатировал, что
единственным основанием для задержания было утверждение о наличии (что
оспаривалось защитой) русской "амуниции". Но, во-первых, квартира Хедлюнда
подверглась обыску во время захвата, а потом, насколько защите известно, еще один
раз. И только во время третьего посещения дома Хедлюнда полиция сумела найти эти
вещественные доказательства. И даже если теперь можно было поставить под большой
вопрос эффективность шведской службы безопасности, то не были же они, во всяком
случае, такими чудаками, что дважды, раз за разом, пропускали такую интересную
находку. Есть, таким образом, основания полагать, что данные патроны подложены в
квартиру Хедлюнда после его ареста кем-то, кто по неизвестным причинам хотел
иметь "основание для задержания", кроме ружья "Хюскварна", которого - с чем
обвинение любезно согласилось - оказалось недостаточно для обвинений.
Чтобы усилить этот пункт, что было не так уж и необходимо, защита пригласила
свидетеля - комиссара-криминалиста Эрика Аппельтофта.
- Хорошо, - сказала председатель, - тогда я предлагаю перейти к
заслушиванию свидетеля.
Она дала знак нотариусу позвать свидетеля; нотариус включил громкоговоритель и
выкрикнул имя несчастного Эрика Аппельтофта.
Аппельтофт подошел, встал на место свидетеля и сообщил свое полное имя и
адрес. Но здесь запротестовал прокурор, поскольку Аппельтофт дал адрес Управления
государственной полиции в Стокгольме. Затем председатель Верховного суда
торжественно зачитала клятву, в которой Эрик Густав Себастьян Аппельтофт обещал
говорить всю правду и ничего не умалчивать, не добавлять или не извращать. Потом
он получил разрешение сесть, а председатель суда напомнила свидетелю об
ответственности за данные им показания.
Обвинение пожелало проводить допрос свидетеля за закрытыми дверями, с чем суд
немедленно согласился.
- Так, - сказал "звезда" адвокатуры, когда опустел зал суда и осталось лишь
шесть человек из службы безопасности. - Разрешите начать с вопроса к комиссару:
какое отношение вы имеете к проводимому расследованию?
- Я вхожу в группу, занимающуюся расследованием самого убийства.
- Таким образом, вы, без сомнения, были знакомы с вещественными
доказательствами или как их еще назвать - я имею в виду патроны, найденные дома у
Хедлюнда.
- Да.
- Когда их нашли?
- Во время домашнего обыска, уже после задержания подозреваемого. Полагаю,
что адвокат имеет это в виду.
- Здесь не место полагать что-либо, вы должны отвечать на вопросы, понятно?
- Да.
- Это обычно, что такие находки делаются после домашнего обыска?
- Нет.
- Обычно такое находят сразу же?
- Да.
- Ваша группа расследования сделала вывод, что мой клиент связан с убийством
вашего комиссара, простите, интенданта полиции?
- Мы еще не сделали никаких определенных выводов.
- Будьте любезны, ответьте на мой вопрос. Считали ли вы эту находку важным
следом в поиске убийцы?
- Нет.
- Вы можете объяснить, как патроны попали туда?
- Нет.
- Могли они попасть туда после того, как мой клиент был задержан?
- Да.
- Не является ли это выводом, к которому вы сами пришли?
Начались возмущенные споры. Обвинение возразило, что нет, мол, никакого
повода для службы безопасности официально сообщать о выводах, сделанных
отдельной группой расследования. Это неприемлемо из чисто оперативно-технических
соображений. Защита имела право задавать лишь вопросы, непосредственно
относящиеся к правомерности задержания.
Суд удалился на специальное совещание, продолжавшееся десять минут, в течение
которых адвокат ходил среди журналистов, сияя, как солнышко. Когда все вновь
собрались в зале заседаний. Верховный суд сообщил, что без необходимости нельзя
задавать вопросы, касающиеся данных об оперативной работе службы безопасности.
Получив это расплывчатое указание, адвокат продолжил допрос несчастного
Аппельтофта.
- Тогда будем строго придерживаться наших взаимоотношений, связанных с
моим клиентом. Вы, конечно, помните последний допрос, который вы лично
проводили накануне Сочельника?
- Да.
- Какова была мотивация для допроса, вы помните?
- Да.
- Ну, давайте послушаем.
- Мотивация была... - Аппельтофт вздохнул, а затем продолжил: - Мы хотели
посмотреть, мог ли Хедлюнд дать какое-нибудь объяснение тому, как патроны попали
туда, где их нашли.
- Вы хотите сказать, что не верили, что это была его "амуниция"?
- Нет, мы в это не верили.
- А почему не верили?
- Потому что протокол конфискации велся очень тщательно. Все найденное в тот
раз в корзине для бумаг было зарегистрировано. Казалось невероятным, что группа,
проводившая обыск, не заметила вырванных книжных страниц.
- Ага. Очень интересно. Как, по-вашему, этот допрос моего клиента дал какиенибудь
важные сведения?
- Да.
- А какие? Не будьте таким уж скрытным, комиссар. Мы же здесь лишь для того,
чтобы выяснить истину и чтобы освободить невинного человека. Ну, какие?!
- Нас смутила книга, дорогая книга, из которой вырезали страницы, чтобы
превратить ее в тайник. И было маловероятным, что подозреваемый мог выбрать
именно такую книгу.
- Да, именно это говорил и мой клиент. И вы поверили ему, хотя он и был
подозреваемым в убийстве?
- Да. Но затем я проверил эти данные.
- Ах вот как, проверили. И как?
- Я обзвонил несколько антикваров. Эта книга стоит более трех тысяч крон. У
подозреваемого было еще несколько других подобных биб... как они там называются,
эти дорогие книги. Думается, что он был своего рода коллекционером книг.
- Что вы имеете в виду под "был"? Его что, уже казнили?
- Нет, извините. Я по крайней мере проверил его данные. Мы в своей группе
отказались от мысли, что он сам мог положить патроны туда, где они были найдены.
Именно такие высказывания на газетном языке называются "разорвавшейся
бомбой" в зале суда. Аппельтофт продолжал смотреть в стол. Он чувствовал себя
униженным и растерянным. Нет, лгать он не хотел. У него и мыслей таких не было. Он
считал, что справедливость должна восторжествовать. Таково было убеждение
Аппельтофта, единственное сохранившееся после трех десятилетий работы в службе
безопасности. Но мучило другое: он, полицейский, сейчас свидетель защиты, но потом
там, наверху, перед Нэслюндом и коллегами, ему тоже будет невесело.
- Большое спасибо. У меня вопросов больше нет, - сказал адвокат, уверенный,
что выиграл дело.
- Так, - сказала председатель суда, - а у обвинения есть вопросы к свидетелю?
- Нет, благодарю, господин председатель, - сказал Йонссон и покраснел до
ушей: он вдруг понял, как обратился к председателю-женщине.
Но тут случилось то, что и должно было случиться: суд попросил время для
совещания. Но, оказавшись среди журналистов, адвокат не успел зажечь сигарету, как
стороны (так это называется) вновь были приглашены в зал заседаний.
Пятеро судей приняли решение, даже не поднимаясь со своих мест. Вечером
несколько журналистов писали, что они "на профессионально бесстрастных лицах
судей вдруг увидели издевку..."
- Решение Верховного суда о предоставлении права на задержание. Верховный
суд отменяет решение городского суда о задержании и постановляет немедленно
освободить Хедлюнда из-под стражи.
Объявив это, суд немедленно удалился. Пара же удивленных полицейскихкриминалистов
подошла к Хедлюнду и начала снимать с него наручники и
"наножники".
Поскольку Хедлюнд считался особо опасным преступником, кандалы были надеты
на руки и на ноги. А перед зданием суда наготове стояло около сотни полицейских, из
которых на пятнадцати были бронежилеты, каски и в руках гранаты со слезоточивым
газом, дабы воспрепятствовать возможным попыткам его несанкционированного
освобождения.
По "дороге тяжелых вздохов" - так часто называли переход под зданием
Стокгольмского суда, соединявший залы суда с тюрьмой и самой полицией, -
Аппельтофт шел с опущенной головой, его одолевали мрачные мысли. Нет, он не
сожалел, что этот гаденыш - сторонник террористов - выпущен на свободу. Что бы
там прокурор ни говорил прессе, вынести обвинение против него было бы невозможно.
Решение справедливо. Гаденыш этот действительно не виноват.
Аппельтофта страшило неизбежное: сейчас он шел по вызову Нэслюнда, шефа
бюро. А до этого, когда он зашел в их общую рабочую комнату, было достаточно лишь
беглого взгляда, чтобы понять происходившее в его душе.
- Его, конечно, освободили? - спросил Фристедт.
Аппельтофт вяло пробурчал нечто, что должно было означать положительный
ответ, и тяжело опустился на один из стульев для посетителей. Он чувствовал себя
идиотом еще и потому, что испорчены рождественские каникулы, которые он
собирался провести с дочерью и ее семьей.
Душевное состояние Фристедта было совсем иным. Пристально изучив схему
расследования, все это время висевшую на стене, он наконец-то увидел то, что
следовало бы увидеть сразу. Он просто сгорал от нетерпения и переполнявшей его
энергии.
- Что ты делал 30 ноября 1963 года? - спросил он Аппельтофта тоном,
требовавшим, несмотря на всю абсурдность, серьезного ответа.
Аппельтофт потер указательным и большим пальцами переносицу и зажмурился,
пытаясь вспомнить время более четверти столетия назад.
- Я был ассистентом полиции, меня только что перевели из Люлео сюда, в этот
город. Это был первый год моей службы в "сэке", в "Бюро А", и занимался я русскими
вопросами. Двухкомнатная квартира, дочери два года, было немного трудновато, но
так, ничего, - однотонно ответил он.
- 30 ноября 1963 года родился наш убийца, - сказал Фристедт.
Аппельтофт поднял глаза. Фристедт встал, подошел к схеме расследования,
висевшей на стене, и пальцем показал на номер телефона, который привел их сначала к
молодой женщине, сейчас уже, вероятно, выпущенной на свободу, правда, в шоковом
состоянии и сначала на лечение в психиатрическую клинику в Дандеруде; затем этот
же номер телефона привел их к дому четверых пропалестинских активистов, и один из
них - их "немецкий дружок" - не имел никакого отношения к убийству.
- Понимаешь, - продолжал Фристедт, - как дьявольски просто? Посмотри вот
тут, в журнале Фолькессона, что, собственно, здесь написано?
Фристедт держал журнал, открытый на нужной странице.
- Позвонить или проверить 631130, - прочел Аппельтофт.
- Вот именно. Звонят по номеру телефона, ну а зачем проверять номер телефона,
если он уже известен? Он должен был проверить, кто этот человек, или позвонить ему,
- продолжал Фристедт, едва сдерживая свой энтузиазм.
- Это не номер телефона? А ты проверял, кто это? Здесь ведь не хватает лишь
четырех последних цифр дня рождения, но компьютер может выдать их , - ответил
Аппельтофт, неожиданно почувствовав прилив сил.
- В этом-то и состоит некая странность. Я запросил компьютер, но получил
неожиданный ответ: по какой-то причине этот человек занесен в разведреестр или в
определенный вид документации, по которому классифицировались данные.
- Хамильтон, - сказал Аппельтофт, - Хамильтон нашел номер телефона и всю
эту галиматью по своему компьютеру, пусть теперь вытаскивает и этого плута.
- Я так же думаю. Хамильтон уже возвращается, он звонил из Афин, прибудет
сегодня вечером.
- Сказал что-нибудь?
- Да. Он сказал, что везет имя убийцы и описание его личности, не совсем полное,
но все же кое-что.
- Ты знаешь, когда он прибывает? Поедем, встретим его?
- В 20.05 из Копенгагена. Именно это я и хотел предложить, ведь сейчас все
начинает проясняться, тебе не кажется?
Аппельтофт кивнул. Действительно все начинало проясняться. Значит, все, что
было сделано до этого, - ошибка: выдворенных не должны были выдворять, а
четверых задержанных молодых шведов не следовало задерживать. И казалось, что
уже не было причин для уныния, но тут вдруг еще большая беда подкатила к порогу:
одна из секретарш отдела заглянула в комнату, и, хотя она еще ничего не сказала,
Аппельтофт все уже понял по ее лицу.
- Нэслюнд ищет тебя. Он в своем кабинете. "Это спешно", - сказал он, -
сообщила она низким голосом, намекавшим на пламя, вылетавшее из телефонной
трубки, когда Нэслюнд призывал к себе виновного.
- Увидимся сразу же, как только я вернусь оттуда, - сказал Аппельтофт,
поднялся и пошел к двери.
Шеф бюро Нэслюнд был возмущен и даже не пытался скрывать это. Когда этот
"торгаш автомашинами" говорил, волосы падали на его лицо, а виски пульсировали.
Рядом с ним сидел главный прокурор К. Г. Йонссон с "зашнурованным" ртом.
- Мне интересно, - начал Нэслюнд, хотя Аппельтофт еще не успел пройти в
комнату и найти себе стул, - мне интересно, черт возьми, чем, по-твоему, мы тут
занимаемся? Ты, например?
- Я лично, дав клятву, отвечаю на вопросы, если речь об этом, - тихо ответил
Аппельтофт, садясь, хотя ему и не "приказали" это сделать.
- Я не просил тебя садиться! - закричал шеф бюро. Аппельтофт медленно встал,
не отвечая на оскорбления. - Пожалуйста, садись! - все еще кричал Нэслюнд,
медленно отбрасывая раггарский клок волос, свалившийся на лоб. - Ну, ты что,
записался в адвокаты или в чем дело?
Чувствуя себя сбитым с толку бешенством шефа, Аппельтофт не находил ответа.
Он молча сел.
- Я повторяю вопрос, - продолжал Нэслюнд еще более низким, холодным
голосом, - что за идейку ты подал этому "любимчику"-адвокату и почему?
- Когда я допрашивал Хедлюнда, после изучения протокола конфискованного... я
не мог по-другому. Я хотел получить от него подтверждение. Я имею в виду, что он
сам думал об этих патронах. И потом, с этой книгой...
- Я спрашиваю не об этом. Я спрашиваю, что ты сказал этому дьяволу-адвокату?
Мало того, что террористы должны иметь адвокатов, они еще и получают помощь от
певчих сыщиков-петухов! Итак, что ты сказал ему?
- Я показал ему то, что написано в протоколе конфискованного... да, но он и сам
имел доступ к нему, я сказал лишь о том, что значилось и в его собственных бумагах.
- Адвокаты никогда не смотрят в бумаги! Особенно перед Рождеством. Значит,
это ты подкинул ему идейку.
- Да, но это же правда.
- Итак, наша птичка улетела. Понимаешь, что это значит?
- Да. Но ведь никаких веских причин для задержания и не было.
- Без дерзостей! Понимаешь, что все это значит, я тебя спрашиваю?
- Нет. Во всяком случае, его не в чем обвинять.
- Это твое мнение?
- Да.
- Тогда я скажу тебе: ты здесь не для того, чтобы давать оперативные или
юридические оценки, ты здесь для того, чтобы вести расследование. Понятно?
- Не-ет. Мы должны расследовать о подозреваемом все: и положительное, и
отрицательное. А это своего рода юридическая оценка.
- Не болтай чепухи.
- Так, во всяком случае, записано в служебной инструкции, а эту чепуху, которой
мы занимаемся, я не понимаю.
- Мы никакие не сыщики! Это государственная служба безопасности, и - о,
проклятье на мою голову! - совершенно удивительно, что мне нужно объяснять тебе
это. Будет обвинение или нет - это одно. Но то, что мы должны стремиться держать
террористов взаперти, - совсем другое.
- Но нет никаких доказательств, что он хоть как-то связан с этой
террористической акцией. Во всяком случае, с арабской.
- И ты знаешь это наверняка?
- Я знаю, что против него доказательств нет. И если я должен свидетельствовать
под присягой...
- А я случайно знаю, что это палестинская террористическая операция. Вероятно,
с ливийским заводом часов. Шикуют парни Каддафи, а тут появляется такое вот
дерьмо, как ты.
Нэслюнд внезапно овладел собой и не столько из-за оскорблений, сколько из-за
того, что сказал несколько больше, чем хотел. Аппельтофт тут же заметил это, чуть
подскочил на стуле и задал свой простой, но в этой связи очень неподходящий вопрос:
- Откуда ты знаешь, что эта операция палестинская? Для нас, ведущих
расследование, это новость.
- Мы не должны докладывать тебе об этом, - тут же вставил главный прокурор,
- это под грифом "Секретно".
- Да, - возразил Аппельтофт с подчеркнутой агрессивностью, - но для нас,
ведущих расследование, было бы, наверное, неплохо знать, какие сейчас проходят
террористические операции.
- Ты больше не занят ни в каком расследовании, - сказал Нэслюнд, беря
инициативу на себя. - Ты и Фристедт можете заняться исключительно сбором
побочных сведений, связанных с этим "шпионом по беженцам" при Управлении по
делам иммиграции. С сегодняшнего дня другие займутся террористическими
операциями. И мы обязаны спешить; я не хочу, чтобы хоть слово просочилось об этом,
понимаешь меня?
- Нет, - ответил Аппельтофт, - будь я проклят, ничего не понимаю. В наших
материалах нет ни единого следа чего-либо ливийского...
- Я не говорю о ваших материалах. А еще, будь любезен, исчезни и держись
подальше от телефона. Никаких слез прессе ни от тебя, ни от какого-либо "анонимного
рупора" из СЭПО, понятно?
- Конечно. Но это не мы болтаем по телефону... - сказал Аппельтофт и ушел,
почти удовлетворенный; по крайней мере последний удар был за ним, даже если и сам
он не очень хорошо обошелся с желтым крестом на голубом поле .
Но теперь все уже кончилось. Все уплыло в небытие, и вечерние газеты, и
беспокойство сына и жены из-за выдуманных ливийских террористов.
Так или иначе, но все прошло, по крайней мере для него, думал он. И абсолютно
ошибался. Именно сейчас все только и начиналось.
Глава 12
Карл летел над Смоландом регулярным рейсом авиакомпании SAS Копенгаген -
Арланда. Сидя в самолете над Смоландом, он все еще как бы оставался в Эйлате.
Карл пробыл там два дня. И за это время Шуламит убедила его, что операция если
и состоится, то только после Хануки - еврейского праздника, чем-то напоминающего
христианское Рождество, - все израильтяне, даже генералы Моссада и оперативники
"Сайерет-Маткал" на Хануку всегда бывают дома в семейном кругу. В Израиле
осуждают войны во время больших религиозных празднеств; такое отношение стало
результатом очень дорого стоившей войны "Йом Киппур".
Карлу поначалу удавалось сдерживаться. Но в первый же вечер, когда они встали с
постели и отправились в небольшой ресторан у старой гавани - они захватили с собой
хвосты лангуст и, немного поторговавшись, попросили поджарить их на гриле, - а
потом добрались и до второй бутылки "Carmel Rose", его потянуло к ней понастоящему,
неотвратимо.
Они купались, валялись на песке и рассказывали друг другу о своей жизни. Он
больше не пытался бороться со своим влечением. Теперь ему пришлось бороться лишь
с сильным желанием рассказать ей о Старике, о том, как его завербовали, чем он,
собственно, занимался в Сан-Диего - обо всем том, о чем никогда не рассказывал
Тесси.
Ведь с Шулой - теперь, думая о ней, он называл ее ласковым коротким именем
Шула - все было иначе. Она уже и так знала многое и поэтому не могла обижаться на
него за то, что он недостаточно откровенен с ней.
На другой день на пляже они уже не говорили о службе, нет, они говорили о том,
что, не будучи евреем, он никогда не смог бы переехать в Израиль, а она, "кибуцница"
в третьем поколении, никогда не смогла бы покинуть свою страну. Все это было
совершенно ясно, логично и невозможно отбросить. Они могли лишь на короткое
время позволить себе с головой окунуться в страсть, но и только, - ничего другого
никогда не могло бы быть. Им не надо было даже долго говорить об этом, довольно
скоро они смогли шутить над выдуманным "прикрытием" в форме нелепой
влюбленности в "гойского" шведского офицера безопасности, поскольку она уже
превратилась в истинную.
Они долго фантазировали, как и когда встретятся вновь, как она сможет вернуться
на свою работу в Стокгольм - что более чем сомнительно: она даже лишилась
"заграничного" звания майора и вновь стала капитаном, когда ее отозвали в Израиль;
но в Израиле могли произойти политические изменения и все прочее, тогда они могли
бы продолжить заниматься "прикрытием".
Одно только мучило его: он не мог рассказать ей о встречах с палестинцами в
Бейруте. Муна - ее он мог себе представить младшей сестрой Шулы, но
одновременно она могла бы быть и убийцей ее младшего брата в секторе Газа; Рашид
Хуссейни - человек, называвший себя Мишелем, - поступал и рассуждал так, что
мог бы быть ее близким родственником, одним из воинственного ее клана; все эти
военные трофеи омрачали радость и восторг их влюбленности.
Расставаясь на автобусной станции Беэр-Шева, она обещала приехать в Стокгольм
- "в следующем году в Стокгольме", шутила она, переиначивая вечную молитву "в
следующем году в Иерусалиме", - а он обещал не вступать в конфронтацию с
Элазаром, если тот действительно окажется в Стокгольме через пару дней.
Но ни одному из них не суждено было сдержать свое обещание.
Последнее, что он видел за закрывающейся автобусной дверью, были ее
"лошадиный хвост" и переброшенный через плечо "узи".
Он вздрогнул в полудреме от смены давления в кабине и автоматически
компенсировал его, словно находился под водой. И тут же взял себя в руки. С этого
момента им овладело строгое, холодное, расчетливое бешенство: мечты о Шуле
сменились светящимся табло, призывавшим пассажиров занять свои места при заходе
самолета на посадку.
К своему удивлению, несмотря на предновогодний вечер, он увидел у паспортного
контроля поджидавшего его Аппельтофта.
- Идем, надо, черт возьми, срочно поговорить, Фристедт сидит в машине у входа
в аэропорт, - выпалил Аппельтофт. Казалось, он был чем-то расстроен, но вскоре
Карл понял, что неправильно истолковал состояние Аппельтофта. Как истый
северянин, тот просто сдерживал бешенство.
По дороге в город они то и дело перебивали друг друга. Но о фактическом
отстранении их от расследования заговорили лишь в пустом коридоре, подходя к
служебному кабинету Карла.
Было уже около девяти вечера, а вечер, как говорилось, был предновогодний. В
такие дни даже охота на шпионов в государственной службе безопасности замирала,
что объяснимо и с профсоюзной, и с личной точки зрения.
- Итак, - сказал Карл, срывая защитный чехол с клавиатуры своего дисплея и
отбивая личный код, - у нас есть человек, родившийся 30 ноября 1963 года, но
отсутствуют четыре последние цифры его личного кода. Посмотрим.
Оба пожилых комиссара в восторге наблюдали за работой Карла, напоминавшей
игру со сменяющимися зелеными буквенными и цифровыми комбинациями на экране
компьютера. Для них все это было из области научной фантастики, будущего общества
кошмаров, где тайная полиция знает все.
Но не совсем все, как вскоре оказалось.
- Так вот, - объяснял Карл, - на этот день рождения выпадают двое. Одна из
них - девица из Питео, кажется, по уши влюбленная в товарища Горбачева. Но она -
не та особа, которая может быть нашим убийцей. Есть еще один человек, но он входит
в список тех, о ком я не имею права спрашивать. Они закодированы особым способом,
и я обязан получить разрешение Нэслюнда вторгнуться в ту часть банка данных.
- Тогда все пропало, - бросил Аппельтофт. - Он ни за что не пойдет на это.
- А что это за лица, о которых ты не имеешь права спрашивать? -
поинтересовался Фристедт.
- Не знаю, - ответил Карл, - отсюда это неясно, да и ни к чему знать; они все
идут под определенным кодом, который мне все же удалось выяснить, и там таких
двадцать три человека.
- Значит, все пропало, - повторил Аппельтофт.
- Нет, не уверен, - задумчиво ответил Карл. - Но в этом случае я должен задать
вопрос вашей совести. Мне кажется, что я смогу обойти защиту. Это, конечно,
запрещено. Но я получу то, что мы ищем. Разрешаете?
Они посмотрели друг на друга. В комнате стояла тишина, и слышалось лишь
потрескивание и попискивание дисплея. Все трое уже в большей или меньшей степени
совершили "служебную ошибку", причем самую остроумную - Аппельтофт:
освободил невиновного.
- Начинай! - сказал Фристедт. - Черт возьми, делай что хочешь, нам бы только
заполучить этого дьявола.
Аппельтофт только молча кивнул.
Карл немного подумал. Среди специалистов по компьютерам в Калифорнии самой
захватывающей игрой было отгадывание кода системы защиты банковских,
фирменных, а в некоторых случаях и пентагоновских компьютеров. Устраивались
даже небольшие соревнования. По-настоящему Карл так никогда и не увлекся этим
спортом, но все равно подобная тема для разговоров доминировала среди всех, кто в
университете занимался программированием, а потом увлечение этих юных "дятлов"
превратилось в национальное бедствие для всех штатов. Никому не удалось избежать
необходимости хорошо ориентироваться в этом виде спорта.
Карл поиграл немного на клавиатуре, вытаскивая то одно, то другое из памяти
компьютера, и начал медленно продвигаться вперед, словно пианист, вспоминающий
тему произведения.
- Да, пожалуй, получится. Если интересно, могу показать, как это делается.
Хотите?
- Лучше не надо, - сказал Аппельтофт.
- А почему бы и нет? - возразил Фристедт.
Карл провел вариант, называемый "Троянский конь".
Говоря коротко: компьютеру дается инструкция дополнить информацию обо всех
недоступных лицах новыми данными.
Это был первый шаг, он еще не содержал какой-либо программы. Карл был
отличным программистом.
При этом он снабдил все двадцать три недоступных ему лица дополнительным
идентификатором - Coq Rouge.
Затем он сообщил компьютеру, какие лица получают обозначение Coq Rouge, и
попросил распечатать список. А потом дал команду уничтожить каждого Coq Rouge и
убрать из протокола работы все задание.
- А теперь посмотрим, - сказал Карл, - либо начнется жуткая паника, либо все
получится. Фристедт, пожалуйста, нажми эту клавишу, только
...Закладка в соц.сетях
