Жанр: Боевик
Кулак Аллаха
... он.
- Да, сайиди раис, - ответил физик.
Саддам несколько раз кивнул головой в черном берете.
- Друзья, вас нужно поздравить.
Ниже снаряда, на деревянной подставке, была укреплена простая металлическая
табличка. На ней было написано: "КУБТ УТ АЛЛАХ".
Тарик Азиз долго и безуспешно размышлял, как передать президенту суть
угрозы американцев, столь безапелляционно высказанной ему в Женеве, и стоит ли
это делать вообще.
Они знали друг друга двадцать лет. Все эти годы министр с собачьей
преданностью служил своему хозяину; он всегда принимал сторону Саддама, когда
внутри верхушки баасистской партии еще шла борьба за власть, всегда
придерживался того мнения, что благодаря своей звериной хитрости и жестокости в
конце концов победит этот выходец из Тикрита, и всегда оказывался прав.
Саддам Хуссейн и Тарик Азиз вдвоем карабкались к вершине власти, но один
всегда оставался в тени другого. Седовласому, коренастому Азизу слепым
повиновением Хуссейну удалось компенсировать свой главный недостаток: высшее
образование и умение разговаривать на двух европейских языках.
Пытками и казнями непосредственно занимались другие, а Тарик Азиз, как и
все, кто состояли при дворе Саддама Хуссейна, лишь смотрел со стороны и все
одобрял, в том числе и многочисленные чистки, в ходе которых сотни офицеров
иракской армии и некогда преданных партийцев были разжалованы и казнены, причем
вынесению смертного приговора часто предшествовали долгие мучительные пытки в
Абу Граибе.
На глазах Тарика Азиза снимали со всех постов и расстреливали отличных
генералов только за то, что те пытались заступиться за своих подчиненных. Он
понимал, что настоящие заговорщики умирали в таких муках, какие он боялся себе
даже представить.
На его памяти воинственное племя аль-джубури, которое никто не осмеливался
оскорбить, потому что выходцы из него занимали едва ли не все высшие посты в
армии, было разоружено и уничтожено, а оставшиеся в живых были вынуждены
смириться и подчиниться. Тарик Азиз хранил молчание, когда Али Хассан Маджид,
сводный брат Саддама Хуссейна, в ту пору занимавший пост министра внутренних
дел, организовал истребление курдов не только в Халабже, но и в пятидесяти
других городах и деревнях, стертых с лица земли артиллерией, авиацией и
отравляющими веществами.
Как и все другие приближенные раиса, Тарик Азиз понимал, что теперь у него
нет выбора. Если что-то случится с его хозяином, то навсегда будет покончено и с
ним. Однако в отличие от большинства других, Азиз был слишком умен, чтобы верить
в популярность режима Саддама. Он боялся не столько армии коалиции, сколько
мести народа Ирака, которая не замедлит обрушиться на него, как только падет
режим, защищающий Азиза и ему подобных.
Одиннадцатого января, ожидая вызова для отчета о переговорах в Женеве,
Тарик Азиз решал одну проблему: как сформулировать угрозу американцев, чтобы
обратить неизбежный гнев раиса не на себя. Он понимал: раис вполне может
заподозрить, что это он, именно он, министр иностранных дел, подал американцам
мысль о такой угрозе. Параноик руководствуется не логикой, а только звериным
инстинктом, который может подсказывать иногда верные, а иногда неверные решения.
Подозрений раиса было вполне достаточно, чтобы были казнены не только многие
невинные люди, но и их семьи.
Два часа спустя Тарик Азиз, возвращаясь к своей машине, облегченно и в то
же время недоумевающе улыбался.
Все прошло на удивление гладко. Оказалось, что президент настроен на
редкость добродушно. Он одобрительно выслушал взволнованный доклад Тарика Азиза
о переговорах в Женеве, об одобрении и поддержке позиции Ирака всеми, с кем бы
министр ни обсуждал эту проблему, о том, что на Западе, очевидно, растут
антиамериканские настроения.
Саддам понимающе кивал, когда Тарик Азиз свалил всю вину за кризис на
американских поджигателей войны и даже когда, увлекшись своими гневными
обличениями, министр упомянул, что сказал ему Джеймс Бейкер. Вопреки ожиданию
вспышки гнева раиса не последовало.
Все сидевшие за столом совещаний кипели гневом и искренним негодованием, а
Саддам Хуссейн продолжал кивать и улыбаться.
Покидая дворец, министр смеялся, потому что в конце концов раис поздравил
его с успешным выполнением миссии в Европе. Казалось, для Саддама не имел
никакого значения тот факт, что по всем принятым дипломатическим меркам миссия
закончилась полным провалом: Азиз везде и во всем получал только отказы, даже
хозяева принимали его с подчеркнуто холодной вежливостью, а все его попытки
поколебать решимость коалиции выступить против Ирака закончились ничем.
Недоумение Тарика Азиза вызвала фраза, вскользь брошенная раисом в самом
конце аудиенции. Это была как бы ремарка в сторону, предназначавшаяся для ушей
лишь одного Азиза. Провожая министра до двери, президент пробормотал:
- Рафик, дорогой мой друг, не беспокойся. Скоро у меня будет готов особый
сюрприз для американцев. Не сейчас, пока еще рано. Но если только бени кальб
попытаются перейти границу, я отвечу не газами, а кулаком Аллаха.
Тарик Азиз послушно кивнул, хотя не имел ни малейшего представления, что же
хотел сказать раис. Как и другие приближенные Саддама, он получил ответ через
двадцать четыре часа.
Утром 12 января Совет революционного командования в последний раз собрался
в президентском дворце на углу улиц 14-го июля и Кинди. Через неделю дворец был
разбомблен до основания, но к тому времени хозяина дворца там уже не было и в
помине.
Как обычно, о совещании его участникам сообщили в самый последний момент.
Какое бы высокое место ни занимал человек в багдадской иерархии, каким бы
доверием ни пользовался, никто - за исключением крохотной группки близких
родственников, нескольких друзей и личных телохранителей - не знал, где будет
находиться раис в такое-то время любого дня.
Если после семи серьезных заговоров и покушений Саддам Хуссейн остался жив,
то это случилось лишь потому, что он с настойчивостью маньяка обеспечивал
собственную безопасность, которую не доверил ни контрразведке, ни секретной
полиции и уж тем более ни армии - даже ее отборным частям, Республиканской
гвардии.
Задачу охраны президента выполнял Амн-аль-Хасс. Все солдаты Амн-аль-Хасса
были очень молоды, большинство только-только вышли из подросткового возраста, но
они были фанатично преданы Саддаму Хуссейну. Командовал Амн-аль-Хассом родной
сын раиса Кусай.
Ни одному заговорщику никогда не удалось бы даже узнать, когда, по какой
улице и в каком автомобиле поедет раис. Его визиты на военные базы или
промышленные предприятия всегда были неожиданностью не только для тех, к кому
приезжал президент, но и для его ближайшего окружения.
Даже в Багдаде президент Ирака никогда не задерживался на одном месте.
Иногда несколько дней он проводил в президентском дворце, а потом вдруг исчезал
в своем бункере, который находился глубоко под землей за отелем "Рашил".
Каждое поданное Саддаму блюдо сначала должен был попробовать старший сын
шеф-повара. Напитки подавались к столу только в нераспечатанных бутылках.
Утром того дня за час до начала совещания специальные посыльные доставили
каждому члену Совета революционного командования повестки. Таким образом ни у
кого не оставалось времени для подготовки покушения.
Лимузины въезжали в дворцовые ворота и, высалив своих хозяев, отправлялись
на специальную стоянку. Каждый из приглашенных должен был пройти под аркой
детектора металлических предметов; проносить на совещания личное оружие
категорически запрещалось.
Все тридцать три члена совета собрались за Т-образным столом в большом
кабинете для заседаний. Восемь из них сидели во главе стола, по четыре человека
с каждой стороны трона. Остальные устроились вдоль длинного стола лицом друг к
другу.
Из присутствовавших одиннадцать были родственниками президента; все они
плюс восемь других членов совета были родом из Тикрита или ближайших к нему
поселков, все являлись ветеранами баасистской партии.
Из тридцати трех членов совета десять были членами кабинета министров,
девять - генералами сухопутных войск или авиации. Бывший командующий
Республиканской гвардией Саади Тумах Аббас только утром получил повышение: он
стал министром обороны и теперь, сияя от счастья, занял место во главе стола.
Его предшественником был курд Абд аль-Джаббер Шеншалл, который давно заслужил
славу безжалостного палача собственного народа.
Армию представляли генералы Мустафа Ради, командующий пехотой, Фарук Ридха,
командующий артиллерией, Али Мусули, руководивший инженерными частями, и
Абдуллах Кадири, командующий бронетанковыми войсками.
В дальнем конце стола сидели руководители спецслужб безопасности доктор
Убаиди, шеф Мухабарата, Хассан Рахмани, руководитель контрразведки, и Омар
Хатиб, шеф секретной полиции.
Вошел раис. Все дружно поднялись и зааплодировали. Президент улыбнулся,
занял свое место, жестом позволил сесть остальным и начал читать свое заявление.
Совет собирался не для обсуждений, а для того, чтобы внимательно слушать
хозяина.
Когда раис дошел до сути заявления, лишь его племянник Хуссейн Камиль не
удивился. Сорок минут Саддам разглагольствовал о бесконечных успехах,
достигнутых под его руководством, и лишь потом сообщил членам совета новость.
Первоначальной реакцией пораженных присутствующих было гробовое молчание.
Все знали, что Ирак долгие годы шел к этой цели, но то, что буквально
накануне войны цель была наконец достигнута, казалось невероятным. Уже одна
весть об этом достижении могла внушить страх и ужас всему миру и повергнуть в
трепет даже могучую Америку. Божественное провидение. Только теперь Бог был не
на небесах, он сидел рядом с членами совета и спокойно улыбался.
Заранее знавший обо всем Хуссейн Камиль первым встал и зааплодировал. Его
примеру поторопились последовать и другие; каждый боялся подняться последним или
хлопать в ладоши не так громко, как другие. Потом возникла обычная проблема:
никто не хотел первым прекращать аплодисменты.
Вернувшись спустя два часа в свой кабинет, Хассан Рахмани, образованный и
масштабно мыслящий шеф контрразведки, очистил стол от всех бумаг, приказал
никого к нему не впускать и подать чашку крепкого черного кофе. Ему нужно было
тщательно обдумать новую ситуацию.
Новость потрясла его - как и всех участников совещания. В мгновение ока
баланс сил на Среднем Востоке изменился, и пока никто об этом не знал. Раис,
подняв руки, с поразительной скромностью призвал прекратить овацию, продолжил
совещание, а потом заставил каждого из присутствующих поклясться хранить
молчание.
Это Рахмани мог понять. Однако несмотря на охватившую всех радостную
эйфорию, которая не миновала и его, он уже предвидел серьезные осложнения.
Ни одно устройство такого типа не стоит и грязного динара, если твои друзья
- а еще лучше, твои враги - не знают, что оно у тебя есть. Лишь в этом случае
потенциальные недруги приползут к тебе на коленях и будут клясться в вечной
дружбе.
Иногда государство, разработавшее собственное ядерное оружие, просто
сообщало об успешных испытаниях и предоставляло другим странам сделать выводы
самим. В иных случаях правительство лишь намекало на то, что у него есть атомная
бомба, но не приводило никаких подтверждений; так поступили, например, Израиль и
Южно-Африканская Республика. Тогда всему миру и особенно соседним государствам
оставалось лишь догадываться о том, насколько обоснованы эти намеки. Иногда
второй вариант давал даже лучшие результаты, ведь человеческая фантазия не знает
границ.
Впрочем, Рахмани был убежден, что в случае с Ираком такие уловки окажутся
бесполезными. Если даже то, что он услышал на совещании, было правдой, - а
Рахмани не был уверен, что совещание не являлось лишь очередным спектаклем,
призванным спровоцировать утечку информации и оправдать новую волну расправ и
казней, - то за пределами Ирака никто не поверит в реальность атомной бомбы
Хуссейна.
Ирак мог запугать страны коалиции только одним способом: доказать, что он
действительно располагает ядерным оружием. Судя по всему, сейчас раис не
собирался этого делать. Впрочем, в любом случае на этом пути стояло множество
препятствий.
Испытания на территории Ирака исключались, это было бы настоящим безумием.
Несколькими месяцами раньше можно было бы отправить корабль на юг Индийского
океана, оставить его там и на нем взорвать бомбу. Теперь такая возможность тоже
исключалась, потому что все порты Ирака были надежно блокированы. Конечно,
всегда можно пригласить комиссию из венского Международного агентства по атомной
энергии и доказать им, что иракская атомная бомба - не плод горячечного бреда. В
конце концов, последние десять лет эксперты из МАГАТЭ приезжали в Ирак чуть ли
не каждый год; до сих пор их постоянно обманывали. Если они собственными глазами
увидят бомбу, если они с помощью своих приборов убедятся, что это настоящее
ядерное оружие, им ничего не останется, как проглотить обиду, раскаяться в своем
легковерии и признать правду.
Тем не менее, Рахмани только что слышал, что раис запретил обращаться в
МАГАТЭ. Почему? Потому что это была ложь? Или потому что раис задумал что-то
другое? И что самое главное, какая роль во всем этом отводилась ему, Хассану
Рахмани?
Долгие месяцы Рахмани рассчитывал на то, что Саддам Хуссейн слепо ввяжется
в войну, в которой не сможет победить; теперь эта цель почти достигнута. Но
Рахмани надеялся и на то, что поражение Ирака в конце концов приведет к падению
режима раиса и к созданию такого правительства, которое будут поддерживать
американцы и в котором найдется очень высокое место и для него, Рахмани. Теперь
все изменилось. Рахмани понял, что ему нужно время, чтобы все тщательно
обдумать, чтобы найти способ, как лучше всего сыграть этой поразительной новой
картой.
В тот же день вечером, как только стемнело, на стене за халдейскохристианским
храмом святого Иосифа появился условный знак. Нанесенный мелом, он
напоминал опрокинутую цифру восемь.
Теперь багдадцы жили в постоянном страхе. Иракское радио не замолкало ни на
минуту, извергая потоки пропаганды, которую многие иракцы принимали за чистую
монету. Но немало иракцев тайком слушали и передачи Би-би-си, подготовленные в
Лондоне и транслировавшиеся на арабском языке с Кипра; они понимали, что бени
Наджи говорят правду. Приближалась война.
В городе ходили слухи, что американцы начнут с массированной "ковровой
бомбардировки" Багдада, которая приведет к бесчисленным жертвам среди мирного
населения. Источником таких слухов был президентский дворец.
Правители Ирака не только распускали слухи о готовящемся американцами
массированном бомбовом ударе, но и действительно не стали бы возражать против
такого начала войны. Хуссейн и его окружение рассчитывали, что массовые жертвы
среди гражданского населения Ирака вызовут энергичные протесты во всем мире и в
конце концов под давлением общественного мнения американцы будут вынуждены уйти.
Именно по этой причине иностранным корреспондентам еще дозволялось жить в отеле
"Рашид"; их даже уговаривали остаться там до начала военных действий. Были
подготовлены специальные гиды, в обязанности которых входило помогать
иностранным телеоператорам в мгновение ока добираться до ужасающих сцен геноцида
- как только таковые появятся в Багдаде.
Дальновидные расчеты иракских политиков почему-то не разделялись жителями
Багдада. Многие уже покинули насиженные места: иностранные рабочие и специалисты
бежали к иорданской границе и там пополняли и без того переполненные лагеря
беженцев из Кувейта, существовавшие уже пять месяцев, а иракцы искали спасения в
деревнях.
Не говоря уж об иракцах, никто из миллионов американцев и европейцев, в те
дни не сводивших глаз с телевизионных экранов, не имел ни малейшего
представления об истинном уровне военной техники, которой распоряжался
обосновавшийся в Эр-Рияде мрачноватый Чак Хорнер. Тогда никто не мог предвидеть,
что подавляющее большинство целей для бомбовых ударов будет выбрано из
богатейшего ассортимента спутниковых аэрофотоснимков и уничтожено бомбами с
лазерным наведением на цель, которые чрезвычайно редко поражают то, на что они
не были направлены.
Жители Багдада, до которых на базарах и рынках доходила-таки правда,
передававшаяся Би-би-си, твердо знали одно: если считать от полуночи 12 января,
то ровно через четыре дня истечет последний срок вывода иракских войск из
Кувейта. После этого налетят американские самолеты. Город жил тревожным
ожиданием На своем стареньком велосипеде Майк Мартин медленно выехал с улицы
Шурджа и обогнул церковь. Он заметил меловую отметку на стене и, не
останавливаясь, покатил дальше. В конце переулка он слез с велосипеда и
несколько минут поправлял цепь, время от времени осматриваясь, не дадут ли знать
о себе те, кто, возможно, преследует его.
Никого. Из подъездов не доносилось шуршания ботинок переминавшихся с ноги
на ногу агентов секретной полиции, над крышами не появилась ничья голова. Мартин
медленно покатил назад, на ходу мокрой тряпкой стер условный знак и уехал.
Опрокинутая цифра восемь означала, что сообщение ждет его за шатающимся
кирпичом в старой стене недалеко от улицы абу Навас. Эта стена стояла чуть ниже
по течению Тигра, меньше чем в полумиле от церкви.
Здесь, на набережной Тигра, он когда-то играл с Хассаном Рахмани и
Абделькаримом Бадри. Здесь над горячими угольями верблюжьей колючки уличные
торговцы готовили из самых нежных частей речного сазана вкуснейшее блюдо и
предлагали его прохожим.
Теперь лавки и чайные были наглухо закрыты, а по набережной гуляли лишь
несколько человек. Тишина была наруку Мартину. В самом начале улицы Абу Навас он
заметил патруль секретной полиции в гражданской одежде; полицейские не обратили
внимания на феллаха, неторопливо катившего на велосипеде по поручению своего
хозяина. Появление патруля даже обрадовало Мартина. Хотя полицейские из Амн-альАмма
славились своей топорной работой, но если бы они захотели устроить засаду у
тайника, даже они не стали бы стоять у всех на виду посреди улицы. Они
попытались бы сделать что-то хоть немного более скрытное.
Письмо оказалось на месте. Через секунду кирпич занял свое прежнее место, а
сложенный в несколько раз листок бумаги - в поясе трусов Мартина. Еще через
несколько минут по мосту Ахрар Майк пересек Тигр, миновал Рисафу, потом Карг и
благополучно приехал на виллу советского дипломата в Мансуре.
За девять недель жизнь на вилле вошла в свою колею. Русская кухарка и ее
муж хорошо относились к Мартину, а он даже научился кое-как изъясняться на их
языке. Каждый день Мартин отправлялся в город за свежими продуктами, по дороге
осматривая все места для меловых отметок и при необходимости заглядывая в
тайники. Он передал Иерихону, которого так ни разу и не видел, четырнадцать
писем и получил от него пятнадцать сообщений.
Восемь раз его останавливал патруль секретной полиции, но каждый раз
полицейские, увидев перед собой безропотного нищего феллаха с его видавшим виды
велосипедом, с корзиной, полной овощей, фруктов, кофе, специй и бакалейных
товаров, и прочитав официальное письмо дипломатической миссии, тут же отпускали
его.
Мартин, конечно, не знал о составлявшихся в Эр-Рияде и постоянно
уточнявшихся стратегических планах союзников. Его задача заключалась в том,
чтобы прослушать запись очередной передачи из Эр-Рияда, перевести все вопросы
Иерихону на арабский, положить записку в тайник, а потом прочесть ответы
Иерихона и передать их по радио Саймону Паксману.
Будучи профессиональным солдатом, Мартин догадывался, что для командования
вооруженными силами коалиции, готовившегося к наступлению на Ирак, политическая
и военная информация Иерихона должна быть поистине бесценной.
Ночи в Багдаде стали холодными, и для обогрева своей лачуги Мартин
обзавелся парафиновой печкой, а вместо свечей он пользовался теперь керосиновой
лампой. Из купленной им на рынке мешковины он сделал плотные занавески на все
окна. О приближении нежданного гостя Мартин всегда узнавал по хрусту гравия под
ногами.
Вернувшись в свою теплую хижину, Мартин закрыл дверь на засов, убедился,
что занавески прикрывают каждый квадратный дюйм окон, зажег керосиновую лампу и
прочел только что взятое из тайника сообщение Иерихона. Оно было короче
обычного, но его содержание потрясло Мартина. Он даже усомнился, правильно ли
все понял, и перечитал еще раз, потом пробормотал: "Боже праведный", приподнял
несколько каменных плит пола и извлек из тайника магнитофон.
Во избежание недоразумений он медленно и четко продиктовал сообщение
Иерихона дважды по-арабски и дважды по-английски и ускорил запись, сократив
пятиминутную передачу до полуторасекундного пакетного сигнала.
Майк Мартин передал сообщение Иерихона в двадцать минут первого.
Саймон Паксман знал, что этой ночью "окно" для передачи из Багдада открыто
от пятнадцати до тридцати минут первого, поэтому он не торопился ложиться спать.
Сообщение было принято, когда Саймон коротал время, играя с одним из радистов в
карты. Из комнаты связи выбежал второй радист.
- Саймон, вам лучше послушать самому.., и поскорей, - сказал он.
Хотя бригада Сенчери-хауса в Эр-Рияде насчитывала несколько десятков
человек, связь с Иерихоном считалась настолько важной и секретной, что в ее
детали были посвящены только Паксман, шеф местного бюро Джулиан Грей и два
радиста. Три комнаты, в которых работали эти четверо, по сути дела были
изолированы от всех других помещений виллы.
В комнате связи, которая прежде была обычной спальней, Саймон Паксман
внимательно прислушивался к знакомому голосу, звучавшему с пленки большого
магнитофона. Мартин сначала дважды слово в слово прочел сообщение Иерихона поарабски,
потом тоже дважды - в своем переводе на английский.
Паксман почувствовал, как у него по спине пробежал холодок. Получалось, что
они в чем-то просчитались, и очень серьезно просчитались. По их данным того, что
он услышал, никак не могло быть. Два радиста молча стояли рядом.
- Это он? - требовательно спросил Паксман, как только магнитофон умолк.
Первой мыслью было, что Мартина схватили и сообщение на самом деле передал
иракский агент, выдающий себя за Мартина.
- Он, я проверил по осциллографу. Я совершенно уверен, что это он.
Голос каждого человека имеет характерные тон и ритм, в нем специфически
чередуются высокие и низкие звуки, понижение и повышение громкости. Эти
характеристики можно записать и изобразить на экране осциллографа в виде
сложного графика, напоминающего электрокардиограмму.
Голос одного человека всегда будет отличаться от голоса другого, как бы тот
ни старался подражать первому. Перед отправной в Багдад голос Майка Мартина
несколько раз записали на таком приборе, а потом после каждой передачи из
Багдада сравнивали с оригиналом, учитывая эффекты замедления и ускорения записи,
возможные искажения в процессе магнитофонной записи или передачи по каналам
спутниковой связи.
И на этот раз голос из Багдада сравнили с записанным голосом Мартина.
Сомнений не было: это говорил Мартин и никто другой.
Потом у Паксмана мелькнула мысль, что Мартина могли схватить и пытками
заставить работать на иракцев; тогда это сообщение могло быть передано под
контролем иракских спецслужб. Паксман тут же отверг такое объяснение как
чрезвычайно маловероятное.
Во-первых, они заранее договорились об условных знаках - словах, паузах,
колебаниях, покашливании, - которые предупредили бы тех, кто принял сообщение в
Эр-Рияде, что Мартин передал его не по своей воле. Во-вторых, предыдущее
сообщение Мартина было получено всего лишь три дня назад.
Спору нет, иракская секретная полиция не любит миндальничать, но
оперативностью она не отличалась никогда. А Мартина не так просто сломить. Если
бы его так быстро "сломали" и заставили работать на Ирак, то после пыток он был
бы уже развалиной, в нем бы едва теплилась жизнь, а это сказалось бы на его
голосе.
Следовательно, у Мартина было все в порядке, а переданное им сообщение он
действительно только что получил от Иерихона. И все равно в этом уравнении
оставалось слишком много неизвестных. Иерихон мог сказать правду, но мог
ошибаться или даже лгать.
- Позовите Джулиана, - приказал Паксман одному из радистов.
Пока радист будил шефа саудовского бюро Сенчери-хауса, который спал
наверху, Паксман по линии спецсвязи позвонил своему американскому коллеге Чипу
Барберу.
- Чип, приезжайте сюда. И лучше поторопитесь, - сказал он.
С Барбера сон как рукой сняло. Что-то в тоне английского коллеги подсказало
ему, что сейчас не время для ленивых сонных пререканий.
- Какие-нибудь сложности, старина?
- Похоже, что так, - согласился Паксман.
Барбер натянул свитер и брюки прямо на пижаму и уже через тридцать минут, в
час ночи, был на другом конце города, в местной штаб-квартире Сенчери-хауса. К
тому времени у Паксмана был уже отпечатан на двух языках текст сообщения. Оба
радиста, проработавшие на Среднем Востоке не один год и хорошо знавшие арабский,
подтвердили, что перевод Мартина точен.
- Он шутит, должно быть, - пробормотал Барбер, прослушав запись сообщения.
Паксман показал результаты своих проверок подлинности голоса Мартина.
- Послушайте, Саймон, пока что Иерихон всего лишь сообщает, будто бы он
слышал, как сегодня утром - простите, вчера утром - Саддам сказал, что у него
есть атомная бомба. Но ведь не исключено, что Саддам врал. Для него соврать
ничего не стоит, Впрочем, такие проблемы решались не в Эр-Рияде. Местные бюро
ЦРУ и Интеллидженс сервис могли передавать своим генералам полученную от
Иерихона тактическую и даже стратегическую информацию военного характера, но
политические вопросы решались в Вашингтоне и Лондоне. Барбер бросил взгляд на
часы. В Вашингтоне было семь вечера.
- Сейчас там готовят коктейли, - сказал он. - Я бы порекомендовал им чтонибудь
покрепче. Я незамедлительно передам сообщение в Лэнгли.
- А в Лондоне подходит время для какао и бисквитов, - заметил Паксман. - Я
сообщу в Сенчери-х
...Закладка в соц.сетях
