Жанр: Боевик
Матерый
...и съежился, как затравленный зверек. Он принадлежал к
такой же слабой породе вечно гонимых и
унижаемых. Но ведь и слабак, загнанный в угол, способен показать зубы? Или нет?
Опустив голову, Саня быстро зашагал прочь. Не боги горшки обжигают. И не
только громовым дано карать и мстить,
думал он.
Переступив через порог дома, он не стал разговаривать с Громовым, а молча
уединился в комнате и притворился, что
спит. Предвкушение мести было столь сладостным, что заставляло Саню ерзать и
корчиться под наброшенной простыней.
Словно не подушку он обнимал в сумерках, а Ксюху.
А дивный августовский вечер раскинул над дачным поселком малиновый шатер
заката, предлагая полюбоваться им всех
обитателей, без всяких ограничений и исключений. Различий между живыми и
мертвыми он тоже не делал.
Но мертвые красотами вечерней зари не интересовались, да и живые возводили
очи к небесам реже, чем смотрели себе
под ноги. Не сумев очаровать людей, закат налился возмущенным багрянцем, потом
потемнел и обернулся назло всем ночью,
в которой отчужденно и холодно поблескивали звезды. Но и это чудесное
превращение не набрало достаточного количества
зрителей. Зато луна пристально и неотрывно следила за всеми.
Надо же, как шпарит, подумал с ненавистью дачник Бутько, уставившись в
окно, залитое серебристым сиянием. Являясь
гастритчиком со стажем, он отлично знал, какую развлекательную программу готовит
ему полная луна: урывочный сон,
перемежаемый приемами соды, и, как правило, затяжной запор.
Целительным козьим молоком на эту ночь Бутько не обзавелся. Хотел было
смотаться на своем "москвичке" в соседнюю
деревню, но машину через ворота не пропустили какие-то подозрительные личности
уголовной наружности. Они матерно
предложили Бутько топать пешком, да еще в обход. Испугавшись личностей и
полуденного зноя, Бутько ретировался и
теперь крепко раскаивался в собственной нерешительности. Брюхо, не сдобренное
молочком, бунтовало.
А впереди была долгая-долгая ночь.
Жившая по соседству бабка Никитична переживала по другому поводу. Вечером
она не досчиталась одного из своих
длинноухих питомцев и понятия не имела, как станет оправдываться перед нервным
зятем, доверившим ей присматривать за
крольчатником. Еще бы ничего, если бы зверек просто сбежал - тогда можно было бы
надеяться, что, порыскав по
окрестностям, он вернется, целый и невредимый. Но в дальнем конце огорода
Никитична наткнулась на его пушистые ушки
да ножки, а вокруг - громадные следы, смахивающие на волчьи. Как про них зятю
скажешь? Живо определит фантазировать
в дом престарелых.
Зато ее ровесник, отставной генерал, дурью не маялся, а набирался сил перед
завтрашним днем. Он лежал на спине,
вытянув руки "по швам", разведя носки ног врозь и сведя мозолистые пятки вместе.
Жене казалось, что он вот-вот начнет вышагивать во сне строевым шагом, хотя
это должно было произойти только утром.
В парадном кителе, фуражке и сатиновых трусах генерал вот уже второе лето подряд
маршировал вдоль огородных грядок,
принимая рапорты от наиболее видных кочанов капусты. Забавные со стороны, эти
смотры зашли очень уж далеко.
Почти в психиатрическую лечебницу. Стоит бедолаге однажды отказаться от
трусов, как это было, сделано в отношении
генеральских штанов.
Эксцентричное поведение генерала любили обсуждать вечерами Лыковы и
Деревянко, издавна дружившие семьями. Но
сегодня, по причине междоусобицы, традиционные посиделки у самовара не
состоялись. Юным отпрыскам обоих кланов
было запрещено даже перекликаться через ограду. Все началось с элементарного
отсутствия запасов воды и хлеба. Примерно
час мадам Лыкова и миссис Деревянко попросту пилили своих непутевых супругов, а
потом в запале схлестнулись между
собой, выясняя, кто есть кто. Если первая оказалась толстой коровой с блядскими
глазами, то вторая вообще стала гадюкой
подколодной, у которой изо рта воняет. Естественно, после такого обмена мнениями
у противоположных сторон появилась
масса поводов для непримиримой вражды. Почти как у Монтекки и Капулетти.
Зато неблагополучные Клычковские сегодня так и не пособачились, что было
странно. Днем по-семейному отужинали
водочкой, закусили портвешком.
С лихвой хватило обоим, даже на легкий утренний аперитив осталось. Они и
подлечились, спутав вечернюю зорьку с
утренней. Теперь мирно почивали рядышком, и до рассвета у них не предвиделось
никаких огорчений.
В отличие от них бритоголовые Савины бодрствовали, занимаясь ритуальным
распеванием маха-мантры. Голоса их
звучали негромко, но были преисполнены страстной силы. Причиной тому было
вечернее омовение супругов в душевой
кабинке, увенчанной баком с нагревшейся за день водой. Перед тем как уединиться
там с женой, домохозяин Савин
многозначительно зачитал ей один из стихов священной книги "Шримад-Бхагаватам".
Там говорилось, что верная жена
должна помогать мужу осуществлять все его физические желания, создавая ему все
условия для сосредоточения на духовной
практике. Желание у Савина действительно имелось - одно, но такое необычное, что
жена прежде всячески отлынивала от
выполнения своего долга. Сегодня же, воодушевленная авторитетом Священного
Писания, она дошла до полного
самозабвения.
Сосед Семеныч, вышедший собирать смородину, долго прислушивался к звукам,
долетавшим из душевой кабины, а
ночью был вынужден трижды самоудовлетворяться, сверля потолок немигающим
взглядом. И сухопарая Савина в его грезах
обладала грудью на два номера больше, чем в действительности.
А ближе к утру, когда и одинокий Семеныч угомонился, ночную тишину пронзил
заунывный вой большой собаки, на
который никто не обратил внимания.
Глава 21
В ТИХОМ ОМУТЕ...
И был уже четверг, день четвертый. И не увидел бог, что это хорошо.
Это понимала даже приблудная мышь-полевка, затаившаяся в подполе темного
дома, и крохотное сердечко ее испуганно
трепетало, словно события, разворачивающиеся наверху, касались и ее тоже.
Светловолосая девушка Варя чувствовала себя такой же затравленной мышкой,
но которая точно знает, что страшнее
кошки звери есть, да еще какие!
Одного из них звали Сулей. На его бычьей шее почему-то висела цепочка с
кулоном в виде стрекозы.
Она была золотая, как и его передние зубы, которые он скалил в темноте.
Ноги, связанные Варей, Суля уже из пут
выпростал, а руки пока что оставались стянутыми за спиной.
Прикованная за ногу к массивному несгораемому шкафу, Варя чуть пупок себе
не надорвала, пытаясь приподнять эту
махину хотя бы на миллиметр, но давно уже потеряла надежду выбраться из ловушки
собственными усилиями. Кажется, это
был конец.
Время для Вари почти остановилось. Борясь со сном, она неотрывно следила за
каждым движением Сули, а он наблюдал
за ней, напоминая вовсе даже не пленника, а палача, терпеливо дожидающегося
своего часа.
За минувшую ночь он трижды подбирался почти вплотную, норовя вышибить из
Вари дух сведенными вместе ногами в
огромных кроссовках. Всякий раз ей удавалось оглушить противника бутылкой, но
две из них уже разлетелись вдребезги, и
теперь рука сжимала горлышко последней. Как только разобьется и эта, Варе
останется лишь кусаться и царапаться, но вряд
ли это сможет остановить такого здоровенного бугая, как Суля, даже если он не
освободит руки. Он обещал перегрызть
девушке горло своими золотыми зубами, и она в это верила. И не звала на помощь
лишь по той причине, что за это Суля
грозился расправиться с ее отцом.
Не чувствуй себя Варя жалкой собачонкой на привязи, она, возможно, и не
восприняла бы всерьез эти угрозы. Но ее
похитили среди бела дня, а потом долго насиловали и истязали, и она уже не была
той наивной девушкой, которая верила,
что в случае опасности достаточно набрать номер 02 или позвать на подмогу
прохожих. Варя могла полагаться лишь на
собственные силы, хотя их оставалось все меньше и меньше.
- Ну что, - раздался из темноты голос Сули, - не надоело тебе партизанку из
себя изображать? Ты же жрать хочешь. И
глазки слипаются. Развяжи меня, а я помогу освободиться тебе. Ну, что ты
ломаешься, дура?
Вкрадчивое бормотание звучало все ближе и ближе. Помотав головой, чтобы
прогнать сонную одурь, Варя прикрикнула:
- Сиди, где сидишь! На этот раз я стану колотить тебя по башке до тех пор,
пока ты не окочуришься, учти!
- Давай! - предложил Суля, приготовив ноги для встречного удара. - Иди
сюда, маленькая сучка. Попробуй меня достать.
- Я сама знаю, что мне делать!
- Ни хрена ты не знаешь. На что ты вообще надеешься, а?
- На то, что ты сдохнешь раньше, - честно призналась Варя.
- Зря, - так же честно сказал Суля. Кожаный поводок на его запястьях уже
дал едва ощутимую слабину. Он пошевелил для
пробы обеими ногами. Кровь уже циркулировала в них нормально, и судороги
перестали сводить мышцы икр. - Хоп! - Он
уперся подошвами в пол и распрямился во весь рост. Теперь добраться до жертвы
мешали лишь спортивные штаны,
болтающиеся на щиколотках.
Потерявшая дар речи Варя сидела и смотрела, как огромная мужская фигура,
нелепо дрыгая ногами, пританцовывает на
месте. Это не выглядело комично. В предрассветном полумраке Суля напоминал
какого-то жуткого ночного монстра. Но вот
где-то загорланил петух, а он не испарился, разве что издал торжествующий смех.
Как будто жесть заскрежетала под
порывом ветра.
- Встречай меня, Варюха!
Так и не сумев избавиться от спущенных на кроссовки шаровар, Суля тяжело
прыгнул вперед. На столе задребезжала
посуда.
- Не подходи! - взвизгнула Варя, занося над головой бутылку.
Вместо ответа Суля многозначительно показал ей все свои сверкающие зубы и
клацнул ими совершенно по-волчьи.
Еще один прыжок - и вот он уже возвышается над девушкой, пытавшейся вжаться
в стальную дверь сейфа.
Варя так и не поняла, упал ли он на нее всем своим весом умышленно или
просто споткнулся. Для нее это не имело
значения. Девяносто килограммов обрушившейся на нее плоти - вот что занимало ее
мысли. Но избавиться от этой тяжести
было такой же непосильной задачей, как сдвинуть с места несгораемый шкаф.
Когда Рокки выл на луну, он не мог передать и сотой доли тоски, овладевшей
им после "отъезда хозяина. Брошенный на
произвол судьбы, голодный, неухоженный, он подозревал, что хозяин забыл о нем
навсегда, отдав его на попечение своих
двуногих слуг. А те не желали признавать за Рокки прежние права и привилегии.
Даже в дом, который он считал своим, его
не пускали. У-у-у, как сильно он страдал!
У-у-у!
Объедков, которые перепадали Рокки из чужих рук, хватило бы слепому щенку,
но этого было слишком мало для
заматеревшего кобеля, приученного к кровавым вырезкам и сочному фаршу. Какое там
мясо! Ему даже чистой воды
забывали налить, и, измученный голодом и жаждой, ротвейлер был вынужден лакать и
глотать все, что попадалось на глаза.
Еще день такой беспризорной жизни, и он начал бы выпрашивать корки хлеба у
прохожих, вот до чего он опустился!
Закончилось тем, что Рокки впервые в своей жизни пошел на убийство - не от
злобы, а для того, чтобы набить брюхо
чужой плотью. Это было пушистое длинноухое существо, околевшее от ужаса еще до
того, как его коснулись клыки
ротвейлера. Сладкий привкус чужой крови до сих пор не сходил с языка Рокки,
напоминая о себе всякий раз, когда в пасти
скапливалась голодная слюна.
- Оо-уу, - жаловался он тогда звездному небу. - Ай-яй, - сокрушался в
совершенном грехе.
Потому что вкус крови, пролитой ради насыщения, вызывал особый, неутолимый
голод. Каждая капля влекла за собой
новую, каждый кровавый кусок требовал добавки. Служебный пес, питающийся
животиной, оказался сродни оборотню.
Перемолотая вместе с жесткими перьями ворона вкусом напомнила тухлятину.
Ящерицы не имели никакого вкуса, но,
проглоченные живьем, долго отдавались неприятным шевелением в брюхе. Мыши воняли
мертвечиной - и живые, и дохлые.
Но во всех этих маленьких созданиях, перепробованных ротвейлером, было слишком
мало крови. На его вкус. На его новый
вкус.
Сначала он терпеливо ждал людского участия, несчастный, опустившийся,
погрязший в грехе. Даже ненавистный рыжий
парень по кличке Суля мог бы завоевать собачье сердце, протяни он руку и
небрежно проведи его вдоль хребта Рокки. Но
вместо этого был подлый удар в ранимый нос ротвейлера. Увесистый камень,
запущенный в него. Насмешки и брань.
Такое не забывается, тем более когда изнутри тебя грызут тоска и голод. На
рассвете эта пытка стала совершенно
невыносимой.
Прижав уши к тяжелой башке, вздыбив шерсть на загривке, пес приблизился к
дому. Массивная морда в желтых подпалах
просунулась в неплотно запертую дверь и оскалилась, ошеломленная настоящим
шквалом всех худших запахов на земле.
Воздух здесь был пропитан смертью.
- Ф-фу! - брезгливо фыркнул Рокки, но вслед за головой втянул в дом и тело,
ставя лапы так, чтобы не выдать себя
цоканьем тупых когтей.
Наверху раздавались голоса. Женский звучал тоненько и очень жалобно. А Суля
торжествующе рычал, как будто был
оборотнем, превращающимся по ночам в волка.
Дубовые ступеньки ни разу не скрипнули под лапами ротвейлера, когда он
взбирался по лестнице.
Вскоре он замер в напряженной стойке. Все его мышцы и ребра отчетливо
проступили под черной шкурой. В этот момент
он был красив, но никто им не залюбовался. Люди были слишком заняты барахтаньем
на полу. Рыжий Суля навалился на
трепыхающуюся самочку и энергично двигал всем корпусом.
Осторожно чередуя передние лапы с задними, Рокки огромной гусеницей вполз
на второй этаж.
Прямо перед ним красовалась расщелина Сулиной задницы. Очень близкой и
совершенно беззащитной.
Челюсти Рокки разошлись в стороны, как пассатижи, когда он ринулся вперед,
оскальзываясь когтями на гладкой
поверхности пола. Двойной ряд клыков впился в голый зад с такой силой, что их
острия удалось освободить лишь после
нескольких неистовых рывков из стороны в сторону. Рыча от вожделения, Рокки
повторил маневр, кромсая податливую
мошонку и упругие мышцы, напрягшиеся между ногами. Только теперь Суля нашел в
себе силы завопить, но захлебнулся
собственным криком. Пес остервенело мотал башкой, чтобы отхватить кусок побольше
и погорячее. На мгновение Рокки
ослабил хватку, но лишь для того, чтобы перехвататься поудобнее и вновь сомкнуть
свои мощные челюсти.
Очень скоро у Сули не осталось того, чем он драл свою маленькую самку. Зато
теперь его драл Рокки.
Да так, что не успевал глотать лохмотья мяса, пропитанные кровью.
В какой-то момент рыжий парень извернулся, силясь отпихнуть собачью башку,
урчащую между его ногами, но это
привело лишь к тому, что он лишился сразу двух своих толстых пальцев.
Рокки отстранился, жадно перемалывая зубами все то, что успел урвать. Когда
он захрустел суставами человеческих
пальцев, его голова склонилась набок, словно он между делом обдумывал, с какой
стороны подступиться к врагу на этот раз.
Подвывая, Суля пополз прочь, не двигая ногами, а волоча их за собой. Он
напомнил Рокки ящерицу - большущую
неуклюжую ящерицу, не умеющую отбрасывать хвост. За ним оставались два мокрых
следа. Один был широким, словно по
полу мазнули тряпкой, пропитанной красным. Второй след - кривой и беспорядочный
- оставляла рука с обрубками пальцев.
Полюбовавшись обоими, Рокки одним прыжком настиг жертву и вонзил клыки в ее
затылок. Для начала ему пришлось
перекусить металлические звенья цепочки, затем под зубами затрещали позвонки, а
Рокки все стискивал и стискивал свои
челюсти.
Все закончилось раньше, чем он ожидал. Неохотно подняв окровавленную морду,
пес принялся вылизывать ее длинным
языком, глядя в глаза онемевшей самке. Ему понравилось то, что он в них увидел.
Продолжая работать языком, Рокки вразвалочку приблизился к ней и
принюхался. От девчушки веяло невыносимым
ужасом, который можно было втягивать влажными ноздрями, впитывать зрачками,
ощущать всем своим естеством.
Человеческая самка беззвучно плакала, и на ее тоненькой шее пульсировали
голубоватые жилки, перекусить которые можно
было, не сходя с места - все разом.
- Bay? - вырвалось из собачьей глотки. Отчасти это походило на судорожный
зевок, отчасти - на насмешливый
комментарий: ну что, доигралась?
- Спасибо тебе, Рокки, - всхлипнула девчушка. - Тебя ведь Рокки зовут,
правда?
Ротвейлер от неожиданности сел. Оказалось, что ощущать чужую благодарность
куда приятнее, чем страх. Открытие так
поразило его, что он застыл с разинутой пастью, и из нее натекло немало слюны,
прежде чем Рокки решил, что ему делать
дальше.
ОДИНОЖДЫ ОДИН
Спросонья Громову показалось, что его разбудил истошный вопль, но вскоре он
распознал в утренней тишине
дурашливые крики петуха-горлопана.
Он провел ночь на втором этаже своего дома один.
Саня предпочел остаться внизу, так и не решившись переступить порог
комнаты, в которой умерла его любовь. Громов
его понимал. Ему тоже было здесь не по себе. Исчезло продырявленное пулей
стекло, исчезла лужа крови, пролитая этой
пулей, не стало той, которая еще позавчера расхаживала по комнате, дразня
Громова. Но все осталось. Ксюхин голос. Ее
печальная улыбка, жесты, которыми она прикасалась к заинтересовавшим ее
предметам, сами предметы: лампа, подсвечник,
барометр, телевизор.
Ходики снова остановились, и стрелки уныло обвисли на круглой кошачей
мордочке. Было очень тихо. Слишком тихо.
Невыносимо.
Поднявшись с дивана, Громов сунул в зубы сигарету и включил телевизор,
разогревавшийся важно и неторопливо, как
самовар. Его полированные бока стоили сегодня немногим меньше электронных
внутренностей, но он до сих пор кое-как
функционировал, хотя безбожно перевирал цвета, подменяя желтое - зеленым, а
красное - синим. Зато самодельная антенна
из обычной линейки и медной проволоки ловила целых пять программ. Вполне
достаточно, чтобы убить время, пока спит
Саня.
Прихватив пепельницу, Громов опять улегся на диван. На тусклом экране
проявилось светлое пятнышко, разрослось с
шипением и превратилось в миловидную особу на фоне карты России. Особа
взмахивала своей ручкой, как волшебной
палочкой, но ничего изменить к лучшему не могла. Все та же жара почти по всей
территории.
Когда отмельтешила реклама, на экране возникло странное существо с
отбеленными волосами. То ли старуха,
прикидывающаяся мужчиной, то ли пожилой дядька, нарядившийся смеха ради
женщиной.
Артистическая натура, предположил Громов, и не ошибся. По-жабьи открывая
рот, обильно напудренное существо
рассказывало о своей новой концертной программе. Ведущий изображал почтительное
внимание, но Громов не был обязан
внимать этой ахинее и с удовольствием воспользовался своей независимостью.
Пульт ему заменяла собственная правая нога, большой палец которой
дотягивался до любой кнопки переключения
каналов. Он выбрал первую по счету и наткнулся на старый-престарый фильм,
смотреть который было особенно приятно
потому, что почти каждая реплика героев была известна заранее.
Потом была программа новостей, выдержанная в строгом официальном тоне.
Потом еще что-то - яркое, забавное,
шумное. Кажется, видеоклипы. Или мультфильмы.
Пора было вставать, но последовательность действий требовала нажатия на
пятую кнопку, и Громов нажал. После чего
рывком сел и уставился в экран с таким вниманием, которое явно не понравилось бы
главному герою передачи.
Это был местный канал, региональный. В студии телекомпании "Ракурс" не
пели, не плясали. Здесь знакомили зрителей с
важнейшими новостями родного края, и нынешним утром гвоздем программы был и.о.
губернатора Курганской области, а на
самом деле ее полновластный хозяин. Белые буковки в нижней части экрана
свидетельствовали, что этого человека величают
Рудневым А.С., хотя Громов помнил его под кличкой Итальянец. Некоронованный
криминальный авторитет, по приказу
которого бандиты вознамерились установить новый порядок в мирном дачном поселке.
Все эти садыкбековы, шкреки и
эрики расплодились повсюду под его чутким руководством. А Руднев как ни в чем не
бывало распинался по поводу
жилищных проблем. Он намеревался что-то строить.
- На чьих костях на этот раз? - мрачно полюбопытствовал Громов.
"...этот вопрос так или иначе затрагивает каждого жителя нашего города, -
откликнулся Итальянец. - Но решит проблему
не бог, не царь и не герой. - Он тонко улыбнулся. - Это наша с вами общая
задача..."
На экране он выглядел синюшно-зеленым, как вурдалак. Он смотрел Громову в
глаза - победоносно, нагло, вызывающе.
Он собирался попить еще немало кровушки, и не было никаких шансов добраться до
его сердца осиновым колом или
серебряной пулей. Потому что Итальянец являлся призраком, таким же эфемерным,
как телевизионное изображение
Александра Сергеевича Руднева. Он не фигурировал ни в уголовных делах, ни в
оперативных донесениях, ни в протоколах.
Фантом. Химера.
Под началом этого оборотня находится целая армия упырей помельче, подумал
Громов. Днем и ночью, ежечасно,
ежеминутно они вышибают из кого-то долги вместе с мозгами, гнусаво диктуют свои
условия, трясут, выставляют, канают,
кидают, бесогонят, трахают, обламывают рога, ставят на уши. Вся область обложена
непомерной данью этого воинства.
А на вид все так пристойно. И на слух тоже.
Существует жилищная проблема, существует губернатор, озабоченный ею до
невозможности, а еще есть некое АОЗТ
"Самсон", которое берется в меру сил и возможностей наращивать жилищный фонд
Курганска, и в подрядчиках у него - не
абы кто, а турецкая строительная фирма. Если верить Рудневу, то часть особняков,
которые вырастут на месте дачного
поселка, будет передана в распоряжение городских властей. Там можно будет
разместить детский дом, профилакторий или
что-нибудь другое, не менее полезное и нужное. Когда-нибудь потом. Позже. Это
ведь звучит лучше, чем никогда?
Наверняка вся эта афера затеяна не случайно, не с бухты-барахты. Что-то
Итальянец просчитал, что-то продумал, какимто
образом нашел свою выгоду, ради которой он и живет на этом свете. Но Громова
совершенно не интересовала механика
этого дела. Он знал твердо одно: нельзя, чтобы на островке, где похоронена
Ксюха, возник какой-нибудь ресторан с
итальянской кухней, где будут насыщаться, поплевывая в воду, счастливые
обладатели особняков. Пусть они сорят деньгами
где-нибудь еще, Громов не возражал. Но не здесь. Не в этом поселке, возведенном
не их руками. Не на этой земле, политой
чужими кровью, потом и слезами.
- Не обломится тебе здесь ничего, Корлеоне недоделанный, - пробормотал
Громов.
Итальянец его услышал. Снисходительно улыбнувшись, он сказал:
- Я и моя команда привыкли руководствоваться одним простым, но действенным
лозунгом: "Сказано - сделано". Я привык
претворять свои планы в жизнь немедленно, не откладывая их в долгий ящик. - Он
обращался уже не столько к телезрителям,
сколько к ведущей, в которой Громов не без удивления опознал свою знакомую -
Людмилу. Она прямо вся извелась в своих
тесных брючках, бросая взгляды на часы, а Итальянец посматривал на нее, как кот,
подстерегающий доверчивую птичку. -
Так что, - говорил он, чуть ли не облизываясь, - в заключение беседы хочу
пригласить вашу съемочную группу на место
событий. Милости прошу ко мне в пятницу в первой половине дня. Вместе прокатимся
с турецкой делегацией за город...
Ведь лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать... А? - Итальянец интригующе
хохотнул.
Громов резко подался вперед. Неужели он не ослышался? Неужели завтра
Итальянец действительно осчастливит своим
присутствием поселок Западный?
Людмила вся затрепыхалась в не менее радостном экстазе, чем тот, который не
так давно испытала на этом самом диване,
когда лежала под Громовым.
- Конечно, - чирикнула она. - Мы с радостью принимаем ваше приглашение.
Нашим зрителям будет интересно проследить
за развитием событий.
- Еще как! - машинально подтвердил Громов, невидящие глаза которого были
устремлены на экран. И хотя никакого
Итальянца там уже не наблюдалось, он обращался именно к нему, когда мрачно
произнес:
- Ну что, Руднев А. С.? Теперь за спинами пацанов не спрячешься, м-м?
"Мы в расчете".
Вот и весь текст послания, оставленного Саней.
Его расчет был предельно прост. С кухонного стола исчезла бутылка водки, из
холодильника - упаковка крабовых
палочек, а из-под дивана, на котором спал Громов, - заряженный револьвер.
"Стреляться вздумал, что ли? - тоскливо подумал он. - Только этого мне не
хватало!"
Саня исчез с оружием в самый неподходящий момент. Без общества вздорного
мальчишки Громов обошелся бы, причем с
превеликим удовольствием.
Но револьвер! Ему как раз нашлось достойное применение, а он оказался в
руках юного истерика. Забился небось в
какую-нибудь щель, как таракан, и барабан с демонической улыбкой крутит. "Погиб
поэт, невольник чести", и все такое.
Если напьется - пьян, может и пальнуть в свою бестолковую башку.
Где же его теперь искать?
Громов натянул джинсы и вышел из дома. Во дворе его поджидал черный
соседский пес с героической кличкой... Рэмбо?
Ах да, Рокки... Он сидел в нескольких шагах от крыльца, с видом виноватым и
торжествующим одновременно. Его глаза то
блудливо ускользали в сторону, то вопросительно поглядывали на человека, как бы
спрашивая совета.
- Ну, что там у тебя? Выкладывай, - рассеянно сказал Громов, озираясь по
сторонам.
Он не ожидал, что его предложение будет выполнено столь буквально. Рокки
осторожно приблизился и выложил из пасти
на крыльцо блестящую штуковину с обрывками цепочки. "Золото, - определил Громов,
вертя в руках стрекозу. - Золото плюс
целая россыпь драгоценных камней. Если бриллиант в лапах стрекозы настоящий, то
кулон должен стоить целое состояние".
Рокки выжидающе смотрел на Громова, доволен ли?
Странный пес. О сороках-воровках, падких на "все блестящее, Громову слышать
доводилось. Но собаки...
- Где ты это взял, м-м? - спросил он.
- Ау-уф! - неопределенно отозвался Рокки.
- Очень вразумительно, - сказал Громов. - Спасибо за исчерпывающую инфор...
Черт!
Присмотревшись к неожиданному дару, он обнаружил на звеньях цепочки бурые
пятна. Абсолютно чистого золота,
конечно, в природе не существуе
...Закладка в соц.сетях
