Жанр: Боевик
Перстень с печаткой
...л его за
руку и стал измерять пульс, поглядывая на
часы.
- Как вас зовут?
Кальман внезапно задумался: какой же фамилией ему сейчас назваться?
- Не знаю, - прошептал он. - Мне плохо. - Он приложил ладонь к лицу и вдруг
почувствовал, что сейчас же умрет.
Врач отпустил его руку, слегка потрепал за подбородок, оттянул веки и
заглянул в глаза. Потом сказал:
- Снимите пиджак и рубашку.
Только с его помощью Кальману удалось раздеться и лечь навзничь на
скамейку, покрытую простыней. Его бросало то в
жар, то в холод. Зубы у него стучали. Врач внимательно осмотрел его.
- Вам дурно?
- Очень плохо. Меня тошнит.
Врач сделал ему укол в руку и сказал, что он почувствует сейчас облегчение.
Потом посадил его и снял с головы повязку.
Задумчиво разглядывал он рану в несколько сантиметров длины, наложил на нее мазь
и снова перевязал чистой марлей.
Закончив перевязку, он сказал:
- Однако вас основательно стукнули. Открытая рана в четыре сантиметра и
сильное сотрясение мозга. Вам все еще дурно?
- Сейчас мне немножко лучше.
- Вы уже помните, как вас зовут? - спросил врач и усадил Кальмана на стул.
- Наденьте рубашку. - Пока Кальман с трудом
одевался, врач снял очки и, моргая, посмотрел на него. - Весьма неприятная
штука, если человек не может вспомнить своего
имени. - Кусочком замши он протер стекла очков. - Хотя, - продолжал он
задумчиво, - сильное сотрясение мозга может
повести к временной потере памяти, особенно у тех лиц, кто страдает эпилепсией.
- Врач надел очки и поправил их на носу.
Кальману стало не по себе: в словах врача ему почудился скрытый намек.
Однако он сделал вид, что не понял его, и смотрел куда-то в сторону. Врач
стоял спиной к Кальману и раскладывал свои
инструменты.
- Профессора еще не арестовали, - проговорил он. - Даже если они будут
утверждать, что он схвачен, знайте, что его не
поймали.
- Вы знакомы с господином профессором? - спросил Кальман.
- Будучи студентом, я слушал его лекции.
В комнату вошел молодой офицер и что-то тихо шепнул врачу, который, глядя
на Кальмана, спокойно произнес:
- Он не понимает по-немецки; мы можем спокойно говорить.
- Его можно допрашивать?
- Можно, - ответил врач, - но доложите господину майору, что у него
серьезное нарушение памяти и сравнительно частые
приступы эпилепсии. Вот только что был такой приступ.
Кальман понимал каждое слово. Зачем врач сказал о нем, что он не понимает
по-немецки и что у него был приступ
эпилепсии? Можно ли принять его сообщническую услугу?
Молодой офицер пожал руку врачу, потом потянул Кальмана за рукав и повел в
кабинет майора Шликкена.
Шликкен стоял в небрежной позе, не двигаясь. Он словно ощупывал взглядом
Кальмана. Потом кивнул офицеру, чтобы
тот посадил его на стул.
Когда офицер вышел из кабинета, Шликкен подошел к письменному столу, взял
со стола папку и, прохаживаясь по
комнате, перелистывал подшитые там бумаги, на некоторых задерживая взгляд. Потом
он остановился перед Кальманом.
Дружелюбно, хотя и без улыбки, предложил:
- Хотите конфетку? - и, достав из кармана бумажный пакетик, протянул его
молодому человеку.
- Спасибо, не хочу, - слабым голосом ответил Кальман.
- Жаль, что вы не любите конфет. - Майор достал одну конфетку и опустил в
рот. - Очень вкусные. - Положив пакетик на
стол, он вернулся к Кальману и предложил ему ответить, как его зовут, когда и
где он родился, назвать девичью фамилию
матери, а также сказать, где и когда он был ранен. После каждого ответа Шликкен
заглядывал в папку.
- Потрясающе, - проговорил он. - Все данные совпадают. - Закрыв папку, он
бросил ее на край стола. - В настоящее время
это просто редкость!
- Мне хотелось бы знать, за что меня арестовали? Из моих документов вы
можете видеть, что я инвалид войны. Я сражался
на фронте. Недаром же я получил Железный крест. - Кальман подумал о наставлениях
Шавоша. Помнить: документы у него
отличные, никто и ничем не сможет доказать, что он не Пал Шуба.
- У вас есть еще какие-нибудь вопросы? - спросил майор невозмутимым тоном,
с удовольствием посасывая конфетку.
Кальман чувствовал сейчас себя лучше - помогла инъекция.
- Я венгерский подданный, - решительным голосом сказал он. - И требую,
чтобы меня передали венгерским властям.
Шликкен с радужным выражением лица прогуливался по комнате. - Больше
вопросов у вас нет? - Кальман отрицательно
мотнул головой. - А требований?
- Тоже нет.
- Право, мне это радостно слышать, - проговорил майор и отошел к окну.
Как бы стоя перед зеркалом, он пригладил свои волосы. - Ну что ж,
послушайте меня, друг мой, и заметьте себе
следующее: здесь, в этом здании, заведен такой порядок, что я спрашиваю, а вы
отвечаете. - Шликкен вытер пальцы носовым
платком. - Если ваши ответы удовлетворительны, то вы, пожалуй, еще можете
просить. - Он снова приблизился к Кальману. -
Можете просить, мой дорогой друг, вежливо, деликатно просить, но не требовать.
Понятно?
Кальман взглянул в глаза немцу.
- Извините, - смело сказал он, - но я до тех пор не стану отвечать на ваши
вопросы, пока вы мне не скажете, в чем вы меня
подозреваете.
- Из чего вы заключаете, что я вас в чем-то подозреваю?
- Вы меня арестовали.
Шликкен вернулся к письменному столу, взял сигарету и закурил.
- Пока мы вас арестовали только потому, что вы попытались убежать, когда
вас попросили предъявить документы, и
напали на одного моего сотрудника. Закурите?
Кальман ощупал свои карманы.
- У меня все отобрали.
- Пожалуйста. - И Шликкен протянул ему коробку с сигаретами. Кальман взял
одну и поблагодарил. Майор подождал, пока
он закурит, потом продолжал:
- Что вам известно о Марианне Калди?
Кальман пустил кольцо дыма.
- Мне ничего о ней не известно. - Из этого вопроса Кальман понял, что
Марианну не удалось схватить.
Шликкен развел руками.
- Этого не может быть. Вы вот уже несколько месяцев служите садовником на
Вилле. Хоть что-то вы все-таки знаете о
ней?
Кальман вскинул брови.
- Утром и после обеда она имела обыкновение гулять в саду.
- Великолепно! Итак, утром и после обеда. А не знаете ли вы случайно, имела
ли она обыкновение есть, спать, купаться?
Кальман видел, что майор издевается над ним.
- У меня такое ощущение, что и спать и есть она тоже имела обыкновение.
Пожалуй, и купаться тоже.
- Прекрасно, молодой человек. Меня просто трогает ваша осведомленность.
Примите мое признание. - И Шликкен с такой силой ударил Кальмана по лицу,
что тот без сознания свалился на пол. А
Шликкен как ни в чем не бывало крикнул в дверь, чтобы принесли ведро воды. Через
несколько минут в комнату вошел его
шофер Курт. Он бесстрастно склонился над Кальманом и стал брызгать водой ему в
лицо.
Когда Кальман пришел в себя, Курт хотел выйти из комнаты, но Шликкен кивком
показал ему, чтобы он усадил Кальмана
на стул. Шофер поднял его с пола и посадил. Голова Кальмана бессильно упала на
грудь. Он вновь ощутил приступ тошноты.
Шликкен потер подбородок.
- Ну ладно. Первая партия отложена. Начнем вторую. В каких взаимоотношениях
вы были с девушкой?
- Я служащий. Она давала мне указания, я их выполнял.
- Браво, это складный и толковый ответ. Ну, а если я так спрошу: какие
между вами были отношения?
- Я опять же не могу сказать ничего другого. - Кальману придавало силы
сознание, что Марианне удалось бежать.
Шликкен в задумчивости стал ходить по комнате.
- Посмотрите как следует на этот перстень, - проговорил майор. Кальман
поднял голову. На ладони у Шликкена сверкал
толстый перстень с печаткой.
Кальман сразу узнал его. Это был перстень Хельмеци.
- Его вес сорок граммов. Им можно сильно ударить. Если я поверну эту
золотую сирену - или Монику, как я ее называю, -
вот таким образом, как сейчас, - видите, - то это значит, что я нервничаю,
потому что ответ ваш не удовлетворил меня.
Кальману показалось, что такая напыщенная манера Шликкена не больше как
поза, а в действительности он расчетливый и
беспощадный человек. И снова он подумал о том, что ему нельзя бояться.
Разумеется, очень легко сказать:
"Не бойся!" А что ему делать, если он не сможет вытерпеть боль?
- Вы можете убить меня, - проговорил Кальман глухим голосом, - но я все
равно не смогу ничего добавить. Знаете, когда я
был ранен под Урывом...
Шликкен театральным жестом поднес руку ко рту и, словно обращаясь к
перстню, заговорил, прервав Кальмана:
- Спокойствие, Моника, спокойствие! Друг наш расчувствовался на мгновение.
Давай-ка послушаем его. - Он взглянул на
свою жертву. - Итак, продолжайте; очевидно, вы сейчас расскажете о том, как
получили Железный крест?
- Мне нечего больше сказать, - промолвил Кальман.
Майор деланно рассмеялся и, подойдя к окну, посмотрелся в стекло, как в
зеркало.
- Надеюсь, вы это не серьезно? - Затем, повернувшись к Курту, Шликкен
приказал ему, чтобы тот привел женщину за
номером три. Шофер удалился. А майор, напевая что-то, прохаживался по комнате.
Он так припечатывал каблук к полу, точно
отрабатывал парадный шаг. Вышагивая так, он разглагольствовал о пагубности лжи.
Кальману надоело его
философствование.
- Господин майор, чего вы от меня хотите? - спросил он.
Шликкен остановился у сейфа.
- Откровенных ответов. Вы должны ясно понять, что сейчас война. Я все
подчиняю интересам германского рейха.
- Да, но я за германский рейх пролил кровь, сражаясь за него, стал
инвалидом.
- И получили Железный крест... - На этот раз в голосе майора уже не
чувствовалось издевки.
Курт ввел в комнату Рози. Когда она увидела Кальмана, то на мгновение
остановилась, потом с опаской приблизилась
нерешительными шагами. Она не смела взглянуть на него.
- Подойдите-ка сюда, милочка, - сказал Шликкен. - Станьте вот здесь, рядом
со мной, вот так, прекрасно. Взгляните,
пожалуйста, на этого молодого человека. Вы знаете его?
- Знаю, - произнесла она тихо. - Это Пали, садовник. - Рози откинула назад
волосы, нависшие на лоб.
Шликкен кивнул.
- И будьте любезны, скажите, что вам известно об отношениях Марианны Калди
и Пала Шубы.
- Простите, я... - начала было Рози, но снова замолчала; потом,
повернувшись к Кальману и, словно собравшись с духом,
сказала:
- Дорогой Пали, не сердитесь, но я рассказала, что вы были любовником
барышни. Я вынуждена была...
- Так. И откуда вам это известно? - допытывался Шликкен.
- Знаю, - проговорила кухарка, пожав плечами. - Я видела, как они
миловались...
- Это не правда! - запротестовал Кальман. - Стыдитесь! - возмущался он,
думая о том, что Марианна сумела спастись и
никто не сможет доказать их связь.
Рози пришла в замешательство; она беспомощно смотрела на майора. А тот уже
отвернулся от нее.
- Итак, Рози лжет, - сказал он Кальману. - Это, конечно, весьма прискорбно.
- Затем обратился к кухарке:
- Ну, не тряситесь же так.
Возьмите, пожалуйста, конфетку. И не благодарите. Я даю ее вам от чистого
сердца. Можете идти. Курт, проводи ее, -
произнес он по-немецки, - и приведи женщину под номером один.
Когда шофер и Рози вышли, Шликкен присел на край стола и сказал:
- Я не признаю в игре ничьей. А вы?
- Я не люблю играть в шахматы.
- А я люблю. Ведь и жизнь не что иное, как серия захватывающих партий...
Вообще же вы решительно нравитесь мне.
Интересный тип... Как вы думаете, где может скрываться фрейлейн Калди?
- Господин майор, поверьте, я не знаю. А что я был любовником барышни - это
болтовня... Как можно представить себе,
чтобы такая интересная девушка, как барышня, вступила в любовную связь с
инвалидом войны, эпилептиком?
- Вот об этом-то и речь, Шуба! Это как раз то, что смущает меня.
Во-первых: почему вы отрицаете эту связь, хотя ничего преступного в ней
нет? И во-вторых: чего ради Марианна Калди
вступила в связь с калекой?
Ведь вы, по сути дела, калека.
Даже много лет спустя Кальман не раз задумывался над тем, как он сумел
сдержаться и не выдать своих чувств, когда Курт
с помощью эсэсовца буквально втащил в комнату Марианну. Он ощущал на себе взгляд
болотно-зеленых глаз Шликкена,
наблюдавшего за каждым его жестом, за каждым еле уловимым изменением в лице.
Ошеломленный, смотрел Кальман на
истерзанную девушку.
Марианна, наверно, была еще больше ошеломлена, чем Кальман. Запавшие и
оттененные синими кругами глаза выражали
страдание. Майор поднял стул, стоявший у стола, и легко поставил его посредине
комнаты, метрах в двух от Кальмана; затем
кивнул девушке, чтобы она села.
Марианна посмотрела на Шликкена и тихим голосом попросила воды. По его
приказу Курт принес воды и дал девушке
напиться.
- Пейте еще, - подбодрил ее майор. Марианна знаком показала, что больше не
хочет. - Ну как, лучше себя чувствуете? -
спросил Шликкен.
- Немножко лучше, - прошептала девушка и кончиками пальцев потрогала
распухшую губу.
Майор поставил стакан на стол.
- Вам знаком этот молодой человек?
Марианна взглянула на Кальмана.
- Это мой жених, Пал Шуба, - тихо произнесла она.
- Марианна!.. - только и смог произнести Кальман.
- Это не преступление, Пали. Разве лучше, чтобы тебя из-за этого забили до
смерти...
Кальман в замешательстве смотрел на Шликкена и ломал себе голову над тем,
как теперь вести себя. Ведь он не знал, в чем
еще призналась Марианна.
- Ну так как же, господин Шуба? - спросил майор.
- Я солгал, - проговорил Кальман.
- Браво, молодой человек. Итак, я выиграл обе отложенные партии. Прошу
конфетку! Вы тоже не хотите, фрейлейн? -
Марианна мотнула головой. - Очень жаль. Тогда, если не возражаете, я сам себя
угощу. Я заслужил это: ведь счет стал теперь
2:0 в мою пользу. - Шликкен положил в рот конфету и стал прохаживаться по
комнате. Курт с улыбкой следил за своим
шефом. Наконец тот остановился. - Итак, начинаем третью партию. Даю сеанс
одновременной игры против вас обоих.
Сначала ваш ход, господин Шуба, а затем ваш, фрейлейн. Куда исчез чемодан?
Смотрите на меня, молодой человек, на мою
руку, на Монику на моем перстне.
- Какой чемодан? - спросил Кальман.
- В котором ваша дражайшая невеста вечером шестнадцатого числа принесла
домой оружие.
- Оружие? - Кальман изобразил на лице удивление.
Шликкен взглянул на девушку.
- Фрейлейн, ваш ход.
Марианна облизнула вздувшиеся, запекшиеся губы.
- Я не знаю ни о каком чемодане. Шестнадцатого вечером я вернулась из
Сегеда. При мне был портфель и в нем
конспекты.
- Итак, дети мои? - спросил Шликкен. - Оба молчали. - Сожалею, - тихо
произнес он, - очень сожалею. - Затем он вызвал
лейтенанта Бонера, а когда тот вошел, приказал этому черноволосому молодому
человеку среднего роста "заняться"
Кальманом, а с фрейлейн, сказал майор, он еще побеседует.
Марианна с ужасом смотрела вслед удаляющемуся Кальману. Шликкен же сел на
освободившийся стул лицом к девушке и
несколько минут молча глядел на нее. Воцарилась напряженная, давящая тишина.
Наконец майор заговорил.
- Давно вы знаете Оскара Шалго?
- Со вчерашнего вечера, - ответила девушка. - Но я не знала, что его зовут
Шалго.
- Под каким именем он представился вам?
- Уже не помню. Возможно, что он и не представлялся.
- Он звонил вам? И предупредил, что вашего отца хотят арестовать?
- Мне звонил Геза Ковач. Но я даже не знаю, кто это. Он позвонил и сказал,
что Шалго хочет арестовать моего отца.
- Что вы стали делать после телефонного звонка?
- Ничего, я не поверила в это. Я решила, что кто-то шутит.
- Вы не известили своего отца? - спросил Шликкен; его начинало бесить
спокойствие девушки.
- Я не хотела его волновать.
- А где может быть ваш отец?
- Насколько мне известно, он в Сегеде, - ответила Марианна и даже в том
жалком положении, в каком она находилась,
почувствовала тайную радость от сознания, что отец сумел спастись.
- Вечером восемнадцатого марта он исчез из Сегеда. Как вы считаете, куда он
мог поехать?
- Не знаю. Возможно, что перебежал в Югославию.
- Если ваш отец не принимал участия ни в каком политическом движении, чего
ради ему было бежать в Югославию?
- Не для того, чтобы сражаться. В Эсеке живет его возлюбленная.
- Кто такая?
- Я не знаю ее. Отец лишь сказал мне, что не может без нее жить.
Единственно, что мне о ней известно, так это то, что она скульптор.
Венгерка, блондинка. Ростом выше отца.
- Если вы не знакомы с ней, откуда вам это известно?
- Однажды я видела их на острове Маргит.
- Итак, Шалго вы не знали?
- Не знала и никогда раньше не видела.
- Тогда чем вы объясните его желание спасти вас?
- Не знаю.
Шликкен уже не играл сейчас, не позировал и не угрожал; он держался
серьезно, обдуманно задавал вопросы, зная, что
если ему удастся заставить девушку заговорить, то он нападет на след подпольного
центра коммунистов.
- Марианна, - тихо проговорил он, - если вы не принимали участия в
нелегальном движении, почему вы хотели убежать?
- Я боялась, - сказала девушка. - Я не желала попасть в концентрационный
лагерь. Ведь всем известно: если гестапо
арестует кого-нибудь, то этому человеку уже не видать свободы.
- Вы потому и застрелили унтер-офицера Рюккенфельда?
- Не знаю, кого я застрелила. Было темно, в меня тоже стреляли. И Шалго
застрелили. Я только оборонялась. И я вполне
могла бы убежать. Если бы я не спрыгнула назад с забора в сад, вы бы никогда
меня не схватили.
- А куда бы вы делись?
- Не знаю.
- Если вы до этого не знали Шалго, то чего ради вы вернулись к нему? Вы же
должны были понимать, что вас схватят.
Девушка пожала плечами.
- Не знаю. Я видела, как он упал и застонал и я почувствовала, что не могу
оставить его в беде, а должна вернуться и
помочь ему.
- Мы были очень рады, что вы вернулись. Вы ведь застрелили нашего унтерофицера.
Как вы думаете, какое вас ждет за это
наказание?
- Не знаю.
- Петля, - спокойно проговорил майор. - Вы видели когда-нибудь казнь?
Страшное зрелище. - И он подробно стал описывать процесс повешения.
Шликкен видел, что девушка дрожит всем телом, что лицо ее исказилось от
ужаса. Тогда он веско произнес:
- Я имею возможность спасти вас. Я составлю протокол, в котором будет
записано, что лейтенант Мольтке жив, а унтерофицера
Рюккенфельда застрелил Шалго. Вас же он принудил, угрожая револьвером,
следовать за собой. Таким образом вы
сможете спастись. Но цена этому такова: вы должны сказать, с кем вы связаны из
руководства коммунистического центра,
куда спрятали оружие, куда исчезла доктор Агаи, кого вы знаете из коммунистов.
- Марианна не отвечала. Майор пододвинул свой стул ближе к ней. - Кто такой
Нервный?
- Не знаю.
- От кого вы получили указание поехать в Хатван и сесть затем на поезд
Мишкольц - Будапешт?
- Я не ездила в Хатван.
- Полицейские опознали вас.
- Они меня с кем-то спутали.
- Марианна, почему вы хотите умереть?
- Я не хочу умирать.
- Вас ожидают ужасные страдания. Поймите это.
- Не мучайте меня, не мучайте...
Шликкен позвал Курта.
- Приведите из пятой заключенного номер один, - сказал он по-немецки.
Через пять минут Буша уже сидел на ковре, неподалеку от девушки. Стоять он
не мог - ноги у него были забинтованы.
- Эта девушка села в Хатване на поезд?
Буша взглянул на Марианну.
- Нет, не она. Эту девушку я никогда не видел. У той были длинные светлые
волосы.
- Вы знаете доктора Агаи?
- Нет, не знаю.
- Что ж, ладно, Буша, но учтите, ваше упрямство будет иметь печальные
последствия.
Бушу унесли назад в камеру. Шликкену было любопытно посмотреть, какое
впечатление произведет на девушку то, что она
увидит Бушу. Однако Марианна проявила полное безразличие. Когда дверь закрылась,
Шликкен повернулся к ней.
- Марианна, - заговорил он тихим дружеским тоном. - Вы состоятельная,
образованная девушка, и я просто не могу
представить себе, что вы коммунистка. Я принимаю к сведению, что вы не любите
национал-социалистский строй. И все же я
делаю вам последнее предложение: расскажите все о коммунистическом движении, и
даю вам слово, что немедленно после
того, как вы дадите показания, я отправлю вас вместе с вашим женихом в
Швейцарию. Через час я вернусь, и тогда вы
скажете свое слово. Обдумайте ответ. Ставка - жизнь или смерть. Другого выбора
нет.
Глава 13
Когда Шалго пришел в себя, на душе у него стало очень скверно: он был жив,
а это его ничуть не радовало. Он ощупал
себя. На груди была толстая повязка.
Он открыл глаза. В дверях стоял майор Генрих фон Шликкен. Шалго не
удивился. Он знал, что Шликкен придет.
Майор снимал перчатки, медленно, осторожно стягивая их с пальцев, и смотрел
на кровать. Увидев, что старший
инспектор в сознании, он с улыбкой поздоровался с ним.
- Хэлло, Оси!
Шалго было трудно двигать рукой, поэтому он не стал утруждать себя, а лишь
ответил улыбкой на улыбку.
- Хэлло, Генрих! Как поживаешь? - Всеми силами он старался сохранить
достоинство.
- Отлично. А после того как профессор сказал, что твоя жизнь уже вне
опасности, просто великолепно!
Он так разговаривал с Шалго, точно за минувшие дни ничего не случилось.
Однако старший инспектор не обольщался дружеским тоном майора.
- И я могу сказать то же самое: отлично. Есть у тебя с собой конфетки?
Угости, пожалуй.
- Колоссально! Но ты, дорогой мой Осика, по-видимому, все же болен, раз
просишь леденца.
- Мне просто хочется пить. И я думал, что у тебя найдется кисленькая
конфетка.
- К сожалению, не захватил с собой. Завтра принесу. - Он с улыбкой
посмотрел на покрывшееся испариной лицо старшего
инспектора, потом вдруг спросил:
- Ты ведь, конечно, знаешь, что мы тебя повесим? Не расстреляем, а повесим.
Веревка дешевле, чем пуля. Боеприпасы
нужны на фронте.
Шалго улыбнулся ему в ответ с безграничным спокойствием.
- Я бы очень хотел, чтобы ты командовал отрядом моих палачей.
Шликкен закурил сигарету.
- Ты бы хотел этого? В самом деле?
- Очень хотел бы. А если у тебя даже достанет мужества стать вблизи от
меня, то я обещаю, что плюну тебе в глаза.
- Я постараюсь стать поближе, Оси.
- Ты трусливее, чем хочешь казаться. Не дыми мне под нос. По сути дела, ты
всегда был трусом. Я же сказал тебе: не дыми
мне в лицо.
- Прости, пожалуйста. Профессор сказал, что через неделю я смогу забрать
тебя к нам в замок.
Старший инспектор с мягкой улыбкой взирал на светловолосого мужчину с
бледным лицом.
- Послушай, Генрих, ты еще в детстве отличался низменными наклонностями. -
Он хотел раздразнить Шликкена. - Низкие
люди - трусы. Ты ведь прекрасно знаешь, что я не боюсь смерти, а ты боишься. Ох,
и перетрусил бы ты на моем месте! Ты бы
превратился в сморчка.
- Этого еще долго ждать, - отмахнулся майор. - Ты до этого не доживешь.
- И все же ты будешь скулить. Я сожалею, что не доживу до этого, - сказал
Шалго. - Ради одного этого стоило бы пожить.
- Оставим это, Оси, - бросил Шликкен. - Я рад, что ты такой храбрый.
Если так, то скажи смело, когда ты стал коммунистом?
Шалго улыбнулся и прикрыл глаза.
- Я не коммунист.
- Тогда почему же ты хотел помочь убежать Марианне Калди?
- Я влюблен в эту девушку.
- Ты просто не отваживаешься признаться, что стал коммунистом.
- Я бы признался, если бы был им. Ты идешь не по тому пути, Генрих.
Если ты хочешь отгадать загадку Шалго, то тебе надо попытаться пойти в
другом направлении. Но ты не сможешь ее
разгадать. У тебя для этого не хватит извилин.
- Почему ты стал предателем, Оси? - спросил майор.
- Тебе все равно этого не понять, - промолвил Шалго.
- И все же скажи мне. Я попытаюсь понять.
- Представь себе, по улице бредет толстый Шалго. Вдруг на перекрестке
Большого кольца и улицы Дохань останавливается
пролетка и с ее заднего сиденья легко взмывает ангел божий. Над ним на небе
вспыхивает звезда, а на ней серп и молот, а
вокруг моей головы загорается и начинает сиять нимб; пухленький ангелочек нежно
целует меня в лоб. В то же время где-то
в вышине звучит глас: "Ты животное, ты скотина, Шалго. Или ты не видишь, что
стремишься к погибели? Мой гнев
настигнет тебя даже в пятой квартире на третьем этаже дома номер три по улице
Карпфенштейн. Остановись, мой сын, пока
не поздно. Воззрись на небо. Под этой звездой тебе суждена победа!"
- Это привиделось Константину, - проговорил майор.
- Ты лучше меня знаешь всякие легенды. Но самое интересное не в этом.
Ангел снова поцеловал меня, пощекотал лавровой ветвью мне нос, опять
опустился в пролетку, на заднее сиденье, оправил
на себе одежду и простился со мной: "Привет, товарищ Шалго!" Потом похлопал по
плечу извозчика и сказал ему: "А ну-ка,
папаша, подхлестни-ка своего рысака, нам еще нужно провернуть кучу дел". И они
исчезли, а я остался стоять. Про себя я
бормотал: "Целую ручки, мой ангелочек", и сразу в мозгу моем прояснилось, и я
понял, что мне нужно делать. Не дыми мне
под нос.
- Прошу прощения. И что же ты сделал? - поинтересовался Шликкен.
- Я побрел назад по улице Доб и заглянул к Вишонтаи пропустить стаканчик
вина. Прихлебывал я вино, а сам раздумывал
о делах мирских. Вот так и случилось. А сейчас скажи, что тебе хочется знать.
Если ничего, то пошел к черту, потому что я
хочу спать, а прежде чем заснуть, я хотел бы помолиться.
Шликкен бросил сигарету, потушил ее ногой и сказал:
- У тебя своеобразный юмор, но весьма тяжеловатый. Давай, Оси, заключим
сделку. Забудем то, что произошло, и станем
вновь хорошими друзьями.
- Слава богу, и ты обладаешь юмором. Ну что ж, послушаем, что за сделка.
- Заключим союз.
- А Мольтке? Разве мой выстрел был не точен?
- Его застрелила Марианна Калди. Донесения я сам напишу, а ее счет выдержит
и Мольтке.
- А какова цена всего этого?
- Я просмотрел содержимое твоего сейфа. Многое ты сжег. Но я знаю, что и
сожженный материал хранится у тебя в голове.
Среди людей, фигурирующих в наших списках, многие перешли на нелегальное
положение. Скажи, кого ты известил? О
Калди мы знаем. Я нашел также данные относительно того, что ты достиг
определенных результатов по делу Кэмпбела. Вот
хотя бы это.
- И ты засвидетельствуешь письменно, что меня не повесят?
- Разумеется.
- Ты очень любезен, Генрих, но кончайте со мной, потому что если я выберусь
отсюда, то больше вы меня в жизни не
поймаете, а тебя я убью.
Затем он закрыл глаза, и напрасно Шликкен ему еще что-то
...Закладка в соц.сетях
