Жанр: Боевик
Братья
...лучах, ненадолго вспыхивая, словно крупинки
золота.
- Моя фамилия Ткаченко, - сказал генерал. - Я офицер КГБ, старый чекист. Я
был другом твоего отца.
Дмитрий почувствовал огромное облегчение. Когда директор явился в класс, он
подумал, что о его кражах стало известно. Слава богу, тревога оказалась ложной.
Он внимательно посмотрел на генерала. Тот был высок ростом и страшно худ, с
впалой грудной клеткой и морщинистой шеей. Волосы и брови его были снежнобелыми,
только кончики длинных усов пожелтели от табака. Во рту блестело
несколько золотых зубов. Простой коричневый костюм дополнялся небрежно
повязанным красным галстуком.
Взгляд его, однако, был настороженным, а мысли свои генерал выражал
короткими емкими фразами.
- Твой отец просил меня приглядеть за тобой, но до настоящего времени я не
мог
этого делать по причинам, которые я объясню позже. Твой отец был моим
заместителем и работал во Втором Главном управлении КГБ. Он был прекрасным
человеком, коммунистом и патриотом Родины. Ты должен всегда помнить об этом,
Дмитрий.
Он достал из кармана пачку иностранных сигарет голубого цвета, судя по виду
-
французских. Закурив одну, он раскашлялся. Запах дыма был крепким, едким.
- Ребята здесь курят? - спросил Ткаченко, откашлявшись.
- Нам не разрешают, товарищ генерал, - осторожно ответил Дмитрий.
- Я не спрашиваю, разрешают вам или нет, я спросил, курите ли вы, - строго
перебил его генерал, бросая начатую пачку ему на колени. - Если сам не куришь,
обменяешь на что-нибудь еще. Я-то знаю, как живут в подобных местах. Обо мне не
беспокойся, у меня есть еще. Никогда не выхожу из дома без своей отравы. - Он
похлопал себя по карману. - И не называй меня "генерал". Мое имя - Анатолий
Сергеевич. Ясно?
- Ясно, - ответил Дмитрий и ухмыльнулся.
- Как тут с тобой обращаются? - спросил генерал из облака дыма. - Кормят
как?
Дмитрий нахмурился. Неужели генерал решил поменять тему их разговора? Они
же начали говорить о его отце!
- Вы сказали, что мой отец просил вас приглядеть за мной.
Ткаченко мрачно кивнул.
- Как погиб мой отец?
Генерал пристально посмотрел ему в глаза.
- Значит, они тебе не сказали, - негромко проговорил он. Это был не вопрос,
а
утверждение.
- Как он погиб? - снова повторил Дмитрий. Отчего-то ему вдруг стало не по
себе.
Ткаченко на мгновение склонил свою седую голову, затем внезапно посмотрел
прямо в глаза Дмитрию.
- Твоего отца расстреляли в воркутинском спецлаге в апреле 1954 года.
Расстреляли... Дмитрий безмолвно уставился на старого генерала, не в силах
переварить услышанное.
- Его приговорили к смерти из-за жены - твоей матери. Она была еврейской
поэтессой, фамилия ее была Гордон. Тоня Гордон. Она и ее первый муж Виктор Вульф
были признаны виновными в подрывной деятельности. Борис женился на Тоне Гордон
после того, как она развелась со своим первым мужем. Впоследствии твоя мать тоже
была расстреляна. У тебя есть сводный брат Александр, он живет в Америке. Он -
сын Тони Гордон от первого брака.
У него есть брат!
- Он блондин? - с замиранием сердца спросил Дмитрий. Тут ему показалось,
что на своей койке шевельнулся дежурный.
- Что-что? - Ткаченко странно посмотрел на него. - Ах да, твой брат! Может
быть. Но на твоем месте я не стал бы упоминать о его существовании. Как ты
знаешь, у
нас не очень доверяют людям, у которых есть родственники за границей.
- Вы сказали, что мои родители были расстреляны... - медленно проговорил
Дмитрий, словно просыпаясь.
- Сначала мать, а через год отец.
- Но почему? Что такого они сделали?
- Твой отец будет посмертно реабилитирован, - с нажимом сказал Ткаченко. -
Два месяца назад была назначена специальная комиссия, которая по распоряжению
Хрущева будет заниматься пересмотром сомнительных дел и решений, принятых в
сталинские времена. Я не сомневаюсь в том, что приговор твоему отцу будет
отменен,
и что его воинское звание будет восстановлено. Он не сделал ничего плохого, и
погиб
он только из-за того, что женился на этой женщине. Борис Морозов - герой. Вот
увидишь, его обязательно реабилитируют.
- А кто реабилитирует меня? - сердито перебил Дмитрий. Вся боль и
потрясение от сообщения генерала, все страдания и унижения, накопившиеся за
одиннадцать лет в детдоме, выплеснулись наружу в этом яростном взрыве. - Меня?
Кто реабилитирует меня? Кто заберет меня отсюда? Может быть, вы? - Он уставился
на генерала в упор, сверля его взглядом.
Ткаченко и бровью не повел.
- Нет, - сказал он спокойно. - Я не стану реабилитировать тебя и забирать
отсюда тоже. Я хотел, чтобы ты узнал правду о своем отце.
- Что он был расстрелян как изменник Родины? - бросил Дмитрий.
- Что он был замечательным человеком и отличным работником. Я хотел
приехать и рассказать тебе об этом много лет назад, но... - Ткаченко невесело
улыбнулся. - Я сам оказался в не очень-то приятном положении. Вскоре после
ареста
твоего отца я вынужден был выйти в отставку. Только в прошлом году меня вернули
обратно на службу.
- Почему?
Ткаченко пожал плечами.
- Наверное, я могу тебе рассказать. Это больше не является секретом. Ты
слышал
о полковнике Пеньковском?
Дмитрий покачал головой.
- Пеньковский был полковником военной разведки, который предал Родину и
начал передавать военные секреты американским спецслужбам. Он нанес огромный
вред ГРУ и КГБ.
- А что такое ГРУ? - перебил Дмитрий.
- Военная разведка. - Ткаченко прочистил горло и снова вытер рот платком. -
Теперь мы вынуждены перестраивать наши службы. Политбюро приняло решение
вернуть из резерва старых сотрудников, никогда не контактировавших с
Пеньковским.
Я и мои товарищи должны помочь очистить и укрепить госбезопасность. И вот я
здесь.
По долгу службы мне необходимо было попасть в Ленинград, в одно из наших
отделений, и я заехал повидаться с тобой.
И Ткаченко снова согнулся в приступе мучительного кашля.
Дмитрий молча ждал, пока кашель утихнет.
- Товарищ Ткаченко... - сказал он наконец.
- Анатолий Сергеевич.
- Анатолий Сергеевич, - голос Дмитрия упал почти до шепота, - расскажите
мне, пожалуйста, об отце.
И на протяжении целого часа, прерываемый приступами сухого кашля, то сидя на
койке в спальне, то расхаживая взад и вперед по пустынной парадной площадке и
непрерывно дымя сигаретой, старый генерал рассказывал Дмитрию о жизни и делах
Бориса Морозова.
- Почему он женился на этой Гордон? - спросил Дмитрий уже у ворот, прежде
чем Ткаченко забрался в ожидавшую его "чайку" с шофером. "Это мог бы быть
автомобиль моего отца", - хмуро подумал он.
Генерал только развел руками.
- Мы все предупреждали его, Дмитрий. Эта женщина была не для него. Еврейка
да к тому же член этой организации... Но он был как околдован. Он женился на
ней,
хотя она уже была в списках смертников. Когда она стала тонуть, она потащила за
собой и его.
Дмитрий долго стоял у ворот, вздрагивая от порывов прохладного ветра и глядя
вслед отъехавшему автомобилю. Он чувствовал, как в глубине его ожесточившейся от
несчастий и унижения души растет ненависть к Тоне Гордон.
"Евреи, - думал он, возвращаясь в здание. - Проклятью, ненавистные,
отвратительные евреи. Куда ни плюнь, они всюду - министры, служащие,
партаппаратчики, профессора, спекулянты, ростовщики". Как жид Феджин из
"Оливера Твиста", все они были проклятием любого общества. Его отец был отличным
офицером, сегодня он мог бы быть уже генералом, может быть, даже председателем
КГБ. Зачем он женился на этой еврейке? Несомненно, что это она хитростью
заставила его жениться на себе. Она осталась без мужа, с ребенком на руках, она
нуждалась в защите и поддержке, и вот она расставила свои подлые силки, чтобы
заманить в них ничего не подозревавшего советского офицера! И его отец попался в
эти сети.
Его мать, она одна виновата во всех постигших его несчастьях. Если бы отец
женился на русской женщине, то Дмитрий жил бы теперь в просторной квартире в
центре Москвы, учился бы в самой лучшей школе, ел бы каждый день мясо, а на
каникулы отправлялся бы к Черному морю или за границу - в Чехословакию или в
ГДР. Если бы не евреи... Однажды, когда он вырастет и взберется на самый верх
советской иерархической лестницы, он прогонит из правительства всех евреев.
Пусть
убираются к себе на родину, в Израиль или в Еврейскую автономию, в свой
Биробиджан. Пусть варятся в собственном соку, пусть мошенничают, обманывают и
предают друг друга.
Затем он вспомнил слова Вани о том, что несколько старших воспитанников
организовали националистическое подполье. Они хотели, чтобы Россия снова
принадлежала только русским, чтобы никакие космополиты-инородцы не смели
наживаться на их труде. Вдохновил их пример старой России, в которой на
протяжении веков не было места всяким отбросам других национальностей. Их группа
называлась "Память". Может быть, он даже попросит Ваню провести его на одно из
их
тайных собраний.
И все же один из этих евреев был его сводным братом. Разумеется, это
обстоятельство не делало его лучше остальных, но как-никак он был его
единственным
оставшимся в живых родственником. Было бы неплохо встретиться с кем-нибудь, кого
он мог бы назвать членом своей семьи. Может быть, они даже понравятся друг
другу,
хотя вряд ли это когда-либо произойдет. Александр скорее всего вырастет таким
же,
как и остальные еврейские дети в Америке. Еврей да к тому же американец - это
была худшая из возможных комбинаций. Но как было бы здорово встретиться с ним в
таком месте, где их никто бы не знал, увидеть этого белокурого парня стоящим
посреди улицы, неожиданно появиться перед ним и сказать: "Привет, Александр. Я
твой брат!"
Эти его мысли были прерваны появлением "дежурного сержанта" Кузьмы Бунина,
который неторопливо вышел из боковой двери и, скрестив на груди руки, лениво
привалился к косяку. Дмитрий ненавидел его всем сердцем, несмотря на то что он
помогал им с Ваней тайно выносить краденое. Он не забыл, что именно Кузьма Бунин
приказал избить его под одеялом в ту первую ночь.
- Ты, я вижу, торопишься? - сладким голосом поинтересовался он.
Дмитрий кивнул и ускорил шаги, но Кузьма преградил ему дорогу.
- К чему такая спешка? - спросил он, обнажая в улыбке свои гнилые зубы. - У
тебя есть новости для твоих товарищей?
Дмитрий оттолкнул его в сторону.
- Пропусти меня, Кузя, я опаздываю.
- Хочешь рассказать ребятам про Тоню Гордон? - крикнул ему вслед Бунин.
Дмитрий остановился как вкопанный. Внезапный холод заставил его
содрогнуться.
- Что тебе известно о Тоне Гордон?
- Я все знаю о твоей матери, - с издевкой проговорил Бунин. - Я слышал все,
что тебе рассказывал в спальне этот старый козел.
Дмитрий припомнил, что Кузьма шевелился на своей койке, когда Ткаченко
рассказывал ему о его семье. "Должно быть, эта сволочь просто притворялся
спящим,
- подумал он, - прислушиваясь к каждому слову".
- Я слышал и трогательную историю о твоем папаше, - ухмыльнулся Кузьма. -
Герой, расстрелянный в воркутинском лагере за измену. Твои друзья будут рады,
когда
я расскажу им об этом. Наш Дима - не только вор и барыга, он еще и сын предателя
Родины. Иди, расскажи им сам, я тебя не задерживаю...
- Постой, - сказал Дмитрий, затаскивая Кузьму Бунина в ближайшую дверь.
В его мозгу отчаянно метались мысли. Если правда о его отце всплывет, это
будут
его похороны. Он станет посмешищем всего детдома, к тому же общество "Память" не
захочет принять в свои ряды полуеврея. Но хуже всего то, что его, несомненно,
выкинут из детского дома с позорным клеймом "враг народа". Этот ярлык мог
относиться даже к родственникам тех, кого только подозревали в антисоветской
деятельности. "Враг народа" не мог стать членом Коммунистической партии, не
говоря уже о том, чтобы занять мало-мальски значительную руководящую должность;
он был обречен на нищенское существование. Путь в высшее общество советской
элиты будет закрыт для него навсегда. Для Дмитрия это было крушением всех его
честолюбивых планов.
- Погоди, - сказал он, держа Бунина за рукав. - Скажи мне, чего ты хочешь?
- А что ты можешь мне предложить? - прищурившись, Кузьма пристально
посмотрел на него.
- Пять бутылок водки, - быстро предложил Дмитрий.
Кузьма расхохотался.
- Нет, братишка, так просто ты не отделаешься.
- Я отдам тебе новую форму, не ношеную, - сказал Дмитрий. - У меня есть,
честное слово. И она твоя.
Кузьма покачал головой.
- Нет. Я знаю, ты у нас богатенький.
- Чего же ты хочешь? - в отчаянии спросил Дмитрий.
- Я хочу все, что у тебя есть, - негромко сказал Кузьма, и в его светлых
глазах
вспыхнули хитрые, жадные огоньки. - И еще я хочу, чтобы в ваших с Ванькой делах
моя доля была увеличена вдвое против сегодняшнего.
Дмитрий готов был задушить этого гада на месте. Кузьма не оставил ему иного
выхода. Как ему убедить Ваню увеличить долю этого подонка в их делах? К тому же,
если ему удастся купить его молчание сейчас, то потом этот мерзавец все равно
станет
его шантажировать. Его тайна никогда не будет в безопасности, пока Кузьма...
жив.
- Согласен, - пробормотал Дмитрий, чувствуя в горле страшную сухость. - Я
отдам тебе все, что сумел скопить.
"Думай, - приказал он себе, - думай быстрее, ты должен найти решение".
- Я отведу тебя к своему тайнику, хорошо? Можешь забрать оттуда все, что
тебе
понравится.
И он схватил Кузьму за плечо.
Пучина бездонного ужаса, в которую он провалился, внезапно подсказала ему,
что
выход есть. Единственный выход. При мысли о том, что он должен сделать, Дмитрий
поежился. Нет, он не может, не может! Однако Кузьма смотрел на него с довольной
усмешкой, а в глазах его пылала злоба. Дмитрий был в кулаке у этого вонючки!
"Что делать? - отчаянно размышлял Дмитрий. - Этого не может быть на самом
деле, я сплю, и мне снится кошмарный сон!" В его мозгу уже начал сам собой
складываться отчаянный план.
Дмитрий огляделся по сторонам. Они были одни.
- А что у тебя в тайнике? - подозрительно осведомился Бунин, высвобождая
рукав из пальцев Дмитрия.
- Все. У меня есть все, о чем ты можешь только мечтать.
И это было правдой. В последний год вместо того, чтобы красть самим, Дмитрий
и
Ваня стали посредниками черного рынка, который пышным цветом расцвел в детском
доме. При попустительстве Кузьмы Бунина они продолжали покупать и продавать
украденные товары, получая с каждой сделки солидный процент.
- У меня есть консервированная ветчина, рыба, цыплята. Новенькая форма есть,
шесть бутылок водки, сигареты, деньги, даже часы. Немецкие, между прочим. Все
это
я тебе отдам, - бормотал он, не переставая думать о том, как заставить Кузьму
прийти сегодня ночью, до того, как он успеет проболтаться.
- И где же зарыты все эти сокровища? - с наигранным равнодушием
поинтересовался Кузьма. - Что-то я тебе не верю.
"Веришь, веришь, - подумал Дмитрий. - Ты знаешь что я говорю правду, ведь ты
сам участвовал во всех наших делах".
- Тайник в старой каменоломне. Я сам вырыл его почти на самом дне. Туда
никто
не заглядывает.
Заброшенная каменоломня располагалась на склоне холма в двухстах метрах к
востоку от забора, окружавшего территорию детского дома.
Кузьма приподнял голову.
- Так вот где ты прячешь свои богатства! То-то у тебя в шкафчике всегда
пусто.
Но я думал, что до дна не добраться.
- Кто не знает, тот и не доберется, - перебил Дмитрий уверенно. - Я нашел
обходной путь.
Старая выработка была глубиной метров двадцать, прямоугольная яма,
выдолбленная в известняке и песчанике. В девятнадцатом веке ее использовали в
качестве резервуара для орошения полей, расположенных к юго-востоку от СанктПетербурга.
На белых стенах до сих пор сохранились черные отметки уровня воды.
Кузьма долго смотрел на него. Наконец он слегка пожал плечами.
- Пошли посмотрим, что у тебя там, - уклончиво предложил он.
- Не сейчас. Ночью, после отбоя. Я пойду первым, а ты через пять минут после
меня. Смотри, чтобы тебя никто не увидел. - Он помолчал. - И захвати свой
фонарик, там довольно темно.
Кузьма кивнул.
- Ладно, ступай. - Он чуть приподнял голову и покосился на Дмитрия. - И
смотри, чтоб без шуток, Димка.
Дмитрий скорчился за валуном в ожидании. Ущербная луна висела низко над
землей, но карьер был погружен в темноту, в которой лишь призрачно светились
белые
известняковые стены. Дмитрий тихо молился, чтобы Кузьма не пришел, надеясь, что
тот передумает, и вместе они сумеют подыскать приемлемое решение. Сама мысль о
том, что он задумал, сводила его с ума.
От того места, где он прятался, до края карьера было шагов десять, и, даже
если он
толкнет Кузьму изо всех сил, вряд ли ему удастся скинуть его вниз. Сначала
придется
его оглушить. Никакого оружия Дмитрий не захватил, и теперь ему придется
полагаться только на свои руки.
Сначала он заметил темную фигуру Бунина и услышал его осторожные шаги. Затем
заскрипели ржавые петли калитки в изгороди, окружавшей каменоломню.
- Димка, ты тут? - негромко позвал Кузьма. Дмитрий не пошевелился. "Не
подходи, - думал он. - Беги отсюда!"
- Димка! - Луч фонаря пронзил тьму, и Бунин вошел на территорию
каменоломни. - Чтоб ты сдох, маленькое дерьмо! Я знаю, что ты тут.
Дмитрий, немного поколебавшись, вынырнул из-за камня и, сжав кулаки, сделал
выпад, стараясь держаться со стороны руки, занятой фонарем. Однако он недооценил
своего противника. Бунин, заслышав шорох, направил на него луч фонаря, и Дмитрий
заморгал, ослепленный. В тот же момент в воздухе что-то промелькнуло, и на его
правое предплечье обрушился тяжелый удар. От боли он вскрикнул. Этот гад
прихватил с собой оружие! Значит, Кузьма не до конца поверил ему.
Бунин снова ударил его, и Дмитрий почувствовал острую боль в бедре.
Поскользнувшись на камне, он упал, и это, наверное, спасло ему жизнь, поскольку
на
краткую долю секунды он исчез из поля зрения противника. Длинная тяжелая дубинка
просвистела над самой его головой. Тогда он рванулся вперед и, схватив Бунина за
ноги, дернул изо всех сил.
Кузьма потерял равновесие и рухнул на землю. Выпавший из его руки фонарик
покатился по щебенке к краю карьера. Дубинка все еще была у него в руке, но
теперь
он тоже был на земле, и Дмитрий его не боялся. Когда Бунин попытался встать на
ноги, Дмитрий потянулся в темноте к его горлу, затем схватил за пояс, и удар
дубинки
пришелся по спине, однако он был не сильным и не причинил ему вреда.
Наконец Кузьма стряхнул с себя противника и с трудом поднялся на ноги.
- Помогите! - пронзительно закричал он. "Можешь кричать хоть до завтра -
никто тебя не услышит", - подумал Дмитрий, снова хватая "дежурного сержанта" за
пояс, на этот раз сзади. Резко развернув его, он сложил руки в замок и изо всей
силы
ударил Кузьму по правому запястью. Тот завопил от боли и выронил кусок свинцовой
трубы, служивший ему оружием.
Обхватив Бунина за шею согнутой левой рукой, он усилил захват при помощи
правой. Дмитрий был моложе, но, несомненно, сильнее своего противника. Он мог бы
задушить его прямо сейчас, но что-то остановило его.
"Никаких следов, - подумал он холодно. - Все должно выглядеть как
несчастный случай".
Кузьма хрипел и мычал, тщетно пытаясь вырваться из захвата. Дмитрий поставил
его на колени и, чувствуя, как ненависть удваивает силы, ударил ладонями по шее
сразу с двух сторон. Бунин всхлипнул и повалился на землю, как мешок с тряпьем.
Дмитрий не стал выяснять, мертв ли его противник или только оглушен.
Подтащив
тело к краю обрыва, он провел рукой по земле. Пальцы его нащупали неровный,
зазубренный камень, где площадка обрывалась вниз.
Электрический фонарик, выпавший из рук дежурного, все еще горел, отбрасывая
рассеянный, тусклый свет на противоположную стену выработки. Дмитрий посмотрел
в пропасть и поежился.
На краю обрыва пошевелился Кузьма.
Дмитрий в ужасе отпрянул, держа руки наготове для удара, но Бунин лишь
корчился и вздрагивал, лежа на камнях. Из груди его вырвался глухой, булькающий
звук.
- Сдохни! - прошептал Дмитрий. - Сдохни, собака!
Схватив Кузьму за одежду, он перевалил его через край. Некоторое время он
прислушивался к слабому шороху тела, задевающего вертикальную стену выработки,
затем снизу донесся тупой удар.
Покачиваясь, Дмитрий выпрямился. Справа от него лежал фонарик, свет его на
глазах слабел и желтел. Пинком ноги он скинул его в яму, туда же полетел обрезок
свинцовой трубы. Теперь можно уходить. Он не боялся даже, что его тайник будет
обнаружен - его никогда и не было в каменоломне, он сказал это только для того,
чтобы заманить сюда Кузьму. Вскоре он уже возвращался обратно, оставив открытой
калитку в изгороди - он хотел, чтобы тело поскорее кто-нибудь нашел.
Кузьму нашли на следующий день после обеда, после того, как на перекличке
было
замечено его отсутствие. Несколько учителей и воспитателей обыскали детский дом,
потом территорию, затем простирающиеся вокруг поля. Преподавательница истории
Кармия Толбухина первой набрела на труп и, спотыкаясь, прибежала в детдом в
состоянии шока. Новость быстро распространилась, и весь Детский дом гудел, как
потревоженный улей. Полковник Бородин вызвал милицию, и четверо следователей
начали опрашивать воспитанников. Когда очередь дошла до Дмитрия, он спокойно
рассказал, что видел Кузьму спящим на своей койке, когда разговаривал с
генералом
Ткаченко. Затем, показал Дмитрий, они с генералом вышли на парадную площадку и
он проводил своего гостя до машины. Нет, вечером он ни о чем не разговаривал с
Кузьмой Буниным. Как он вышел из спальни после отбоя - не видел.
Фамилия генерала произвела должное впечатление, больше Дмитрия ни о чем не
спрашивали.
В конце концов следствие с неизбежностью пришло к заключению, что Кузьма
Бунин зачем-то пошел к старому карьеру, сорвался вниз с обрыва и разбился
насмерть.
Единственным, что не укладывалось в эту схему, был обрезок свинцовой трубы,
который валялся на дне выработки неподалеку от тела, однако вполне вероятно было
и
то, что труба лежит там довольно давно и не имеет никакого отношения к смерти
воспитанника.
У Кузьмы не было никаких родственников, поэтому погребение откладывать не
стали. Уже через день Ваня и Дмитрий готовились к похоронам. Дмитрий стоял возле
своего шкафчика в одной майке, сражаясь с пуговицами на брюках, когда Ваня
внезапно спросил:
- Эй, а это что такое?
И он указал на руку Дмитрия. Все предплечье сильно распухло, а возле локтя
красовался лилово-черный кровоподтек.
Дмитрий пожал плечами.
- Упал.
Ваня нахмурился и некоторое время смотрел на него. Затем он кивнул.
- Понятно.
Прошло несколько секунд, и Ваня небрежно спросил:
- Ты случайно не вставал предыдущей ночью?
- Я? - удивился Дмитрий. - Я дрых, как младенец.
И он надел рубашку. Ему показалось, что в глазах приятеля он видит какое-то
новое выражение, которого раньше не было. Потом он понял - это был страх. Ваня
его боится.
И это было ему по душе.
Дмитрий уже совершенно загнал себя, когда внезапно перед ним вырос Ваня. На
губах его играла заговорщическая улыбка. Со дня гибели Бунина Дмитрий все вечера
проводил в спортивном зале, яростно молотя кулаками мешки с песком, с кряхтением
поднимая гири и доводя свои силы до полного истощения. Он надеялся, что
усталость
поможет ему легче засыпать.
Несмотря на все это, ночь за ночью, стоило ему только закрыть глаза, его
начинали
мучить воспоминания о том октябрьском дне. Он снова видел перед собой худую
фигуру Ткаченко, слышал его голос, повествующий о бесславной гибели отца и
отвратительных уловках матери, затем перед ним возникал Кузьма, который, скаля
гнилые зубы, угрожал ему разоблачением, а потом хрипел в агонии и дрыгал ногами.
Дмитрий понимал, что "дежурный сержант" был подонком, ядовитой змеей, которую
давно следовало раздавить. К тому же Бунин не оставил ему никакого выхода.
Несмотря на все эти умозаключения, Дмитрий чувствовал себя нисколько не лучше.
Происшедшее в карьере словно наваждение преследовало его во сне, заставляя снова
и
снова замирать от ужаса, и часто он просыпался среди ночи, задыхаясь и дрожа.
В день смерти Бунина Дмитрий испытал новое, доселе неведомое ему ощущение.
Оно и нравилось ему, и страшило. Это было незнакомое ощущение собственной силы и
безграничного могущества, сознание того, что он способен добиться своего, даже
нарушая правила, по которым живут обычные люди. Теперь он знал, что в случае
необходимости он сможет убить без колебаний и страха. У него было предчувствие,
что в жизни ему придется убивать еще не раз и что каждый, кто осмелится встать у
него на пути, кончит так же, как Кузьма Бунин.
Ваня никогда больше не заговаривал с ним о той ночи, но Дмитрий догадывался,
что хитрый грузин знает гораздо больше, чем хочет показать. После страшного
происшествия их отношения изменились. Ваня полностью признал авторитет приятеля
и изо всех сил старался угодить ему. Подчас Дмитрий терялся в догадках,
продиктованы ли его поступки дружескими чувствами или же страхом. Ваня приносил
ему отличные продукты, водку, две настоящие американские сигареты, которые он
где-то раздобыл, и без возражений согласился обменять его старые немецкие часы
на
свои новенькие - в тяжелом хромированном корпусе с черным циферблатом и
зелеными Цифрами, светящимися в темноте.
Ваня привел его на собрание общества "Память", но Дмитрий был разочарован.
Юные патриоты собрались в рощице за домиками персонала и при свечах произнесли
над ржавым револьвером слова клятвы. Выглядело это довольно смешно, если не
глупо. Потом много и напыщенно говорили о матушке-России, произносили пустые
антисемитские лозунги, но никто не собирался приступать к действиям. Призывы
Дмитрия не волновали, он горел желанием предпринять что-то, чтобы скорее
очистить
Россию от либералов и жидомасонов. "Погодите, - подумал он, - дайте мне только
выбраться отсюда".
Сегодняшним вечером Ваня выглядел как-то странно. Лицо его раскраснелось, а
в
глазах светился озорной огонек. Остановившись перед Дмитрием, он отвел в сторону
боксерскую "грушу" и громко спросил:
- Как ты думаешь, не пора ли тебе попробовать девчонку?
- Что? - Дмитрий уставился на него, слегка
...Поділитися у соцмережах
