Жанр: Боевик
Молчание пирамид
.... То ль божий
страх объял, то ль смертная печаль: по кругу к яме встали и молча зрят. Живьем бы съели,
разорвали, но ужас охватил!
Распоп же приподнялся, скуфейку набок.
- Невеста примерла? Иль что еще стряслось?
Тишайший аж с лица слинял - и побелел, и нос раздулся: знать, в точности сказал! Но
добивать не стал - суть, пощадил его.
- Признаюсь, помолился и был услышан, - сказал смиренно. - На все Господня воля...
Да не кручинься, царь, возьми другую деву. Гагарину возьми Анисью. Иль у Волконских есть
девица, Авдотья именем. Заглянешь в очи - любое горе вмиг забудешь...
Но, обернувшись, вдруг онемел и замер. Достойный, благородный муж, стыдливый
Воротынский - во гневе яростном и кровью налился - соломиною ткни, так треснет рожа.
- Что встали, ироды? - возгневился Тишайший. - Достаньте мне его!
И с хрустом сжал персты.
Стрельцы за лестницей к стене и диво - с ними царь! Сам нес и сам спускал стремянку,
да за концы держал, чтоб не шаталась. Распоп из ямы вылез, душа затрепетала, тоскливый страх
за сердце взял, но цепь поднял - перекрестился:
- Со мною Божья сила! Пытай!
Тишайший отвернулся и слова не сказал, но князь за цепь ножную - и наземь опрокинул,
ибо оголодал распоп и легкий стал.
- Где Приданое Софьи? Ответствуй, вор! - и плеть поднял. - Ведь насмерть засеку!
Распоп на миг смешался: что есть сие? Почто опять пытают, коль все сказал на дыбе? На
йоту не солгал, да и Пилат Елагин, в сыске бывший, все подтвердил...
И осенило вдруг... Да Истину украли! Приданого лишили, и посему так гневен
Воротынский, и государь взбелел, и вон как суетится!
Но кто посмел? Кто упредил?!. Иль Божье наказанье отступнику-царю?
- Коль надобно - секи, - распоп аж взвеселился. - Сие мне благо. Эй, люди! Братия!
Позрите! Светлейшие князья, вельможи! Сам государь за благочестье древлее страдальца
убивает! Да нет на нем креста!..
И верно, из келий братских, погребов и прочих дыр монахи показались, ибо в обители
известно было, кто в яме земляной сидит.
- Охолонись-ка, князь, - Тишайший мрачен был и озирался. - Напрасно не усердствуй.
- Дозволь мне, государь! - взмолился Воротынский и на колена пал. - Коли моя вина
- грех искуплю! На дыбу вздерну! Спущу три шкуры - скажет!
- Свою побереги...
- На что спускать? - страдалец усмехнулся. - Ретивый стал, должно, по горло
обмарался... Без пытки и отвечу. Не тщись вернуть Приданое, оно в надежном месте.
Князь пятнами пошел.
- Се он похитил! Он украл!
- Да нишкни, пес, - Тишайший отмахнулся. - Не смей встревать... Так ты, распоп,
украл?
- Крадут чужое. А что твое, чем ты владеешь, как можно красть? - распоп играл
цепями. - Ты Истину отверг и, приняв ересь, Россию расколол. Кто был отступник? Кто
благочестье древлее отринул, а вкупе с ним Приданое, суть, кладезь знаний и православный
мир - суть Третий Рим? Кто изменил дедам своим, святым отцам, что веру пестовали, будто
чад своих? Кто ныне в скверной яме, ты иль я?.. Теперь помысли, государь: кому оно
принадлежит? По совести и праву? Тем, кто за мной идет, презрев земное! Тем страстотерпцам
огнепальным, кто Христу подобно принимает муки!
Царь будто бы внимал и кутался в кафтан - должно, знобило.
- Ты лепо рассудил, - сказал не сразу. - Тебя послушав, и сам готов поверить... Да
токмо речь твоя суть ложь. Напраслину возводишь и грех чужой берешь. Навет сей князь бы не
узрел, поелику виновен и мыслит оправдаться. Я ж вторю - ложь. Не завладел Приданым, хотя
отай и жаждал. И не клянись, распоп. Мне ведомо, ты в Пустозерске был и не причастен...
- Почто ж устроил спрос?
- А любо мне прознать, кто навещал тебя...
Цепь перебрав по звеньям, Аввакум вздохнул:
- Ты ж меня упрятал. Никто узилища не ведал, никто не навещал. Один, как перст...
- Не лги, распоп, ныне не в духе я... Скорбящая в карете приезжала!
Он на своем стоял.
- Тебе наушники сбрехали!
- Кто приезжал еще? Боярин Вячеславов?
Сего развратника скрывать желанья не имел и выдал бы, однако в тот же час тень на вдову
легла.
Лишь зубы стиснул.
- Сего боярина не знаю...
- Добро, - Тишайший сделал знак. - Послушаем, что караульщик скажет.
Стрелецкий голова и думный дьяк схватили стражника и на колени. Князь Воротынский
плеть намотал на выю.
- Ответствуй государю: боярыня сидельца навещала?
Тот засипел и очи выкатил.
- Ни, господин... И близко не бывало.
Распоп вскочил - и вровень с государем.
- Меня души! Не мучь безвинного стрельца, не сотвори греха! Христом тебя прошу!
Но государь, потупившись, стоял и будто бы не слышал, а Воротынский, коего прежде
тошнило от вида казни, ногой упершись в грудь, плеть натянул.
- А ну-ка говори: сия жена давала злато?
- Помилуй, государь, - уж в горле клокотало, лик взбагровел. - Я не подкупен... Да
если в и давала, се крест - не взял!
Послушав ложь сию, распоп, однако, воздел десницу и цепью забренчал.
- Я не позволю, чтоб из-за меня душа безгрешная страдала! В сей час же закричу и
созову народ! И пусть позрят на государя!
И снова он не внял... Но князь ремень ослабил и вроде в сдобрился.
- Должно и впрямь... Скажи-ка, молодец, а муж сюда являлся? Кафтан посеребренный и
дерзкий взор? А имя - Вячеславов?
Стрелец в тот час сломался и бок потер.
- По имени не знаю, но муж подобный был, и больно ярый...
- Ну, полно, князь, - продребезжал Тишайший. - Сними удавку... А ты ответь,
служивый, о чем сей муж беседу вел с распопом?
- Се оговор! - вскричал тут Аввакум. - Он пыток не сдержал и на себя возвел
напраслину!...
- Уймись... Так сказывай, о чем?
- Да ссора у них вышла, - забегал взгляд стрельца. - Приезжий муж ругался и поносил
сидельца. Холопом называл, познавшим власть...
- Ступай, стрелец, сего довольно.
Распоп против сего восстал.
- Чему ты веришь, государь? На встряску подними - признается, что он распял Христа!
- Уймись уж, Аввакум, - вдруг отмахнулся государь, - И так мне ведомо - блажен
ты, свят... И при сем зело умен и лжив, хитер и прозорлив. Иной раз думаю, не сатане ли
продал душу?.. Да нет, не продал. Но вот признайся, наконец, ты руку приложил, чтоб Никон
церковью правил?
Сей оборот нежданным был и вдруг сковал уста. И от сего томясь, он голову пригнул и
огляделся - царь ждал.
- Был грех, - признался, наконец. - Невольный грех, не чаял, что сотворится... Мы с
Корнилием челом били за Стефана, чтоб посадить на место патриарха. По совести замыслили, а
не тебе в угоду! Но Стефан, мудрый старец, а указал на пса...
- Ну, не ругайся, будет... Как я замыслил, так и стало. Не Никона - другого в посадил.
И всякий сотворил бы то, что сотворилось. Не лепо нарушать устройство и резать по живому,
бросать на землю и попирать ногами славу дедов, худо раскол чинить и сотрясать устои, и
возмущать толпу... Все скверно, но надобно - нужда. Вот и Приданое - какое диво? Свитки,
книги, небогата рухлядь, и не в казне в держать - пожертвовать Успенскому собору... Да есть
нужда о нем кричать - се вот, се вот оно! И я владею! Как ты кричал на площадях...
- Да что же так? - распоп ослаб и будто голос потерял. - Что за нужда такая? Чего во
имя, коли зришь скверну? Зачем ногами попирать... суть веру! Божий храм!
- Зачем?.. Чтоб утвердиться на престоле. Ты сведомый в делах духовных, но помыслы
царей и царств совсем иные. Род царственный сменить - се не кафтан переодеть. Бориска
Годунов зело хотел, царевича убил, освободился от Царь-града и тайно мыслил совокупиться с
униатством, всем иноземцам зад лизал. Иванову главу поднял на пять сажен, чтоб утвердиться,
а пушку лить велел, что не стреляет... Подняться мыслил, встать на ноги, да не посмел
разрушить прежний строй, уменья не достало, воли. Приданое в руках держал и ведал его силу!
Но не решился воздеть над головой и крикнуть: святая Русь - суть Третий Рим!.. А еже бы
решился - престолом бы и ныне владели Годуновы. Так-то, распоп... Не усидеть тому, кто
старым жиром кормится, кто подданных своих травой питает. Увы, Петров сын, Аввакум,
младому зверю должно есть сырое мясо, с кровью.
- Не верю, государь! - он цепь рванул и растянулись звенья. - Зрю! Ты явился, чтоб
смутить меня, сломать упорство. Де, мол, напрасно все - и муки страстные, и подвиг, и смерть
во имя веры. С тобою царь, как кошка с мышью, что пожелает, то ты и сотворишь!.. Ан нет,
Тишайший. Уж лучше подними на дыбу! Возьми топор и четвертуй! Сего я не приму!
- Ты ж книгочей, и Истину изведал, так, верно, знаешь, как Рюриковичи утверждали
трон, - ничуть не возмутился царь. - Святой Владимир Перуна отринул, попрал
тысячелетний ряд и свой срядил. Огнем крестил, мечом и посему пять сотен лет владел
престолом род его. Вот и помысли, Аввакум: не учини раскол, не дай вкусить огня -
удержатся ли на престоле мои потомки? Бог знает, сколько править нам, да токмо существует
иная истина: род на престоле утвердится лишь в случае, если пройдет через раскол и распрю.
Если помазан будет не токмо миром, но и кровью.
- А кровью кто помажет? Дьявол?
Тишайший помолчал и горько вдруг вздохнул:
- Ох, дивна жизнь земная... Когда покой в душе - казню, не в духе будучи - прощаю.
Сегодня с самого утра во гневе и посему помилую тебя. Ступай, распоп.
- Куда?..
- На плаху. Иль нет, в огонь ступай. Эй, стража, снимите железа! Пускай умрет
свободным...
17.
Московский нищий люд знал нрав госпожи своей. Поживши день-другой на папертях и
под забором, вновь стал сползаться к терему на Разгуляй. Рассевшись у ворот, они не
сварились, не дрались, а жалобно, смиренно пели псалмы. Сей заунывный плач был слышим
днем и ночью, и на дворе, и в трапезной, и суть в покоях за толстыми дверями. И чудилось,
печальный глас исходит с неба, вкупе с дымом, и не убогие поют - Всевышний жалится и
просит пригреть бездомков. Боярыня терпела и, ежели во двор спускалась иль выезжала, то уши
затыкала, чтоб не слышать. На третий день терпенье кончилось, велела воды и хлеба вынести,
потом и овощей, и яблок. Почуя слабину, блаженный прискакал и в ноги бросился.
- Ох-ох, Скорбящая, ведь скоро смерть моя! Я умираю!
Она крепилась, да сердца не сдержала.
- Ты, Федор, уж прости меня...
- А Бог простит. Умру я скоро, так позволь последние денечки возле тебя побыть и
послужить тебе.
- Что ж ты о смерти говоришь? Когда и молод, здрав. Эвон как били - не изболелся,
жив.
- Ах, госпожа, признаюсь! - повинился Федор. - Бес искушал! Егда ж не искусил, егда
я мерзости его отринул, назвал срок смерти.
- Спаси и сохрани!
- Дозволь же мне остаться! Зря ясти хлеб не буду, а встану у ворот, чтоб нищие не
докучали, не лезли чрез заплот.
- Добро, вставай... Да токмо уж смотри, не обижай убогих.
- Всю жизнь при них бы состоял! - заплакал он. - Ласкал бы, холил, кусок бы свой
отдал и язвы бальствовал. Коль веку даст Господь! Ведь скоро смерть моя!
И с тем ушел. Неведомо, уж чем утешил, чем смирил стенания и вопли, однако за вратами
стихло все, и наступил покой. Скорбящая - в опочивальню, и снова пир горой: меды вкушала,
пела и плясала, будто пред смертью, последний час настал.
- Легко как в голове! И тело, словно пух лебяжий!
Сорвавши плат и распустив косу, кружилась в одиночестве, но будто с князем, и
ликовала:
- Светлейший мой! Кружи меня, я в твоей воле. Кружи, чтоб я взлетела, аки птица, и
отряхнула с ног земную персть! А хочешь, я тебе спою, как ранее певала? "Все да лебедки
парами, все да парами, а одной лебедке пары нет. А одной лебедке пары нет, да, одинешенько
летит. Одинешенько летит, да, облетела белый свет. Облетела белый свет, да, нигде дружка
милого нет..."
В сей миг без скрипа отворилась дверь, и Аввакум вошел. Позрел на дочь, но не
взгневился, а молвил горестно:
- Поешь и пляшешь, и меды вкушаешь... Эвон, разрядилась, вся в цветном. А время ль
ныне веселиться?
Она распопа подхватила и закружилась с ним.
- Спляши со мной, коль плясывал когда! Ну, не противься! Ведь ты душе моей отец -
душа желает веселиться!
Духовник вырвался, перекрестился, однако был смирен. Боярыня не унялась, ковш с
медом поднесла и рассмеялась.
- А хочешь ли медку? Испей! Испей же! Я пила! Моя дочерняя душа желала меду!
Он сел на лавку, скуфеечку в руках помял.
- Я мед не пью. Егда душа горит - и мед твой горек. Ты веселишься, а мне тяжко. Все
предали меня, измена! И ты вот отвернулась... Я ныне сирота! Егда в Господь Отец, пославши
к людям Сына, забыл о нем, измену сотворя, что стало бы? А не было в Христа!.. Сиротство
мое тяжко, неприкаянно, убого...
Скорбящая кружиться перестала и голову покрыла платом.
- Ох, Господи, прости... Совсем с ума сошла! Ведь се же ты пришел, души моей
водитель...
- Опомнилась...
- Ты что же, Аввакум, сбежал? Весть пронеслась дурная, как будто государь на казнь
тебя отправил...
- Да еже бы сбежал! - вскричал с тоской духовник. - Царь цепи снял и отпустил...
- Чего же горевать? Коль отпустил, добро! Я ныне всех разогнала, так ты въезжай в мои
хоромы, вкупе с семейством. Здесь места хватит!
- Я мученик! Мне след страдать! - он вдруг заплакал. - Нельзя мне на Москву. Ведь
царь меня ссылал! В Даурию, в Мезень!.. А ныне отпустил. Какую казнь измыслил, иезуит! Иль
кто-то подсказал... Кто теперь я?!. Увы, увы мне! Сам в Пустозерск пойду! И в яму сяду!
- Ужель ты плачешь, Аввакум? Се диво! Мучений жаждешь? Так страдай! Али твой дух
ослаб в столичной неге?.. Так укрепись! И, голову подняв, ступай с открытым ликом. Гоже ли
пред бабою реветь и жалиться? Когда я приезжала в Боровск и кланялась тебе, что ты сказал?
Одежды на мне черны?
- Злопамятна ты, матушка, - духовник слезы вытер.
- Напротив, сердца не держу. Но мне ли, дочери духовной, жалеть отца? Да и отец ли ты,
егда от дочерей своих испрашиваешь силу духа, но сам и слаб, и жалок? Не-ет! Я избрала тебя
духовником! За страсть и непокорство. Но где тот Аввакум?
- Он отпустил меня! В цепях или на дыбе я враг царю, достойный супротивник. А ныне
кто? Кто ныне я?! Приданое отняли! Ты не узнала, кто?
- И слыхом не слыхала...
- Ох, горе мне! Тем и утешен, что и Тишайшему беда!
- Довольно слезы лить! Коль надобно страдать - страдай! Хоть в Пустозерск ступай по
своей воле, хоть сам себя вздыми на встряску! А нет, иди к убогим, за ворота, стой там и жди,
когда подам.
- Добро, я в Пустозерск уйду, - он встал, босой и рваный. - Коль дочь духовная не
приняла и надсмехается... Ну, прощевай, ужо не свидимся. Царь не казнил меня - сам на
костер взойду!
Она хотела отмахнуться, де, мол, ступай, но в миг позрела горящий сруб и Аввакума. В
огне и пламени поднявшись, он возвышался над землею и поднятой десницей благословлял.
Жар, исходящий от него, вдруг опалил и бросил на пол.
- Прости же, отче! - воскликнула Скорбящая и на колена пала. - Давай помиримся,
чтоб было все, как прежде! Что я меды пивала, так не веселье мне, а горе. Меланья говорит,
мол, будто бес вселился, да все неправда. Был сатана и искушать пытался, да убежал с позором.
Мне горько, Аввакум! В Боровске я тебе кричала, но не услышал ты, хоть духовник и
сердцевидец.
- Ты мне в сей час скажи, - смиренно молвил он. - Теперь мой слух открыт, авось
услышу. Готов я помириться.
Боярыня смутилась, надежда всколыхнула сердце, но вдруг позрела ноги Аввакума -
израненные, в струпьях, босым пришел в Москву! Евангельский страдалец! Последний мученик
за веру древлюю!
А кто еще способен пойти вот так, отринув все земное, вслед за Иисусом?
В тот час же кликнула служанку, велела принести воды и щелок, сама же подвязала
рукава и стала ноги мыть страдальцу.
- Яко Мария Магдалина... Христовы ноженьки... Отче... Как перед Богом, пред
тобою... Молю тебя, послушай, отче! Сними с меня урок, тобой возложенный!
- Урок? Какой урок?.. Что ноги моешь мне, так по своей охоте...
- Гордыню я смиряю. И то сказать, что крест омыть, что сии ноги... Вдова я, мужа нет
над мной, и потому слаба. Бродячих странников привечу, убогих обласкаю и нищему подам, но
дело ли, подобно тати, выведывать чужие думы, подслушивать слова и речи? Ей же ей, мне при
дворе не быть. Кто бы ни звал, хоть государь - ноги моей не будет.
Духовник лишь вздохнул и тихо молвил:
- Уймись же, голубица.
Она обмыла ноги и рушником обтерла.
- Мне мыслилось, ты хочешь помириться, а ты казнить пришел.
- Казнят ведь палачи, а я печалюсь лишь о твоей душе. К спасению веду. А коль сего не
хочешь, тому и быть, я отступлюсь. И то сказать, сам обречен на муки, так и тебя обрек. Живи
по совести и с Богом.
Боярыня взмолилась:
- Свершилось, Господи! Услышал!.. И верно, Аввакум! Так хочется пожить бездумно,
как трава живет... Услышал крик дочерний! Отпустил! Спасенье веры древлей - не бабье
дело. Покуда церковь не терзали - мужи служили ей. Суть наша участь - молиться о здоровье
сына, мужа, брата... А ныне эку свару учинили! Огни горят, а в страсти любой - человечьи
души. Ах, Аввакум, ты же согласен, я женщина! И создана рожать! Се первородный грех, но
грех сей Богом заповедан! К тому же Мать Пречистая, родив Христа, грех Евы искупила.
Он выслушал смиренно и лишь главою покачал.
- Знать, замуж собралась?
- Да ты ведь знаешь - во вдовстве нет проку. И ежели вдовы, в пример мужам, как ты,
возратуют за благочестье древлее и церковь-матушку пойдут стеречь, то церковь овдовеет.
Помысли, отче! Вдовство, как черная проказа, к чему рукою ни коснешься - на всем печать...
- Что зрю я, Господи? Ты в грешной страсти вся...
- Ох, каюсь, отче! Лишь ночь придет - великий искус, подобный твоей страсти, меня
одолевает... И потому молюсь к тебе: позволь мне замуж! Смилуйся! Не дай пропасть в грехе!
- Вот еже в ты в боровской яме эдак попросила! Пришла в одеждах черных, я и подумал,
верно, просишь слова на постриг... Добро, позволю, так и быть. А ну-ка, отвернись.
Сам в угол отошел, подрясник снял, нательную рубаху и с тела исхудавшего - вериги,
суть власяницу.
- Се свадебный наряд. Возьми, прекрасней не бывает, как любый муж. Не токмо ночью,
но и днем тебя пощекотит и приласкает. Будь лишь ему верна!
- Спаси Христос, отец духовный, - она взяла вериги, прикинула к себе. - Наряд сей
белый в пору. Раз жаловал со своего плеча - приму. Вот токмо думаю, поелику не свычная к
долгам, чем отдариться? Чем воздать за благо?
- А денег на дорогу дай. И на прокорм семьи. В Мезени Марковна и чада, зело уж
бедствуют и голодают.
Скорбящая ларец достала и позвенела златом.
- Добро, за щедрый дар воздам... Возьми, тут три рубля с полтиной.
Уж руку протянув, духовник отшатнулся.
- Три с полтиной? Да что ты, матушка? Смеешься?
- Дать боле не могу.
- Хотя в удвой! Почто же так скупа?
- Сын у меня растет. И так именье размотала...
- Побойся Бога! Да что мне три рубля?
- Не три, а три с полтиной.
- Все одно, не деньги! Прознав о ссылке в Пустозерск, мне Федор Ртищев сотню сунул.
Серебром! Твой сродник! И Евдокия, сестра твоя, мне перстень подала и нитку жемчуга,
рублей, пожалуй, в сорок. А ты мне - три с полтиной? Добавь уж, матушка, чтоб пред роднёю
не ударить в грязь.
Боярыня вздохнула и вынула монету.
- Вот еще полтина... Индо, ступай.
Духовник не сдержался и на колена встал.
- Ах, благодетельница наша! Боярыня! Не дай пропасть! Я же распоп опальный, дохода
нет совсем, а дети ясти просят. Ты на златых каретах ездишь и так скупишься! Вон слуг-то
разрядила в кафтаны царские, мне ж на рубаху пожалела. Так смилуйся, подай!
- Господь подаст. Возьми сколько даю.
- Ты охладела сердцем... Щедра ж была к просящим! И нищим боле подавала.
- Се верно, нищим подавала. Да и сейчас не обнесу.
- Не откажи! Мне весть была! Анастасия, жена моя, на Троицу сыночком разродилась.
Шестым дитем! Подай! Подай, боярыня!
- Шестым дитем? Сыночком?.. А се добро! Быть по сему. На рубль, на сыночка. Возьми.
Счастливый путь!
Духовник на ноги поднялся и звякнул серебром.
- Спаси Христос, боярыня... За веру жертва могла быть и поболе. Но и на том спаси
Христос.
- За веру, отче, я серебром не жертвую.
- Ну, да прощай, - и глазом не моргнув, он поклонился в пояс. - Не поминай уж
лихом. Нужда, боярыня, нужда!
Она же дверь за ним закрыла и не сдержала слез.
- Шестым... Сыночком... Да я готова нищей стать! Безродной, черной крестьянкой!
Готова в ссылку и опалу до часу смертного - лишь бы избавиться от вдовства! Да я в тебя
озолотила, позволь ты стать женою мужней! Дитя родить...
Под утро прискакал боярин - сам конный, подводная лошадь с седлом персидским, для
княжон. У коновязи спешился, к воротам подошел. Повсюду, насколько глаз хватал, лежали
нищие, кто на сырой земле, кто на подстилке - весь Разгуляй сопел и трясся в лихоманке. И
лишь верижник, стоя у ворот, крест над главой держал.
- Изыди, сатана! Вон, вон! Не то убогих подниму!
Князь встал пред ним и усмехнулся.
- Ты жив еще?
Тот будто бы признал, крест опустил и вдруг беззубо шамкнул:
- Покуда жив...
- А что невесел?
- Да скоро смерть моя... Все ходит, ходит за спиной. И эдак, эдак, - под коленки...
- Скажи мне, обреченный... Скорбящая вдова, боярыня... что с ней? Жива ль, здорова?
- Э-э, нет, ступай отседова, ступай! - и князя оттолкнул. - Не велено пущать! Ишь, что
ему! Жива ль здорова! Что за нужда?
- Да погоди, верижник... Не велено? Но кем? Ужели снова Аввакум?..
- Поди, поди! Ты сатана! Ведь я признал тебя, треклятый!
Князь осенил себя крестом.
- Позри, я православный!
- А ты прикинешься - недорого возьмешь! Сгинь, сгинь, нечистый!
- Довольно, не юродствуй! - боярин за вериги взял и над землей приподнял. - Кто не
пускать велел?
- В сей час же отпусти! - и словно уж, скрутился. - Эй, братия, вставай! Разбойник се
и вор! Боярыню пришел пограбить! Ратуй, народ честной!
И в тот же миг весь Разгуляй содрогнулся, зашевелился, и сотни рук, чудовищу подобно,
сплелись и потянулись к горлу. Князь ужаснулся весело.
- Сколь мерзости вокруг! - верижника поставил и кнут достал. - Ужо я проучу!
Пожалуй, четверть часа свистела плеть, но под нею всякий раз оказывалось пусто! Толпа
убогих, слившись в едину плоть, смолою черною текла и извивалась, и тот час расступалась -
плетеный кнут сек землю! И был лишь смех в ответ, оскал беззубый да ругань лютая!
- Должно, устал! - над ухом хохотнул верижник. - Народ сей - обух! Что против
плеть? Убогие сказали - не пускать, и ведь не пустят!
- Твоя взяла! - боярин кнут заткнул. - Ты будто голова средь них, - к тебе и
обращаюсь. Пусти! Одним бы токмо оком глянуть! Молю тебя! Ты не всегда верижник был, а
был когда-то молод и ведал страсть любви. Коль ведал, то пусти! Смерть ходит за тобой, но и за
мною тоже. Ежечасно я чувствую, как дышит мне в затылок... Увидеть надобно боярыню!.. А
после умереть. Услышь меня, старик! Мне завтра должно к царю идти, со словом... Один лишь
день в запасе!!
Верижник сделал знак и усмирил толпу.
- Пустить тебя?.. А что ты дашь? Ведь даром-то и чирей не садится... Сам Бог велел
чертям и бесам не спускать.
- Я православный суть! Се крест тебе! - и распустив рубаху, нательник показал.
- Теперь я верю, - рукою потянулся. - Да что там, на гайтане?
- Вещица заказная, суть, оберег от смерти.
- Пожертвуй мне! Тогда впущу.
- Да полно, дед! На что тебе?.. Вот перстень с изумрудом. На-ка, возьми!
- Не-ет, перстень мне не нужен. Грош цена. Дай мне вещицу! Дай ладанку свою! Ей-ей,
впущу. А то убогих кликну! Эй!..
- Постой, старик!.. Она мне жизнь хранила... Разбита пулями не раз...
Верижник засмеялся, затряс цепями, и будто эхом заблажила смола людская.
- Ты умереть хотел, единый раз взглянув? Взгляни и умирай! Ты князь, и твое слово
твердо! Или сбрехал?
- Добро, возьми, - снял с выи обережный знак. - Она мне ни к чему.
Заполучив вещицу, старик нырнул в толпу и растворился в ней. И лишь от смеха, будто
бы от камня, пошли круги...
- Ворота? - князь заметался, - Ворота отопри! Ведь был же уговор! Кто мне откроет?!
Иль в сей час сломаю!
Текучая смола взбурлила, выбрасывая дым и брызги, вскипела адским хохотом:
- А здесь не заперто! Ха-ха-ха! Здесь всегда открыто!!
Дубовые ворота распахнулись, и он вбежал во двор, оттуда - в терем. Служанки сонные
по сторонам и к стенкам.
- Свят-свят...
Встал перед опочивальней, собрался с духом и двери распахнул. Скорбящая молилась и,
вздрогнув, замерла.
- Кто смел войти ко мне? Кто заявился? Я всех прогнать велела!
Князь у двери стоял и молча любовался. Она вздохнула и к образам.
- В молитвах пред Тобою и в веригах, я, суть, избавилась от искуса. Но образ князя,
подобно Князю Тьмы, является ко мне в который раз. И будто предо мной стоит... Избавь же от
видений, Господи!.. Иль князя нет в живых, коль дух его являться стал? Ужели схоронили не
отпетого?.. О, Боже Правый! Покарай меня! Но ладу моего спаси! Коль жив еще...
- Я жив. Молитвами твоими...
- О, вот и голос слышу...
- Оборотись, позри...
Боярыня позрела - рукою заслонилась.
- Нет, сгинь! Исчезни, прелестный образ! Нет!
Князь опустился на колени - лицом к лицу, длань ее в руки взял.
- Жив я и явен пред тобою, государыня... Ты чувствуешь тепло?
- Рука живая, - длань отняла и отстранилась. - Но сам похож на сон. Зачем же ты
явился?
- Чтоб взять тебя!
- Егда ты в первый раз пропал, я прождала лет целых шесть и боле. И ждать устала!.. А
во второй, егда духовник отказал... Так отреклась! И даже не молилась - меды пила, плясала.
Ты посулил вернуться к Петрову дню, а ныне уж Успенье! Не месяц минул - два. Мне
мыслилось, навеки отреклась... Ты же явился в третий раз!
- Но ты звала меня в молитвах! Я всюду слышал глас.
- Я не звала тебя!.. И коль случалось, то в безумстве. Иль дьявол искушал.
- Но в зове слышалась любовь! С каких же пор сия Христова добродетель отнята у
Спасителя и тьме принадлежит? Я государев муж - не богомолец. Но и своей душой незрячей
изведал - всякая любовь есть благо суть и блажь Господня.
Скорбящая склонилась перед ним.
- Твои слова пьяней и слаще меда... Они дают мне силы... Но ты опять исчезнешь! Мне
ж снова ждать, томиться!..
- На сей раз не придется ждать.
- Как мне поверить, князь?
- До завтрашней зари мы будем вместе, а утром к государю. На час иль менее того... И
уж не будет
...Закладка в соц.сетях
