Абзац: Полный самый URL: https://lib.co.ua/psychology/rubinshteynsergeyleonidovich/izbrannyefilosofskopsihologicheskie.jsp Избранные философско-психологические труды. Рубинштейн С.Л. Избранные философско-психологические труды. Основы онтологии, логики и психологии. М., 1997. 463 с. К-А. Абульханова-Славская, А.В. Брушлинский ОСНОВНЫЕ ЭТАПЫ РАЗВИТИЯ КОНЦЕПЦИИ С.Л. РУБИНШТЕЙНА. БЫТИЕ И СОЗНАНИЕ О месте психического во всеобщей взаимосвязи явлений материального мира. ПРИНЦИПЫ и ПУТИ РАЗВИТИЯ ПСИХОЛОГИИ. ПРИНЦИП ТВОРЧЕСКОЙ САМОДЕЯТЕЛЬНОСТИ К ФИЛОСОФСКИМ ОСНОВАМ СОВРЕМЕННОЙ ПЕДАГОГИКИ. СТРОКИ, НАПИСАННЫЕ СЕРДЦЕМ. КРАТКИЕ ВЫДЕРЖКИ ИЗ ДНЕВНИКА УЧЕНОГО. К-А. Абульханова-Славская, А.В. Брушлинский ОСНОВНЫЕ ЭТАПЫ РАЗВИТИЯ КОНЦЕПЦИИ С.Л. РУБИНШТЕЙНА С.Л. Рубинштейн (1889-1960) вошел в историю как выдающийся психолог и философ, методолог и теоретик, научные труды которого представляют собой органическое единство философски фундированной теории, эксперимента и педагогической практики. Он создал самобытную философско-психологическую концепцию человека, его сознания (вообще психики) и деятельности, свободы и творчества, познания и речи, идеального, субъективного и объективного. Он выдвинул и систематически разработал субъектнодеятельностный подход в психологической науке и общефилософский принцип детерминизма (внешние причины действуют через внутренние условия). Многие его фундаментальные достижения сохраняют свою силу и актуальность для новейшей науки, особенно для человекознания. По-новому разрабатывая наиболее глубокие и в этом смысле вечные проблемы философии и психологии, он навсегда останется современником всех, кто продвигает их дальше. Идущая от философии проблема субъекта и его активности (деятельности, общения, созерцания и т.д.) систематически и последовательно разработана и разрабатывается в психологии главным образом на методологической основе субъектно-деятельностного подхода. Он восходит прежде всего к известной статье С.Л. Рубинштейна "Принцип творческой самодеятельности", впервые опубликованной в Одессе в 1922 г. В 1994 г. в "Историко-философском ежегоднике" впервые напечатана очень близкая по содержанию к этой статье 1922 г. рубинштейновская рукопись 1917-18 гг. [II]. В данной работе 28-летний Рубинштейн анализирует достижения и недостатки неокантианской философии в той ее версии, которая была создана главой Марбургской школы Г. Когеном (1842-1918), и развивает ряд своих идей о субъекте, его деятельности и т.д. Рубинштейн очень хорошо узнал в период учебы в Марбургском университете Когена и глубоко уважал его как одного из своих учителей и как одного из референтов (оппонентов?) при защите своей докторской диссертации (см. дальше). Уже тогда Рубинштейн начал прокладывать свой оригинальный путь в науке и, имея перед собой образец высокой философской культуры в лице Г. Когена и П. Наторпа, он, однако, не стал их правоверным учеником-неокантианцем (см. подробнее [4]). В своей рукописи 1917-18 гг. Рубинштейн не соглашается прежде всего с основной идеей идущего от Платона и Канта когеновского идеализма: "Познание становится prius'OM [первым, первичным, предшествующим - Авт.] в объективно-логическом смысле, и бытие оказывается производной функцией понания" [II. С. 231]. Если для Когена "бытие покоится не в самом себе", поскольку "мысль создает основу бытия", то для Рубинштейна никакой конечный комплекс понятий и определений не может исчерпать бытие. "Оно есть бесконечное Нечто, таящее в себе никаким конечным комплексом определений неисчерпаемую содержательность, которая поэтому полагает бесконечный процесс познания, т.е. бесконечную систему знания" [Там же. С. 241]. Рубинштейн категорически возражает против исходного фундаментального положения идеализма о том, что "бытие не существует, а полагается мыслью", что "мысли ничего не может быть дано, мысль сама порождает все свое содержание,' Тем самым Рубинштейн прокладывал "третий путь" в философии - третий по отношению к идеализму и материализму. Ясно, что после революции он мог называть этот путь только диалектическим материализмом. 439 Принципиально важной является трактовка Рубинштейном социальной сущности человека и его деятельности. Развивая дальше некоторые идеи Когена в ходе осмысления данной проблемы с позиций этики, Рубинштейн писал: "Этический субъект самоопределяется, и, самоопределяясь, он впервые самоосуществляется в своих деяниях. Но этическое Деяние человека предполагает другого человека как другой этический субъект (другого этического субъекта? - Авт.). Потому что этическое деяние существует только в отношении к человеку как личности, в отношении к вещи есть лишь действие, есть лишь какой-нибудь физический или психический акт, но не деяние. Деяние есть лишь в отношении человека к человеку, и в отношении человека к человеку есть только деяние ... Самоопределение делает абсолютно очевидным, что этический субъект не есть изолированный индивидуум, это был бы абстрактный индивидуум, т.е. абстракция, а не индивидуум. Я не существую без другого; я и другой сопринадлежны" [II. С. 252-253]. Всю эту систему идей о субъекте и его деяниях Рубинштейн развивет дальше в своей вышеупомянутой статье 1922 г. В целом общая исходная позиция автора такова: существует "объективное бытие, некоторое самостоятельное целое", относительно завершенное и имеющее "в себе обоснованное существование". Задача науки состоит в том, чтобы познать бытие - "познать то, что есть, так, как оно есть". С этих позиций в статье критикуется "общая схема" идеализма, который превращает бытие только в содержание сознания, мир - только в "мое" представление. На такой основе Рубинштейн раскрывает сложнейшую диалектику объективного и субъективного, т.е. одну из главных характеристик деятельности (прежде всего познавательной). По его мнению, необходимо, но недостаточно ограничиваться слишком общим утверждением, что объективность знания состоит в независимости его предмета от познания. Он показывает, что в "реалистической" философской системе (т.е. по существу в метафизическом материализме), например у Д. Локка, это общее утверждение ошибочно конкретизируется через соотношение вторичных (субъективных) и первичных качеств, поскольку лишь первичные относятся к объективному бытию. Рубинштейн справедливо критикует подобные неверные точки зрения за то, что они устанавливают как бы "обратную пропорциональность" между субъективным и объективным в познавательной деятельности субъекта: чем больше сфера познаваемого содержания (например, вторичные качества) обнаруживает свою зависимость от познающего субъекта, тем дальше соответственно этому отодвигается сфера объективного бытия. В данном отношении особенно резкой критики, по мнению Рубинштейна, заслуживает позитивизм, доводящий до предела вышеуказанную обратно пропорциональную зависимость. С точки зрения позитивиста (и в частности, эмпирика), объективным может быть лишь то, что дано непосредственно, т.е. помимо познавательной деятельности субъекта, которая тем самым как бы стремится к нулю (если же знание получено в результате такой деятельности, оно признается лишь субъективным и потому неадекватным). Очень отчетливо эта позитивистская трактовка объективности выступает на примере чувственного познания. Последнее характеризуется как чистая рецептивность, т.е. полная пассивность и антипод (отрицание) деятельности. В итоге деятельность вовсе изгоняется из познания, поскольку она, будучи всегда субъективной (т.е. осуществляемой только субъектом), якобы, лишь искажает объективность знания. Но тогда неизбежен конфликт между объективностью знания и творческой самодеятельностью субъекта. Разрешение данного конфликта и является главной задачей статьи. Таким образом, критикуя и преодолевая локковскую, позитивистскую, а затем также и кантовскую теории, Рубинштейн показывает, что все они в той или иной степени пытаются реализовать общий критерий объективности познания, но делают это неадекватно, поскольку не учитывают подлинной диалектики объективного и субъективного, характеризующей любую деятельность субъекта. Иначе говоря, Рубинштейн возражает здесь не вообще против вышеуказанного критерия объективности знания, а только против ошибочных трактовок этого критерия. Например, он справедливо критикует И. Канта за то, что для него данный критерий выступает лишь как негативный и чисто внешний - без учета сложнейших содержательных соотношений между субъектом и объектом, раскрываемых в ходе деятельности даже на уровне чувственности, не являющейся тем самым пассивной рецептивностью. Особенно важна и до сих пор весьма актуальна критика Рубинштейном известного кантовского положения о том, что "связь - единственное из представлений, которое не может быть дано объектом". Автор преодолевает это неверное положение Канта, противопоставляя ему иное, - правда, как он сам пишет, еще довольно абстрактное - понимание объективности: объективность какого-либо комплекса содержаний должна определяться взаимоотношениями элементов того же комплекса, тем самым завершенного в своем собственном содержании. Иначе говоря, элементы его содержания не являются внешними друг для друга; напротив: они включаются друг в друга и отношения, существенные для данного объекта, не находятся вне него (вопреки Канту). На этой основе Рубинштейн стремится преодолеть справедливо критикуемый им конфликт между объективностью знания и творческой самодеятельностью субъекта. По его мнению, между ними нет антагонизма: объективность не только не исключает, а, наоборот, предполагает творческую самодеятельность, поскольку объективное знание не должно быть пассивным созерцанием непосредственной данности; оно является конструктивным, т.е. конструируется, создается, формируется в ходе творческой самодеятельности. Тем самым между объективным и субъективным намечается как бы "прямая (а не обратная) пропорциональность": чем более активен в своей деятельности субъект, тем более объективным станобится конструируемое им знание об объекте. Рубинштейн тоже ратует за "объективизм", который познает "то, что есть, так, как оно есть", но он не отождествляет его с пассивизмом, который "приемлет то, что дано, так, как оно дано". Всю эту сложнейшую проблематику Рубинштейн разработал намного более глубоко, детально и четко в своих последующих рукописях, статьях и книгах, и прежде всего в обеих своих философских монографиях "Бытие и сознание" (1957) и "Человек и мир" (1973), где были наиболее строго и точно соотнесены друг с другом онтологический (бытие) и гносеологический (объект) аспекты проблемы. По Рубинштейну, "бытие существует и независимо от субъекта, но в качестве объекта оно соотносительно с субъектом. Вещи, существующие независимо от субъекта, становятся объектами по мере того, как субъект вступает в связь с вещью и она выступает в процессе познания и действия как вещь для нас". (Наст. изд. С. 40.) Началом всей этой философско-психологической концепции и является статья 1922 г. В заключение статьи Рубинштейн раскрывает уже совсем общее понимание деятельности (не только познавательной) в соотношении с личностью и дает первую формулировку своего будущего принципа единства сознания и деятельности, вообще субъектно-деятельностного подхода: "Итак, субъект в своих деяниях, в актах своей творческой самодеятельности не только обнаруживается и проявляется; он в них созидается и определяется. Поэтому тем, что он делает, можно определять то, что он есть: направлением его деятельности можно определять и формировать его самого. На этом только зиждется возможность педагогики, по крайней мере, педагогики в большом стиле" (Наст. изд. С. 443). В процитированной весьма сжатой формулировке уже содержится ядро всей будущей теории Рубинштейна, которую он неотступно разрабатывал на протяжении последующих почти 40 лет. Главная идея этой теории состоит в том, что человек и его психика формируются, развиваются и проявляются в деятельности. По мнению Рубинштейна, деятельность характеризуется прежде всего следующими особенностями: 1) это всегда деятельность субъекта (т.е. человека, а не животного и не машины), точнее, субъектов, осуществляющих совместную деятельность; 2) деятельность есть взаимодействие субъекта с объектом, т.е. она необходимо является предметной, содержательной; 3) она всегда является творческой и 4) самостоятельной. Отметим пока очень кратко, что самостоятельность здесь вовсе не противостоит совместности. Напротив, именно в совместной деятельности реализуется ее самостоятельность. Рубинштейн уже в этой статье 1922 г. исходит из того, что, например, учение есть совместное исследование, проводимое учителем и учениками. Лишь при таком широком и многостороннем подходе к деятельности можно раскрыть ее формирующую, созидательную роль в развитии человека. "В творчестве созидается и сам творец, - подчеркивает Рубинштейн. - Есть только один путь - если есть путь - для создания большой личности: большая работа над большим творением. Личность тем значительнее, чем больше ее сфера действия, тот мир, в котором она живет..." (Наст. изд. С. 443). Для того чтобы правильно понять и оценить все новаторство и глубину этой зарождающейся философско-психологической концепции Рубинштейна, необходимо хотя бы кратко раскрыть тот общий исторический контекст, в котором проходила первая стадия ее становления. Известно, что проблема деятельности как специфической активности, присущей лишь человеку, впервые глубоко и систематически была поставлена и разработана в немецкой классической философии от Канта до Гегеля. Особенно значительна в данном отношении заслуга Гегеля, который начал раскрывать сущность труда (т.е. важнейшего вида деятельности) и пришел к пониманию человека как результата его собственного труда. Однако в системе гегелевской философии человек выступает, как известно, лишь в виде духа или самосознания. Гегель исходит из "чистого" мышления, "чистого" сознания, т.е. природа и весь предметный мир, порождаемый человеческой деятельностью, являются отчуждением этого духа. Такова суть объективного идеализма. Иначе говоря, согласно идеализму, человек начинает с "чистой деятельности", определяемой лишь чисто духовным субъектом - безотносительно к материальному объекту. Эта идеалистическая трактовка деятельности неприемлема для Рубинштейна. В статье 1922 г. он продолжает критику спиритуалистической теории деятельности. В частности, он отмечает, что большие исторические религии понимали и умели ценить определяющую, формирующую роль действий и вообще деятельности. Как известно, религиозный культ и есть попытка породить у верующих соответствующее умонастроение именно путем организации ритуальных действий. Однако все подобные действия, призванные служить проводниками божественного воздействия на человека, "могли быть лишь символическими актами: как деяния они были чисто фиктивны", отмечает Рубинштейн. [Наст. изд. С. Там же.] В противоположность этому, справедливо критикуемому им пониманию деятельности как чисто фиктивной активности, он ратует за реальную, жизненно значимую, подлинную деятельность, в ходе которой человек формируется и развивается как реально действующий субъект. Этим обусловливается подход Рубинштейна к воспитанию и самовоспитанию людей: "Организацией не символизирующих и уподобляющих, а реальных, творческих деяний определять образ человека - вот путь и такова задача педагогики". [Наст. изд. Там же.] Процитированное положение Рубинштейна имеет огромное принципиальное значение. Прекрасно понимая, что символические акты и вообще символы и знаки играют, конечно, очень большую роль в жизни людей, он вместе с тем сразу же выступает против абсолютизации этой роли. Главное для него - не сами по себе символы и знаки, а именно реальная деятельность субъекта (разумеется, создающего и использующего эти символические средства в своей деятельности). Таким образом, представленный в статье 1922 г. (и отчасти в предшествующей рукописи 1917-1918 гг.) принцип творческой самодеятельности (ядро будущего субъектно-деятельностного подхода) Рубинштейн разрабатывает прежде всего с учетом сильных и слабых сторон немецкой классической философии. (Детальный анализ гегелевской философии - во многом критический - Рубинштейн осуществил в своей докторской диссертации [20], защищенной в Марбурге в 1913 г.) Философская система Гегеля не оказала существенного влияния на развитие психологической науки, однако, глубоко разработанная им проблематика деятельности начинает проникать в 20-30-е годы нашего столетия в эту науку через учение К. Маркса, через его принципиально новую философскую систему, преобразовавшую всю названную проблематику. Свою философскую систему Маркс создавал в процессе все более глубокого позитивного преодоления ограниченности и идеализма и материализма, одновременно развивая их достижения. В "Тезисах о Фейербахе" (1845) он писал: "Главный недостаток всего предшествовавшего материализма (включая и фейербаховский) заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как чувственно-человеческая деятельность, практика; не субъективно. Поэтому деятельная сторона, в противоположность материализму, развивалась абстрактно идеализмом, который, конечно, не знает действительной, чувственной деятельности как таковой" [9. С. 261]. Отсюда закономерно вытекает по-прежнему перспективный, принципиально важный (и для психологии) вывод Маркса о важнейшей роли практической (и теоретической) деятельности в формировании, самоизменении, саморазвитии человека и его психики. Однако становление этого принципа деятельности в качестве нового направления в развитии психологической науки очень сильно осложнилось историческими и социально-политическими условиями, значительно и весьма сурово повлиявшими на судьбы многих (прежде всего гуманитарно-общественных) наук. После 1917 г. в России и затем в ряде других стран учение Маркса было превращено в государственную идеологию и даже своеобразную "религию", предельно догматизировано и во многом извращено. После октябрьского переворота 1917 г. и окончания гражданской войны часть советских психологов, по-видимому, искренне, другая - напротив, под влиянием политической конъюнктуры, пыталась разрабатывать психологическую науку с позиций философии Маркса. Но эти первые попытки вначале были довольно наивными и малопродуктивными; к тому же общая философская и методологическая культура большинства психологов оставалась тогда невысокой. Например, К.Н. Корнилов выдвинул в качестве марксистской психологии свое учение о реакциях ("реактологию"), обобщающее его экспериментальные исследования, начатые еще до революции. Оно представляло собой эклектический синтез интроспективной концепции сознания и бихевористской трактовки поведения человека как совокупности реакций, осуществленный в основном в рамках механистической поведенческой теории. Иную позицию с самого начала занимал Рубинштейн. Еще до революции он хорошо знал "Капитал" и некоторые другие работы Маркса и его последователей (в частности, по своим беседам с Г.В. Плехановым, жившим тогда в Швейцарии). В своих рукописях на рубеже 10-20-х годов Рубинштейн учитывал и анализировал некоторые философские идеи Маркса, однако, в своих немногочисленных печатных работах 20-х годов он нигде не цитировал Маркса, поскольку не видел достаточной идейной близости между его целостной философской позицией и своей общей точкой зрения. Даже в вышеупомянутой статье "Принцип творческой самодеятельности" (1922 г.), где намечается оригинальная трактовка субъекта и его деятельности, Рубинштейн в силу тех же причин не делает ссылок на Маркса, хотя они очень помогли бы ему в конъюнктурно-прагматическом смысле. Положение существенно изменилось, когда в 1927-1932 гг. впервые были опубликованы "Экономическо-философские рукописи 1844 г.", в которых отчетливо и очень подробно (в отличие от "Капитала"), Маркс раскрывает свое отношение к философской системе Гегеля, свой подход к проблеме человека и его деятельности. Здесь же наиболее полно представлена и система его высказываний о психологии. Теперь Рубинштейн, будучи высококвалифицированным философом и психологом, увидел определенную идейную близость между своими и Марксовыми воззрениями на сильные и слабые стороны немецкой классической философии, на проблемы субъекта и его изначально практической деятельности, на историческое развитие человеческой психики и т.д. Поэтому в своей знаменитой статье "Проблемы психологии в трудах К. Маркса" (1933-1934) и в "Основах психологии" (1935) Рубинштейн не конъюнктурно, а искренне, научно и аргументированно использует и оригинально развивает по-новому открывшуюся теперь Ма^ксову философию для углубления и дальнейшей разработки своего субъектно-деятельностного подхода, предложенного в статье 1922 г. и в рукописи 1917-18 гг. Анализируя философские произведения Маркса, Рубинштейн выделяет в них, принимает и использует для развития своей концепции, в первую очередь, те фундаментальные положения, которые раскрывают диалектику взаимодействия субъекта с объектом - прежде всего диалектику изначально практической деятельности людей. Последняя выступает для Маркса как опредмечивание субъекта, т.е. как процесс объективирования, объективного выявления и раскрытия сущностных сил человека. Фундаментальная идея молодого Маркса о том, что, объективируясь, проявляясь в продуктах своей деятельности, формируя их, человек вместе с тем формирует, развивает, а отчасти впервые порождает и самого себя, свое сознание и вообще психику, особенно близка Рубинштейну. Она наиболее созвучна его статье 1922 г., в которой он, еще не зная ранних работ Маркса, резко критиковал широко распространенное, закрепленное Кантом, но одностороннее понимание деятельности, согласно которому "субъект лишь проявляется в своих деяниях, а не ими также сам создается". При таком неверном понимании получается, что человек и его способности существуют уже как готовые и данные до и независимо от его деятельности, в которой они, якобы, только обнаруживаются. В отличие от этого Рубинштейн уже в 1922 г., развивая свой принцип деятельности, специально подчеркивает, что человек и его психика именно формируются в процессе большой работы над большим творением. Деятельность может быть только деятельностью субъекта, и все формирующиеся в ней психические свойства и процессы являются неотъемлемыми качествами лишь целостных индивидов. В данном отношении Рубинштейн также почувствовал свою идейную близость к Марксовой философии, когда в статье 1934 г. он выделяет у Маркса и использует прежде всего фундаментальное и хорошо теперь известное положение о том, что все психические процессы или функции человека есть "органы его индивидуальности" как целостного субъекта. По Марксу, "человек присваивает себе свою всестороннюю сущность всесторонним образом, т.е. как целостный человек" [8. С. 591]. Опираясь на эти очень верные и важные для психологии идеи Маркса, Рубинштейн, развивает дальше свои прежние положения о единстве и целостности личности, восходящие к его статье 1922 г. Он подчеркивает, что психология "не может быть, таким образом, сведена к анализу отчужденных от личности, обезличенных процессов и функций" [12. С. 14]. Различные формы психики и сознания развиваются не сами по себе - в порядке автогенеза, а только как атрибуты или функции того реального целого, которому они принадлежат, т.е. личности как субъекта. Безличностная трактовка сознания могла бы быть лишь идеалистической (спиритуалистической). Вопреки Гегелю субъект, личность не сводится к сознанию или самосознанию, однако, сознание и самосознание весьма существенны для личности. С этих позиций Рубинштейн реализует в психологии основной для марксистской концепции тезис, согласно которому сознание человека есть общественный продукт и вся его психика социально обусловлена. Деятельностный, точнее, личностный, подход в психологии представляет собой конкретизацию всеобщего принципа социальности человека и его психики. Данную мысль Рубинштейн формулирует с предельной ясностью и отчетливостью: "Общественные отношения - это отношения, в которые вступают не отдельные органы чувств или психические процессы, а человек, личность. Определяющее влияние общественных отношений труда на формирование психики осуществляется лишь опосредствованно через личность" [12. С. 14]. С позиций рубинштейновского варианта деятельностного подхода по-новому разрабатываются прежде всего психологические проблемы личности и ее жизненного пути. Деятельность человека осуществляется им как личностью, как субъектом этой деятельности, именно в деятельности личность и формируется и проявляется. Единство деятельности, объединяющей многообразные действия и поступки, состоит в единстве ее исходных мотивов и конечных целей, которые являются мотивами и целями личности. Поэтому изучение психологической стороны деятельности есть изучение психологии личности в ходе ее деятельности. Тем самым деятельностный принцип и личностный подход в психологии - это не два разных принципа, а один, поскольку деятельностный подход сразу же выступает как личностный, как субъектный (деятельность, изначально практическая, осуществляется только субъектом - личностью, группой людей и т.д., а не животным и не машиной). Тот факт, что психические процессы человека суть проявления его личности, выражается прежде всего в том, что "они у человека не остаются только процессами, совершающимися самотеком, а превращаются в сознательно регулируемые действия или операции, которыми личность как бы овладевает и которые она направляет на разрешение встающих перед ней в жизни задач" [15. С. 617]. Например, непроизвольное запечатление развивается в сознательно регулируемую деятельность заучивания. В ходе психологического исследования субъект и его деятельность конкретизируются Рубинштейном прежде всего как личность, осуществляющая ту или иную деятельность (учебную, игровую, трудовую и т.д.) и формирующаяся в ней. Функционирование и развитие восприятия, мышления, речи и т.д. происходят только в ходе всего психического развития личности и вне него не могут быть правильно поняты. Применительно к человеку все в целом "психологическое развитие является качественно специфическим компонентом общего развития личности, определяемого совокупностью реальных конкретно-исторических отношений, в которые включен человек" [13. С. 487]. Таков, по Рубинштейну, исходный пункт психологического изучения личности и ее деятельности. Деятельность в строгом смысле слова присуща только человеку (но не животному). Отношение людей к условиям жизни - принципиально иное, чем у животных, поскольку эти условия не даны человеку природой в готовом виде. В ходе всей своей истории человек сам создает их своей деятельностью, изменяющей природу и общество. Иначе говоря, изначально практическая деятельность, производящая материальные продукты, всегда есть целенаправленное воздействие, изменение, преобразование людьми окружающей действительности в ходе взаимодействия субъекта с материальным объектом. Свое понимание единства психики и деятельности Рубинштейн детально и систематически начал раскрывать уже в 1935 г. в монографии "Основы психологии". На всех этапах жизни человека психические свойства не только проявляются, но и формируются в деятельности. В педагогическом процессе так же, как в процессе производства, они формируются и развиваются. Практическое действие - исключительно мощное средство формирования мышления (наглядного, теоретического и т.д.). У ребенка "действие поэтому как бы несет мышление на проникающем в объективную действительность острие своем. На поле действия сосредоточивается первично самый освещенный, наиболее интеллектуализированный участок сознания" [13. С. 337]. Одним из важнейших результатов исследований, проведенных в 30-е годы, является детально разработанная Рубинштейном, а затем и Леонтьевым философскопсихологическая схема анализа деятельности по ее главным компонентам (цели, мотивы, действия, операции и т.д.). Сейчас она широко применяется и совершенствуется (иногда критикуется) психологами, философами, социологами и т.д. В монографии "Основы психологии" Рубинштейн систематизировал свои первые важнейшие достижения в реализации деятельностного принципа. Прежде всего в самой деятельности субъекта им были выявлены ее психологически существенные компоненты и конкретные взаимосвязи между ними. Таковы, в частности, действие (в отличие от реакции и движения), операция и поступок в их соотношении с целью, мотивом и условиями деятельности субъекта. Любой из этих актов деятельности не может быть психологически однозначно определен вне своего отношения к психике. Например, одни и те же движения могут означать различные действия и поступки и, наоборот, различные движения могут выражать один и тот же поступок. Поведение человека не сводится к совокупности реакций; оно включает в себя систему более или менее сознательных действий и поступков. По Рубинштейну, действие отличается от реакции иным отношением к объекту. Для реакции предмет есть лишь раздражитель, т.е. внешняя причина или толчок, ее вызывающий. В отличие от реакции действие - это акт деятельности, который направлен не на раздражитель, а на объект. Отношение к объекту выступает для субъекта именно как отношение (хотя бы отчасти осознанное) и потому специфическим образом регулирует всю деятельность. Действие отлично не только от реакции, но и от поступка, что определяется прежде всего иным отношением к субъекту. Действие становится поступком по мере того, как оно начинает регулироваться более или менее осознаваемыми общественными отношениями между действующим субъектом и другими людьми как субъектами, и в частности, по мере того, как формируется самосознание. Всю эту систему своих идей Рубинштейн очень детально разработал затем в 1940 г. в первом издании "Основ общей психологии". Здесь уже более конкретно раскрывается диалектика деятельности, действий и операций в их отношениях прежде всего к целям и мотивам. Цели и мотивы характеризуют и деятельность в целом, и систему входящих в нее действий, но характеризуют по-разному. Единство деятельности выступает, в первую очередь, как единство целей ее субъекта и тех его мотивов, из которых она исходит. Мотивы и цели деятельности в отличие от таковых у отдельных действий носят обычно интегрированный характер, выражая общую направленность личности. Это - исходные мотивы и конечные цели. На различных этапах они порождают разные частные мотивы и цели, характеризующие те или иные действия. Мотив человеческих действий может быть связан с их целью, поскольку мотивом является побуждение или стремление ее достигнуть. Но мотив может отделиться от цели и переместиться 1) на самое деятельность (как бывает в игре) и 2) на один из результатов деятельности. Во втором случае побочный результат действий становится их целью. Например, выполняя то или иное дело, человек может видеть свою цель не в том, чтобы сделать именно данное дело, а в том, чтобы посредством этого проявить себя и получить общественное признание. Результат, составляющий цель действия, при различных условиях должен и может достигаться соответственно различными способами или средствами. Такими средствами являются прежде всего операции, входящие в состав действия (на этой основе проведено существенное различие между действием и операцией). Поскольку действие приводит к результату - к своей цели в разных, изменяющихся условиях, оно становится средством решения задач, т.е. более или менее сложным интеллектуальным актом. Все, что человек делает, всегда имеет определенный общественный эффект: через воздействие на вещи человек воздействует на людей. Поэтому действие становится поступком прежде всего тогда, когда оно осознается самим субъектом как общественный акт, выражающий отношение человека к другим людям. Так, в общем итоге уже в 1935-1940 гг. выступает внутри деятельности субъекта сложное соотношение ее разноплановых компонентов: движение - действие - операция - поступок в их взаимосвязях с целями, мотивами и условиями деятельности. В центре всех этих разноуровневых взаимоотношений находится действие. Именно оно и является, по мнению Рубинштейна, исходной "клеточкой", "единицей", "ячейкой" психологии. Признание действия основной "клеточкой" психологии человека не означает, что действие признается предметом психологии. Психология не изучает действие в целом, и, кроме того, она изучает не только действие. Признание действия основной "клеточкой" психологии означает, что в действии психологический анализ может вскрыть зачатки всех элементов психологии, т.е. зачатки у человека его побуждений, мотивов, способностей и т.д. Этот психологический анализ деятельности и ее компонентов (действий, операций и т.д.) был потом продолжен в 1946 г. во втором, дополненном издании "Основ общей психологии". Разрабатывая дальше свою прежнюю общую схему соотнесения действий, операций и т.д., Рубинштейн, в частности, писал: "Поскольку в различных условиях цель должна и может быть достигнута различными способами (операциями) или путями (методами), действие превращается в разрешение задачи" [15. С. 181]. И здесь Рубинштейн сделал ссылку на Леонтьева: "Вопросы строения действия специально изучаются А.Н. Леонтьевым". В 40-е и последующие годы Леонтьев опубликовал ряд своих статей^ и книг, в которых обобщенно представлена его точка зрения на соотношение деятельность - действия - операции в связи с мотивом - целью - условиями. Это прежде всего его "Очерк развития психики" (1947), затем "Проблемы развития психики" (1959) и, наконец, "Деятельность, сознание, личность" (1975). В теории Леонтьева понятие деятельности жестко соотносится с понятием мотива, а понятие действия - с понятием цели. На наш взгляд, более перспективна другая, не столь жесткая схема, которая выражает связь мотивов и целей и с деятельностью, и с действиями, но в первом случае это более общие мотивы и цели, а во втором - более частные. Впрочем, иногда Леонтьев тоже расчленяет цели на общие и частные и тогда лишь вторые из них (но не первые) непосредственно соотносит с действиями. Тем самым в данном пункте намечается определенное сближение позиций Рубинштейна и Леонтьева. Вместе с тем между ними сохраняются и существенные различия - прежде всего в трактовке субъекта и его мотивов [1; 2. С. 65; 3-6]. Кроме того, Рубинштейн все время подчеркивает принципиально важную роль поступка. В целом эта общая схема соотнесения деятельности, действий, операций в их связях с мотивами, целями и условиями является важным этапом в развитии всей психологии. Не случайно она до сих пор широко используется рядом авторов. Вместе с тем нередко данная схема, разработанная Рубинштейном и Леонтьевым, рассматривается как чуть ли не главное достижение советской психологии в изучении всей проблематики деятельности. На наш взгляд, это, конечно, не так. В указанной проблематике наиболее существенным для психологии является вовсе не вышеупомянутая общая схема (которую поэтому не нужно канонизировать). Наиболее существенное состоит в том, что с помощью категорий субъекта и его деятельности впервые удалось глубоко раскрыть неразрывную связь человека с миром и понять психическое как изначально включенное в эту фундаментальную взаимосвязь. Период 40-50-х годов является завершающим творческий и жизненный путь ^Первая из этих статей опубликована в 1944 г. [7]. Рубинштейна (скончавшегося в 1960 г. на семьдесят первом году жизни). Начинается московский период жизни и деятельности. Рубинштейн получает высшее признание в качестве психолога, избранного в 1943 г. членом-корреспондентом, впервые в Академии наук СССР представившего эту науку, выступает официальным и неофициальным лидером, интегрирующим ленинградских, харьковских, грузинских и московских психологов, создателем в 1942 г. кафедры психологии Московского государственного университета и в 1945 г. сектора психологии академического Института философии. К середине 40-х годов он возглавляет научные исследования трех крупнейших психологических центров Москвы. С конца 40-х годов в период трагически знаменитой "павловской" сессии и борьбы с космополитизмом он подвергается гонениям вместе с такими учеными, как Л.А. Орбели, П.К. Анохин и многие другие, лишается всех постов, рассыпается верстка его новой книги и запрещается дальнейшая публикация его трудов. Тем не менее вторая половина 50-х годов становится периодом расцвета творчества Рубинштейна. В течение трех лет подряд он публикует три книги по философско-методологическим и теоретико-эмпирическим проблемам психологии ("Бытие и сознание" - 1957; "О мышлении и путях его исследования" - 1958; "Принципы и пути развития психологии" - 1959) и завершает свой жизненный путь написанием фундаментального философского труда "Человек и мир". Этот труд, знаменовавший смену философской парадигмы, удалось опубликовать лишь через 13 лет после смерти автора [17], когда эта парадигма начала разрабатываться в разных аспектах в трудах следующего поколения философов: В.А. Лекторским - в гносеологическом, О.Г. Дробницким - в этическом, К.А. Абульхановой-Славской - в методологическом, А.В. Брушлинским - в психологическом плане. Несколько схематизируя, можно сказать, что, оторвавшись от философии, психология отрезала себя не только от столетних традиций, на протяжении которых осуществлялись поиски разных определений сознания.она лишилась, став самостоятельной наукой, векового методологического опыта выстраивания системы абстракций. С этим именно был связан кризис мировой психологии начала века, на фоне неразрешенности, остроты которого перед отечественной психологией встала задача применения философии Маркса к психологии. Марксова парадигма, будучи в основе своей социально-экономической, не охватывала проблем сознания, познания и, тем более - психического в том виде, как они разрабатывались на протяжении истории философии, определившись в линию, связанную с предметом психологии. Естественно, что первые попытки психологов (не все из которых были даже достаточно философски образованы) применить марксизм в психологии носили сугубо иллюстративный, поверхностный характер. Этим объясняется сложность задачи, поставленной и решенной Рубинштейном, а также то, почему именно он смог ее решить. Поскольку, как уже отмечалось выше, по образованию и способу мышления он был философом, он мог рассматривать Марксову концепцию в контексте всей истории и "лотки" развития философии, это - во-первых. Во-вторых, проблемы методологии психологии не были для него уникальными: он осмыслял одновременно проблемы методологии целого ряда наук (поскольку он блестяще знал и физику, и математику, и, тем более - социологию, экономику и т.д.). В "Основах" представлена система методологических принципов психологии, из которых системообразующим выступает принцип единства сознания и деятельности, а также принципы личности, развития, социальной детерминации психического. Рубинштейн определяет психическое, сознание как единство знания и переживания, отражения и отношения, идеального и экзистенциального. Тем самым сознание отнюдь не отождествляется с деятельностью, а определяется в своем качественно специфическом содержании. Необходимо сразу оговорить это отличие в свете исторически последующего представления о деятельности в философии и психологии. Для Рубинштейна существенна проблема взаимопереходов сознания и деятельности, которая только и существует при признании качественной определенности каждой из сторон связи. В "Основах" Рубинштейн делает первый шаг в раскрытии онтологической природы психического. Он заключен в двух определениях психики и сознания. Во-первых, кроме характеристики психического как отражения, знания, что вскоре стало общим местом с "легкой руки" гносеологов, он вводит в это определение отношение. Рубинштейн обращается, конкретизируя категорию отношения, к его собственно экзистенциальному онтологическому эквиваленту - переживанию. Переживание есть состояние, принадлежащее самому субъекту, который в тот момент как бы "стоит за сценой" (хотя, как показало исследование рукописного наследия 20-х годов, Рубинштейн уже тогда имел целостную концепцию субъекта [3]). Сегодня можно сказать, что, согласно Рубинштейну, сознание есть отражение субъектом мира и выражение отношения к нему. Онтологизация сознания и психики проявилась, во-вторых, в раскрытии их регуляторной функции по отношению к деятельности, сохраняющей свой специфический онтологический статус, свое качество реальности. Если сознание есть идеальная формула деятельности, то оно не может регулировать реальную практическую деятельность в силу их тождественности. Только признание экзистенциальности и качественной специфичности сознания, в отличие от деятельности, позволяет вскрыть разные формы их связи, в числе которых находится регуляторная - (тождественность исключает наличие связи). Таким образом, свести сознание к деятельности - ход не более оригинальный, чем отождествить сознание с физиологическим или отражением. Решение проблемы корпускулярно-волновой природы физических явлений позволяет по аналогии понять суть теоретико-методологического онтологического определения психического как имеющего определенную структурную, устойчивую и одновременно процессуальную, функциональную, имплицитную модальность, которое было предложено Рубинштейном. Он внимательно прослеживает изменение соотношения структуры и функции в эволюции, приходя к выводу, что, чем выше уровень организации (особенно при переходе к уровню человека), тем менее жестко фиксировано соотношение структуры и функции, тем более функции начинают зависеть от образа жизни и (что самое главное уже для индивидуального развития) от складывающегося способа функционирования, который начинает оказывать обратное воздействие на саму структуру. Тем самым уже здесь заложена основа для понимания психического как функционального, т.е. процессуального явления, что не исключало признания его структурных, устойчивых, а скорее - определенных форм. Эти идеи Рубинштейн разрабатывает в порядке развития концепции А.Н. Северцева и И.И. Шмальгаузена. Однако, с точки зрения методологии науки, очень существенно, что в "Основах" Рубинштейн предлагает два различных и связываемых им определенным образом понимания развития. Первое - эволюционное или генетическое, предполагающее свои стадии, развертывающиеся последовательно во времени одна за другой, вытекающие одна из другой или отрицающие одна другую (в данном случае - не существенно). Второй новый ракурс рассмотрения развития Рубинштейн связывает не с традиционной стадиальностью, а с развитием в деятельности: в ней проявляется функциональная особенность психического, которое, осуществляясь в деятельности, одновременно развивается. Здесь имеют место разные временно-пространственные координаты развития. Первое - в основном необратимо, даже если имеет место регресс. Второе - в принципе развернуто в будущее, является не линейным прохождением стадий (как, например, возрастная периодизация), а движением по восходящей, отвечает критерию совершенствования. Именно за непонимание последнего типа развития Рубинштейн критикует К. Бюлера, который не мог понять иерархичности стадий, "вытягивая их в одну прямую линию, разделенную на три строго ограниченных отрезка". Именно таким образом преодолевается всякое понимание конеч15. Рубинштейн С.Л. 449 ности развития, зафиксированное в теориях локализации и жестких структур. Развитие - это линия на дифференциацию и генерализацию - на образование системнодинамических связей. Генерализация, согласно Рубинштейну, - также онтологический механизм функционирования психики, который обеспечивает возможность образования неограниченных, гибких, обобщенных связей между структурами. Генерализация и лежащее в ее основе обобщение - это механизм бесконечного расширения возможностей психики, ее своеобразная геометрическая прогрессия. Этот механизм отвечает не статике, а динамике соотношения человека, личности со средой. Для Рубинштейна "личность" - исходная психологическая категория (как уже было отмечено, для него важна не только связь разных категорий психологии, но и их логическая последовательность при изложении), предмет психологического исследования и, одновременно, методологический принцип психологии. Через личность он раскрывает систему различных связей сознания и деятельности, в личности и личностью эта связь замыкается и осуществляется. Для сравнения степени разработанности самой проблемы личности в книге Рубинштейна с общим состоянием ее разработки в психологии, достаточно сказать, что в первом учебном пособии "Психология" К.Н. Корнилова, Б.М. Теплова и Л.М. Шварца вообще не было главы о личности (1938), в трудах других психологов она появляется в такой последовательности: у Б.Г. Ананьева - в 1945 г., у Н.Д. Левитова - в 1952, у Б.М. Теплова - в 1953, у В.А. Артемова - в 1954 г. Рубинштейн определяет личность как триединство отношений - к миру, к другим людям, к самому себе и трех модальностей - чего хочет, что может и что есть сам человек^. Первая - мотивационно-потребностная модальность, вторая - способности человека, третья - его характер. Здесь преодолена и исторически предшествовавшая односторонность понимания личности, которое сводилось, в основном, к характерологии, и последующая ограниченность, состоявшая в сведении личности к потребностно-мотивационной сфере (что было свойственно и современным Рубинштейну динамическим теориям личности), а также в отрыве способностей как раздела общей психологии от личности. Ананьев отметил как самую главную заслугу Рубинштейна - его понимание личности как интегративной системы. Сознание, согласно Рубинштейну, осуществляет четыре взаимосвязанные функции - регуляцию психических процессов, регуляцию отношений личности с миром, регуляцию деятельности, и, выступая в качестве самосознания - рефлексию самого способа жизни, поступков и мыслей человека. На наш взгляд, основным в концепции личности, предложенной Рубинштейном, явилось то, что он, вслед за III. Бюлер, рассмотрел личность не как обособленную субстанцию, а в специфическом для нее масштабе жизненного пути, его особом времени и пространстве. Тем самым была преодолена определенная абсолютизация в трактовке категории и проблемы деятельности: теперь личность могла рассматриваться не только соотносительно с деятельностью или ее видами, но и с жизненным путем в целом, в котором деятельность занимает определенное место. Книга "Бытие и сознание" (1957) представляет собой дальнейшую линию разработки вопроса о природе психического: здесь проблемы предмета психологии основываются на философско-методологическом принципе детерминизма. В "Основах" Рубинштейн связывал определение психики с двумя ее характеристиками - социальной, с одной, и физиологической, с функционированием мозга - с другой стороны. Неправомерно приписанное Рубинштейну в процессе критики "Основ" авторство теории "двойной детерминации" заставило его не просто отвергнуть критику, а осмыслить самую проблему детерминации психики. Как ни парадоксально, штудируя труды А.Д. Александрова, П.Л. Капицы, А.Н. Колмогорова в физике и математике - в области этих точных наук, Рубинштейн ^Мы бы добавили к этим трем модальность "должен", выражающую необходимость и социальную детерминированность личности. Однако, сохраняя последовательность, Рубинштейн определяет здесь именно психологическую сущность личности. 450 искал аналоги подходов к природе психического как совершенно уникального явления и одновременно принадлежащего к всеобщим закономерностям бытия. Теперь он преобразует самое детерминационное уравнение, посредством которого природа психики могла бы быть строго закономерно объяснена. Ставшую привычной и стереотипной причинно-следственную связь он предлагает заменить новой формулой, звучащей до непонятности просто: "внешнее, преломленное через внутреннее". Смелым методологическим ходом Рубинштейн проводит аналогию между физическими явлениями, имеющими свои закономерности (и, в частности, в зависимости от изменения температур по-разному реагирующими на эти изменения), и психическими явлениями, которые онтологически также принадлежат к явлениям бытия, а потому имеют собственные специфические закономерности, преломляющие воздействия на них тех или иных условий или причин. Психику он предлагает представить не только как отражение реальности - она "противодействует" оказываемым на нее воздействиям, сопротивляясь, преобразует их, проявляя свою сущность, относится к ним избирательно. В чем заключалась парадоксальность методологического хода Рубинштейна? Значительная часть психологов, будучи не в состоянии объяснить специфику психического как высшего уровня организации "материи", сводила его к низшему, а именно - материальному. Это сведение базировалось на двойных аргументах - философском утверждении первичности материи, и общепринятом психологическом понимании объективности как непосредственной данности, т.е. материальности. Рубинштейн, сближая психику со всеми другими способами существования (организации), правда, не материи, а бытия^, отвлекаясь, абстрагируясь от ее идеальных характеристик, сближает ее закономерности с закономерностями любого уровня организации сущего, которое обнаруживает эти закономерности при взаимодействии с другим сущим. Формула "внешнее через внутреннее" приобретает специфичность, когда ставится вопрос о типе закономерностей, которые свойственны, скажем, психофизиологическому уровню, в отличие от психического уровня организации, а этому последнему - в отличие от высшего сознательного, личностного уровня. Глубочайший уже для психологии смысл этой формулы заключался в том, что она позволяла отказаться от признания исключительной роли социальной детерминации в определении психического (на чем настаивал ряд психологов и что вполне отвечало идеологии того времени) и отстоять специфику внутренних, т.е. собственных закономерностей психического. Проведя определение предмета психологии между "Сциллой и Харибдой" - его социологизации или физиологизации, Рубинштейн обращается к раскрытию его собственной "внутренней" сущности. И здесь психическое выступает не только как преломляющее (согласно своим закономерностям) внешние воздействия, но и как обусловливающее, т.е. само выступает в качестве причины. Психическое определяется как обусловленное и обусловливающее, т.е. определяющее поступки, поведение человека и, в конечном итоге, самоопределение личности в мире. Если сравнить с ранней формулой единства сознания и деятельности, то, согласно ей, сознание лишь проявляется в другом. В данной формуле сознание рассматривается в двух своих собственных модальностях - как идеального и как ...субъективного. И если в "Основах" сознание также определялось через двоякую модальность - отражение и отношение, переживание, но последнее еще не имело своего методологически эксплицированного, доказательного определения, то в "Бытии и сознании", впервые в истории психологической мысли, субъективное признается в своем объективном, т.е. онтологическом, статусе, признается в своем "праве" на существование. Субъективное перестает трактоваться как производное от объективного, в качестве которого предлагалось рассматривать высшую нервную деятельность, содержание отражения и "*В соответствии с этим он называет свою книгу не "Материя и сознание": а "Бытие и сознание" и в связи с юбилеем ленинского "Материализма или эмпириокритицизма" дает ...критику ленинского понимания материи. i^ 451 общественные условия существования (Б.М. Теплов), или как только неадекватное, т.е. не истинное, искаженное отражение. Эта новаторская трактовка субъективного конкретизируется в труде "Бытие и сознание", в частности, применительно к общественно-историческим условиям жизни людей и их психики. Рубинштейн раскрывает здесь эзоповым языком свое оригинальное понимание предмета исторической и социальной психологии, однако, не употребляя два последних термина в позитивном смысле [Наст. изд. С. 152-158]. Он вынужден это сделать столь парадоксальным образом, потому что до 1963 г. социальная и историческая психология все еще находились в нашей стране под запретом. Тезис о принадлежности субъективного субъекту (и потому о возможности его объективного определения) является собственно философским и будет рассмотрен Рубинштейном позднее в книге "Человек и мир". Тезис же о субъективном как качестве, присущем воспринимающей системе (будь то собственно восприятие или мышление, или переживание) является методологическим и конкретно-научным. Кроме этих двух аргументов, отстаивающих онтологический статус субъективного, Рубинштейн выдвигает третий - философско-методологический. Он ставит проблему особого способа существования психического. Критикуя Сартра, признающего приоритет существования над сущностью, с одной стороны, и всю, идущую от Платона, тенденцию абсолютизации сущности в ущерб существованию - с другой, он интегрирует сущность и сущее в понятии "способ существования", который позволяет методологически дифференцировать сущности, обладающие различными качественными определенностями, и отказаться от абстрактного гипостазирования сущности как субстанции. Понятие способа существования сразу открывает перспективу и возможность выявления развития, функционирования, изменения сущности. Специфика способа существования психического раскрывается Рубинштейном здесь в третьем аспекте; это не только преломление внешних воздействий, которое имеет место при преломлении воздействий через любую систему, и это не только обусловливающее, т.е. детерминирующее другое - действия, поступки, саму жизнь человека, но и также способность к самодетерминации, т.е. детерминация процесса в самом ходе его осуществления. Рубинштейн раскрывает детерминацию психического, связанную не только с прошлым и будущим, но и с настоящим. Конкретизируя в "Бытии и сознании" свое понимание идеального, Рубинштейн имеет в виду способность сознания репрезентировать человеку все, существующее в мире, непосредственно ему недоступное, отделенное от него во времени и пространстве. Избирательность сознания проявляется в детерминации настоящим как способности человека осмыслить, отнести к себе только то, что существенно для него, и выстроить иерархию собственных смыслов. Завершая рассмотрение проблемы детерминации психического и детерминации сознания. Рубинштейн уже в "Бытии и сознании" вводит свое понимание субъекта. В единую детерминационную цепь взаимосвязи явлений бытия он включает субъекта, который не только опосредствует внешние воздействия, но и активно включается в детерминацию событий. "Детерминированность, - пишет он, - распространяется и на субъекта, на его деятельность..., субъект своей деятельностью участвует в детерминации событий... цепь закономерности не смыкается, если выключить из нее субъекта, людей, их деятельность. Закономерный ход событий, в котором участвуют люди, осуществляется не помимо, а посредством воли людей, не помимо, а посредством их сознательных действий". Рубинштейн проявляет здесь философскую смелость определения субъекта не только как соотносительного с объектом в процессе познания, но и как субъекта в единой цепи причинно-следственных закономерностей бытия. И, соответственно, в этой единой цепи детерминаций определяется роль сознания, которая получает свою итоговую характеристику на основе своих функций идеального и субъективного. "В силу того, что человек благодаря наличию у него сознания, может предусмотреть, заранее представить себе последствия своих действий, он самоопределяется во взаимодействии с действительностью, данной ему в отраженной идеальной форме (в мысли, представлении) еще до того, как она может предстать перед ним в восприятии в материальной форме: действительность, еще не реализованная, детерминирует действия, посредством которых она реализуется" (Наст. изд. С. 184), Идеи "Бытия и сознания" непосредственно продолжаются и развиваются в книге "Принципы и пути развития психологии", которая некоторыми своими разделами оказывается прологом к последнему труду жизни Рубинштейна "Человек и мир". Отстояв на основе принципа детерминизма в его новом понимании самостоятельность психологии как науки, Рубинштейн сначала обращается к проблемам философской антропологии в ранних рукописях К. Маркса (в книге "Принципы и пути развития психологии", 1959), чтобы в монографии "Человек и мир" позднее дать свое решение этих проблем. При всей важности этой небольшой статьи в целом ряде отношений (и как реабилитации идей молодого Маркса и как реабилитации самой проблемы философской антропологии, и как анализа соотношения общественноисторического и конкретно-исторического способов бытия человека и т.д.) она ставит совершенно неожиданно и по-новому проблему объекта, предмета соотносительно и безотносительно к субъекту. Критикуя в той же книге, очень замаскированно, но одновременно очень остро, понимание материи В.И. Лениным, который определяет ее только через внеположность сознанию, Рубинштейн в данной статье выступает против свойственного уже не гносеологии, а историческому материализму определения бытия, природы только как предмета, "условий, сырья, средств" человеческой деятельности. "Природа, - пишет он, - иногда низводится на роль мастерской и сырья для производственной деятельности человека". (Наст. изд. С. 335.) Итак, оказывается, что Рубинштейн критикует парадоксальным, на первый взгляд противоречивым образом, оба постулата марксистско-ленинской философии: о безотносительности бытия (у Ленина - материи) к человеку (у Ленина - сознанию) и о такой соотносительности бытия и деятельности человека, при которой оно выступает только предметом этой деятельности, производства. На самом деле оба критических положения непротиворечивы и имеют целью раскрыть специфический онтологический статус самой природы, точнее, бытия в качестве природы. В этой статье как трамплине к идеям книги "Человек и мир" Рубинштейн хочет раскрыть необъятность и самоценность сущего, прежде всего, в этом очевидном и философскому и обыденному сознанию качестве природного. В своих дневниковых заметках этого времени Рубинштейн обращается к идеям В.И. Вернадского и впервые употребляет понятия: "Космос", "Вселенная". Он хочет выйти за рамки философских абстракций, связавших субъекта и объекта как бы в "клинче" как противостоящих в познании и деятельности: он ищет "шатер" для бытия человека. Другой аспект его реабилитации природы - это раскрытие природного качества в самом человеке и исходящее из этого понимание изначальной неразрывности природы человека в ее собственно чувственном выражении и природы как действительности. Природное в человеке - это не биологическое, но и не только то, что обычно в философии понимается под чувственной ступенью познания, а все связанные с потребностями человека, с его эмоциональностью, превращающейся в способность чувствовать, с эстетическим отношением к миру модальности человека. Наметив в данной статье все подходы к постановке этой проблемы природного в человеке, Рубинштейн уже в "Человеке и мире" назовет эту отличную и от деятельности, и от познания модальность человеческого существования созерцанием. Лотка, последовательность изложения проблем и репрезентация категорий книги "Человек и мир" начинается после краткого рубинштейновского введения в проблему с установления узловой взаимосвязи: 1) принципа детерминизма, раскрытой на его основе онтологии взаимодействия и взаимопричинения разных сущих, 2) понятия способа существования, которое уже на основе выявленной ранее специфики детерминации психического рассматривается как самопричинение и самоопределение и, наконец, 3) представления о движении, присущем тому или иному способу существования, как о его изменении. В связке этих трех составляющих впервые появляется кажущееся совершенно неожиданным и парадоксальным в таком контексте понятие субъекта: "Так встает вопрос о субъекте изменений определенного рода", - пишет Рубинштейн [17. С. 281]. Оригинальность этого определения очевидна на фоне традиционных и историко-философских и современных философско-психологических определений субъекта, которые непременно начинаются с понятия человека как исходного, а затем, в зависимости от точки зрения либо приписывают деятельность субъекту, либо добавляют к деятельности субъекта, который не больше чем эпитет или любое лицо, которое ее осуществляет, не говоря уже о вышеупомянутой философской оппозиции субъект - объект. Чего добивается Рубинштейн таким определением? Решая обозначенную во введении основную задачу - включить человека в состав бытия, он не может ограничиться чисто пространственными координатами, сказав, что человек находится внутри бытия, а не как обособленная сущность вне или против него. И решение ее он начинает не со специфики человека, а с постепенного, шаг за шагом последовательно проводимого философского доказательства наличия в сущем взаимодействующих друг с другом различных способов существования, которые являются пребыванием внутри изменений, что и эквивалентно их сущности. "Понятие сущности, соотнесенное с понятием субстанции, взятой в аспекте изменения, детерминации, означает не только определенную устойчивость в процессе развития и изменения, но и общность изменений в процессе взаимодействия" [17. С. 285]. Весьма существенна его переформулировка принципа детерминизма по отношению к первоначальному варианту в "Бытии и сознании": "С этим, собственно, и связано понятие сущности или субстанции, развитое в "Бытии и сознании". При этом, строго говоря, внутренние условия выступают как причины (проблема саморазвития, самодвижения, движущие силы развития, источники развития находятся в самом процессе развития как его внутренние причины), а внешние причины выступают как его условия и обстоятельства" [17. С. 290]. Детерминистическим объяснением охвачены и способность быть аффицированным, т.е. подвергаться воздействию, страдать в широком смысле слова, и способность действовать, и способность сохранять свою качественную определенность в процессах взаимодействия с другим, и в процессах самопричинения и самоизменения, и в развитии. Так Рубинштейн "укрепил" новый вариант онтологии всеми категориальными возможностями, вобрав в его обоснование и критически переосмысленный историко-философский опыт и методологический опыт самых разных наук - их познания разных качественно определенных сущностей, начиная с физики, включая эстетику и психологию, и кончая социально-экономическими теориями общественного способа существования человека. Подобно тому, как ранее он сблизил психическое с особенностями взаимодействия всех явлений материального мира, не сводя его, однако, к низшим уровням его организации (благодаря чему оно на первый взгляд лишилось своей привлекательной исключительности, но обрело надежную онтологичность и объективный статус), следуя тем же ходом мысли, Рубинштейн постепенно "выращивает" понятие субъекта, парадоксальным образом двигаясь не "сверху" - от человека - к низшим аналогам и основам его бытия, а поднимаясь из онтологических закономерностей всего сущего. (Между тем традиционно философски субъект, как, впрочем, и понятие человека, оказывалось всегда предельным априорным понятием, что позволяло указать на его характеристики, но не раскрыть сущность). Решающий момент определения субъекта Рубинштейном как категории, обозначающей сущность именно человека, связан с раскрытием особенности качественно иного уровня в иерархии сущих с разными способами существования: это уровень уже не способа существования, а способа осуществления своей сущности. Осуществление предполагает не только деятельное, не только познавательное отношение человека к миру, но и осуществление своей сущности адекватно соотносительности человека с миром. Последнее есть новое категориальное обозначение специфики человеческого бытия, т.е. природы, преобразованной человеком по новым историческим законам. Рубинштейновские категории человека и мира, человека в мире выполняют особую роль преодоления своеобразной ограниченности исходности и конечности категорий субъекта и объекта, остающейся даже при учете их непрерывного взаимодействия. Рубинштейновские категории "расширительны" - они несут в себе временнопространственные беспредельности. Определенность, структурность и в этом смысле конечная завершенность взаимодействий раскрыта в контексте их бесконечности. Только такое понимание субъекта объясняет рубинштейновскую критику ставшего модным и в отечественной философии определения М. Хайдеггером специфики человека как "выхода за свои пределы". Сущность рубинштейновского подхода заключается в часто применяемом им приеме - превращении данного положения в противоположное: он исходит не из эмпирического факта существования этой границы, а из философского вопроса - как она, собственно, возникает. И тогда эмпирическая трактовка границы как поверхности взаимодействий преобразуется в проблему сущности в качестве основания изменений, устойчивости как меры самоопределения и определения другим. Сущность человека не более, чем основа изменений, происходящих в нем по определенным историческим законам, а бытие выступает как мир, включающий человека и соотносительный с ним. Включение человека в состав бытия как одного из сущих и вместе с тем как центра его реорганизации, преобразования "направлено, - писал Рубинштейн, - против отчуждения как человека от бытия, так и бытия от человека. Из учения о категориях, в том числе даже из учения о действительности, бытии, выпадает человек. Он, очевидно, идет только по ведомству исторического материализма - как носитель общественных отношений" [17. С. 259] - так критически преодолевал Рубинштейн "высокую классику" марксистской философии, полностью господствовавшей в этот период. Онтология, в его понимании, это учение о качественном составе бытия и, одновременно, - о способах существования в нем разных сущих, субъектов разного рода изменений и развития, высшим из которых, осуществляющим свою сущность, является человек. В некоторых интерпретациях марксистская категория деятельности, заняв ведущее место в системе философских категорий, стала приобретать все более логизированный характер, фактически подменяя собой самого субъекта. Рубинштейн не только восстанавливает в "правах" субъекта как субъекта деятельности и познавательного отношения к миру. В число его определений он, как упоминалось выше, вводит особое - третье - созерцательное отношение субъекта к миру. В чем исходный смысл этого философского хода? Если деятельностная парадигма уже практически подменила собой субъекта, то гносеологизация, которая особенно очевидно проявилась в психологии, свела его к познавательной деятельности - субъектом стало само отражение. Сознание, познание вытеснило человека не только в идеалистической, но и в диалектико-материалистической философии! Онтологическое утверждение субъекта осуществляется Рубинштейном и путем сближения его со способами существования других сущих, и путем указания на его особое место в бытии, и, наконец, путем раскрытия его качественной определенности, его "логики". Уже применительно к определению психического Рубинштейн показал недостаточность его квалификации как отражения, познания и вскрыл его особенность как отношения, переживания. Созерцание, которое Рубинштейн не побоялся восстановить как категорию, несмотря на критику Марксом созерцательного материализма, выражает, по его мнению, "логику" внутреннего отношения субъекта к миру. Относясь к более высокому уровню абстракций, чем этическое, эстетическое, созерцательное отношение служит их основанием. Парадоксальным образом Рубинштейн, сам начав с актуализации и применения категории деятельности, в конце своей жизни выступает против ее абсолютизации сразу по двум основаниям: по линии понимания природы, бытия, которое все не сводится к объекту или предмету деятельности человека, о чем говорилось выше, и, во-вторых, по линии понимания сущности человека как субъекта, который не может быть сведен к своим деяниям. Здесь имеется ввиду и природная чувственная основа человеческого отношения к миру, и его ценностное, мировоззренческое, духовное самовыражение и самоосуществление. Осуществление субъектом своей сущности не сводится, по Рубинштейну, к производительной и производственной, даже к творческой деятельности. Он субъект, поскольку воспроизводит свою сущность человеческим, т.е. собственно этическим образом, поскольку относится к миру не только предметов и продуктов труда, но и людей как других субъектов. Этой категорией Рубинштейном осуществляется своеобразная онтологизация, как он сам выражается, этики, которая превращается их достаточно частного учения о нравственности, тем более из теории морализирования, в учение о субъекте, который осуществляет свою сущность согласно критериям человечности. Этическое раскрывается Рубинштейном как совершенно особое, ценностное, не только не сводимое к прагматическому использованию человека отношение к нему, но и как усиливающее, укрепляющее его человеческую сущность. Онтологию этики Рубинштейн связал с раскрытием активного, содействующего человечности другого человека отношения к нему в противовес функциональному отношению, использованию его в своих целях, в противовес отчужденному сведению другого к "маске", объекту, в противовес христианскому варианту гуманизма, состоящему в абсолютизации его страдательности, зависимости, обреченности. Стремясь конкретизировать, если не онтологизировать понимание духовности, Рубинштейн заимствует из эстетики мало ивзестное за ее пределами - понятие обобщенного чувства и переносит его в философский контекст в качестве категории "мировоззренческие чувства". Последние есть самое глубинное выражение "логики" субъекта, раскрывающее одновременно способ осмысления им трагики или комизма собственной жизни. Здесь завершается ряд определений субъекта, поскольку он получает свое самое конкретное определение через соотнесение не с миром, с которым соотносится человек на "вершине" философских абстракций, а с самой жизнью. Качественная специфика человеческого способа существования в полной мере раскрывается на самом конкретном (в смысле - не частном, а определенном максимальным числом детерминант) уровне - уровне человеческой жизни и ее субъекта. Именно жизнь человека выражает достигнутый им способ осуществления своей сущности в специфическом для него - необратимом - времени и пространстве социальных и личных внутренних и внешних событий, отношений, ситуаций и поступков. Он - субъект жизни, поскольку способен посредством рефлексии самоопределиться к ее эмпирическому ходу, т.е. не просто существовать, а осуществить, выразить себя в ней и, тем самым прожить и построить ее соответственно своей сущности, своей личности и высшим эталоном человечности. Жизнь - это время и пространство и изменения, и развития личности. Осуществление жизни через противоречия и их разрешение, жизнь как проблема для субъекта - таковы новые параметры и модальности, вводимые Рубинштейном (в то время, когда само понятие "жизнь" употреблялось в литературе лишь как биологическое и вошло в обиход в социальном значении только после выхода в свет книги П.Н. Федосеева, посвященной образу жизни). Особенность человека как субъекта жизни и состоит в его способности разрешить противоречия между добром и злом, свободой и необходимостью, жизнью и смертью. Одним из способов разрешения личностью противоречий Рубинштейн считает юмор как способность снисходительно отнестись к превратностям жизни и ее ударам с улыбкой взрослого над шалостью ребенка, т.е. с позиции сильного своей правдой и добротой человека. В палитре жизненных мировоззренческих чувств он находит совершенно особенный эквивалент качеству субъекта - серьезное отношение к жизни, "дух серьезности", или ответственность. Это не только способность осознать последствия своих действий (и предотвратить негативные), но и чувство ответственности за все упущенное. Это чувство связано именно с необратимостью жизни, с одной стороны, и с потенциальностью сущности личности - с другой. Человек, по большому счету, отвечает за то, на каком уровне ему удалось реализовать свою сущность, свои возможности, в какой мере ему удалось стать субъектом собственной жизни. И потому таким не связанным абстрактными ценностями, догмами, правилами, абстрактной моралью предстает субъект в реальной диалектике жизни в понимании Рубинштейна. Ответственность - не в верности абстрактному долгу ханжеской морали, а в верности самому себе, а именно в - доверии к нравственности собственных чувств, в доверии к своему чувству справедливости. Таким образом для Рубинштейна этика связана с психологией, с обобщенностью и вместе с тем - с подлинностью, правдой человеческих чувств. Одновременно этика - это онтология жизни, т.е. способность субъекта своим этическим отношением изменить течение собственной жизни, изменить в ней расстановку сил или нравственно укрепить другого человека. Глубина рубинштейновского подхода к этим проблемам состояла в том, что он увидел их и через философски доказанную конкретность жизненных противоречий, детерминант и через осмысление реальной бесчеловечности жизни своих современников, своей жизни. Поэтому свобода для него существует не как абстракция, а как проблема свободы в условиях принуждения, несправедливости, насилия. Таким образом рубинштейновский гений сумел преодолеть основную ограниченность, проявившуюся в самых различных попытках создания философской антропологии - их абстрактность. Он это сделал благодаря найденному им онтологическому способу ее построения и фундирования. На наш взгляд, ему удалось преодолеть критически выявленную им самим разорванность философского знания, "штучность", "лоскугность" философских областей - исторического материализма (как социальной философии), гносеологии, этики и других наук путем построения философской антропологии, раскрывшей множество модальностей человеческого бытия, определив последнее одновременно и как восходящее к совершенствованию его сущности и как преодолевающее реальное несовершенство, противоречивость и трагику. Парадигмальность найденного им определения человека как субъекта доказывается уже не философскологическим способом. Широкое распространение категории субъекта после смерти Рубинштейна, все большее обнаружение спектра объяснительных и проблематизирующих ее возможностей - свидетельство и доказательство этой парадигмальности. ЛИТЕРАТУРА 1. Абульханова К.А. О субъекте психической деятельности. М., 1973. 2. Абульханова-Славская К.А. Деятельность и психология личности. М., 1980. 3. Абульханова-Славская К.Л. Принцип субъекта в философско-психологической концепции С.Л. Рубинштейна // Сергей Леонидович Рубинштейн. Очерки, воспоминания, материалы. М., 1989. 4. Абульханова-Славская К-А., Брутлинский А.В. Философско-психологическая концепция С.Л. Рубинштейна. М.. 1989. 5. Брушлинский А.В. Проблемы психологии субъекта. М., 1994. 6. Брушлинский А.В.. Поликарпов ВЛ. Мышление и общение. Минск, 1990. 7. Леонтьев А.Н. Психологические основы дошкольной игры // Сов. педагогика. 1944. № 8-9, 8. Маркс К.. Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956. 9. Маркс К.. Энгельс Ф. Собр. соч. 2-е изд. Т. 42. 10. Применение концепции С.Л. Рубинштейна в разработке вопросов общей психологии. М., 1989. 11. Рубинштейн CJJ. О философской системе Г. Когена (1917)// Историко-филос. ежегод. 1992. М" 1994. 12. Рубинштейн СЛ. Проблемы психологии в трудах К. Маркса // Сов. психотехника. 1934. № 1. 13. Рубинштейн СЛ. Основы психологии. М., 1935. 14. Рубинштейн СЛ. Основы общей психологии. М., 1940. 15. Рубинштейн СЛ. Основы общей психологии, 2-е изд. М., 1946 (3-е изд. М" 1989). 16. Рубинштейн СЛ. О мышлении и путях его исследования. М., 1958. 17. Рубинштейн СЛ. Проблемы общей психологии. Ч. II. Человек и мир. М., 1973, (1-е изд.). 18, Сергей Леонидович Рубинштейн. Очерки, воспоминания, материалы. М" 1989. 19. Раупе ТЛ. S.L. Rubinstein and philosophical foundations of soviet psychology. Dordrecht, 1968. 20. Rubinstein S. Eine Studie zum Problem der Methode. Marburg, 1914. БЫТИЕ И СОЗНАНИЕ О месте психического во всеобщей взаимосвязи явлений материального мира Глава I О МЕСТЕ ПСИХИЧЕСКОГО ВО ВСЕОБЩЕЙ ВЗАИМОСВЯЗИ ЯВЛЕНИЙ МАТЕРИАЛЬНОГО МИРА К постановке проблемы Пытливая, ищущая мысль человека, проникая со все возрастающей страстью и успехом в глубины мироздания, познает материальный мир в его бесконечности - в большом и малом, постигает строение атома и вселенной, решает одну за другой проблемы, которые на каждом шагу ставит перед ней природа. Эта пытливая, ищущая мысль человека не могла не обратиться и на самое себя, не могла не остановиться на вопросе о взаимоотношении мышления и природы, духовного и материального. Это основной вопрос философии. Различное его решение разделяет идеализм и материализм - главные направления, борющиеся в философии. Теоретическая значимость этого вопроса очевидна. Но вопросы большой теории, правильно поставленные И верно понятые, - это вместе с тем и практические вопросы большой значимости. По-настоящему видеть крупные теоретические проблемы - это значит видеть их в соотношениях с коренными вопросами жизни. Вопрос о связи психического с материальным, о зависимости психического от материальных условий - это вопрос не только о познаваемости, но и об управляемости психических процессов. Решение вопроса о зависимости того или иного протекания психических процессов от объективных условий определяет пути формирования, направленного изменения, воспитания психологии людей. Правильно поставленные вопросы познания мира в конечном счете связаны с задачами его революционного преобразования. Подобно тому как две линии, незначительно отклоняющиеся друг от друга в исходной точке, чем дальше, тем все больше расходятся, и небольшое вначале отклонение от верного пути в теории неизбежно разрастается по мере продвижения от исходных вопросов теории в жизнь, в практику. Поэтому отстаивание верной линии в коренных вопросах теории становится делом не только научной добросовестности, но, в конечном счете, и моральной, политической, ответственности за судьбы людей. Так относились к коренным вопросам теории основоположники марксизма. К этим вопросам надо относиться именно так и только так. Иначе не стоит к ним подступаться вовсе. Психические явления, как и любые другие, связаны со всеми явлениями жизни, со всеми сторонами и свойствами материального мира. В различных связях они выступают в разном качестве: то как рефлекторная высшая нервная деятельность, то как идеальное в противоположность материальному или как субъективное в противоположность объективному. Чтобы всесторонне и верно раскрыть природу психического, надо исходить не из абстрактно-всеобщего понятия психического, с самого начала односторонне фиксируя его в том качестве, в каком оно выступает в одном каком-нибудь отношении (например, как идеальное в противоположность материальному или субъективное в противоположность объективному), надо обратиться к конкретному изучению психических явлений, взять их во всех существенных связях и -опосредствованиях, выявить разные их характеристики и соотнести эти характеристики с объективной логикой тех связей и отношений, в которых каждая из них выступает. Таков отправной пункт подлинно научного исследования, единственно возможный для того, чтобы преодолеть различные "точки зрения", произвольные в своей односторонности. Психические явления выступают прежде всего в связи смозго м. Они связаны с мозгом по самому своему происхождению. Психические явления возникают и существуют лишь как функция или деятельность мозга. Существование в качестве процесса, в качестве деятельности, и именно - деятельности мозга, - таков первичный способ существования всего психического. Задача исследования природы психических явлений, по крайней мере одна из существенных задач такого исследования, заключается в том, чтобы изучать связь психических явлений с мозгом. Вопрос состоит не в том, существует ли такая связь - это бесспорно, а в том, какова эта связь, как связана психическая деятельность, с мозгом, каковы ее отличительные черты. При попытке разрешить эту задачу оказывается, что она неразрешима, если не раскрыто вместе с тем иотношение психических явлений к внешнему миру. Психическая деятельность - это деятельность мозга, являющаяся вместе с тем отражением, познанием мира; одни и те же психические явления всегда выступают и в том и в другом качестве. Два вопроса - различные и даже как будто разнородные: один - гносеологический - о познавательном отношении психических явлений к объективной реальности и другой - естественнонаучный - о связи психического с мозгом, - взаимосвязаны настолько, что, решив определенным образом один из них, нельзя уже решить иначе, чем соответственным, строго определенным образом, и другой. Никак не приходится обособлять и противопоставлять одно другому - отношение психического к мозгу и его отношение к внешнему миру. Этого нельзя делать прежде всего потому, что психическая деятельность - это деятельность мозга, взаимодействующего с внешним миром, отвечающего на его воздействия. Поэтому правильно понятая связь психического с мозгом - это вместе с тем и правильно понятая связь его с внешним миром. И только правильно поняв связь психического с внешним миром, можно правильно понять и связь его с мозгом'. Сказать, что психическая деятельность есть деятельность мозга, взаимодействующего с внешним миром, отвечающего на его воздействия, - значит, в конечном счете, сказать, что это деятельность - рефлекторная. Положение, согласно которому психическое является деятельностью или функцией мозга и вместе с тем отражением объективной реальности, как бы предусматривает с необходимостью в качестве своей предпосылки рефлекторное понимание психической деятельности. Психическая деятельность является функцией мозга и отражением внешнего мира, потому что сама деятельность мозга есть деятельность рефлекторная, обусловленная воздействием внешнего мира. Психическая деятельность мозга может быть отражением мира, лишь поскольку она носит рефлекторный характер, поскольку психические явления определяются в самом своем возникновении воздействием вещей, отражением которых они в силу этого являются. Утверждение, что психическое есть функция мозга, не может означать и не означает, что оно является всецело изнутри детерминированным отправлением ' Так, например, идеалистическая подстановка ощущения в качестве опыта на место бытия в силу внутренней своей логики неизбежно ведет к отрыву ощущения от мозга. Борьба Авенариуса с "интроекцией" диктуется его гносеологической позицией. Для того чтобы подставить ощущение, сознание в качестве опыта на место объективного бытия, надо предварительно оторвать их от субъекта, от деятельности мозга. 6 мозга, его клеточной структуры. Как только психические явления представляются такими отправлениями мозга, или органов чувств, они неизбежно рассматриваются как выражения состояния соответствующего органа (рецептора или мозга) и утрачивают таким образом свою познавательную связь с миром, превращаются в лучшем случае в условный знак вещей. Представление о психическом как об отправлении мозга неизбежно, как учит история, ведет к физиологическому идеализму. Познавательная связь психических явлений с внешним миром как объективной реальностью сохраняется, только если они мыслятся не как лишь изнутри детерминированные отправления мозга, а как ответная деятельность его, начинающаяся с воздействия на мозг внешнего мира. Мозг - только орган психической деятельности, а не ее источник. Источником психической деятельности является мир, воздействующий на мозг. Связь психических явлений с внешним миром выступает, таким образом, при рассмотрении и связи психических явлений с мозгом и их гносеологического отношения к объективной реальности. В ходе нашего дальнейшего исследования мы начнем с анализа абстрактно выделенного гносеологического отношения психических явлений к бытию, с тем чтобы затем вскрыть механизм их возникновения. Психические явления возникают именно тогда, когда в ходе рефлекторной деятельности мозга (в процессе дифференцировки раздражителей) появляются ощущения, и отраженный в них раздражитель выступает в качестве объекта. Именно с этим связан "скачок", переход к психическим явлениям. И именно поэтому гносеологическое отношение к объекту определяет основную "онтологическую" характеристику психического^. Если рефлекторное понимание психической деятельности определяет природное происхождение психических явлений, то гносеологическое отношение к объективной реальности определяет их "сущность". Таким образом, отмеченная выше зависимость между заключенным в рефлекторной теории пониманием связи психических явлений с мозгом и трактовкой их познавательного отношения к бытию означает, собственно, связь и взаимозависимость понимания природного происхождения психических явлений и их гносеологической сущности. Всякий психический процесс имеет познавательную сторону, которая, однако, не исчерпывает его. Объект, отражаемый в психических явлениях, как правило, затрагивает потребности, интересы индивида и в силу этого вызывает у него определенное эмоционально-волевое отношение (стремление, чувство). Всякий конкретный психический акт, всякая подлинная "единица" сознания включает оба компонента - и интеллектуальный, или познавательный, и аффективный (в понимании не современной психиатрии, а классической философии XVII в., например Спинозы, а также социалистов-утопистов XVIII в.). Однако именно в познавательной стороне психического процесса особенно рельефно выступает связь психических явлений с объективным миром; в решении гносеологической проблемы - ключ для преодоления субъективистского понимания психической деятельности. Говоря о психической деятельности как деятельности мозга, взаимодействующего с внешним миром, нельзя забывать, что мозг только орган, служащий для осуществления взаимодействия с внешним миром организма, индивида, человека. Сама деятельность мозга зависит от взаимодействия человека с внешним миром, от соотношения его деятельности с условиями его жизни, с его потребностями. (Эта зависимость выступает в виде изменяющегося в зависимости от условий жизни сигнального значения раздражителей и выражается в законах сигнальной деятельности мозга). Мозг - только орган психической деятельности, человек - ее ^ Для всей кемарксистской философии типична противоположная установка - характеристика психического как бытия своего рода (sui generis) без всякого учета его познавательного отношения к материальному бытию. Эта тенденция получила свое особенно заостренное выражение в психологическом "экзистенциализме" Титченера. Титченер стремится получить психическое бытие (existence) в чистом виде, выключив, начисто вытравив из психических явлений всякое познавательное отношение к объекту. субъект. Чувства, как и мысли человека, возникают в деятельности мозга, но любит и ненавидит, познает и изменяет мир не мозг, а человек. Чувства и мысли выражают эмоциональное и познавательное отношение человека к миру. Психические явления возникают в процессе взаимодействия человека с миром; они включаются в это взаимодействие как необходимый компонент, без которого оно в высших специфических формах у человека совершаться не может. Психическая деятельность как рефлекторная деятельность мозга - это осуществляемая мозгом психическая деятельность человека. Взаимодействие индивида с миром, его жизнь, потребности которой и привели к возникновению мозга как органа психической деятельности человека, практика - такова реальная материальная основа, в рамках которой раскрывается познавательное отношение к миру, такова "онтологическая" основа, на которой формируется познавательное отношение субъекта к объективной реальности. Как же раскрывается это последнее? На вопрос о том, какова связь психического с мозгом, ответ гласит: психическое - это рефлекторная деятельность мозга и, значит, активная связь индивида с миром; только при таком понимании психической деятельности она может находиться в познавательном отношении к миру. Теперь нужно выяснить, как должно мыслиться это последнее отношение и таким образом раскрыть, с другой стороны, взаимозависимость решения гносеологической проблемы и вопроса о рефлекторном происхождении психической деятельности. Ответ на вопрос о том, каково познавательное отношение психических явлений к объективной реальности, может быть кратко выражен одним положением: психические явления - это отражение мира как объективной реальности. Утверждать, что психические явления суть отражение объективной реальности, не значит просто сказать, что они стоят к этой последней в познавательном отношении. Это значит не просто утверждать, что такое отношение существует, но и определить, в чем оно состоит, каково оно. Так же как рефлекторная теория психической деятельности мозга не сводится к признанию связи психического с мозгом, а заключается в совершенно определенном понимании характера этой связи, так и теория отражения не сводится лишь к констатации наличия некоего познавательного отношения психических явлений к миру, а заключается в совершенно определенном понимании природы, характера, сущности этого отношения^ Кратко и сначала грубо приближенно суть теории отражения можно выразить так: ощущаются и воспринимаются не ощущения и восприятия, а вещи и явления материального мира. Посредством ощущений и восприятий познаются сами вещи, но ощущения и восприятия это не сами вещи, а только образы их; ощущения и восприятия не могут быть непосредственно подставлены на место вещей. Не приходится говорить - как это не раз имело место - об образе ощущения или восприятия как о некоей идеальной вещи, существующей обособленно от всякой материальной реальности в идеальном мире сознания, подобно тому, как вещи, предметы существуют в материальном мире. Сами ощущения, восприятия и т.д. - это образ предмета. ^ Между рефлекторной теорией психической деятельности и теорией отражения как гносеологическим учением существует, как мы еще увидим, теснейшая взаимосвязь. Однако никак не приходится - как это нередко в последнее время делалось - объединять их, попросту соотнося термины "рефлекторный" и "отражательный", играя на том, что второе слово есть перевод первого на русский язык. Для того чтобы в этом убедиться, достаточно обратиться к тому конкретному содержанию, которое вкладывается в термин "рефлекторный" ("отражательный") в учении о высшей нервной деятельности и в марксистской гносеологии. И.П. Павлов писал: "Мы знаем, что главнейшая деятельность центральной нервной системы есть так называемая рефлекторная, отраженная, т.е. перенос, переброс раздражения с центростремительных путей на центробежные" (И.П. Павлов. Полн. собр. соч. Т. III. Кн. 1. М.: Изд-во АН СССР, 1951. С. 194. Подчеркнуто нами. - С.Р.). Достаточно ясно, что рефлекторная, или отраженная, деятельность, по Павлову, никак непосредственно не совпадает с тем значением, которое вкладывает в понятие отражения марксистско-ленинская теория познания. Дело здесь не в этимологии, не в значении слов. Для раскрытия связи между рефлекторной теорией и теорией отражения нужны не словесные упражнения, а углубленный анализ существа этих теорий. 8 Их гносеологическое содержание не существует безотносительно к предмету. Таким образом, диалектико-материалистическая теория отражения решительно исключает субъективистское понимание психического. Чтобы осуществить эту гносеологическую установку в трактовке самой психической деятельности, самих психических явлений, необходимо понять, что материальный мир изначально причастен к самому возникновению психических явлений, к их детерминации. Именно это требование и реализует рефлекторная теория психической деятельности, согласно которой психические явления возникают в процессе взаимодействия индивида, его мозга с внешним миром, взаимодействия, начинающегося с воздействия внешнего мира на мозг. Если сначала допустить, что психическая деятельность по своему происхождению есть лишь отправление мозга, детерминированное изнутри его клеточной структурой, или чисто субъективная деятельность обособленного индивида, то все попытки затем внешним образом восстановить изначально разорванную связь психической деятельности с внешним миром неизбежно окажутся тщетными. Субъективистское понимание психической деятельности исключает возможность познания в подлинном смысле слова. Отправная же точка для преодоления субъективистского понимания психической деятельности заключается в признании того, что психические явления возникают в процессе взаимодействия индивида с внешним миром, которое начинается с внешнего воздействия, что внешний мир, таким образом, изначально участвует в детерминации психических явлений. Положение о рефлекторном характере психической деятельности в ходе наших рассуждений оказалось включенным в число исходных философских положений, определяющих решение основного вопроса философии - о месте психических явлений во взаимосвязи всех явлений мира. Но говоря о рефлекторном характере психической деятельности, мы вовсе не касались физиологических механизмов этой деятельности. Утверждение рефлекторности психической деятельности означает здесь лишь характеристику способа ее детерминации. Рефлекторная деятельность - это всегда деятельность, детерминированная извне. Рефлекторная теория, строящаяся на основе механистического детерминизма (например, понимание рефлекса у Декарта и его ближайших продолжателей), - это теория причины, действующей в качестве внешнего толчка, якобы, непосредственно детерминирующего конечный эффект воздействия. В отличие от этого механистического детерминизма, детерминизм в его диалектико-материалистическом понимании всякое воздействие рассматривает как взаимодействие. Эффект всякого внешнего воздействия зависит не только от тела, от которого это воздействие исходит, но и от того тела, которое этому воздействию подвергается. Внешние причины действуют через внутренние условия (формирующиеся в зависимости от внешних воздействий). Рефлекторная теория, о которой здесь идет речь, по существу означает распространение принципа детерминизма (в его диалектико-материалистическом понимании) на психическую деятельность мозга. Общей предпосылкой рефлекторной теории деятельности и теории отражения является диалектико-материалистическое понимание детерминизма. И, в конечном счете, именно оно объединяет представление о психической деятельности как отражении мира и как функции мозга. В сферу философской теории из рефлекторной концепции поднимается лишь одно звено, а именно - диалектико-материалистическое понимание детерминации психической деятельности мозга. Таким образом общей предпосылкой рефлекторной теории как учения о природном происхождении психической деятельности и теории отражения, определяющей ее познавательное отношение к объективной реальности, является распространение принципа детерминизма в его диалектико-материалистическом понимании на психическую деятельность мозга. Принцип детерминизма диалектического материализма выступает в этой связи как методологический принцип, определяющий построение научного знания, научной теории. Методологическим принципом принцип детерминизма в его диалектико-материалистическом понимании служит потому, что он отражает природу самих явлений, выражает характер их взаимосвязи в действительности. Все явления в мире взаимосвязаны. Всякое действие есть взаимодействие, всякое изменение одного явления отражается на всех остальных и само представляет собой ответ на изменение других явлений. Бездействующих на него. Всякое внешнее воздействие преломляется через внутренние свойства того тела, явления, которое ему подвергается. Всякое взаимодействие есть в этом смысле отражение одних явлений другими. Недаром Ленин писал: "...Логично предположить, что вся материя обладает свойством, по существу родственным с ощущением, свойством отражения..."^. Свойство отражения, которым обладает все существующее, выражается в том, что на каждой вещи сказываются те внешние воздействия, которым она подвергается; внешние воздействия обусловливают и саму внутреннюю природу явлений и как бы откладываются, сохраняются в ней. В силу этого в каждом явлении своими воздействиями на него "представлен ы", отражены все воздействующие предметы; каждое явление есть в известом смысле "зеркало и эхо вселенной". Вместе с тем результат того или иного воздействия на любое явление обусловлен внутренней природой последнего; внутренняя природа явлений представляет ту "призму", через которую одни предметы и явления отражаются в других. В этом выражается фундаментальное свойство бытия. На этом основывается диалектико-материалистическое понимание детерминированности явлений как их взаимодействия и взаимозависимости. Не обладай материя этим свойством, прав оказался бы механистический детерминизм, согласно которому эффект воздействия зависит только от внешней причины, действующей в качестве толчка извне. Согласно механистической теории причины как внешнего толчка, внешние воздействия проходят сквозь объект, на который они падают, не преломляясь через него, не отражаясь им. Однако все факты научного знания и повседневного наблюдения свидетельствуют против такого механистического детерминизма; все они говорят о том, что эффект действия любой причины зависит не только от природы предмета, выступающего в качестве причины, но и от того предмета, на который он воздействует. Только механическое движение (перемещение), да и то лишь в определенных пределах, выступает как чисто внешнее изменение. Но механическое движение не есть самостоятельно существующая форма движения, изменения, не есть самостоятельный способ существования какого-либо особого объекта. Механическое движение - это лишь абстрактно выделенная сторона всякого изменения (физического и химического изменения молекул и атомов). Движение, изменение есть способ существования материальных вещей, свойство материи, внутренне ей присущее. В силу этого взаимосвязь явлений выступает как их взаимодействие. Движение, изменение возникает не под влиянием внешнего толчка как одностороннего действия, производимого одной вещью на другую, а в результате взаимодействия вещей друг с другом. Поскольку воздействия каждой вещи на другую преломляются через свойства этой последней, вещи "отражают" друг друга. Если бы воздействие вещей, явлений, процессов друг на друга отвечало бы принципу детерминизма в его механистическом понимании, не приходилось бы говорить о взаимодействии всех явлений в мире как об отражении. Говорить об отражении как общем свойстве материального мира - значит утверждать, лишь принцип детерминизма в его диалектико-материалистическом понимании отвечает действительным взаимоотношениям всего происходящего в мире. В этом заключается простой, точный и строгий смысл, выражения об "отражении" как общем свойстве всего материального мира. Выяснение конкретных явлений, в которых это общее свойство проявляется "Ленин В.И. Поли. собр. соч. М" 1952. Т. 14. С. 81. 10 в разных сферах взаимодействия, составляет задачу специальных наук, их изучающих. Такое расширенное понимание отражения как свойства, которым обладает вся материя, не может означать и не означает, что можно всей материи приписывать сознание, проецируя психические явления в основы материального мира^. Наличие отражения как общего свойства материи означает, что ощущение, психические явления имеют основу, предпосылки в материальном мире. Они, значит, не "одиноки" в мире, не беспочвенны несмотря на всю свою специфичность, не абсолютно чужеродны по отношению ко всему существующему; они не должны быть потому привнесены извне; в самом фундаменте материального мира есть предпосылки для их естественного развития; они представляют собой высшую специфическую форму проявления свойства, которым в качественно других, элементарных формах обладает вся природа^. Общий принцип взаимозависимости явлений осуществляется в столь же многообразных формах, как многообразна природа явлений, вступающих во взаимодействие. Различный характер закономерностей в каждой области явлений выражает специфические различия свойственного данным явлениям отражения. От ступени к ступени изменяются соотношения между внешним воздействием и внутренними условиями, через которые они отражаются. Чем "выше" мы поднимаемся от неорганической природы к органической, от живых организмов к человеку, тем более сложной становится внутренняя природа явлений и тем бблыиим становится удельный вес внутренних условий по отношению к внешним. В неживой природе отражение выступает в виде ответной внешней реакции (физической, химической) тела, подвергающегося воздействию. В неорганической природе внешние ответные реакции совпадают с изменением внутреннего состояния тел, испытывающих внешнее воздействие. "Механическая, физическая реакция (alias [иначе] теплота и т.д.) исчерпывает себя с каждым актом реакции. Химическая реакция изменяет состав реагирующего тела и возобновляется лишь тогда, когда прибавляется новое количество его. Только органическое тело реагирует самостоятельно - разумеется, в пределах его возможностей (сон) и при предпосылке притока пищи, - но эта проистекающая пища действует лишь после того, как она ассимилирована, а не непосредственным образом, как на низших ступенях, так что здесь органическое тело обладает самостоятельной силой реагирования; новая реакция должна быть опосредствована им"^. В живой природе появляется новая специфическая форма отражения - раздражимость, представляющая собой вид реактивности^. Раздражимость - это способность отвечать на внешнее воздействие состоянием внутреннего возбуждения. В живых организмах, обладающих свойством раздражимости, дифференцируются изменения внутреннего состояния и внешних реакций. В силу этого эффект всякого внешнего воздействия на живой организм зависит не только от постоянной природы тела, которое ему подвергается, но и от его изменяющегося внутреннего состояния. И это последнее, а не только постоянные свойства тела, подвергающегося воздействию, ^ Так же как сведение высших форм к низшим, игнорирование своеобразия первых есть специфический путь механистического материализма, так проецирование своеобразных особенностей высших форм на низшие есть специфический путь идеализма. ^ Положения об отражении как всеобщем свойстве материального мира, об изменении его форм на разных ступенях развития и об ощущении и сознании как высших формах этого всеобщего свойства защищались Тодором Павловым и затем также А. Киселинчевым. См. Павлов Т. Теория отражения. Основные вопросы теории познания диалектического материализма. Кн. 1. Единство материи и сознания. М.: Иностр. лит.. 1949. С. 1-112; Киселинчев А. Марксистско-ленинская теория отражения и учение И.П. Павлова о высшей нервной деятельности. М.: Иностр. лит., 1956. С. 41-53. " Энгельс Ф. Диалектика природы. М.: Госполитиздат, 1985. С. 238. ^ См.: Павлов В.А. Раздражимость и формы ее проявления. М.: Сов. наука, 1954. Особенно 5, гл. 1. (Основные типы реакций на кратковременные воздействия). С. 12-16. входит в число внутрених условий, от которых зависит эффект внешнего воздействия на организм. Поэтому действие одних и тех же раздражителей на организмы, принадлежащие к разным видам, на различных индивидов того же вида, на один и тот же организм в разное время, при различных условиях может вызвать разный эффект". В наиболее высоко организованной материи - коре головного мозга - отражение как общее свойство материи выступает в виде рефлекторной деятельности, продуктом которой является чувствительность, психические явления. Отражение в широком понимании - как общее свойство материального мира - приобретает тот специальный, специфический смысл, который оно имеет применительно к психическим явлениям. Всякое психическое явление обусловлено в конечном счете внешним воздействием, но любое внешнее воздействие определяет психическое явление лишь опосредствованно, преломляясь через свойства, состояния и психическую деятельность личности, которая этим воздействием подвергается. Поскольку всеобщая взаимосвязь явлений членится на ряд иерархически друг над другом расположенных сфер взаимодействия, неизбежно встает вопрос об их отношениях. Современное научное знание дает достаточно оснований утверждать, что более общие законы лежащих "ниже" областей сохраняют свою силу для всех лежащих "выше". Вместе с тем распространение общих закономерностей лежащих "ниже" областей на области более специальные не исключает существования специфических законов этих последних. В каждой специфической области явлений, в каждой сфере взаимодействия действуют и общие и специфические закономерности. Поскольку это так, возникает вопрос: что происходит с общими закономерностями (например, физикохимическими) при переходе к более специальным явлениям, например, биологическим? Ответ на этот вопрос заключается, по-видимому, в том, что при этом изменяются условия, в которых они действуют, и в силу этого эффект их действия; сами же законы сохраняют свою силу. В то время как специфические особенности новых сфер бытия, возникающих в процессе развития материального мира, выражаются в специфических законах, единство мира, общность всех явлений получает свое выражение в распространении более общих законов, лежащих "ниже" более элементарных явлений, на лежащие "выше" более сложные. В этой связи становится совершенно очевидным, что вопрос о взаимоотношении физиологических законов высшей нервной деятельности и законов психологических не есть какая-то уникальная проблема, встающая, якобы, только применительно к психическим явлениям. При всей своей специфичности эта проблема есть вместе с тем звено в цепи общих проблем, и ее решение подчинено общим принципам, определяющим соотношение аналогичных и специфичных закономерностей, которым подчинено решение и всех остальных. Воздвигаемая на этом фундаменте психология связывается с основной мировоззренческой проблематикой всех других наук. Психология может, таким образом, закончить период своего "удельного" существования и, сбросив тяготеющий над ней провинциализм, совместно со всей системой наук органически включиться в построение общей картины мира. ^ В отличие от растений, у животных, способных передвигаться, изменение внутреннего состояния, вызывая движение по направлению одних раздражителей и изменение других, приводит к изменению самого состава раздражителей, воздействующих на животное; перемещаясь, животное как бы само включает одни раздражители и выключает другие, одни усиливает, другие ослабляет. Таким образом внутреннее состояние здесь обусловливает не только то, какое действие окажут данные раздражители, но в известной мере и то, воздействие каких раздражителей будет испытывать животное. 12 Вопрос об отношении психических явлений к другим сторонам материального мира всегда стоял и поныне стоит в центре философской мысли. Решение именно этого вопроса определяло пути психологической теории'". На базе развития естествознания XVII в. в системе метафизического мышления того времени (особенно заостренно у Декарта) вопрос об отношении психических явлений к другим явлениям материального мира встал в виде так называемой психофизиологической проблемы. В начальный период развития современного естествознания, когда оно охватило лишь неорганическую природу, материальный мир выступил перед философской мыслью как мир физического, который в то время сводился к механической форме движения (а у Декарта к одной лишь протяженности как основному свойству материального мира). Органическая природа и особенно высший продукт развития органической материи - мозг - не стали еще в ту пору предметом углубленных естественнонаучных исследований. В этих условиях понятие материального свелось для философии к понятию физического, а вопрос о взаимоотношениях психических явлений и других явлений материального мира - к отношению или противопоставлению психического и физического; он принял форму психофизической проблемы. При этом психическое, не став еще предметом естественнонаучного исследования, продолжало - как и в предшествующую эпоху господства христианской, августиновской философии - представляться как дух, обращенный на самого себя. Когда материальный мир выступил, таким образом, лишь в своих элементарных формах неорганической природы, а психическое - в высших, наиболее сложных и производных своих формах - в самосознании, между этими двумя полюсами неизбежно образовалась непроходимая пропасть: внешнее дуалистическое противопоставление психического, духовного - материальному, физическому. Дуализм, к которому таким образом приходили, еще усугублялся навыками метафизического мышления, характерными для философии ХУП-ХУШ вв.  Когда впоследствии исследование обратилось к изучению конкретных психических явлений в процессе их формирования и развития, оно стало по мере своего углубления на каждом шагу наталкиваться на взаимосвязи психических и разного рода других материальных явлений. Но голое оперирование абстрактными понятиями психического и физического неизбежно приводило к выводу, что психическое - это не физическое, а физическое - это не психическое. В результате дуализм, обусловленный в XVIII в. состоянием научного знания, еще более заострился. Мир оказался расколотым на две совершенно чужеродные сферы. У Декарта они выступают в виде двух субстанций - материальной и духовной. Идущий от Декарта дуализм двух субстанций получил затем у Локка новое, эмпиристическое выражение в противопоставлении двух сфер опыта - внешнего и внутреннего. Существенное различие между локковской и декартовской позициями связано с их отношением к "врожденным" идеям. Именно идеи как особый вид идеального бытия еще в платоновском идеализме противопоставлены чувственно данным вещам.Весь нижеследующий экскурс по своему замыслу и смыслу имеет характер не исторический, а аналитический: это не история различных решений "основного вопроса" философии (такая история философских теорий потребовала бы прежде всего раскрытия общественно-исторических условий, в которых складывалась каждая из этих философских теорий); это лишь теоретический анализ различных постановок этого вопроса, рассматриваемых в их последовательности. 13 риальному выступает только там, где так или иначе психическое берется в связи с идейным содержанием знания, с идеологией. Своим отрицанием врожденных идей Локк, в отличие от Декарта, не только утверждал их опытное происхождение, но вместе с тем фактически прокладывал путь для преимущественно функционального подхода к психическому как процессу ощущения или рефлексии. Этот последний подход к психичекому и закрепился впоследствии в экспериментальной психологии, сложившейся во второй половине XIX столетия на базе проведенных в первой половине XIX в. физиологических исследований функций нервной системы и органов чувств, При формировании экспериментальной психологии во второй половине XIX столетия крупнейшие представители тогдашней психологии - Вундт, Эббингауз, Титченер, Джемс - исходят из дуалистических установок. Джемс прямо заявляет", что в своем противопоставлении психических и физических процессов он стоит на локковских позициях. То же можно сказать о Титченере в первый период его научной деятельности' 2 . Нужно при этом учесть, что, начиная с первой половины XIX столетия, с развитием исследований физиологии нервной системы и органов чувств в постановке исходного вопроса совершается существенный сдвиг: психофизическая проблема, которая касалась первоначально отношения психических явлений в человеке к физическим явлениям в окружающем мире, принимает специальную форму психофизиологической проблемы, вопроса о соотношении психических и физиологических процессов. Проблема психического выступает в виде вопроса о двоякой природе человека; более широкий, онтологический и гносеологический аспект проблемы вовсе выпадает, В распространенной философско-психологической литературе конца XIX и начала XX столетия она превращается в проблему души и тела. (Ср. Бине'^, Дриш'^, Эрдман'^, Штумпф'^ и др.) Ее пытаются решить, исходя из отношений души и тела, психических и физиологических функций друг к другу, вне отношения человека и его психической деятельности к окружающему миру; это закрывает путь к пониманию жизни организма в целом и его психической деятельности, в особенности, и делает проблему неразрешимой. Нужно при этом учесть, что дуализм (психофизиологический параллелизм) в зарождающейся экспериментальной психологии приобретает совсем иной, чем у Декарта, все более реакционный смысл. Это относится, в частности, и к исследованиям по локализации психических функций, в которых психическая деятельность соотносится с клеточной структурой мозга (Мунк и другие представители так называемого психоморфологизма). Если рассматривать философию Декарта в перспективе исторического развития, не трудно обнаружить передовые тенденции, с которыми был связан его дуализм. Основные устремления Декарта были направлены на максимально возможное в его время вовлечение психических функций в сферу действия природных закономерностей. Дуализм Декарта явился философским выражением невозможности завершить этот процесс при тогдашнем уровне естествознания. Совсем иной смысл приобретает дуализм в психологии и физиологии конца XIX и начала XX столетия. Теряя здесь свою относительную оправданность состоянием научного знания и открываемыми им возможностями научного познания, дуализм приобретает все более заостренный агностический смысл; утверждение разнородности психических и всех прочих функций организма превращается в утверждение принципиальной непознаваемости их связи, их соотношения; мировоззренчески важнейшая проблема научной, философской "См. его основной психологический труд: James W. The principles of psychology. L" 1907. Vol. 1. P. VI. ^См. Титченер Э.Б. Очерк психологии. СПб., 1912 (русск, пер. кн. An Outline of psychology. N.Y., 1899). ^Binet A. L'ame et ie corps. P., 1908. Русск, пер.: Биче А. Душа и тело / Пер. А. Лопашова. М.: Изд-во Звено, 1910. ^Driesch Н. Leib und Seele // Eine Untersuchung iiber das psychophysische Problem. Leipzig, 1920. ^Эрдман Б. Научные гипотезы по душе и теле. М., 1910. ^Штумпф К. Душа и тело // Новые идеи в философии. СПб., 1913. Кн. 8. С. 91-107. 14 мысли признается вовсе неразрешимой, лежащей по ту сторону научного знания. (Очень отчетливо эта агностическая позиция выступает у Шеррингтона'^.) В рамках этой дуалистической концепции выступают две "теории": 1) параллелизма и 2) внешнего взаимодействия. Как для одной, так и для другой психическое и физическое представляют собой два ряда чужеродных явлений. Первая - теория параллелизма, - считаясь с этой чужеродностью, исключает возможность какой-либо реальной зависимости между членами одного и другого ряда и тем не менее утверждает неизвестно на чем основанное и неизвестно как устанавливающееся однозначное соответствие между ними. Вторая теория - взаимодействия, - стремясь учесть факты действительной жизни, свидетельствующие о существовании реальных зависимостей между физическими (физиологическими) и психическими явлениями, признает внешнее взаимодействие между ними вопреки утверждаемой в исходной предпосылке чужеродности их и приходит, таким образом, к упразднению каких-либо внутренних закономерностей как психических, так и физических материальных явлений. Эти явно несостоятельные теории, широко распространенные на рубеже XIX и XX столетий, не сошли еще вовсе с философско-психологической арены^. Разновидность дуалистической теории параллелизма, сочетающейся с теорией тождества, представляет собой гештальтистская теория изоформизма (Кёлер)^. Согласно этой теории изоморфизма, два рода явлений - физиологических процессов в мозгу и феноменальных психических процессов - объединяются тем, что динамическая структура у них всегда общая. Гештальтистская теория изоморфизма тоже сводит всю проблему отношений психического и материального мира к одной лишь психофизиологической проблеме, которую она пытается решить в отрыве от проблемы гносеологической. Дуализму, идущему в философии нового времени от Декарта, в начале XX столетия стал все решительнее противопоставляться монизм, якобы, "нейтральный", являющийся продолжением берклеанства, подставляющим ощущения, сознание на место бытия. Махизм - первая из его разновидностей^. В начале XX столетия на позиции махизма один за другим переходят такие крупнейшие представители психологической науки, как Вундт^', Титченер^, Джеймс. ^См., особенно: Sherrington Ch. Man on his nature. Cambridge Univer. Press, 1946. Дуализм Шеррингтона, выступивший уже и в прежних его работах, в частности, в "The brain and its mechanisms" (Cambridge Univer. Press, 1934), вызвал резкий протест И.П. Павлова. И.П. Павлов связывал позицию Шеррингтона с дуализмом Декарта. См.: Павловские среды. М.', Л.: Изд-во АН СССР, 1949. Т. 2. С. 444^46. ^Так, в статье "Современное состояние проблемы духа и тела" Джемс Пратт указывает лишь на три возможных решения этой проблемы: взаимодействие, параллелизм либо, наконец, материализм, причем имеется ввиду механистический материализм, который решает проблему, упраздняя ее, поскольку он отрицает существование психических явлений, не сводимых к физическим (физиологическим). PraitJ. The present status of the mind, body problem // The philosophical rev., 1936. Vol. XLV. P. 144-166. ^Kohler W. Gestalt-psychology. N.Y., 1947. P. 61-63. ^Показательным свидетельством живучести махизма может служить то, что в "Contemporary psychology" (1956, vol. I, N 6) дается обзор книги Маха "Beitrage zur Analyse der Hmpfindungen", вышедшей, как известно, в 1886 г. В этом обзоре читаем: "Физика есть наука об ощущениях. Если это звучит революционно, то пусть скептический читатель спросит себя, чем еще может быть физика". ^Вундт становится на махистскую позицию уже в своих "Очерках психологии", где он утверждал, что психология и физика изучают один и тот же "опыт" лишь с разных точек зрения. С идеалистическим монизмом в решении гносеологической проблемы Вундт при этом сочетает дуалистический параллелизм в вопросе о соотношении психических и физиологических процессов. (См.: Вундт В. Очерки психологии. М" 1912. С. 4-6.) ^В своем "Очерке психологии" Титченер еще трактует психологию как науку о душевных процессах. При этом он определяет душевный процесс как такой процесс, который находится в области нашего внутреннего опыта. От душевных процессов он отличает физические процессы и подчеркивает, что физическое внешне независимо от нас: "...движение продолжалось бы, хотя бы нас, ощущающих его, вовсе и не было". "Или же возьмем такой пример: геометрическое пространство независимо от нас; оно управляется законами, действующими независимо от того, знаем ли мы их, или нет". См. Титченер Э.Б. Очерки психологии. СПб., 1912. С. 4. В своем завершающем историко-теоретическом труде^, представляющем собой попытку дать систематическое обоснование "новой" махистской ориентации психологии, Титченер называет ее родоначальниками Вундта вместе с Авенариусом^ и Махом. С особенно далеко идущими последствиями оказался связанным переход Джеймса на махистские позиции^. В то время как махисты, идущие от физики, выдвинули лозунг "материя исчезла", махист от психологии Джеймс в своем известном докладе "Существует ли сознание?"^, сделанном в 1904 г. на конгрессе в Риме, провозгласил: "сознание испарилось". Будучи подставленным в качестве "опыта" на место своего объекта - бытия, сознание, действительно, неизбежно "испаряется"; в качестве объекта психологического исследования в человеке остаются только внешние реакции, лишенные всякого собственно психического содержания. Таким образом философская эволюция Джеймса и его переход на позиции махизма лишили почвы ту психологию сознания, одним из крупнейших представителей которой был он сам, и расчищали почву для бихевиоризма как психологии поведения. В философии линия Джеймса ведет к неореализму и затем к прагматизму, образующим философскую основу некоторых толков бихевиоризма. Можно смело сказать, что судьба этих более поздних разновидностей "нейтрального" монизма - неореализма и прагматизма - так же тесно связана с судьбами психологии, как первоначальная разновидность "нейтрального" монизма - махизм - была связана с развитием физики. Неореалисты - Перри, ближайший продолжатель "радикального эмпиризма" Джеймса в философии, и Хольт - впервые провозглашают общую платформу бихевиоризма^. Прагматисты - Дьюи и, особенно, Мэд - связывают прагматическую В последующие годы Титченер совершает крутой поворот. В "Учебнике психологии" (Textbook of psychology. N.Y., 1912) мы встречаемся уже с совсем иными, явно махистскими позициями. "Между сырым материалом физики и психологии, - читаем мы здесь, - не может быть никакой существенной разницы. Материя и дух, как мы их называем, по существу должны быть тождественны друг с другом"; "физика и психология имеют один и тот же материал: эти науки отличаются друг от друга только - и этого достаточно - свойственными им точками зрения". Глава о предмете психологии в учебнике Титченера представляет собой по существу "популяризацию" взглядов Авенариуса. (См.: Титченер Э.Б. Учебник психологии. Ч. 1. М., 1914. С. 5 и 7). "Tilchener Е.В. Systematic psychology: Prolegomena. N.Y., 1929. ^Авенариус посвятил вопросу о предмете психологии особую работу "Bemerkungen zum Begriff des Gegenstandes der Psychologie" в журн. "Viertejahrschritt fur Wissenschaftliche Philosophic". Bd. XVIII (1894) und XIX (1895). CM. русск, пер.: Авенариус P. О предмете психологии М., 1911. Ленин писал, что эта работа Авенариуса, пожалуй, наиболее важная для понимания его философии. (См,: Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 14. С. 45.) ^В своем основном психологическом труде: "The Principles of psychology", вышедшем в 1890 г., Джеймс стоял на позициях откровенного, в общем локковского, дуализма. Характеризуя философскую платформу своего труда, сам Джеймс писал: "Это позиция сплошного дуализма. Она предполагает два элемента - познающий дух и познаваемую вещь и трактует их как несводимые друг к другу. Ни один из них не выходит из самого себя и не переходит в другого. Ни один из них не является каким-либо образом другим, ни один не порождает другого. Они противостоят друг другу лицом к лицу в общем мире - один просто познает, а другой - коррелят - познается". (James W. The principles of psychologiy. L., 1907. Vol. 1. P. 218. В начале XX столетия совершается радикальная смена вех, В ряде докладов и статей 1904-1905 гг. (собранных затем в сборнике "Essays in radical empiricism". N.Y., 1912) Джеймс формулирует уже по существу махистскую концепцию "чистого опыта". "Я утверждаю, - пишет Джеймс, - что единая часть опыта, взятая в определенном контексте, играет роль познающего, душевного состояния, "сознания", тогда как в другом контексте тот же единый отрезок опыта будет играть роль познанной вещи, объективного содержания. Одним словом, в одном сочетании он фигурирует как мысль, в другом как вещь". {James W. Essays in radical empiricism. P. 9-10). "В одной совокупности он представляет собой только сознание, в другой - только содержание". "Мысли... сделаны из той же материи (Stuff. - С.Р.), что и вещи". (См.: Джеймс В. Существует ли "сознание"? // Новые идеи в философии. СПб., 1913. №4. С. 113, 127). ^См.: James W. Essays in radical empiricism, и русск, пер. цитированной статьи Джеймса в сб. "Новые идеи в философии". "См.: Perry R.B. A realistic theory of independence: New realism. N.Y., 1925. P. 99-151: Holt Е.В. The concept of consciousness. L., 1914. философию и бихевиористическую психологию в один клубок^. Основной "пафос" своей философии представители "нейтрального" монизма видят в борьбе против картезианской "бифуркации" природы. Всячески выпячивая свою борьбу против декартовского дуализма, они пытаются выдать себя за "революционеров" в философии, смело рвущих устаревшие традиции. Борьба с дуалистической "бифуркацией" природы (пользуясь их выражением) ведется ими с позиций все того же "нейтрального" монизма, который является монизмом эпистемологическим. Он переносит проблему психического целиком в гносеологический план. Поскольку при этом гносеологическая проблема решалась посредством подстановки психического на место его объекта, психическое неизбежно отрывалось йт субъекта, от человека, от его мозга. При такой трактовке вопроса психофизиологический аспект проблемы или вообще выпадает (борьба Авенариуса против "интроекции"), или сохраняется дуализм, обособляющий психику от мозга. Такое сочетание идеалистического "монизма" в решении проблемы психического в "эпистемологическом" плане с дуализмом в решении "психофизиологической" проблемы отчетливо выступило уже у Вундта, который при определении предмета психологии, исходя из махистского понимания "опыта", утверждал, что психология и физика изучают один и тот же опыт, но только с разных точек зрения, и вместе с тем оставался на позициях так называемого психофизического параллелизма, т.е. открытого дуализма в вопросе об отношении психических и физиологических процессов. "Нейтральный" монизм в настоящее время представляет прежде всего Рассел, продолжающий, по его собственному заявлению, линию Джеймса и американских неореалистов^. У Рассела особенно обнаженно выступает схождение обоих путей, которыми махизм и неореализм шли к разрешению своей задачи, - растворение в нейтральных элементах опыта, с одной стороны, материи и, с другой - сознания^. В предисловии к "Анализу духа" Рассел прямо пишет, что цель его заключается в том, чтобы объединить две тенденции, из которых одна связана с психологией, а другая - с физикой^. С одной стороны, релятивистская физика, по мнению Рассела, делает материю все менее материальной, с другой - бихевиористическая психология стремится свести психическое к физическому. Ссылаясь на это, Рассел, так же как Мах и Джеймс, утверждает, что "физика и психология не различаются по материалу", из которого состоит предмет их изучения^. "Дух и материя являются логическими построениями; элементы, из которых они строятся или выводятся, соединены различными отношениями, из которых одни изучаются физикой, а другие - психологией"^. Однако к этому Рассел добавляет: если область физики состоит только из логических построений, то психология включает и те данные, из которых строится как физическое, так и духовное. Поэтому, заключает Рассел, все данные физических наук - это психологические данные. Основополагающая, всеобъединяющая наука, способная осуществить то, что тщательно пыталась сделать метафизика, - разрешить все проблемы философской мысли, связанные с соотношениями духа и материи, и дать конечный научный ответ о том, что происходит в мире, - была бы, согласно Расселу, в самых решающих пунктах более похожа на психологию, чем на физику^. По ^См.: Mead G.H. Mind, self and society from the standpoit of a social behaviorist. Chicago: Univer. Press, 1946. ^"См.: Russell B. The analysis of mind. L., 1924. P. 6. ^Осуществлению этого замысла непосредственно посвящена прежде всего книга Рассела "Анализ духа" (Russell В. The analysis of mind.), за которой последовал "Анализ материи" (Russell В. The analysis of matter. L., 1927. Изд. 2-е в сер.: pover publications. N.Y., 1954), посвященный разрешению этой же задачи. "CM.: Russell В. The analysis of mind. P. 5. "Ibid. P. 307. "Ibid. "Ibid. P. 305. отношению к этой основной науке физика была бы производной дисциплиной. Вместе с тем все науки оказались бы объединенными с психологией, поскольку в ведении психологии находится основная ткань мира - единственная первичная данность ощущения или элементы, подобные им. Здесь от "нейтральности" расселовского монизма не остается даже видимости. Стараясь вообще подчеркнуть свою "нейтральность" в борьбе материализма и идеализма, Рассел сам вынужден признать, что в вопросе о составе мира его нейтральный монизм "склоняется к идеализму"". Видимость нейтральности Рассел стремится поддержать механистическим сведением психического к физическому. Суть концепции Рассела очень поучительно выступает в его понимании восприятия. Здесь общая линия "нейтрального" монизма выражается в двух положениях: с одной стороны, "мои восприятия в моей голове", с другой - "моя голова состоит из моих восприятии"^. Сочетание этих двух положений достигается расчленением восприятия на два компонента: восприятие как процесс (perception) и восприятие как образование (percept); восприятие в первом смысле сводится к физиологическому процессу; во втором - как образование - подставляется на место своего предмета. Восприятие как процесс (perception), от которого к тому же отчленен его результат - чувственный образ, согласно Расселу, есть не психический, а чисто физиологический процесс; он совершается в голове человека. Восприятие как образование, отделенное от процессов, в результате которых оно возникает, от мозга, от субъекта, подставляется на место его предмета^. Таким образом, "материализм" тезиса, согласно которому восприятие совершается лишь в голове, оказывается не очень опасным, поскольку он тотчас перекрывается другим, по которому голова и весь материальный мир объявляются состоящими из восприятий. Эта операция, совершаемая над ощущениями и восприятиями, предваряется у Рассела еще другой, посредством которой он все несводимое к ощущению (в частности, желания, чувства, инстинкты, навыки), солидаризируясь с крайним бихевиоризмом, непосредственно сводит к внешнему поведению. Таким образом если в период господства психологии сознания у Вундта и Авенариуса "нейтральный" эпистемологический монизм сочетался с дуализмом в решении психофизиологической проблемы (в вопросе о соотношении психических и физиологических процессов), то у Рассела идеалистический монизм в решении гносеологической проблемы сочетается с механистическим сведением психического к физиологическому, или к поведению в духе "радикального", уотсоновского бихевиоризма. Так, анализ различных постановок проблемы психического показывает, что в них на передний план выступает то гносеологический, то психофизиологический аспект проблемы и, как правило, отсутствует правильное их соотношение. Вслед за неореализмом свою разновидность "нейтрального", по существу идеалистического, монизма выдвинул прагматизм, тоже блокирующийся с бихевиоризмом, но уже не "радикальным" уотсоновским, а изощренным "социальным" (Мэд). Основным инструментом этой разновидности монизма, претендующего на "нейтральность" по отношению к материализму и идеализму, является "семантика" - понятие значения, символа. Предпосылки для этого семантизма создал в американской философии еще в 70-80-х годах прошлого столетия Пирс (Ch. Peirce); следующий шаг в том же направлении сделал в начале XX столетия Вудбридж, утверждавший,-что дух или "CM.: Russell В. The analysis of matter. P. 388. "Ibid. P. 382. ^Для того чтобы открыть себе возможность этой подстановки ощущения, восприятия и т.д. на место объекта, Рассел в "Анализе духа" подвергает специальной критике концепцию "актов" Брентано, Мейнонга, с тем чтобы осуществить отчуждение психического от субъекта. Продолжая линию Джеймса, который сводил сознание к потоку мысли.' Рассел стремится доказать, что не человек (субъект) мыслит, а ему мыслится (The analysis of mind. P. 17-18). В связи с этим в посвященной Джеймсу главе своей "Истории западной философии" он объявляет главной заслугой Джеймса как философа то, что он отверг понятие субъекта-объекта как основное для познания. (Russell В. A history of western philosophy. N.Y., 1945. P. 812). сознание - это сами явления, поскольку они обозначают или представительствуют друг друга^. Эта семантическая концепция была затем развита и широко использована Дьюи и Мэдом^. Их основной тезис по этому вопросу заключается в том, что вещи и мысли или образы сотканы из одного и того же материала (Stuff), различие между ними - только функциональное и сводится к роли, которую они выполняют; явления опыта становятся духовными, поскольку они вступают в отношения знака и обозначаемого, поскольку они обозначают или символизируют друг друга по отношению к поведению (или органическим функциям)^. Таким образом, с одной стороны, сознание сводится к значению явлений, с другой - эти последние и вообще бытие в качестве опыта посредством семантических отношений идеализируются и превращаются в нечто духовное. В связи с такой проекцией духовного в сферу опыта и здесь делается попытка отвергнуть особую связь психических явлений с мозгом. В частности, Мэд подчеркивает то обстоятельство, что возникновение ощущений обусловлено физическим процессом в воспринимаемом объекте (являющемся, например, источником звука), средой, в которой выходящий из него физический процесс распространяется, процессами в периферических рецепторных путях, по которым распространяется возбуждение, прежде чем дойти до мозга, и после того, как оно через него проходит, ответной реакцией организма. Ведущим звеном в этой цепи событий или процессов, с которыми связано формирование ощущений, Мэд признает ответную поведенческую реакцию организма, а не мозг. Отожествляя сознание с опытом, в частности, с социальным окружением индивида, Мэд - в силу той же "логики", которая обусловила борьбу Авенариуса с "интроекцией", - стремится оторвать психику от мозга^. (Как будто сама эта ответная реакция осуществлялась не мозгом и притом с учетом отражаемых в ощущении раздражителей!) Таким образом, несмотря на все "новшества" - на связь семантики с бихевиоризмом и прагматизмом, основная линия "нейтрального" монизма в вопросе о материи и сознании остается в принципе все той же. Наряду с монизмом, якобы "нейтральным", все больший вес приобретает и откровенный спиритуалистический монизм. За спиритуалистический монизм в начале XX столетия выступает ряд руководящих представителей идеалистической психологии и философии. По мнению Кречмера, спиритуалистический монизм - это мировоззрение, которое наилучшим образом соответствует современному мышлению. Некоторые, как, например, с одной стороны, Клагес^, с другой - Кассирер^, - усматривают решение психофизической проблемы в том, что тело человека является символическим выражением его духовной сущности. Спиритуалистические тенденции в психологии в начале XX столетия проводят также виталисты (Дриш^ и др.). Опираясь на Аристотеля, они стремятся противопоставить декартовскому дуализму спиритуалистический монизм^. В противоположность "нейт^См. Woodbridge FJ.E. The nature of consciousness // 1. of Philosophy. 1905. Nil. P. 1 19-125. "К истории вопроса см.: Morris Ch. Six theories of mind. (Ch.V.). Chicago Univer. Press. 1932. P. 282-327. ^См.: Dewey J. Experience and nature. L., 1925. P. 291, 303, 307, 308; Mead G. A behavioristic account of the significant symbol // J. of Philosophy. 1922. N XIX; Mead G. Mind, self and society from the standpoint of a social behaviorist. Part II - Mind and the symbol. Chicago Univer. Press, 1946. P. 117-125. ^См. Mead G. Mind, self and society. 15 - BEHAVIORISM AND PSYCHOLOGICAL PARALLELISM. CHICAGO UNIVER. PRESS, 1946. P. 112, ^См. KLAGES L. VON WESEN DES BEWUSSTSEINS. DRITTE AUFLAGE. LEIPZIG, 1933. ^CASSIRER E. PHILOSOPHIC DER SYMBOLISCHEN FORMEN. DRITTER TEIL. PHANOMENOLOGIE DER ERKENNTNIS. Кар. III. DIE AUSDNICKSFUNKTION UND DAS LEIB-SEELEN PROBLEM. BERLIN, 1929. S. 108-121. ^DRISCH H. LEIB UND SEELE: EINE UNTERSUCHUNG IIBER DAS PSYCHOPHYSISCHE PROBLEM. LEIPZIG, 1920. ^ HE приходится спрашивать, - писал Аристотель в трактате "О душе", - едины ли тело и душа или они раздвоены - человек единен, а он и душа и тело". (О значении этого положения в истории "психофизической проблемы" и его месте в психологии Аристотеля см.: "DIE GESCHICHTE DER PHILOSOPHIC" ("LEHRBUCH DER PHILOSOPHIC" HRSG. VON MAX DESSOIR. ZWEITER TEIL, параграф о психологии; см. особенно с. 192 и ел.). 19 ральному" монизму, являющемуся монизмом "эпистемологическим", в этих концепциях спиритуалистического монизма проблема психического вновь целиком превращается в вопрос о взаимоотношениях духовной и материальной природы человека; гносеологический аспект проблемы психического, его специфическое познавательное отношение к окружающему миру как объективной реальности опять отпадает. Значительную роль в развитии спиритуалистических тенденций, крепнущих с , нарастанием реакции, сыграл Джеймс^, давший сперва толчок к появлению новых разновидностей "нейтрального" монизма. Спиритуалистические тенденции Джемса проявились уже в его солидаризации с концепцией Бергсона, согласно которой мозг - это не орган мышления, а лишь инструмент, посредством которого мышление переходит в действие. Мозг это, по Бергсону, аппарат, посредством которого мысль управляет движением и воплощается в материальном мире (Бергсон пытается доказать это положение, отвечающее его исходным позициям, интерпретацией ряда патологических фактов нарушения деятельности мозга - апраксии и т.д.). Таким образом, мысль связана с мозгом; наличие этой связи и порождает, согласно Бергсону, иллюзию правильности материалистического положения, что мозг - орган мышления; но связь эта имеет, по Бергсону, совсем другой характер, отвечающий не материалистическому, а спиритуалистическому взгляду на вещи. (Эта философская концепция определяет его психологическое учение о памяти и восприятии^.) Джеймс полностью солидаризируется с бергсоновским пониманием соотношения мысли и мозга. После первой мировой войны в связи с усиливающейся политической и идеологической реакцией спиритуалистические тенденции сильно развиваются. Их наиболее воинствующим носителем становится католическая томистская психология, приобретающая значительное влияние во Франции, Италии и особенно в США. Эта философия воскрешает идеи главного авторитета средневековой схоластики - Фомы Аквинского^. (Одним из наиболее активных представителей и пропагандистов этой томистской психологии в США является Бреннан^.) Не очень свежий запас своих психологических идей томизм стремится подкрепить блоком с фрейдизмом^. ^В идейной эволюции Джеймса прослеживается неоднократная смена вех. Некоторый фактический материал об идейной эволюции Джеймса можно найти в кн.: Perry R.B. In the spirit of William James, New Haven: Yale Univer. Press, 1938. Перри различает в эволюции Джеймса три фазы: психологическую, феноменологическую и метафизическую. См, в указанной книге раздел III - The Metaphysics of experience, с. 75-123. См. особенно его работу "Материя и память". (Bergson Н. Mature et memoire: Essai sur la relation du corps et de l'esprit. P., 1914. Русск, пер.: Бергсон А. Материя и память // Бергсон А. Собр. соч. / Пер. В, Базарова. СПб., 1914. Т. 3. ^Появление спиритуалистических тенденций у Джеймса тоже было, несомненно, связано с религиозными мотивами, но только не католического, томистского, а лютеранского толка. Многообразные тому доказательства дает его переписка, опубликованная его сыном (См.: The letters of William James / Ed. by Н. James. Boston, 1920. Vol. 1-11.). См. также: Perry R.B. The thought and character of William James. Boston, 1935. Vol. II. P. 330. См., в частности, письмо Джеймса от 31 мар. 1901 г. к профессору Бостонского университета, методисту Borden P. Boune, в котором Джеймс пишет, что "старинное лютеранское чувство" у него в крови. ^См.: Brennan R.E. General psychology: An interpretation of the science of mind based on Thomas Aquinas. N.Y., 1937; Его же. History of psychology from the standpoint of a thomisL N.Y., 1945. Эти книги вышли с разрешения католической цензуры, с грифами на обложке титульного листа: на первой из них - архиепископа нью-йоркского, на второй - монреальского. Другим образчиком "томистской психологии" может служить книга: Donceel J.H. Philosophical psychology. N.Y., 1955, вышедшая с санкции католической церкви за подписью епископа скраитонского. Эта книга также представляет собой попытку использовать некоторые экспериментальные данные для закрепления позиций католической, томистской концепции в психологии. ^Поучительным показателем этого блока может служить книга Мортимера Адлера. См.: Adler М. What man has made of man. N.Y., 1938. В этой книге томист Адлер всячески поднимает на щит Фрейда (см. особенно: Lecture 4. Psychoanalysis as psychology, P. 94, 123), а директор Психоаналитического (фрейдистского) института в Чикаго Алекеандер снабжает книгу Мортимера Адлера предисловием, в котором поддерживает позиции ее автора (см. там же. С. IX-XVI). Этот блок католической церкви с фрейдизмом на первый взгляд представляется удивительным ввиду позитивистических тенденций Фрейда и роли, которую в системе его идей играет сексуальность. Однако блок этот не случаен. Фрейдистское решение проблемы психического носит, по существу, спиритуалистический характер. В самом деле, Фрейд, как известно, утверждает строжайший психологический "детерминизм"; все психическое, по Фрейду, всегда детерминируется психическим же (бессознательное отчасти потому и нужно Фрейду, что в плане сознания такая непрерывность ряда психических явлений явно отсутствует) - это, во-первых. Вовторых, по-своему толкуя и неправомерно обобщая случаи психогенных заболеваний, Фрейд рассматривает психические явления как первичные, а соматические, телесные изменения как вторичные, производные от психических. Таким образом, телесные явления определялись психическими, а психические - всегда психическими же. Это, по существу, спиритуалистическая постановка вопроса о психическом. Она-то и роднит в теоретическом плане фрейдизм со спиритуалистическим религиозным мировоззрением^, подобно тому как в плане практическом, политическом реакционные круги прельщает во фрейдизме то, что он выдает якобы неизменную психологическую природу человека, его органические инстинкты, влечения за причину всего поведения людей не только в личной, но и общественной жизни. Усматривая основание господствующего политического строя, войн и т.д. во влечениях, заложенных в природе человека, а не в общественных отношениях, фрейдизм является, таким образом, наиболее действенной разновидностью реакционной идеалистической психологизированной социологии, выступающей под именем социальной психологии. В противоположность всем разновидностям идеалистического монизма - как "нейтрального", маскирующегося, так и откровенного, спиритуалистического - и всем формам психофизического параллелизма, т.е. дуализма, материализм всегда утверждает первичность материальных процессов и вторичность, производность психического. В обосновании этого положения заключается большая историческая заслуга великих материалистов XVII-XVIII вв. Их идеи получили дальнейшее творческое развитие у русских революционных демократов второй половины XIX столетия. Вульгарный материализм конца прошлого столетия (Бюхнер, Молешотт), трактуя психические явления как отправление мозга, подобно выделению желчи печенью, не видит качественной специфики психических явлений; он поэтому не столько решает, сколько пытается упразднить требующую решения проблему психического. Материализм Бюхнера - Молешотта рассматривает проблему психического в замкнутой сфере внутриорганических отношений; познавательное отношение к внешнему миру для него никак не входит в исходную характеристику природы психического. Поскольку при этом психическое как изнутри детерминированное отправление организма обособляется от бытия, отражением которого оно на самом деле является, психическое лишается всякой объективности. Вульгарный материализм поэтому легко соскальзывает на позиции субъективно-идеалистической трактовки психического. Борьба материализма и идеализма в решении проблемы духа и материи, души и тела, сознания и природы продолжается и по сей день. И хотя в философии капиталистических стран преобладают различные идеалистические течения, в ней выступают и передовые мыслители, которые стремятся обосновать "новый" естественнонаучный ^См. Nicholl D. Recent thought in focus: A catholic looks at recent developments in existentialism, logical positivism, freudianism and other modern philosophies. N.Y., 1953. Николь пишет: "Фрейд заметил, что большое число физических недугов происходит от душевных конфликтов пациента. Он видел, что душевные конфликты могут привести к болезни тела. Поэтому в противоположность широко распространенному мнению Фрейд показал неадекватность чисто физического подхода к человеку, солидаризируясь в том вопросе с Фомой Аквинским" (С. 197). Психоаналитические концепции кладет в основу своей трактовки личности и томистская психология Донсиля (см.: Donceele J.F. Philosophical psychology. (Part 5 - Man as a person. 20). N.Y., 1955. P. 288-317). 21 материализм (как, например, Селларс^); а такие, как Баллон прямо становятся на позиции диалектического материализма". Этот краткий обзор - конечно, в крайне беглых чертах - показывает, как ставилась проблема психического дуализмом, "нейтральным" эпистемологическим монизмом и монизмом спиритуалистическим. Каков будет наш путь? Мы видим свою задачу не в том, чтобы в противовес всем этим "и з мам" - догматически преподнести ряд хорошо известных конечных, итоговых формул диалектического материализма, в которых обычно резюмируется решение так называемого основного вопроса философии. Сделать так - значило бы продемонстрировать верность букве, но не духу марксизма. Марксистская философия неразрывно связана с наукой, т.е. с исследованием конкретных явлений; ее положения - это итоговое философское обобщение результатов научных исследований. Поэтому мы начинаем не с итоговых формул, а с выяснения существенных связей, в которых реально выступают психические явления, с тем чтобы дать характеристику психического в каждой системе связей и таким образом в результате соответствующего исследования придти к обобщающим философским положениям о природе психического. Такой анализ вопроса о природе психического и месте психических явлений в системе существенных для них связей намечает принципиальную основу для его решения. Этой основой служит диалектико-материалистическое понимание взаимосвязи всех явлений в мире как их взаимодействия. Принцип детерминизма, в котором диалектико-материалистическое понимание взаимосвязи явлений получает свое методологическое выражение, лежит в основе и рефлекторной теории психической деятельности и гносеологической теории отражения, которые, таким образом, смыкаются в единое, монолитное целое. Этот предварительный анализ определяет также и узловые вопросы дальнейшего исследования. В качестве таковых выступают прежде всего два взаимосвязанных вопроса: о гносеологическом отношении психических явлений к материальному миру как объективной реальности и о их связи с мозгом как органом психической деятельности. Поскольку мозг представляет собой орган, осуществляющий взаимоотношения организма, индивида, человека с внешним миром, правильно поставленный вопрос о связи психических явлений с мозгом неизбежно переходит в вопрос о зависимости психических явлений от взаимодействия человека с миром, от его жизни. Взаимодействие человека с миром, его жизнь, практика - такова реальная основа, в рамках которой раскрывается и формируется психическая деятельность как деятельность, осуществляющая познание мира и руководство действиями людей. Из двух узловых вопросов дальнейшего исследования - как выше уже отмечалось - анализу должен будет сперва подвергнуться вопрос о познавательном отношении психических явлений к миру как объективной реальности; затем, идя в процессе познания от конечного результата к природным причинам, его обусловливающим, анализ обращается к раскрытию связи психических явлений с мозгом как органом, служащим для осуществления взаимодействия человека с внешним миром. Соотнося результаты исследования обоих этих вопросов, можно будет сформулировать итоговую философскую характеристику психического. "CM. Sellars R.W. The philosophy of physical realism. N.Y., 1932. (Ch. XVI- Consciousness and the brain mind). P. 406-443. "CM. Wallon H. Psychologie et materialisme dialectique: Estratto dalla Rivista "societ^". Giugno, 1951. Anno VII, N 2. CM. также: Encyclop^die Francaise (T. VIII - La vie Mentale). P., 1938; Wallon H. Introduction a l'Etude de la vie mentale. Глава II ПСИХИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ И ОБЪЕКТИВНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ ПРОБЛЕМА ПОЗНАНИЯ 1. ТЕОРИЯ ОТРАЖЕНИЯ Познавательное отношение человека к миру возникает с появлением психической деятельность мозга как органа, служащего для осуществления взаимоотношений организма с окружающим миром. Взаимодействие индивида с миром - жизнь, у человека - практика образуют онтологическую предпосылку возникновения познавательного отношения индивида к миру. В специфическом смысле как общественный, исторический процесс познание человека связано с появлением языка. Только возникновение слова дает возможность фиксировать результаты познавания и создает преемственность в познании, которое не сводится лишь к повторяющимся и по существу изолированным актам; появляется исторический процесс познания. С возникновением познавательного отношения индивида к миру как объективной реальности встает гносеологическая проблема. На вопрос о том, что представляет собой познание, теория отражения диалектического материализма отвечает так: познание - это отражение мира как объективной реальности. Ощущение, восприятие, сознание есть образ внешнего мира. Понятие образа ("image", "bild", "picture") имеет широкое хождение в философской литературе различных направлений. Мало, значит, просто повторить исходную (или итоговую) формулу, согласно которой психические явления - ощущения, восприятия и т.д. - суть образы внешнего мира, существующего вне сознания и независимо от него. Надо еще - и это главное - уточнить то позитивное гносеологическое содержание, которое связывается с этой формулой в теории отражения диалектического материализма. Конечно, все разновидности Bildtheorie имеют и общие черты. Они заключаются прежде всего в признании существования вещей, независимых от и? образа, в противоположность идеалистическому "эпистемологическому" монизму (бер клеанству, махизму и т.д.), подставляющему ощущение на место вещей. Само 00601 разумеется, никак не приходится недооценивать фундаментального значения это1 общей черты всякой теории отражения. Но задача, стоящая перед нами, заключаете; в том, чтобы, учитывая эту общую черту, выявить специфические особенност] теории отражения диалектического материализма, отличающие ее от стары: разновидностей теории образов. То, что ощущение, восприятие, сознание -образ внешнего мира, в теории o^ ражения диалектического материализма означает, что их гносеологическое содер жание неотрывно от их предмета. Образ - не идеальная вещь, существующая наряд с предметом, а образ предмета. Теория отражения диалектического материализма это реализация линии материалистического монизма в решении гносеологическог вопроса о соотношении образа и вещи. Это существеннейшим образом отличае теорию отражения диалектического материализма от picture-theory (или Bildtheorie так называемого репрезентативного реализма (Декарта, Локка и из продолжателей) Образ - это всегда образ чего-то, находящегося вне его. Самое понятие обра: предполагает отношение к тому, что он отображает. Образом ощущение, восприят1 и т.д. становятся лишь в силу своего отношения к предмету, образом которого oi являются. Поэтому образ - не идеальная вещь, существующая во внутреннем ми] ' О так называемом репрезентативном реализме см.: Sellars R.W. The philosophy ofphisical realism. (Ch. - Idealism an Interlude, TRADITIONAL REPRESENTATIVE REALISM). N.Y., 1932. P. 31-38. сознания наподобие того, как реальная вещь существует в материальном мире, и вещь - это не экстериоризированный образ. Образ как таковой конституируется познавательным отношением чувственного впечатления к реальности, находящейся вне его и не исчерпывающейся его содержанием. В центре современной гносеологической дискуссии в зарубежной, особенно англоамериканской философии стоит борьба репрезентационизма и презентационизма, т.е. теории, согласно которой познается лишь непосредственно данное, так называемые SENSE-DATA (см. дальше в главе о восприятии). Спор между этими теориями по существу воспроизводит борьбу Беркли против Локка. Репрезентационизм объявляет себя "реализмом"; он признает, что объектом познания являются вещи, но поскольку для него идеи - это чисто субъективные состояния, отношение идей, ощущений, мыслей к вещам оказывается лишь соответствием между разнородными по существу членами двух параллельных рядов. Презентационизм, пользуясь слабостью репрезентационизма, пытается доказать, что единственными объектами, действительно доступными познанию, являются непосредственные чувственные данные - SENSE-DATA; таким образом презентационизм - это феноменализм. Так называемый репрезентативный реализм исходит из обособления и внешнего противопоставления образа и предмета, вещи. Образ превращается в некую идеальную вещь, которая существует сначала безотносительно к предмету в сознании, подобно тому как материальный предмет, вещь существует в материальном мире. Образ и предмет представляются как две вещи, принадлежащие к двум мирам: первый - к внутреннему духовному миру сознания, второй - к внешнему миру материальной действительности. Такое понятие образа является вместе с тем и основным понятием интроспективной психологии. Репрезентативный реализм стремится доказать, что эти субъективные образы, идеи все же представительствуют - "репрезентируют" вещи и "соответствуют" им. Однако указанное соответствие идей вещам - при дуалистических предпосылках, из которых исходит этот реализм, - повисало в воздухе. Установить наличие такого соответствия, исходя из представления "репрезентативного" реализма об "идеях" как чисто субъективных состояниях сознания, представлялось невозможным: сознание, замкнутое в сфере своих "идей", никак не могло "сличить" их с вещами. Идеализм, стремящийся свести истину к соответствию идей с идеями же, использовал это обстоятельство. Основной аргумент идеализма: в процессе познания нам никак не "выпрыгнуть" из ощущений, восприятий, мыслей; значит, нам не попасть в сферу вещей; поэтому надо признать, что сами ощущения и восприятия - единственно возможный объект познания. В основе этого "классического" аргумента идеализма лежит мысль, что для того, чтобы попасть в сферу реальных вещей, надо "выскочить" из сферы ощущений, восприятий, мыслей, что, конечно, для познания невозможно. Этот ход мыслей заранее предполагает доказанным то, что он стремится доказать. Заранее предполагается, что ощущение и восприятие это только субъективные образования, внешние по отношению к вещам, к объективной реальности. Между тем в действительности вещи причастны к самому возникновению ощущений; ощущения, возникая в результате воздействия вещей на органы чувств, на мозг, связаны с вещами в своем генезисе. Еще Беркли в свое время именно на критике репрезентативного реализма с его неспособностью обосновать познание внешнего мира попытался утвердить взгляд, что сами чувственные данные являются единственными объектами познания, и подставить, таким образом, чувственные данные на место вещей. Сейчас этим же путем идет неореализм. Действительно, если принять исходные посылки репрезентативного реализма - признание образов, идей чисто субъективными состояниями сознания (хотя бы и вызванными в нашем сознании внешним воздействием), то все попытки выйти из сферы субъективного мира, мира идей, сознания в мир реальных, физических, материальных вещей окажутся тщетными. Ошибка репрезентационализма, однако, не исправляется, а усугубляется, если сами эти чувственные данные подставить - как это делает Беркли и современный неореализм - на место вещей в качестве единственных непосредственных объектов познания. Дуалистическое обособление образов, идей, явлений сознания от материальных вещей ведет к параллелизму. Соответствие идей вещам может быть только соотнесенностью - неизвестно как и кем устанавливаемой - разнородных членов двух параллельных рядов. При таком параллелизме явлений сознания и явлений материального мира образы и идеи могут быть в лучшем случае только знаками материальных реальностей, находящимися лишь в формальном соответствии с ними, совпадающими с этими реальностями по внешним соотношениям, но никак не раскрывающими сущности вещей. Подлинное познание вещей становится невозможным, гносеологическая проблема - неразрешимой. Такое понимание образа неизбежно приводит к роковым последствиям. Приняв его, уже нельзя выпутаться из противоречий, из фиктивных и потому неразрешимых проблем. Учение о восприятии увязает в необходимости разрешить загадку: как внутренний образ сознания выносится вовне и из мира сознания проникает во внешний материальный мир вещей. Поскольку образ, согласно исходной предпосылке, мыслится как особый идеальный предмет, по внутренней своей природе безотносительный к предметам материального мира, возможность правильного решения вопроса о связи образа с предметом заранее исключена. На самом деле существует не образ как идеальный предмет, обособленный от предмета материального или подставленный на его место, аобраз предмета. Но образ предмета не есть его знак. Образ вообще, безотносительно к предмету, отображением которого он является, не существует. Мы воспринимаем необразы, а предметы, материальные вещи - в образах. Нельзя оторвать образ от предмета, не разрушив самого образа. Первоначальный путь ведет не от сознания к вещи, а от вещи к сознанию. Поэтому вопрос о том, как восприятие переходит от образов к вещам, это ложно поставленный вопрос. Пытаться ответить на него в такой постановке - значит идти в ловушку и попасть вместе с идеализмом в тупик^. Для дуалиста, разрывающего внутреннюю связь образа и вещи, остаются лишь две возможности. 1. Образ противопоставляется вещи, замыкаясь во внутреннем мире сознания (дуализм образа как явления сознания и вещи в себе, духовного и материального мира или внешнего и внутреннего опыта; в гносеологии - репрезентативный реализм, в психологии - интроспекционизм). 2. Образ подставляется на место материальной вещи. Таков в философии путь Бергсона^, махистов, неореалистов, позитивистов-феноменалистов, прагма^ Все выше сказанное о восприятии в принципе может быть распространено и на представление. Представления по преимуществу выступают и часто трактуются как "внутренние" образы, обособленные от вещей, поскольку представление - это в отличие от восприятия образ предмета, в данный момент отсутствующего. Однако и образы представлений являются образами предмета, они возникают в результате воздействия вещей; их воспроизводство вызывается первоначально опять-таки воздействием вещей если не тех самых, то других, связанных в прошлом с воспроизводимой в представлении вещью. В тех случаях, когда субъект произвольно актуализирует то или иное представление в отсутствие вещи, которая в нем представлена, это обусловлено тем, что, объективируясь у человека в слове, представление может быть актуализировано без непосредственного воздействия вещей (первосигнальных раздражителей) посредством слова (второго сигнального раздражителя). Значит, ипредставление является внутренним образом совсем не в смысле идеалистической интроспективной психологии, обособляющей образ, как принадлежащий к якобы замкнутому внутреннему миру сознания, от внешнего мира материальных предметов. Характеристика представления как внутреннего образа правомерна, лишь поскольку она выражает отличие представления от восприятия, -а не обособление его от вещи, от предмета, в нем представленною. ^ BERGSON Н. MATIERE ET MEMOIRE. (CH. I - DE LA SELECTION DES IMAGES POUR LA REPRESENTATION. LE ROLE DU CORPS. P. 58-71; CH, IV-DE LA DELIMITATION ET DE LA FIXATION DES IMAGES. PERCEPTION ET MATIERE. AME ET CORPS. P. 244-249) 2 ED. P., 1914. тистов, различных разновидностей эпистемологаческого монизма и т.д. Теория отражения, строящаяся на основе материалистического монизма, преодолевает как все формы и последствия дуализма образа и вещи, так и все разновидности эпистемологического монизма откровенных идеалистов, неореалистов, позитивистов, прагматистов и т.д., который заключается в том, что образы, чувственные данные, идеи отождествляются с вещами, причем первые подставляются на место вторых. Свою идеалистическую установку эпистемологические монисты ошибочно выдают за преодоление субъективизма, потому что идеи, образы переводятся из статуса субъективных состояний в статус реальных вещей, отсюда "реализм" этих идеалистов. Материалистический монизм определяет коренное, принципиальное отличие теории отражения диалектического материализма от так называемой PICTURETHEORIE или BILDTHEORIE (теория образа) репрезентативного реализма, которая строилась на дуалистической основе. Конкретным выражением материалистического монизма в вопросе о гносеологическом отношении образа и вещи является положение: образ вещи - это идеальная, т.е. отраженная в субъекте, в его мозгу, форма отраженного существования вещи. Содержание этой формулы таково: это значит, что образ вещи - не сама вещь и вместе с тем не знак вещи, а ее отражение. Принципиальное отличие теории отражения диалектического материализма от традиционной теории образа (BILDTHEORIE) находит выражение и в коренном отличии диалектико-материалистического учения об истине как адекватности и мышления от представления репрезентативного реализма о соответствии мышления бытию. Согласно репрезентативному реализму, всякое суждение (Л есть В) утверждает нечто в отношении моих мыслей; это утверждение оказывается истинным, если обнаруживается, что так же, как в моих мыслях, дело обстоит в действительности. (Неизвестно только, как это может обнаружиться, поскольку согласно исходной позиции бытие выступает для меня лишь в мыслях, в явлениях сознания). Здесь адекватность мысли бытию, характеризующая истину, трактуется как внешнее соответствие членов одного ряда членам другого - в духе дуалистического параллелизма. На самом деле суждение есть утверждение не о мыслях, а об объекте этих мыслей, о бытии. Истинность суждений - в адекватности утверждения о бытии, объекте наших мыслей, самому бытию, а не в адекватности бытию того, что мы утверждаем о наших мыслях. Эта последняя постановка вопроса, по существу, исключает истину в подлинном ее значениии. Истина не есть нечто внешнее по отношению к познанию, поскольку познание не есть нечто внешнее по отношению к бытию. Само познание есть выявление бытия субъектом, который существует не потому, что он мыслит, познает, а наоборот, мыслит, познает потому, что он существует. Сказать о мыслях, что они истинны, и сказать, что они - познание своего объекта, это одно и то же. Познание не является внешним по отношению к бытию, истина не является внешней по отношению к познанию, нормальный статус мыслей - быть познанием, т.е. формой отраженного существования их объекта. Истина объективна в силу адекватности своему объекту, не зависимому от субъекта - человека и человечества. Вместе с тем как истина она не существует вне и помимо познавательной деятельности людей. Объективная истина - не есть сама объективная реальность, а объективное познание этой реальности субъектом. Таким образом в понятии объективной истины получает конденсированное выражение единство познавательной деятельности субъекта и объекта познания. Если в исходной посылке признать чистую субъективность психических явлений, то никакими последующими аргументами этой ошибки не исправить, не восстановить связи психического с объективной реальностью и не объяснить возможности ее познания. Необходимо исключить такое субъективистическое понимание психических явлений в исходных позициях. Психические явления возникают в процессе взаимодействия субъекта с объективным миром, начинающегося с воздействия вещи на человека. В вещах - источник происхождения всех представлений о них. Связь психических явлений с объективной реальностью заложена в самом их возникновении, она - основа их существования. По самому смыслу и существу сознание - всегда есть осознание чего-то, что находится вне его. Сознание - это осознание вне его находящегося объекта, который в процессе осознания трансформируется и выступает в форме, в виде ощущения, мысли. Этим, конечно, не отрицается различие сознания и его объекта - бытия, но вместе с тем подчеркивается единство сознания, ощущения, мышления и т.д. с их объектом и то, что основой этого единства служит объект. В таком понимании психических явлений получает свое исходное выражение материалистический монизм в теории познания. В гносеологическом отношении психических явлений к их объекту выступает противоположность субъективного и объективного, существенная в гносеологическом плане. Однако для того, чтобы подчеркивание этой противоположности не привело к дуализму, необходимо раскрыть и то единство, в рамках которого она раскрывается. Поэтому важно подчеркнуть не только противоположность, но и исходное единство ощущений, мыслей, сознания и объективной реальности, отражением, осознанием которой они являются. Идеалистическое мировоззрение исходит из замкнутого в себе внутреннего "мира" субъективных психических явлений. Находящаяся в плену у этого мировоззрения философская мысль безуспешно бьется над тем, как прорваться и можно ли прорваться из этой замкнутой субъективности к объективному миру. Материалистический монизм диалектического материализма сразу же исходит из внешнего объективного мира. Отправляясь от него, теория отражения идет к психическим явлениям. Таков коперниковский переворот, осуществляемый теорией отражения. Итак, первая коренная отличительная черта теории отражения диалектического материализма заключается в том, что она снимает обособление и дуалистическое противопоставление образа предмету. Гносеологическое содержание образа (ощущения, восприятия и т.д.) неотрывно от предмета. Подобно тому как образ не может быть обособлен от предмета, образ неотделим также от процесса отражения, от познавательной деятельности субъекта. Отрыв образа от процесса отражения означает порочную субстанциализацию образа, ведет к уничтожению самого предмета психологического исследования и дает простор для всяческих превратных представлений как об одном, так и о другом^. Весь процесс отражения, таким образом, мистифицируется: на одной стороне оказывается материальный физиологический процесс, на другой - неизвестно как выступающий из него идеальный образ. При этом образ как идеальный неизбежно противопоставляется материальному процессу и тем самым обособляется от него. (Это обособление и осуществлял Рассел, когда он стоял на позициях объективного идеализма.) Не приходится специально доказывать, что признание обособленного " Расчленение образа и процесса, его порождающего, обособление их друг от друга является, в частности, основным приемом, посредством которого современные англо-американские неореалисты и прагматисты реализуют свои теоретические замыслы. Очень обнаженно и грубо это выступает, как уже отмечалось, например, у Рассела. Так, в восприятии он отчленяет образ восприятия (PERCEPT) от восприятия (PERCEPTION) как процесса. Отрыв образа от психического процесса потому и нужен неореалисту, продолжателю махизма, что он развязывает руки для подстановки образа на место вещи. С другой стороны, процесс, из которого выпал образ, теряет свое психологическое содержание, перестает быть психическим процессом. Психическое, как предмет психологического исследования, испаряется. В психологии неореалиста и прагматиста поэтому торжествует бихевиоризм: сознание изъято из человека и подставлено на место бытия. У человека, как предмета психологии, остаются только реакции! Расчленение восприятия на образ (PERCEPT) и процесс (PERCEPTION) Рассел использует как доказательство своей "нейтральности" в борьбе материализма и идеализма, как свидетельство того, что он, якобы, стоит над обеими борющимися сторонами. 27 существования чего-то чисто идеального - это квинтэссенция идеализма. В действительности мы нигде не встречаем образа как обособленного существующего идеального. Он не существует помимо отражательной деятельности субъекта, его мозга. При этом деятельность, в процессе которой выступает чувственный образ предмета, - это не единый акт сотворения образа, отделяющегося от чужеродных ему материальных физиологических процессов, а координированный ряд чувственных деятельностей - чувственного анализа и дифференцировки различных свойств предмета и чувственного синтеза, связывающего отдельные чувственные качества в цельный образ предмета. Образ связан с отражательной деятельностью не только по происхождению, но и по существу. Таким образом неразрывно связывая образ с отражательной деятельностью субъекта, теория отражения борется против всякой субстанциализации образа как идеального, против всякого его гипостазирования. С этим связана вторая, не менее существенная черта теории отражения диалектического материализма, отличающая ее от Bildtheorie метафизического материализма. "Основная беда" метафизического материализма есть, - писал Ленин, -"неумение применить диалектику к Bildertheorie, к процессу и развитию познания"^. Для представителей домарксовского материализма отражение представляло собой пассивный отпечаток вещи в результате ее механического воздействия на то, в чем она отражается. Дидро прямо сравнивал мозг с воском, на котором вещи оставляют свой отпечаток. Для домарксовского материализма отражение - это пассивная рецепция внешнего воздействия субъектом, его мозгом; для диалектического материализма - это результат взаимодействия субъекта с объективным миром, воздействия внешнего мира и им обусловленного ответного действия субъекта, его мозга. Отражение - не статический образ, возникающий в результате пассивной рецепции механического воздействия вещи; само отражение объективной реальности есть процесс, деятельность субъекта, в ходе которой образ предмета становится все более адекватным своему объекту. Только перейдя от статического образа, идеи к процессу, к деятельности познания, к конкретной диалектике субъекта и объективного мира в их взаимодействии, можно адекватно разрешить проблему познания, проблему идеального и материального - основной вопрос философии. То, что психическая деятельность есть отражение, означает вместе с тем, что отражение есть деятельность, процесс. С этим положением связана глубокая перестройка самого понятия отражения, которое домарксовский материализм считал отношением между вещью и ее идеальным отпечатком. В теории отражения домарксовского материализма в качестве основного выступает непосредственное соотношение вещи и образа. Для диалектико-материалистической теории отражения исходным является взаимодействие человека как субъекта с миром; соотношение этих двух реальностей выступает здесь как основное, исходное. Образ, идея существует лишь в познавательной деятельности субъекта, взаимодействующего с объективным миром. Взятое в своей конкретности отношение психического к миру выступает в единстве познавательного процесса как отношение субъективного к объективному. Отношение идеи, или образа, как идеального к предмету как материальной вещи есть лишь абстрактно выделенная сторона, момент, аспект этого исходного отношения. Выделение этого специального аспекта - это только абстрактная, правомерная, нужная абстракция, но все же абстракция, вскрывающая лишь момент, аспект, сторону реального отношения психической деятельности к миру, отношения, взятого в его конкретности. Само это отношение -процесс, деятельность, взаимодействие. Включенный в этот процесс, в котором он только и существует, образ выходит из якобы статического отношения к предмету. Это отношение ^ Ленин В.И. Философские тетради. М.: Госполитиздат, 1947. С. 330. 28 выступает в своем истинном виде как процесс познавательной деятельности субъекта, в которой одно определение, один образ предмета снимается другим, более адекватным, более глубоким. В динамике этого процесса диалектически осуществляется непрерывное приближение образа к предмету, все более полное раскрытие предмета в образе, все же никогда не способное исчерпать его бесконечного богатства (см. также гл. Ill, 2 и гл. IV  1(6) настоящей работы). Теория отражения диалектического материализма представляет собой, собственно, распространение на процесс познания принципа детерминизма в его диалектико-материалистическом понимании, согласно которому, как отмечалось выше, внешние причины действуют через внутренние условия. Всякий процесс детерминируется внешними объективными условиями, преломляющимися через внутренние закономерности данного процесса. Это относится и к процессу познания. Можно определить теорию отражения диалектического материализма посредством распространения на процесс познания выше сформулированного принципа детерминизма. Мышление определяется своим объектом, но объект не непосредственно определяет мышление, а опосредствованно через внутренние законы мыслительной деятельности - законы анализа, синтеза, абстракции и обобщения, - преобразующей чувственные данные, не выявляющие в чистом виде существенные свойства объекта, и приводящей к его мысленному восстановлению. - 2. О ПСИХИЧЕСКОМ КАК ИДЕАЛЬНОМ В гносеологическом отношении к объективной реальности психические явления выступают как ее образ. Именно с этим отношением образа к предмету, идеи к вещи связана характеристика психических явлений как идеальных; именно в гносеологическом плане психическое выступает как идеальное. Это, разумеется, не значит, что психические явления перестают быть идеальными, когда они рассматриваются в другой связи, например, как функция мозга. Характеристика психических явлений - как и любых других - не зависит от точки зрения, с которой они рассматриваются. Психические явления объективно как таковые всегда стоят в гносеологическом отношении к объективной реальности и поэтому они всегда сохраняют эту характеристику идеального. Но иррадиированное распространение характеристики психического как идеального за пределы той системы связей, в которой оно действительно выступает в этом качестве, на психическое в целом, во всех его связях и опосредствованиях, ничего кроме теоретической путаницы породить не может. Характеристика психического как идеального относится, собственно, к продукту или результату психической деятельности - к образу или идее в их отношениях к предмету или вещи. Превращение отношения идея - вещь в основное гносеологическое отношение (каковым в действительности является взаимодействие человека как субъекта с миром) служит источником универсализации характеристики психического как идеального (см. пред. стр.). Возникновение проблемы идеального в платонизме недаром было связано с противопоставлением идей и чувственно данных вещей. Идеальность по преимуществу характеризует идею или образ, по мере того как они, объективируясь в слове, включаясь в систему общественно выработанного знания, являющегося для индивида некоей данной ему "объективной реальностью", приобретают, таким образом, относительную самостоятельность, как бы вычленяясь из психической деятельности индивида. На психическую деятельность идеальность распространяется опосредствованно, вторично, поскольку ее продукт, ее результат - это идея, образ. Психическая деятельность идеальна преимущественно в своем результативном выражении. Противопоставляться материальному психическая деятельность может лишь в качестве духовной, поскольку она оказывается насыщенной идейным содержанием, приобретенным в процессе общественно организованного познания. В результате выделения анализом отношения образа или идеи к предмету или вещи выступает противопоставление идеального материальному и возникает опасность обособления идеального от материального, внешнего дуалистического противопоставления первого второму. Вековая дискуссия по этому вопросу открывается еще борьбой Аристотеля против "х орисмос а", против обособления идей от вещей у Платона. Признание существования идеального, его специфичности и относительной самостоятельности по отношению к материальному миру чувственно данных вещей и вместе с тем преодоление его обособления - имеет два взаимосвязанных аспекта. Один из них связан с отношением образа, идеи к предмету, к вещи, другой - с их отношением к субъекту, к его познавательной деятельности. Путь к решению этой проблемы в первом ее аспекте открывает теория отражения, реализующая в теории познания материалистический монизм. Положение, согласно которому гносеологическое содержание ощущения, восприятия и т.д. неотрывно от предмета (а то, что они образ вещи, именно это и означает), есть преодоление обособления образа, идеи от предмета; этим и определяется способ, которым теория отражения диалектического материализма завершает начатую еще Аристотелем борьбу против обособления идей. Образ, идея (понятие, мысль), не обособимые в своем гносеологическом содержании от предмета, вещи, от объективной реальности, существующей независимо от них, вместе с тем не совпадают непосредственно со своим предметом, во-первых, потому, что они никогда не исчерпывают всего бесконечного богатства, всей полноты содержания предмета, и, во-вторых, потому, что исходное, непосредственно, чувственно данное содержание его преобразуется в процессе познания - в результате анализа и синтеза, абстракции и обобщения, посредством которых мышление идет ко все более всестороннему и глубокому раскрытию бытия своего предмета. Это несовпадение идеи с чувственно данной вещью служит отправным пунктом и мнимым основанием для обособления идеи от вещи. В неразрывной связи с вопросом об отношении образа к предмету, идеи к вещи стоит вопрос об отношении образа, идеи к субъекту, к его познавательной деятельности. Необходимо преодолеть обособление образа, идеи и в этом отношении: идеи (понятия) не возникают помимо познавательной деятельности субъекта, образ не существует вне отражения мира, объективной реальности субъектом. При этом вопрос об отношении образа, идеи к объекту и его отношении к субъекту - это единый вопрос о месте и роли образа, идеи во взаимодействии субъекта с объективным миром. Относительное обособление идей от вещей, содержания знания - от чувственно данного бытия связано с тем, что идеи, знания формируются в результате познавательной деятельности субъекта, путем анализа и синтеза, абстракции и обобщения, преобразующих исходные эмпирические данные, в которых непосредственно выступают вещи и явления действительности; с другой стороны, независимость идеального содержания знания от субъекта, его объективность обусловлена его зависимостью от бытия, отражением которого оно является. Правильное понимание отношения образов, идей, мыслей, идеального содержания знания к чувственно данным вещам и явлениям, к объекту познания, предполагает правильное понимание их отношения к субъекту, к его познавательной деятельности, и, наоборот, правильное понимание отношения содержания знания к познавательной деятельности субъекта невозможно без правильного понимания его отношения к объекту познания; не поняв правильно одно, нельзя правильно понять и другое. Отрицание идеалистического обособления и дуалистического противопоставления идеального материальному миру как объективной реальности и взаимодействующему с ней субъекту не исключает относительной самостоятельности идейного содержания научной мысли, познания, знания по отношению как к чувственно данным материальным вещам, так и к субъекту, не исключает объективности идеального содержания знания. Объективируясь в слове, продукты познавательной деятельности человека (чувственные образы, мысли, идеи) сами становятся объектами дальнейшей мыслительной работы. Взаимосвязь, взаимозависимость идей, понятий делает их относительно независимыми от мыслительной деятельности субъекта (и от эмпирически данного содержания отдельного объекта). Включаясь в эти связи, содержание познавательной деятельности субъекта выступает в преобразованном виде. Мыслимый в потенциально бесконечном богатстве своего, преобразованного при этом содержания, каждый член этой системы выступает уже не как мысль индивида, а как ее идеальный объект. Так, например, любое число, возникая в результате работы мысли, вскрывающей количественные отношения между множествами предметов, включается в систему, в бесконечный ряд чисел, с которыми любое единичное число связано определенными отношениями. В любой из этих бесчисленных связей с бесконечным количеством других чисел каждое число выступает в новом качестве (скажем, 4 как 3+ 1,2+2, как 2х2,2^, как 5- 1, 6-2, как Уб4 и т.д.). В этом своем многообразии каждое число выступает как неисчерпаемый мыслью индивида идеальный ее объект. Система, в которую, преобразуясь при этом, входят мысли индивида, продукт его познавательной деятельности, - это система научного знания, формирующаяся в ходе общественно-исторического развития. Она выступает для мышления индивида как "объективная реальность", которую он преднаходит как существующее независимо от него общественное достояние и должен своей познавательной деятельностью усвоить. В процессе обучения, неотрывного общественного организованного познания человека, сложившаяся в ходе исторического развития система научного знания выступает перед индивидом как объект усвоения. Через продукты психической деятельности как деятельности познавательной совершается переход из сферы психического как предмета психологического изучения в сферу идеального содержания знания, математического, физического и т.п. (именно оно и является идеальным в собственном смысле слова), отражающего определенные стороны бытия, существующего вне и независимо от познавательной деятельности. Это и значит, что психическая деятельность есть отражение объективной реальности или, иначе, что в результативном выражении, через свои продукты, она переходит в нечто качественно иное, специфическое - математическое, физическое и т.д. знание тех или иных сторон или свойств бытия. Игнорирование этого фундаментального положения, сведение объективного идеального содержания знания к мыслям индивида, взятым лишь в их зависимости от последовательных стадий мыслительного (психического) процесса, который к ним привел, вне взаимозависимости объективного содержания мыслей, отражающих закономерность объективной реальности, - это суть так называемого психологизма, составляющего ядро субъективного идеализма. -В силу своей зависимости от бытия и взаимозависимости различных частей системы знания содержание его приобретает в известном отношении независимость от субъекта. В этом гносеологические корни платонизма - классической формы, в которой исторически выступил так называемый объективный идеализм; гносеологические корни всякого объективного идеализма, который обособляет идеи, идеальное содержание знания от чувственно данных вещей материального мира и вместе с тем противопоставляет их познающему субъекту, его мыслительной деятельности. (Поскольку идейное содержание знания обособляется объективным идеализмом от познавательной, психической деятельности субъекта, объективный идеализм выступает в виде так называемого антипсихологизма - подобно тому как так называемый психологизм образует ядро субъективного идеализма.) Позиция объективного идеализма, как и идеализма субъективного (а, в конечном счете, также антипсихологизма и психологизма), связана с довлеющей над этими направлениями философской мысли ложной альтернативой, согласно которой содержание знания либо объективно - тогда оно существует помимо познавательной деятельности субъекта, либо оно продукт познавательной деятельности субъекта - тогда оно только субъективно. Между тем в действительности никакие идеи, понятия, знания не возникают помимо познавательной деятельности субъекта, что не исключает, однако, их объективности. Объективность знания не предполагает того, что оно возникает помимо познавательной деятельности человека; все идеальное содержание знания - это и отражение бытия и результат познавательной деятельности субъекта. Всякое научное понятие - это и конструкция мысли и отражение бытия. Для платоновского объективного идеализма идеи, понятия, содержание научного знания представляются непосредственно интуитивно данными^ Таким образом снимается проблема мыслительной деятельности, в результате которой и возникают понятия, идеи. В соответствии с этой исходной позицией сознание индивида рассматривается как простая проекция объективного состава знания. Все, что заключено в объективном составе знания, непосредственно переносится в индивидуальное сознание, предполагается непосредственно данным ему. Таким образом по существу снимается мыслительная деятельность индивида, посредством которой он, анализируя наличную систему знаний, сложившуюся в процессе общественноисторического развития, переводит ее в план своего индивидуального сознания. усваивает ее и применяет к решению встающих перед ним задач. Мыслительная деятельность индивида, процесс мышления вовсе перечеркивается: мышление как предмет психологического исследования вовсе ликвидируется объективным идеализмом. Реализуя эту установку, представители объективного идеализма платоновского типа стремились уничтожить какие бы то ни было мыслительные операции, сведя их к совокупности отношений между, якобы, извечно данными статистическими терминами, членами этих отношений^ (Рассел, Кутюра). * Такова позиция и Гуссерля и Рассела. (Здесь имеются ввиду работы Рассела в ранний период его научной деятельности, когда он вместе с Уайтхедом был еще платоником, до того как он затем стал то ли юмистом, то ли берклеанцем.) " В соответствии с этим ученые, стоящие на позициях объективного идеализма, строят теорию чисел, основы геометрии и т.д., пытаясь устранить всякую деятельность по "конструированию" новых идеальных объектов, сводя все к соотношениям изначально данных элементов. Критикуя позицию объективного идеализма, Пиаже противопоставляет ей операционализм, восходящий к Бриджмену, Нам представляется, что Пиаже без достаточных оснований как будто безоговорочно солидаризируется с операционализмом Бриджмена, стоящего на позициях откровенного релятивизма. Во главу угла Бриджмен ставит зависимость результата познания от способов познания (определенной величины - от способов измерения и т.п.); при этом вовсе выпадает основная зависимость результатов познания (измерения и т.п.) от самого объекта. Не приходится отрицать зависимости результата познания (измерения и т.п.) от способов, которыми оно осуществляется, но эта зависимость лишь опосредствует основную и решающую зависимость результатов познания от объекта, свойствами которого обусловлены и самые способы измерения. Именно поэтому при использовании различных способов измерения и вообще познания одного и того же объекта требуется соблюдение определенных закономерных отношений, позволяющих переходить от одного способа измерения, определения величины и т.д. к другому так, чтобы соблюдена была инвариантность результата. Но саму же инвариантность как основное требование к операциям, приводящим к научному понятию, Пиаже выводит лишь из взаимоотношений операций, из их взаимного уравновешивания. В результате инвариантность выступает как будто не только как критерий, но и как основа объективности конструируемого мыслью понятия, между тем как на самом деле эта инвариантность - лишь индикатор его объективности, основой которой является адекватность объекту. Понятие объективно, не потому, что оно инвариантно; оно должно быть инвариантно, поскольку оно объективно - основа в этом. В своих исследованиях мыслительных операций Пиаже подчеркивает принцип инвариантности. Пиаже рассматривает операции как высший уровень в уравновешивании индивида с внешним миром, поскольку на передний план должно бы выступить познание внешнего мира, учет объективных условий жизни. Однако мыслительные операции у Пиаже нередко выступают скорее непосредственно как способы приспособления, чем как собственно способы познания. Это и сближает Пиаже с Бриджменом. (CM.: PIAGEL J. LOGIC AND PSYCHOLOGY: HISTORY AND STATUS OF THE PROBLEM. MANCHESTER UNIVER. PRESS. 1953. P.L-8.) В отличие от платоновского идеализма в идеализме Гегеля движение мысли выступает как деятельность и опосредствование, однако, сама идея превращается в субъекта, подставляется на его место. Таким образом движение мысли сводится к движению продуктов мышления, подставляемого на место познавательной деятельности субъекта. Историческое развитие знаний изображается как деятельность субъекта. Не подлежит сомнению, что всякая обоснованная мыслительная операция основывается на определенных логически формулируемых отношениях и их свойствах. Так, отношение импликации между двумя положениями (р " G-, из р вытекает G) выступает в качестве логической операции, позволяющей из двух совместно данных гипотетических положений вывести третье в силу свойства транзитивности (р " G, G " г, р " г), которым характеризуется отношение "импликации". Но не менее несомненно, что сами эти логические отношения открываются в итоге мыслительной деятельности, в результате мыслительных операций. Основной порок объективного идеализма платоновского образца заключается в том, что он изображает раз и навсегда данным помимо познавательной деятельности субъекта то, что на самом деле является ее результатом; он фиктивно выдает никогда не законченный результат никогда не завершенной познавательной деятельности за нечто изначально данное ей. Основной вывод, который следует из понимания этого порока, состоит в том, что знание, его идейноеДля того, чтобы это положение имело однозначный смысл и, противопоставляясь объективному идеализму, не открыло бы путь идеализму субъективному, психологизму, не привело бы к релятивистской субъективизации человеческого знания, необходимо уточнить соотношение логического и психологического в характеристике познавательной деятельности. Представители объективного идеализма, стремящиеся свести операции к отношениям между данными терминами (Рассел раннего периода, Кутюра и др.), изгоняют всякую деятельность из сферы объективного познания (тем самым они изымают из нее все объективное, логическое: в понимании познавательной деятельности они - психологисты). В познавательной деятельности они видят лишь ее субъективно-психологический аспект. Их логицизм является оборотной стороной психологизма. Психологизм и антипсихологизм - две стороны одной и той же позиции, два проявления одной и той же исходной принципиальной ошибки. Для того чтобы по существу преодолеть как антипсихологизм объективного идеализма, так и психологизм идеализма субъективного, нужно преодолеть их общую основу. И для этого нужно правильно понять соотношение психологического и логического в познавательной, в мыслительной деятельности. И логика и психология изучают мышление в процессе его развития. Но логика изучает его в процессе исторического развития объективированных продуктов знания; психология же имеет дело только с мышлением индивида. Всякая познавательная (мыслительная) деятельность индивида есть психическая деятельность, которая как таковая может быть предметом психологического исследования. Предметом психологического исследования является мышление индивида в причинной зависимости процесса мышления от условий, в которых он совершается. Психические законы - это законы мышления как процесса, как мыслительной деятельности индивида; они определяют ход его мышления в закономерной (причинной) зависимости от условий, в которых совершается мыслительный процесс. Логика же формулирует те соотношения мыслей (продуктов мыслительной деятельности), которые имеют место, 2, Рубинштейн С.Л. 33 когда мышление адекватно своему объекту - бытию, объективной реальности^. Значит, одна ита же познавательная деятельность индивида является предметом и психологического и логического исследований. При этом процесс и его результат - образ - в познавательной деятельности индивида неразрывно взаимосвязаны. Поэтому нельзя отнести психологические исследования к процессу, взятому безотносительно к его "продукту" или результату, так же как нельзя, анализируя соотношения мыслей в познавательном содержании, вовсе оторвать их от процесса мышления, в результате которого они возникают. Основным предметом психологического исследования является раскрытие причинных закономерностей того протекания процесса мышления, который приводит к познавательным результатам, удовлетворяющим соотношениям, выражаемым положениями логики. Ключ к подлинному решению вопроса о взаимоотношениях психологии и логики, преодолевающему как психологизм, так и антипсихологизм, заключается в том, что мысль - это одновременно и продукт мышления, результативное выражение мыслительного процесса, иформа отраженного существования объекта. Эти два положения сочетаются в единое целое, потому что сам процесс мышления детерминируется объектом, который в нем раскрывается в форме мысли. Мышление опосредствует зависимость мысли от объекта и само детерминируется им. В силу этого в процессе познания "логика" бытия как объекта мысли переходит в строение мышления. Мышление складывается у человека в процессе индивидуального развития по мере того, как этот переход совершается, Очевидно, что если бы мышление никак не отвечало логическому строю объекта мысли, не было бы логики и в мыслях. В фактическом ходе формирования мышления в процессе индивидуального развития логический строй объекта мысли определяет строение мышления и через его посредство логику мыслей. Ход исторического развития системы научного знания приводит к выявлению все новых логических форм, отвечающих природе объекта. Так, логика Аристотеля выразила закономерности классифицирующего естествознания. Новейшие исследования по математической логике выявили новые логические операции, выходящие за пределы аристотелевских силлогистических умозаключений, и открыли возможность разрешать логические задачи, недоступные для традиционной логики, сложившейся на основе достижений предшествующего этапа развития научного познания. В ходе исторического развития научного познания прежде, чем человечество пришло к осознанию законов логики и сформулировало их как таковые (впервые ^ Ясно, таким образом, что логика - не нормативная дисциплина, ее законы говорят не о том, что должно быть, а сперва о том, что есть, - о том, каким условиям отвечает мысль, адекватная своему объекту. Лишь поэтому можно затем, обратив вторично законы логики в нормы, относящиеся не к тому, что есть, а к тому, что должно быть, сказать, что мышление, чтобы быть истинным, должно следовать законам логики, Подобно этому иэтика в своей основе - не нормативная дисциплина: она первично говорит не о том, что должно быть, а анализирует то, -что есть. Она - не извне навязываемое морализирование, а наука, раскрывающая внутреннюю сущность человеческой жизни, подлинно человеческих отношений. Она вскрывает условия, которые удовлетворяют подлинно человеческие отношения, и тем уже формулируют эти условия как нормы поведения, как требования, которые должны быть соблюдены в отношениях между людьми. Идеал, который формулирует этика, приобретает реальное значение, если при этом учитываются возможность и перспективы развития человеческих отношений. Этика неотрывна от политики, но не сводится к политике. Человеческие отношения, определяемые этикой, это отношения общественно-обусловленные (как и все в человеке), но это не общественные отношения в смысле отношений, в которые вступает общество. В этических нормах есть ядро, которое сохраняет свою силу для человеческих отношений при всех изменениях политической ситуации. Однако этика не может быть оторвана от конкретных реальностей политики. Этика, которая отгораживается от политики, - это маниловщина или нечто еще худшее, это ханжество и лицемерие, желание во всеуслышание провозгласить нравственный идеал и скрытое нежелание, чтобы он претворился в действительность, перестал быть только "идеалом", только чем-то, что должно быть, но чего на самом деле нет. у Аристотеля и затем далее вплоть до Буля и его продолжателей), отраженная в них объективная логика бытия как объекта мысли практически осваивалась человечеством в ходе всего процесса познания мира. Мышление людей во все большей мере стало фактически совершаться в соответствии с законами логики прежде, чем люди осознали самые эти законы и смогли перейти к мышлению на основе сознательного их применения. И после того, как законы логики были осознаны, открыты, люди обычно мыслят, просто следуя логике предмета мысли, а не проделывая как бы упражнения на применение той или иной логической формулы. Этот объективный логический строй, отложившийся в системе научного знания, а не правила логики, первично определяет формирование мышления человека. Правила логики, с которыми потом знакомится человек, служат для того, чтобы контролировать мысль и выправить ее в случае отклонения от правильного пути.  Можно пояснить ход формирования логического строя мысли аналогией с развитием . речи. В ходе своего индивидуального развития человек овладевает грамматическим ^строем родного языка сперва не посредством изучения и применения правил грамматики, а так, что грамматический строй самого языка (а не отражающие его законы или правила грамматики) в процессе общения детер-минирует складывающееся грамматическое строение речи; приобретаемое затем знание грамматики лишь помогает осознавать, контролировать грамматическую структуру речи. Подобно этому строение мышления в ходе умственного развития складывается у человека, у ребенка в соответствии с законами логики, по мере того, как он овладевает системой научных знаний с отложившимся в них логическим строем мыслей, отражающим объективную логику предмета. По мере того как подрастающий человек в процессе обучения овладевает системой научных знаний, он практически осваивает заключенный в них логический строй мыслей. У него складывается строй мышления, детерминированный объектом мыслительной деятельности и все более точно отвечающий все более сложной логической системе. Поэтому посредством логической характеристики строя мыслей, доступного ребенку, можно охарактеризовать строение мыслительной деятельности, формирующейся у него на данной ступени развития^. Таким образом, "классическая" логика и "классическая" философская психология были не совсем не правы, утверждая, что законы логики в какой-то мере выражают и фактическую структуру мышления. Но выражая структуру мышления, поскольку мышление в той или иной мере отвечает им, законы логики не определяют, однако, причинно процесса мышления, как полагали "логицисты" в психологии, так же как психологические законы, отражающие объективную закономерность процесса мышления, не обосновывают законов логики, как думают "психологисты" в логике. Ошибка психологизма заключается не в том, что он рассматривал познавательную деятельность индивида как психический процесс, а в том, что он пытался свести логические соотношения между содержанием мыслей, являющиеся условием их адекватности бытию, к соотношению различных этапов мыслительного процесса и к их зависимости от условий его протекания. Несостоятельность психологизма состоит, следовательно, в том, что познавательная деятельность выступает для него только в том аспекте, который характерен для психологического исследования (а не в том, что она вообще выступает и в этом аспекте), в том, что он сводит логические отношения между мыслями к психологическим закономерностям, выражающим взаимоотношения между последовательными этапами процесса мышления, т.е. - в конечном счете - в том, что он смешивает две разные системы отношений, ^ Попытку дать такую характеристику уровней развития мышления ребенка, выражая в формулах логики доступный им на каждой степени строй мыслей, сделал в своих работах Пиаже. CM.: PIAGETJ. LOGIC AND PSYCHOLOGY: PSYCHOLOGICAL DEVELOPMENT OF OPERATIONS. P. 18-22; IV - CONCLUSION: THE PSYCHOLOGICAL MEANING OF THE LOGICAL STRUCTURES. P. 38^8. 7* 35 в которые объективно входит познание мира индивидом, и в которых оно должно быть изучено. С другой стороны, фиксируя логические соотношения, существующие между мыслями, адекватными бытию, не приходится игнорировать того, что речь при этом идет о логической характеристике познавательной деятельности в ее результативном выражении. Ошибка логицизма в психологии, параллельная ошибке психологизма в логике заключается в том, что логические закономерности, выражающие соотношения между мыслями, подставляются на место закономерностей, выражающих соотношения между последовательными этапами процесса мышления. Отвергнута должна быть именно эта подстановка, это смешение разных систем связей, отношений, в которых выступает познавательная деятельность индивида, а не возможность (и необходимость) дать и психологическую и логическую характеристики одной и той же познавательной деятельности человека. То, что обычно обозначают как логический процесс - анализа, синтеза, индукции и т.д., - это на самом деле не особая, логическая деятельность, а познавательная деятельность, взятая в ее логическом выражении. Это частное выражение общего положения о единстве логики и теории познания. Особых логических процессов, логических процессов в "чистом" виде (обособленных от познавательных процессов, допускающих не только логическую, но и психологическую характеристику) у индивида не существует. (В этом заключается объективная основа для отрицания операций, процессов, деятельности в сфере "чистой" логики Расселом, Кутюра и другими). Логическая операция - анализа, синтеза, вывода и т.п. - это познавательный акт, определенный через логические соотношения отправного пункта познавательного процесса и его результата. В плане психологического исследования исходным - и в этом смысле основным - является не операция, а процесс. Операция - это психический процесс, уже сложившийся в определенную логическую структуру, а психический процесс, если это процесс мышления, как правило, есть операция в стадии становления. В логическом исследовании познавательный акт выступает в качестве операции, в психологическом- в качестве процесса; за каждой операцией психологическое исследование должно вскрывать процесс ее формирования и применения. Превращение в психологическом исследовании операций в исходные единицы грозит стиранием всякой грани между психологическим исследованием и исследованием логическим'". Проблема операций и отношений осложняется другой, связанной с ней проблемой-операции и действия, мышления и практической деятельности. В логике Гобло (GOBLOT ED. TRAITE DE LOGIQUE. P., 1929) выдвигал мысль, что нервом всякого рассуждения является действие и притом не особое умственное действие, а в уме воспроизведенное практическое действие. Этот неверный тезис, стирающий, по существу, всякое различие между практической и теоретической деятельностью, между действием и познанием, Гобло пытается обосновать посредством верного и важного положения, что в своей основе рассуждение заключается не в соотношении принципов между собой, а во введении в ход рассуждения все новых объектов, в оперировании этими последними в соответствии с принципами. Этим доказывается невозможность сведения рассуждения к соотношению принципов, необходимость оперирования над объектами рассуждения, но не оправдывается сведение теоретического познавательного акта к умственно совершающемуся воспроизведению практического действия; действие, согласно этой концепции, не нуждается в познании, а познание ничего не прибавляет к действию. В психологии Жане и его продолжатели, не отождествляя прямо мыслительную операцию или умственное действие с практическим действием, стали трактовать операцию, умственное действие как "интериоризованное" внешнее практическое действие, как результат перехода последнего во внутренний план. Логика этой концепции ведет к тому, что мышление превращается в редуцированный дубликат действия, воспроизводит его особенности, а не отражает свой объект. В мыслительной деятельности выступает то, что она есть деятельность, и сводится более или менее на нет то, что она -м ы ш лени е, познание. Между тем действие человека требует познания и невозможно без него. Практическое действие не может быть сведено к внешнему деланию, к оперированию, к своей исполнительской части, к движениям, посредством которых оно осуществляется. Оно необходимо Говоря 0'процессе познания, нельзя, очевидно, ограничиться только процессом индивидуального познания, познания мира индивидом, нужно иметь ввиду и процесс исторического развития знания; самый процесс познания мира индивидом опосредствован развитием познания мира человечеством, историческим развитием научного знания, так же, как, с другой стороны, процесс исторического развития научного знания опосредован познавательной деятельностью индивидов. (Изучение этого последнего, т.е. процесса познания, мышления индивида, опосредствованного процессом исторического развития познания, результаты которого индивид осваивает в процессе обучения, составляет предмет психологии; изучение же исторического развития познания - предмет теории познания, гносеологии, эпистемологии - теории научного познания.) Процесс исторического развития познания есть, по существу, процесс развития знания, он по преимуществу имеет дело с соотношением объективированных результатов познания, исторически проверенных и консолидировавшихся в систему науки. В применении к ним закономерно выступает логическая, а не психологическая характеристика познавательных процессов. При этом, однако, так же как индивидуальное познание и мышление индивида опосредствовано общественно-историческим развитием знания, исторический процесс развития научного знания опосредствован познавательной деятельностью индивидов, людей, трудами которых осуществляется развитие научного знания. Таким образом, уясняется соотношение психологического, гносеологического и логического подходов к познавательной деятельности. Этим преодолевается как антипсихологизм объективного идеализма, так и психологизм субъективного идеализма. Сформулированное выше положение, согласно которому знание, его идейное содержание, как бы ни было оно объективно, никогда не возникает помимо познавательной деятельности человека как субъекта познания и не существует безотносительно к ней, приобретает теперь совершенно определенный смысл, исключающий всякую возможность соскальзывания в психологизм, т.е. субъективный идеализм. За обособлением идей от чувственно данных вещей падает и обособление их от познавательной деятельности субъекта. Идеи включены в познавательное отношение человека к объективной реальности, в познавательную деятельность субъекта, взаимодействующего с миром. Отношение образа, идеи к вещи, в котором психическое выступает в качестве идеального, является лишь моментом во взаимоотношении человека как субъекта с объективным миром. Характеристика психического как идеального выражает выделяемую научной абстракцией сторону, аспект характеристики психического как субъективного. включает и чувственную, познавательную часть; самые движения, посредством которых осуществляется действие, тоже "афферентируются", управляются, регулируются чувственными сигналами, ощущениями. Чувственное познание включается в действие как его необходимая составная часть, как его регуляторный "механизм". Поэтому нельзя, разрывая единство подлинного действия и подставляя внешнюю исполнительскую часть действия на место последнего в его целостности, выдвигать действие, сведенное к его исполнительской части, как первичное, пытаясь представить вырванное из него познание как нечто производное от него, как его идеальный, "умственный" дубликат. Практическая деятельность, действительно, предшествует теоретической; в процессе исторического развития идеи сначала вплетены - как говорил Маркс - в практическую деятельность, лишь затем производство идей выделяется в особую теоретическую деятельность. В ходе индивидуального развития человек (ребенок) тоже сначала решает задачу посредством проб в плане внешнего действия с предметом и лишь затем - в плане внутреннем, идеальном. Однако этот период от решения задачи посредством проб в плане внешнего действия к решению в идеальном, внутреннем плане означает не переход от практического действия без познания к познанию без практического действия; он означает переход от низшего уровня необобщенного познания условий действия, при котором решение не может быть достигнуто иначе как посредством ряда единичных проблем к более высокому, обобщенному его уровню, при котором единичные пробы, естественно, отпадают. Это переход, связанный с изменением характера познания, при котором всегда сохраняется взаимосвязь познания и действия. 3. О ПСИХИЧЕСКОМ КАК СУБЪЕКТИВНОМ Отношение человека как субъекта к объективной реальности - это исходное, основное отношение для постановки'гносеологической проблемы. В этой связи психическое выступает как субъективное. Марксистский диалектический материализм преодолевает ограниченность всего домарксовского материализма, для которого, как указывал Маркс", бытие выступало только в форме объекта, вследствие чего субъект целиком отдавался в ведение идеализма. Для марксизма бытие выступает не только в форме объекта и его созерцания, но и в форме субъекта и его деятельности. Единство (диалектика) субъекта и объекта обнаруживается как в практической деятельности человека, так и в познании. В своей практической деятельности человек может осуществить свою цель и соответственно этой цели изменить объект, лишь сообразуя свои действия с собственной природой объекта, на который он воздействует. В познании деятельность субъекта заключается в том, чтобы выявить объект, обнаружить его собственную природу. Для того чтобы материалистически понять бытие не только в форме объекта, но и в форме субъекта, надо прийти к подлинному научному пониманию субъективности. Психология - плацдарм, на котором конкретно решается эта задача. Речь идет не о том, чтобы отрицать субъективный характер психического, а о том, чтобы неверному, идеалистическому пониманию субъективности психического противопоставить научное понимание субъективности и объективности и таким образом преодолеть субъективизм в понимании психического. Противоположность субъективного и объективного - это гносеологическая противоположность. В корне неверно переносить это противопоставление субъективного объективному - как это нередко делается - на отношение психического и его материального субстрата, психического и физиологического'^. Трактовать отношения психического к нервному как отношение субъективного к объективному - значит утверждать, что отражательная деятельность мозга объективна лишь в своем физиологическом выражении; это значит отрицать возможность объективного научного познания психического как, якобы, лишь субъективно переживаемого. Соотнесение психического и физиологического как субъективного и объективного приводит к выводу, что законен и возможен только один путь исследования отражательной деятельности мозга - путь исключительно физиологического ее анализа. Поиски объективного метода в психологии на такой основе беспредметны. Толкование "слития" психологического с физиологическим как единства субъективного и объективного, по существу, исключает возможность объективного, т.е. научного, психологического познания. Это понимание соотношения психического и физиологического следует отвергнуть как неверное. Распространение противоположности субъективного и объективного на психическое и его материальный физиологический субстрат означает отрицание психологии как науки, как объективного знания. На самом же деле отражательная деятельность мозга в целом - в своей "См.: Маркс К.. Энгельс Ф. Избр. произв. М" 1953. Т. 2. С. 383. Значительную роль в распространении такой точки зрения у нас сыграл доклад А.Г. ИвановаСмоленского на Павловской сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук. Докладчик выдвинул тезис, что психическая деятельность есть "единство субъективного и объективного". Но, обосновывая это положение, Иванов-Смоленский привел сначала высказывания Ленина, которые все касаются только отношения психического как субъективного образа к объективному миру, а затем подвел под ту же формулу "наложение явлений психической деятельности на физиологические факты, "слитие" психологического с физиологическим, установление соотношений и совпадение между тем, что было ранее описано субъективно-психологическим путем, и тем, что получено путем объективно-физиологического исследования" (Научная сессия, посвященная проблемам физиологического учения академика И.П. Павлова. Стенограф, отчет. М., 1950. Стр. 69 и 70). Формула "единство субъективного и объективного" для характеристики связи отношения психического к его физиологическому нервному субстрату получила у нас в последнее время широкое хождение и почти всеобщее признание. Между тем это - порочная формула. психологической характеристике, так же как и в физиологической, - есть объективная реальность. Только таким образом расчищается путь для психологического познания и создаются первые предпосылки для построения психологической науки. Неправильная попытка переноса противоположности субъективного и объективного на соотношение психического и физиологического является показательной иллюстрацией исходного положения (см. гл. 1) о том, что в каждой специфической системе отношений психическое получает свою, к нему именно относящуюся, понятийную характеристику (как идеального, субъективного и т.п.). Неправомерно фиксировать какую-либо из этих характеристик как универсальную и распространять ее на психическое в целом в любой системе отношений. Понятие субъективного противостоит понятию объективного. Что прежде всего следует разуметь под объектом и объективным? Термин "объективный" в настоящее время не однозначен. Под объективными свойствами бытия, действительности и т.п. разумеют собственные свойства бытия, действительности, того или иного явления такими, каковы они есть, в отличие от того, какими они представляются тому или иному субъекту, воспринимающему их. Противоположность объективного субъективному означает здесь разграничение того, что на самом деле есть, и того, каким оно представляется неадекватному ему познанию субъекта. Когда познание адекватно своему объекту или асимптотически приближается к адекватности, характеристика объективного переносится на само познание. В этом случае противоположность объективного и субъективного есть противоположность адекватного и неадекватного познания. Но и по отношению к адекватному, и в этом смысле объективному, познанию, сохраняется противоположность познания и объекта. Бесспорно, что все в бытии всегда объективно: в первом смысле оно есть то, что оно есть, независимо от того, каким оно познается и даже от того, познается ли оно вообще. Однако и того, что бытие объективно в этом смысле, т.е. что оно независимо от того, как оно познается и познается ли оно вообще, никак не следует, что можно отождествлять понятия бытия и объекта. Из этого следует как раз обратное. Для сознания субъекта бытие всегда выступает как противостоящая ему объективная реальность. Там, где есть сознание, есть и это противопоставление; где есть сознание, бытие выступает перед ним в этом качестве. Сознание невозможно без отношения к бытию как объективной реальности, однако, бытие, мир может существовать и не становясь объектом для субъекта, для его сознания, может существовать и не выступая в этом качестве. В отождествлении понятия бытия и объекта", в признании бытия только в форме ' ^ Мы различаем, таким образом, понятия объекта и бытия. Первое представляет собой гносеологическую, второе - онтологическую характеристику. Нельзя абсолютизировать ни одну, ни другую. Из гипостазирования онтологической характеристики возникли все сложные проблемы метафизики, включая знаменитый онтологический аргумент. Термин "бытие" пытаются определить нечто по тому, что оно е с т ь, но при этом неизвестным остается, ч т о оно есть. Существование этого неизвестного никак не в состоянии определить его сущности. В конце концов, "бытие" расщепляется насущность и существование. Традиционная метафизика пыталась - безуспешно - вывести из сущности существование. Современный экзистенциализм не видит ничего лучшего, как, сохраняя, по существу, тот же понятийный аппарат, лишь переворачивая установленные старой метафизикой отношения на обратные, признать приоритет существования и производность сущности. Особенно резко выражено у Сартра (SARTRE J.P. L'EXISTENTIALISNIE EST UN HUMANISME. P., 1946). При этом экзистенциализм резервирует термин "существование" для человека. Но именно по отношению к человеку этот термин звучит особенно неудовлетворительно. Сказать по человеческую жизнь, что она - существование, это, собственно, самое опустошительное и уничтожающее, что про нее можносказать. Жить, да еще человеческой жизнью, это значит неизмеримо больше, чем лишь существовать. Необходима другая и более радикальная перестройка философской мысли. Дело не в том, чтобы заменить одну гипостазированную абстракцию другой (бытие сущностью или сущность существованием); нужно вообще отказаться от того, чтобы принимать ту или иную гипостазированную абстракцию за первичную 39 объекта заключался, как выше отмечалось, главный недостаток всего домарксовского материализма. Отождествление понятия бытия и объекта использовал, с другой стороны, идеализм. Субъективный идеализм отрицает независимое от субъекта существование бытия на том основании, что в качестве объекта оно существует только для субъекта. Это сложный аргумент: объект в этом качестве существует только для субъекта, но бытие существует не только в качестве объекта для субъекта. Чтобы быть объектом для кого-нибудь, надо существовать, но чтобы существовать не обязательно быть объектом для субъекта. Неверно не то, что в качестве объекта нечто существует не только для субъекта; неверно, чтобы бытие существует только в качестве объекта для субъекта. Бытие существует и независимо от субъекта, нов качестве объекта оно соотносительно с субъектом. Вещи, существующие независимо от субъекта, становятся объектами по мере того, как субъект вступает в связь с вещью и она выступает в процессе познания и действия как вещь для нас. Объективной реальностью в смысле объекта для субъекта бытие, материальный мир становится в ходе эволюции, когда в процессе его развития возникают индивиды, способные осознавать, познавать его. Тогда бытие выступает в этой роли, в этом качестве. (Объективная реальность - это существующее, и безотносительно к субъекту, бытие, вещь в себе, становящаяся вещью для нас). Объективной истиной является познание вещи, адекватное самой вещи, познание, содержание которого выражает собственные свойства вещи независимо от произвола, от "точки зрения" познающего. Объективным является познание, раскрывающее собственные свойства вещи, того, что существует независимо от субъекта. Объективность выступает, таким образом, как характеристика познавательной деятельности субъекта. Ясна, таким образом, невозможность внешнего противопоставления субъективного и объективного. Неправомерность обособления субъективного от объективного отчетливо выступает в различении так называемых первичных и вторичных качеств, согласно которому, якобы, первичные качества объективны, а вторичные субъективны. К первичным относились, например, пространственные свойства вещи - вообще свойства, которые могут быть определены на основании соотношений вещей (наложение одного предмета на другой и совмещение их друг с другом). К вторичным свойствам относились такие, как, например, цвет (а также вкус и т.п.), поскольку цветом, вкусом и т.п. вещь не может обладать безотносительно к воспринимающему субъекту с соответствующими рецепторными приборами (органами чувств): первые поэтому объективны, вторые - субъективны. Такое понимание первичных и вторичых свойств обычно ведут от Локка. На самом деле теория Локка не так упрощенна. Под первичными (или "первоначальными") качествами тел Локк разумеет такие их свойства, без которых ни одно тело не может существовать (к ним Локк относит плотность, протяженность, фигуру и подвижность). Эти качества порождают в нас "идеи", являющиеся их "подобиями". Под вторичными качествами Локк разумеет такие, которые на деле не находятся в самих вещах, но суть силы, производящие в нас различные ощущения своими первичными качествами, т.е. объемом, фигурой, связью и движением частиц, как например, цвет, звук, вкус и т.д.'^ В то время как "идеи" первичных качеств тел суть их "подобия", "идеи ...вторичных качеств вовсе не имеют подобии"^. Таким образом Локк отрицает, что реальность. Исходный реальный субъект всех "онтологических" понятийных характеристик это Мир. Космос. Вселенная. В фундаменте ее - неорганическая материя. Мир, Космос, Вселенная имеют свою реальную историю. В ходе ее совершается переход от неорганической материи к материи органической, ко все более и более сложным и высоким формам жизни, каждая из которых имеет свой способ существования. Все онтологические характеристики выступают в системе отношений, складывающихся внутри Вселенной. ^ЛоккДж. Опыт о человеческом разуме. М., 1898. С. 110. "Там же. С. 112. "идеи" вторичных качеств подобны тому в телах, что служит их причиной, основанием, что их порождает, но он не отрицает того, что "идеи" вторичных качеств имеют свое основание, причину в самих вещах. Таким образом теория первичных и вторичных качеств Локка менее прямолинейна, чем она и выступает в ходячем субъективистском ее изложении, ограничивающемся конечными выводами из нее без учета хода мысли Локка. Локк говорит, что первичные качества присущи самим телам и неотделимы от них, а вторичные "на деле не находятся в самих вещах"^, но он тотчас же поясняет и уточняет эту мысль. В каком-то смысле и вторичные качества, согласно Локку, принадлежат самим вещам, но лишь как "силы", порождающие в ощущении чувственные качества (цвет, звук, запах), а не как самые эти качества или подобия их. Тем не менее в целом Локк толкал на субъективистскую точку зрения, согласно которой вторичные качества не принадлежат самим вещам. В противовес сторонникам локковской точки зрения их противники утверждают, что и цвет, например, есть объективное свойство вещи. Спор о субъективности или объективности вторичных качеств обычно заводил в тупик из-за ложной антитезы, из которой он исходил. Вопрос стоял так: либо цвет, вкус и т.п. выступают лишь в отношении к субъекту, и тогда они субъективны; либо они - объективные свойства вещей, и тогда они существуют безотносительно к субъекту. На самом деле - цветность как таковая существует лишь соотносительно с субъектом, с индивидом, обладающим соответствующими приборами, и вместе с тем она объективна. Прежде всего не подлежит сомнению, что окраска предмета выражает объективные свойства поверхности предмета поглощать одни лучи и отражать другие. Форма проявления этого свойства поверхности тела в виде цветности тоже объективна, поскольку в виде цветности она выступает во взаимодействии с глазом, со зрительным прибором индивида, являющимся такой же реальностью, как и световые волны, на него воздействующие, и поверхность тела, которая их отражает. Нет поэтому оснований считать первые объективными, а вторые лишь субъективными'^. Думать, что свойства, являющиеся во взаимодействии вещей друг с другом, - это объективные свойства самих вещей, а свойства, выявляющиеся во взаимодействии вещей с органами чувств, - лишь субъективная характеристика этих последних, значит незаметно - сознательно или бессознательно - подставлять на место органов чувств ощущения, а на место субъекта его сознание. Если не делать этой совершенно неправомерной подстановки, то сама собой отпадает ложная альтернатива, в которую упирается спор о вторичных качествах. В форме цвета свойства вещей выступают лишь во взаимодействии с организмом, обладающим соответствующими приборами (органами чувств), но во взаимодействии с этими приборами^ выступают свойства самих вещей. Цвета - это не только субъективные модификации нашей чувствительности. Сам окружающий мир выступает перед нами в чудесной красочности, которая чарует взор человека и пробуждает в нем художника. Это красочное убранство мир приобрел в процессе эволюции, подобно тому, как в процессе этой же эволюции он оглашается пленяющей нас музыкой своих звучаний. Это красочное убранство мира - как и музыка его звучаний - стало достоянием мира, когда в ходе его развития в его составе в ходе развития неорганического мира и под его воздействием появились организмы с соответствующими чувствительными при^ЛоккДж^амже.С. 110. К этому можно добавить, что первичные свойства тоже раскрываются в процессе познания. Поэтому, если считать субъективным- как это делали сторонники субъективности вторичных качеств-все, что связано с познавательной деятельностью субъекта, то положение о субъективности вторичных свойств пришлось бы неизбежно распространить и на первичные. '^ Сами эти приборы сформировались в ходе эволюции под воздействием соответствующих свойств вещей. 41 борами, во взаимодействии с которыми свойства неорганического мира смогли выступить в виде цветов, запахов, звуков. В силу всеобщей взаимосвязи этих явлений мира появление новых форм материи, в частности, органической материи (организмов), вызывало новые проявления всех других форм бытия, с которыми эти новые формы вступали во взаимодействие. Анализ тезиса о субъективности так называемых вторичных качеств показывает, как все спутывается, если забыть, что сам субъект есть объективно существующая материальная реальность, а не обособленная субъективность "чистого" сознания или бесплотного духа. Для правильного понимания истинного соотношения объективного и субъективного надо учесть, что объективно не только то и не все то, что дано субъекту помимо его деятельности. Напротив, то, что нам непосредственно дано, сплошь и рядом может быть в той или иной мере "субъективным", кажущимся, только "видимым". Объективные свойства предмета выявляются познавательной деятельностью субъекта; объективная истина - всегда плод его познавательной работы. Субъект, овладевший знаниями, накопленными человечеством, может быть в бблыпей мере носителем объективности, чем тот или иной единичный факт, взятый в тех случайных связях, в которых он иногда бывает дан восприятию. Объективность истины не в том, что она открылась помимо познавательной деятельности субъекта, а в том, что открытое субъектом, его познавательной деятельностью адекватно объекту. Противоположность субъективного и объективного имеет жизненное, фундаментальное значение для познания: познание есть в известном смысле непрерывный процесс размежевания субъективного и объективного, преодоления субъективного и выявления объективного, переход от субъективного к объективному. Поэтому так важно правильно понять соотношение субъективного и объективного. Важно прежде всего осознать, что субъективное, всегда являясь преломлением объективного, никак не может быть вовсе обособлено от объективного. Обособление психического как субъективного от объективной реальности - прямой путь к субъективизму, к неверному, субъективистическому пониманию субъективного. Для дуализма нет места не только в соотношении психической деятельности мозга, но и в области гносеологического соотношения субъективного и объективного. Материалистический монизм не останавливается у порога теории познания. Он распространяется и на гносеологическое соотношение субъекта и объективного мира и определяет истинное понимание субъективности. В чем же заключается субъективность психического? Субъективность психического в первом, исходном ее значении связана с принадлежностью всего психического индивиду, человеку как субъекту. Не существует ничьих ощущений, мыслей, чувств'". Всякое ощущение, всякая мысль - всегда есть ощущение, мысль определенного человека. Субъективность психического означает, что это деятельность субъекта. Субъективной в этом общем смысле слова является всякая психическая, всякая познавательная деятельность - в том числе и та, которая раскрывает человеку объективную реальность и выражается в объективной истине. Не существует, значит, никакой несовместимости между субъективностью как общей характеристикой всякой психической, всякой познавательной деятельности как деятельности человеческой и объективностью ее содержания, ее результата. Субъективность в вышеуказанном смысле никак не означает неадекватности объективному. Субъективность в таком ее понимании ни в какой мере не может служить обоснованием или отправной точкой для- агностицизма^. ^Ленин В.И. Поли. собр. соч. М., 1952. Т. 14. С. 214. ^ Заодно с таким решением проблемы субъективного и объективного решается в принципе и спор детерминизма и индетерминизма, разгоревшийся в современной физике. Защита индетерминизма в современной физике исходит из того, что приборы, которыми пользуется Субъективность психического как познания бытия выступает еще в другом, более специальном смысле - в смысле неполной его адекватности бытию, объекту познания. Субъективность в первом значении слова выражает принадлежность психического субъекту; субъективность во втором, более специальном, значении связана с более или менее адекватным отношением психического к бытию как объекту. Субъективность в этом смысле выявляется прежде всего в чувственном познании, в восприятии. Опыт учит, что одна и та же вещь разными людьми в одно и то же время и одним и тем же человеком в разное время, вообще, в разных условиях воспринимается по-разному. С этим связано осознание человеком субъективности его восприятия уже в другом, более специальном смысле. Субъективность восприятия и в этом смысле сама объективна, закономерно зависит от условий восприятия. Поэтому на основании закономерной зависимости изменений образа одной и той же вещи от изменяющихся условий ее восприятия мы можем перейти к опосредствованному определению объективных свойств самой вещи. Так, например, по перспективному изменению изображения предмета при удалении от него мы можем определить подлинную величину предмета. Таков обычный ход научного познания. Субъективное восприятие вещи - это ступенька, и притом необходимая ступенька, на пути объективного познания. Субъективность превращается в "кажимость", иллюзорность, неистинность только тогда, когда образ предмета берется безотносительно к условиям, объективно его экспериментатор, сами участвуют в той физической ситуации, которая посредством них исследуется. Индетерминистический вывод, который из этого положения делается, исходит из той неверной предпосылки, будто природа вещей не выявляется из их взаимодействия, будто объективная природа вещей - это нечто данное, противостоящее всякому воздействию как чему-то по отношению к нему внешнему. Иными словами, индетерминистический вывод в этом аргументе основывается на отрицании взаимодействия как такового, на представлении о всяком воздействии на внешнем толчке, который наталкивается на внешнюю ему данность. Он обусловлен, таким образом, механистическим пониманием детерминизма. Между тем в принципе природа вещей и явлений всегда раскрывается в их взаимодействии и не иначе вообще раскрываться не может. Надо лишь осознать это и, учитывая, что непосредственно данное явление всегда есть эффект взаимодействия, уметь опосредствованно определить собственную природу участвующих в нем тел. Но соображение о воздействии приборов является лишь первым звеном аргументации в пользу индетерминизма. Воздействие приборов на ситуацию, которая с их помощью исследуется, потому особенно рассматривается как аргумент против детерминизма, что речь здесь идет об отношении понимающего субъекта и объективного мира. В одной из новейших работ, посвященных проблеме детерминизма и индетерминизма в современной физике, вся проблема, в конечном счете, упирается в одну точку: индетерминизм, к которому приходит физика, связан с невозможностью дать объективную картину внешнего мира, которая была бы независима от деятельности познающего субъекта. Этот последний сам включается в ситуацию, которую он исследует. Сама изучаемая физическая система испытывает воздействие тех операций, которые совершает физик производя свои измерения, а физическая теория, в которой физик, формулирует результат своего изучения физических явлений, находится к тому же в зависимости от мыслительной деятельности, от рассуждений, посредством которых строится теория. За этими рассуждениями стоит неверное противопоставление деятельности субъекта, посредством которой он познает мир, иобъе ктивности ее результатов: за ними стоит позитивистская догма, согласно которой объективно только то, что непосредственно дано. Альтернатива, согласно которой либо нечто объективно и тогда оно непосредственно дано, помимо всякой деятельности субъекта, либо оно - продукт познавательной деятельности субъекта, людей и тогда оно не объективно, а лишь субъективно. Это ложная, мнимая альтернатива. На самом деле, не только положения современной физики, но и вообще всякой науки есть результат познавательной деятельности людей, связанной сих практической деятельностью, и это ни в коей мере не исключает их объективности. Утверждение же, что в новой физике результаты экспериментального исследования зависят от действий экспериментатора, в то время как в классической физике они выражали объективные свойства наблюдаемой физической системы (Fevrier P. Detenninisme el Indeterininisrne. P., 1955. P. 224), свидетельствует только о том, что старая физика казалась еще совместимой с механистическим пониманием детерминизма и внешним противопоставлением субъективного и объективного, между тем как на современном уровне -развития науки неизбежным становится переход к диалектическому пониманию как детерминизма, так и отношения субъективного и объективного. То, что многие современные физики принимают за крах детерминизма и торжество индетерминизма, есть на самом деле крах м еханистического детерминизма, свидетельствующий не о правоте индетерминизма, а о необходимости перехода к детерминизму диалектическому. 43 определяющим, и непосредственно относится к вещи, когда не учитывается различие условий восприятия вещи и условий ее существования. Ошибки, неистинность не есть просто отсутствие истины, а .ее нарушение, искажение. Наличие ошибки, неистинность - это факт, требующий объяснения. Отрыв содержания познания от условий его возникновения и отнесение этого содержания к другим условиям - таков основной источник всяческих ошибок. То, что мы видим солнце таким, как им мы его видим, само по себе есть объективный факт, закономерно обусловленный объективными размерами солнца как внешней причиной и законами работы зрительного анализотора как внутренними условиями, посредством которых действуют внешние причины. Образ вещи так же объективно, закономерно зависит от условий ее восприятия, как сама вещь - от условий ее существования. Правильное понимание субъективности заключается в том, чтобы не оправдывать, а исключать всякий субъективизм, всякое изъятие чего бы то ни было в качестве субъективного из всеобщей объективной закономерности всех процессов и явлений в мире. Основной путь к преодолению субъективизма - не в отрицании, а в правильном понимании субъективного как формы проявления объективного. Неадекватное представление о действительных размерах солнца получается только в том случае, когда размеры его образа в моем восприятии отрываются от условий, в которых восприятие совершается, и непосредственно переносятся на само солнце. Вместе с тем действительные размеры солнца определяются, исходя опять-таки из чувственных данных восприятия. Оно приводит к истинным результатам, когда соотносится с условиями, их породившими, и преобразуется в соответствии с изменением этих условий. Иллюзорность, неистинность, неадекватность объективному не тяготеет с необходимостью над всем субъективным. Само познание бытия, повседневно проверяемое и подтверждаемое практикой, есть непрерывное доказательство совместимости субъективности и объективности, связи субъективного с объективным. Истинное познание - это познание объективное, адекватное бытию. Однако правильно понятая объективность никак не означает отчужденности от субъекта, от его жизни. Объективная истина, преломляясь не только через мышление, но и через жизнь, через переживания и действия человека, переходит в убеждения субъекта, определяющие его поведение. Только переходя в убеждение человека, объективная истина приобретает действенность; только через субъекта и руководимые ею действия людей объективная истина переходит в практику, в жизнь людей. Истина, воплощаемая в жизнь, ставшая убеждением, мировоззрением людей, и объективна и субъективна^. Обособление психического, сознания как субъективного порождает ложное субъективистическое понимание психического. Именно оно и составляет ядро интроспективной психологии, опирающейся на дуалистическую гносеологию. Идеалистическое понимание субъективности психического, лежащее в основе интроспективной психологии, состоит в том, что психическое понимается как особый, замкнутый в себе внутренний мир лишь субъективно переживаемого (из такого же понимания сознания исходит и так называемой репрезентативный реализм в гносеологии). Психическое обособляется от внешнего материального мира, и бытие его сводится к переживанию субъекта: оно, якобы, существует, лишь поскольку оно ^' Понимание объективности абсолютной идеи Гегелем, у которого реально существующий субъект исчезает в идее, подставляемой на его место, и представление о субъекте и его существовании, исходящее от родоначальника современного экзистенциализма Кьеркегора (S. Kierkegaard), согласно которому человек тем менее существует, чем более объективно он мыслит, это при всей их противоположности - две стороны одной и той же ложной концепции. Лишь субъективистическое понимание субъекта и субъективности, общее как субъективизму, так и тому ложному объективизму, который является его оборотной стороной, мешает это понять. осознается, и так, как оно осознается^. Сознание отстраняется от внешнего мира и обращается на самое себя. Сознание подменяется самосознанием. Если проанализировать интроспективную концепцию, то в основе ее как определяющее положение мы найдем принцип непосредственности психического. Все материальное, внешнее,' физическое опосредствовано через сознание, через психику; психика же есть первичная, непосредственная данность. В своей непосредственности она замыкается во внутренний мир и превращается в сугубо личностное достояние. Каждому субъекту даны только явления его сознания; они даны только ему и принципиально недоступны другому наблюдателю. Возможность объективного познания чужой психики, которое могло бы быть лишь опосредствованным, неизбежно отпадает. Но вместе с тем невозможным становится объективное познание психики и со стороны переживающего ее субъекта. Крайние и, в сущности, единственно последовательные интроспекционисты утверждали, что данные интроспекции абсолютно достоверны^. Это значит, что их нельзя опровергнуть; это так же справедливо, как и то, что их нельзя подтвердить. Если психическое непосредственно и не определяется в собственном своем содержании объективными опосредствованиями, то нет вообще объективной инстанции для того, чтобы проверить данные интроспекции. Возможность проверки, отличающей знание от веры, для психологии, таким образом, отпадает. Нужно различать самонаблюдение как наблюдение, направленное на самого себя, на самопознание, и собственно интроспекцию, т.е. определенную порочную трактовку самонаблюдения. Суть интроспекционизма и интроспективного самонаблюдения и его порок не в том, что в нем познание субъекта направлено на самого себя. Никак не приходится отрицать возможности и необходимости самопознания, самосознания, самоотчета в целях самоконтроля. Направленность на самого себя в интроспекции не исходная, не основная, не определяющая, а производная черта. Смысл интроспекции - в утверждении самоотражения психического в самом себе: психическое - замкнутый мир "чистого" сознания, обособленного от материального мира: это дух, познающий себя через самого себя, непосредственно, минуя всякое материальное опосредствование. Необходимость идти к познанию психики других людей через их поведение, через материальное опосредствование очевидна. Поэтому интроспекционизм обращается к самонаблюдению, которое как будто позволяет миновать всякое опосредствование через материальное. Здесь представляется иллюзорная возможность осуществлять познание психического, собственных переживаний субъекта, не выходя за пределы психического, оставаясь, якобы, в обособленном от материального, замкнутом духовном мире чистого сознания. В этом корень зла; против этого должна быть направлена критика, а не против самонаблюдения как такового. Отрицание интроспекции и интроспекционизма никак не означает отрицания возможности самонаблюдения (в смысле наблюдения над самим собой). Отрицать самонаблюдение у человека означало бы, в конечном счете, отрицать самосознание, возможность самопознания. Самопознание же возможно и необходимо. Самонаблюдение может давать реальное познание, если оно не превращается в интроспекцию в вышеуказанном специфическом смысле, если оно строится, как и познание других людей, путем психологического анализа данных поведения^. В испытании жизни Гуссерль выразил этот тезис интроспекционизма в положении: для психического сущность и явление совпадают. ^ Очень ярко и последовательно эта точка зрения в русской литературе сформулирована Гротом. См. его "Основания экспериментальной психологии", опубликованные в качестве введения к вышедшему под его редакцией переводу "Очерка психологии" Вундта (М., 1897). " Однако при оценке исследований, строившихся на данных самонаблюдения, надо учитывать одно существенное дополнительное обстоятельство. Исследования эти строятся обычно на данных самонаблюдения испытуемых. Недостаток использования исследователем данных самонаблюдения познаем мы самих себя. Нередко какой-нибудь наш поступок или реакция на поведение других людей впервые открывает нам самим глаза на чувство, которое до того мы до конца не осознавали. Самопознание и процесс самосознания такие, как они на самом деле есть, так же мало оправдывают интроспекционизм и отвечают идеалу интроспекции, интроспективного самонаблюдения, как и психологическое познание других людей. Интроспекция как метод предназначалась специально для того, чтобы добывать "чистое" психологическое содержание, обособленное от материального мира. Основное требование, которое теоретики интроспекции и интроспективной теории сознания предъявляли к самонаблюдению (интроспекции), состояло именно в том, чтобы вычленить психическое содержание из всякой "предметной отнесенности". Очень обнаженно эта порочная тенденция выступила у Титченера. Основная "ошибка", которую, по мнению Титченера, делают "наивные" люди, не вытренированные специально для интроспекции, когда им предлагают дать отчет в том, что они переживают, ощущают, думают, заключается в том, что они при этом упоминают об объекте своих восприятий и представлений, о предмете своих ощущений и переживаний, о предмете своих дум. Эту "ошибку" Титченер назвал "ошибкой стимула" (stimulus error); она, согласно Титченеру, заключается в указании на объект, служащий "стимулом" переживания, ощущения, мысли и т.п., когда требуется охарактеризовать эти последние. Конечно, предмет мысли и мысль о предмете-не одно и то же. Но интроспекционист, как будто прикрываясь иногда этим положением, утверждает другое: в самой мысли о предмете он хочет оторвать мысль от предмета. Так, Титченер и приходит к своему психологическому "экзистенциализму", утверждающему психическое как бытие особого рода существующее, якобы, безотносительно к материальному объективному миру. Таким образом ясно, что теория интроспекции и теория отражения - это противоположности: одна отрицает то, что утверждает другая. Только теория отражения и ее понимание субъективности психического отвечает действительному положению дел: мысль неотделима от своего предмета, ощущение - от ощущаемого объекта, образ, восприятие - от вещи, отображением которой он является. Поэтому субъективность психического - не абсолютная, не метафизическая; субъективное по форме, оно объективно по своему предметному содержанию, по своему источнику; это - вопервых. С этим связано второе: в субъективном образе объективного мира субъект познает прежде всего объективный мир, а не самого себя, не субъективную обусловленность своего образа. Эту последнюю он осознает как раз меньше и позже всего. Акт самонаблюдения, обращенный на самого себя, на субъективно переживаемое, может отсутствовать, а сложившийся у субъекта образ объективного мира будет делать свое дело, выполнять свою объективную роль - соответственно регулировать поведение, действия человека. В этой объективной роли, выполняемой образом в жизни и деятельности человека, в службе, которую образ несет, заключается его бытие, которое отнюдь не сводится к тому, что образ субъективно переживается. Он может существовать и действовать, не становясь предметом самонаблюдения. Когда испытуемых заключается прежде всего в своеобразном смешении функций, попросту говоря, в том, что исследователь при этом передоверяет свои функции испытуемому, а сам превращается в протоколиста, регистрирующего данные, не являющиеся результатом его исследования. Показания же самонаблюдения испытуемых, не ставящих себе исследовательских целей, по большей части не удовлетворяют требованиям, предъявляемым к подлинно научному наблюдению, не заключают в себе достаточного анализа данных наблюдения, основанного на их всестороннем сопоставлении. Итак, самонаблюдение не только возможно, но и необходимо. Наблюдение за собой в принципе не менее возможно, чем наблюдение за другими людьми. Оно может быть и столь же объективно, как и наблюдение за другими людьми, оно только должно и может удовлетворять тем требованиям, которые вообще предъявляются ко всему наблюдению, для того чтобы результаты его могли быть признаны объективными, т.е. научными. он становится предметом самонаблюдения, субъективно переживаемым, бытие его этим не исчерпывается. Поэтому психологическое состояние субъекта может выступать в его самонаблюдении не адекватно. То, что люди сами о себе думают и что они на самом деле есть, далеко не всегда совпадает. Мало того, само осознание своих собственных переживаний в акте самонаблюдения - тоже не только субъективное переживание, а объективный факт, имеющий объективные последствия. Человек, осознав свои переживания, служащие мотивами его поведения, действует иначе, чем человек, их не осознавший. В этом и заключается объективное бытие актов самосознания, самонаблюдения. И в самом самонаблюдении бытие психического не сводится к его данности переживающему субъекту. Преодоление субъективизмав понимании психического никак не означает отрицания его субъективности. Как раз наоборот. Раскрытие подлинного научного понимания субъективности необходимо ведет к .преодолению субъективизма, опирающегося на обособление субъективного от объективного. Отвергая и преодолевая субъективизм, мы не отвергаем, а утверждаем субъекта и субъективное - субъективный, личный, "внутренний мир" человека в его истинном понимании. Речь идет лишь о том, чтобы вывести его из уединения, которое его обедняет, преодолеть обособление, от которого он неизбежно оскудевает, раскрыть и сделать доступными, близкими для субъективности человека дали и горизонты мира, укрепить связь "внутреннего мира" индивида с большим миром человечества, вселенной. (Лирика - подлинная, сокровеннейшая стихия душевной жизни человека - это, в сущности, и есть не что иное, как глубочайшая, интимнейшая субъективность, способная, выходя из своего уединения в лице прежде всего другого человека обнять весь мир.) Для преодоления субъективизма и утверждения субъективности в ее истинном понимании надо прежде всего преодолеть обособление психического, сознания от мира, от объективной реальности. Мы говорили до сих пор об идеальности психического и его субъективности в общей форме, не специфицируя этих характеристик применительно к различным формам или уровням познания. Между тем и идеальность и субъективность выступают по-разному в восприятии и мышлении. На разных этапах или уровнях познания изменяются и они сами и их соотношение. Психическое как идеальное в отношении к вещи, к материальному предмету - это, как выше отмечалось, лишь момент, сторона, аспект в отношении субъекта познания и действия к объективной реальности; на разных ступенях чувственного познания этот аспект идеального выделяется в более сложном целом - в познавательном отношении субъекта к объективному миру лишь при его анализе - в результате научной абстракции. Положение меняется уже с включением слова; объективированное в нем чувственное содержание начинает объективно выделяться как идеальное. Еще по-иному выступает идеальность содержания понятия, объективированного в слове, включенного в систему знания. В системе исторически сложившегося знания идеальноеАналогично конкретно-различный смысл приобретает в восприятии и мышлении также положение о субъективности (и объективности) познания. Восприятие объективно в том смысле, что его объектом являются сами вещи и явления действительности (см. об этом ниже); но при этом в рамках восприятия выступающий в нем суммарный эффект взаимодействия субъекта с объектом познания не может быть 47 расчленен так, чтобы чувственный образ вещи и ее свойств был однозначно определен только самой вещью. Так, например, ощущение тепла, которое дает рука, прикасающаяся к какому-нибудь телу, не однозначно характеризует тепловое состояние этого последнего, посколько это ощущение определяется не только тепловым состоянием тела, а зависит и от состояния субъекта, его воспринимающего аппарата, от того, к каким - более теплым или более холодным - телам прикасался человек до того. Невозможность в рамках только чувственного познания до конца расчленить суммарный эффект взаимодействия субъекта с объектом и прийти, таким образом, к однозначному, инвариантному определению свойств объекта, зависящему только от них самих, и обусловливает объективную необходимость перехода познания к отвлеченному мышлению. Можно, конечно, дать общее определение объективности познания, распространяющееся на все формы, на все ступени познания: объективность познания в этом общем ее значении - это адекватность познания бытию; можно указать и общий для всех ступеней или форм познания критерий объективности: этот критерий - практика. Но вместе с тем на каждой ступени познания по-иному выступает объективность и субъективность. Восприятие в его первичных формах - это по преимуществу созерцание более или менее непосредственно данного объекта; процесс восприятия как таковой в сознании не выступает (если не включать в восприятие целенаправленное наблюдение, которое является, собственно, чувственным мышлением). Мышление скорей выступает как мыслительная деятельность человека, субъекта мыслительной деятельности; в этом смысле в мышлении в большей мере, чем в восприятии, выступает его "субъективность" - в первом из выше выделенных, более общем значении этого слова; вместе с тем по содержанию абстрактное мышление достигает такой объективности, которая недоступна ощущению и восприятию. Для того, чтобы проблема субъективного - объективного (а также идеального) выступила в своих конкретных формах, надо обратиться к анализу самого процесса познания. 4. ПРОЦЕСС ПОЗНАНИЯ. ВОСПРИЯТИЕ КАК ЧУВСТВЕННОЕ ПОЗНАНИЕ МИРА Познание, начинаясь с ощущений и восприятий и продолжаясь отвлеченным мышлением в понятиях, представляет собой единый процесс. Поскольку ощущение и понятие существенно отличаются друг от друга, есть все основания различать в этом процессе разные звенья и даже констатировать известный "скачок", который совершает познание, переходя к отвлеченной мысли. Однако нельзя все же - как это нередко делают - обособлять и внешне противопоставлять друг другу чувственную и логическую или рациональную ступень познания. Их внешнее противопоставление не выдерживает критики и не соответствует действительному ходу процесса познания. Нетрудно убедиться, что чувственное и абстрактное взаимосвязаны. Прежде всего никакое отвлеченное познание невозможно в отрыве от чувственного. Это верно не только в том смысле, что любое теоретическое мышление исходит, в конечном счете, из эмпирических данных и приходит даже к самому отвлеченному содержанию в результате более или менее глубокого анализа чувственных данных, но и в том, более глубоком смысле, что то или иное, пусть очень редуцированное чувственноеС другой стороны, в ходе познавательного процесса и чувственная его сторона непрерывно обогащается. С включением исходных чувственных данных во все новые связи восприятие непрерывно преобразуется и углубляется. Для того, чтобы в этом убедиться, стоит только сопоставить восприятие показаний какого-нибудь научного прибора человеком, ничего не знающим о явлениях, которые показания этого прибора сигнализируют, с восприятием ученого, умеющего эти показания прочесть: те же чувственные впечатления приобретают в последнем случае новое значение, в них воспринимается новое объективное содержание. По мере того как воспринимаемое включается в новые связи, оно выступает во все новых характеристиках, фиксируемых в понятиях, все более глубоко и всесторонне раскрывающих его сущность. В силу этого весь процесс познания, включая его отвлеченное содержание, раскрываемое мышлением, непрерывно как бы возвращается в сферу чувственного, откладывается в нем. Не приходится, значит, представлять себе процесс познания как состоящий из двух отдельных отрезков, лежащих на одной прямой; неадекватным будет даже представление о нем как о единой прямой линии, один конец которой все дальше отходит от другого; ближе к истине представление о линии, по которой движется процесс познания, переходя от чувственного к абстрактному и от абстрактного к чувственному, как о бесконечной спирали: за каждым удалением от чувственного следует новый возврат к нему, но точка, к которой при этом возвращается познание, все время перемещается вперед в результате непрерывного откладывания в чувственном, в восприятии действительности того, что открылось в ходе отвлеченного познания. Все абстракции отвлеченного мышления, в конце концов, служат для того, чтобы понять и объяснить то, что прямо или косвенно выступает на чувственной поверхности действительности, в которой мы живем и действуем. Дистанция, на которую теоретическая мысль отдаляется от того, что так или иначе, как угодно косвенно и отдаленно контролируется в сфере чувственного познания чувственными данными практики, служит мерой не только продвижения научной мысли, но и ее отхода от требований, которым научная мысль должна удовлетворять. Вместе с тем научное, теоретическое значение и чувственное познание никак, конечно, непосредственно не совпадают (если бы они совпадали, не было бы никакой нужды в научном, теоретическом, отвлеченном познании). Более того, они иногда приходят в прямое противоречие: чувственное познание повседневно демонстрирует нам движение Солнца вокруг Земли; научное познание утверждает, что движется не Солнце вокруг Земли, а Земля вокруг Солнца. Чтобы иметь полную и адекватную картину процесса познания, надо, следовательно, рассматривать его как единый процесс во взаимосвязи его частей. Но это не значит, конечно, что не нужно дифференцировать его составные части. Напротив, без анализа различных звеньев познавательного процесса в их специфических особенностях и процесс познания в целом не выступит в своей конкретности, в реальной взаимосвязи своих звеньев. Ощущение и восприятие, взятые так, как они существуют в действительности, - это прежде всего реальные процессы. В результативном выражении они выступают как чувственные образования, которые в своем гносеологическом отношении к вещам и явлениям, к объективной реальности выступают как ее образ, отражение, познание, как знание о ней. Мы различаем понятия: а) ощущения и восприятия как функции органа, взаимодействующего с раздражителями, и б) чувственного опыта человека, взаимодействующего с объективным миром. Понятия ощущения и восприятия в указанном выше смысле - это категории психологические. "Чувственный опыт , чувственное познание , чувственные данные практики человека" - категории гносеологические. Чувственный опыт, чувственные данные практики - это ощущение и восприятия как образы, включенные во взаимодействие человека с миром, в его практику. Процесс чувственного отражения действительности начинается с различения и дифференцировки раздражителей. В ходе эволюции лишь для минимального числа раздражителей у животных и человека выработались специальные "приборы" (органы чувств), приспособленные к рецепции именно данных раздражителей. Чувственный образ целого ряда других свойств действительности, как-то: форма, величина предметов, их отдаленность друг от друга и от наблюдателя и многие другие - формируется в результате взаимодействия этих рецепторов, посредством взаимосвязи их показаний. Как первые, так и вторые чувственные свойства связываются сигнальными связями с другими жизненно важными свойствами предметов - сначала главным образом с такими, которые оказывают непосредственное влияние на жизнь организма, на его биологические функции, а затем - у человека все в большей мере - с теми, которые играют ту или иную роль в практической деятельности людей^. Для правильного раскрытия гносеологического содержания чувственного отражения действительности надо учитывать и эти сигнальные связи, так как они существенным образом определяют объективное содержание чувственного образа и ту реакцию, которую он вызывает со стороны индивида. Чувственное различение раздражителей осуществляется приспособленным для соответствующей рецепции чувствительным прибором в силу наследственно закрепленных структурных и функциональных свойств этого последнего, выработавшихся в ходе эволюции под воздействием раздражителей, жизненно важных для организма. Результатом чувственного различения является то, что можно было бы условно обозначить как первичное чувственное впечатление - в отличие от собственно ощущения, с которым оно обычно отождествляется. Тогда под ощущением в более узком, специальном смысле можно разуметь результат чувственной дифференцировки раздражителей, т.е. их анализа, осуществляемого через синтетический акт их соотнесения с ответной реакцией организма, через замыкание условных связей. Ощущение в этом специфическом смысле слова образуется по мере того, как непосредственно закрепленная, безусловно-рефлекторная основа впечатления обрастает условными Сигнальная связь - это, как известно, связь между индифферентным раздражителем - явлением или свойством предмета - и свойством, значимым для потребностей индивида и деятельности, направленной на их удовлетворение. В результате установления такой связи явление, само по себе индифферентное для индивида, становится сигналом существенного. . В ходе павловских исследований сигнальных связей обнаружились два факта, имеющие, мы полагаем, особенно существенное значение для теории восприятия. Первый из них заключается в том, что сигнальная связь устанавливается особенно легко, почти мгновенно, между свойствами одного и того же предмета, в то время как установление сигнальной связи между двумя разными предметами или явлениями требует длительной выработки (опыты Вартанова). Этот факт дает основание предположить, что сигнальные связи входят в самое восприятие предмета, что посредством них в восприятие предмета включаются не только свойства физических агентов, непосредственно действующих на анализаторы, но и свойства, которые ими сигнализируются. Это предположение находит себе косвенное подтверждение в другом факте. И.П. Павлов неоднократно отмечал, что собака лизала электрическую лампочку, ставшую в ходе опытов сигналом пищи. Лампа становилась для собаки пищевым предметом. В тех случаях, когда сигналом подачи пищи в опытах был звук, собака лапой пыталась уловить его: пищевым предметом становился звук. В этих фактах в искусственных условиях опыта получила, можно думать, свое извращенное выражение одна из основных закономерностей восприятия. Свое нормальное выражение эта закономерность имела в тех случаях, когда сигнализирующее и сигнализируемое суть свойства одного предмета. В этом нормальном случае поведение собаки, отмеченное И.П. Павловым, утратило бы всякую парадоксальность. Реагировать на предмет, обладающий признаками пищевого, как на пищевой предмет, более чем нормально. По этому принципу строится всякое поведение и всякое восприятие. 50 связями^. Благодаря этим условным связям ощущение, образовавшееся в результате дифференцировки определенного свойства раздражителя в его отношении к другим свойствам этого и других раздражителей, начинает сигнализировать другие свойства этого или других жизненно важных раздражителей. В силу этого объективное гносеологическое содержание ощущения в этом специальном смысле уже не ограничивается отдельным свойством раздражителя, отраженным в соответствующем чувственном впечатлении, а включает и его отношение к тому более существенному свойству раздражителя, с которым оно по ходу жизни и деятельности индивида связывается; это последнее определяет сигнальное значение ощущения и, соответственно, ту объективную реакцию, которую оно вызывает. Переход от ощущения к восприятию совершается по мере того, как чувственные впечатления или ощущения начинают не только функционировать в качестве сигналов, но и в виде образа предмета. Под образомв собственном, гносеологическом смысле надо разуметь отнюдь не всякое чувственное впечатление, а лишь такое, в котором явления, их свойства (форма, величина) и отношения предметов выступают перед нами как предметы или объекты познания. Это и составляет основную характеристику восприятия в собственном смысле слова". Таким образом, понятно, в частности, почему в области интеро- и проприоцепции мы имеем лишь ощущения, а восприятия составляют преимущественный удел экстероцепции. В экстероцепторах тормозятся и не доходят до сознания все импульсы, сигнализирующие об изменениях в состоянии самих приборов, т.е. интероцептивные импульсы от экстероцепторов. Поэтому в сознании возникает лишь образ стоящего перед нами предмета. В силу этой же необходимости - отражать прежде всего внешний мир, чтобы успешно действовать в нем, - в значительной мере тормозятся и остаются в сфере подсознательного все импульсы от интероцепторов (рецепторов, принимающих импульсы из внутренней среды организма)^. Переход от ощущения к восприятию- это переход от анализа, в частности, дифференцировки раздражителе и, к анализу (и синтезу) отраженных в ощущении чувственных свойств объектов. Восприятие есть чувственное познание более высокого уровня. Об этом свидетельствует ряд данных. Исследуя деятельность зрительного анализатора, И.П. Павлов^ выделял "предметное зрение" (зрительное восприятие) как высший уровень зрительного анализа и синтеза. К этому выводу его - Только при условии такого расчленения обычного понятия ощущения на два образования - одно более примитивное, менее дифференцированное, которое мы условно обозначили как впечатление, и ощущение в более узком, вышеуказанном смысле - можно сохранить выдвигавшийся К.М. Быковым тезис, согласно которому ощущение существует только там, где есть условный рефлекс, (См.: Быков KM., Пшоник А.Т. О природе условного рефлекса // Физиол. журн. СССР. им. И.М. Сеченова. 1949. Т. XXXV. № 5. С. 509524). В противном случае этот тезис должен неизбежно вовсе отпасть, так как трудно сомневаться в том, что чувственное различение раздражителей осуиДЬствляется приспособленным для этой рецепции прибором уже в силу наследственно закрепленных структурных и функциональных свойств этого последнего, т.е. безусловно-рефлекторно. ^ Сеченов писал: "Когда на наш глаз падает свет от какого-нибудь предмета, мы ощущаем не то изменение, которое он производит в сетчатке глаза, как бы следовало ожидать, а внешнюю причину ощущения - стоящий перед нами (т.е. вне нас) предмет". Сеченов И.М. Избранные философские и психологические произведения. М.: Госполитиздат, 1947. С. 433. Еще у Маркса читаем: "Световое воздействие вещи на зрительный нерв воспринимается не как субъективное раздражение самого зрительного нерва, а как объективная форма вещи, находящейся вне глаза". Мирке К. Капитал. Т. 1. М.: Госполитиздат, 1953. С. 78 См.: Быков К.М., Пшоник А.Т. О природе условного рефлекса // Физиол. журн. СССР им. И.М. Сеченова. 1949. Т. XXXV. № 5. ^ Павлов И.П. Лекции о работе больших полушарий головного мозга. Лекц. 8 // Поли. собр. соч. Т. IV. М.-, Л" 1951. ^ См.: Преображенская Н.С. К вопросу о нарушении и восстановлении зрительных функций при травматических повреждениях затылочных долей мозга // Вопр. физиологии и патологии зрения. М., 1950. С. 173-175; Ананьев Б.Г. Некоторые вопросы восприятия // Учен. зап. Ленингр. Гос. ун-та. Сер. Философские науки. Вып. 3. Л" 1949. С. 7-9. 51 привело изучение случаев, когда (у собак) сохранялась довольно тонкая дифференцировка световых раздражителей различной интенсивности, а "предметное зрение" было нарушено. Данные патологии и процесс восстановления (у людей) функций зрения, нарушенных в результате различных травм, свидетельствуют о том, что предметное зрение первым нарушается и последним восстанавливается. В последнюю очередь нарушается и в первую очередь восстанавливается светоощущение: человек различает свет и тени и не различает формы предметов; восстанавливается различение цветов (сначала ахроматических, а затем хроматических). При восстановлении предметного зрения (зрительного восприятия предметов) образ предмета имеет сначала неустойчивый, как бы мерцающий характер. Постепенно предмет, сначала слабо очерченный, видимый смутно, как бы в тумане, выступает отчетливо, становится ясным контур предмета, обособляющий его в пространстве. В восприятии внешнего мира существенную роль играют пространственн ы е свойства и отношения предметов, их пространственная характеристика. Предмет выступает как обособленная в пространстве вещь во взаимосвязи своих свойств. И.М. Сеченов специально отметил значение контуро-разграничительной линии двух разнородных сред как первую важнейшую черту зрительно-осязательного восприятия предметов внешнего мира^. Пространственная обособленность предмета и взаимосвязь свойств, благодаря которым он выступает как единое целое, - важнейшие особенности восприятия. Мы воспринимаем вещи как находящиеся вне нас в тех или иных пространственных взаимоотношениях к нам и к другим вещам, воспринимаем их форму, контур, рельеф, величину, отстояние от других предметов и от нас^'. Пространство и время не могут восприниматься обособленно от восприятия предметов и явлений, как это сплошь и рядом представлялось в психологии под прямым влиянием кантовского понимания пространства и времени как априорных форм, которые накладываются на непространственное многообразие ощущений и образуют вместилище, где затем размещаются вещи. Такой разрыв пространства и предмета противоречит фактам; он прямо направлен на то, чтобы оторвать чувственность от внешнего мира. Восприятия предмета внешнего мира и его пространственных свойств неотделимы друг от друга, так же как восприятия времени и изменяющихся во времени явлений. Сопротивляемость, плотность, непроницаемость и т.п. свойства воспринимаются нами первично посредством осязания^. Именно они составляют ядро восприятия предмета как материальной вещи^. Эти осязательно воспринимаемые качества вещи ^ Сеченов И.М. Впечатления и действительность // Избр. филос, и психол. произв. М.: Госполитиздат, 1947. * ^ Нейродинамической основой восприятия вещей в их пространственных свойствах и отношениях являются связи, объединяющие разные раздражители в один комплексный раздражитель. Так, нейродинамическую основу восприятия величины предмета образуют связи на комплексный раздражитель, состоящий из величины сетчаткового образа и мышечных сигналов от приспособления глаза к отстоянию предмета, подкрепляемых осязательно проверяемой величиной предмета. Восприятие пространственных свойств и отношений вещей, или вещей в их пространственных свойствах и отношениях, осуществляется благодаря тому, что восприятие включает чувственный анализ и синтез, дифференцировку раздражителей и объединение их связями в единое целое. ^- С этим связано значение теории осязания для общей теории восприятия. Разработка теории осязания в вышеуказанном духе проводилась в советской психологии Л.А. Шифманом. См.: Шифман JI.A. К вопросу о взаимосвязи органов чувств // Исследования по психологии восприятия. М.: Л., 1948. ^ Еще Кондильяк, как известно, подчеркивал роль осязания в связи с тем, что именно в осязании прежде всего выявляется материальность вещей как противостоящих нам: в осязании выступает основное свойство всех тел - непроницаемость. Кондильяк писал, что ощущение твердости отличается от ощущений звука, цветов и запаха, которые душа, не знающая своего тела, воспринимает естественно как модификации, в которых она находится и в которых она находит только себя; так как специфическая особенность ощущения твердости заключается в том, чтобы представить одновременно две вещи, которые исключают 52 включаются и в зрительное восприятие, проступая в ее фактуре. Только благодаря этому, между прочим, возможно изображение вещей на картине: мы зрительно воспринимаем, видим осязательные качества предмета как материальной вещи. Слитие данных различных "модальностей", в силу которого мы через одну из них воспринимаем качества, относящиеся к другой, является существенной чертой в структуре восприятия^. Объединение зрительных и осязательных ощущений осуществляется посредством условно-рефлекторных связей, образование которых само по себе не осознается. В сознании поэтому выступает не зрительное качество плюс осязательное, плюс связь между ними, а единое слитное зрительно-осязательное образование, отражающее свойство определенного предмета. Взаимосвязь данных зрения и осязания основывается на том, что зрительные и осязательные ощущения отражают в разных модальностях - по крайней мере, частично -одни и те же свойства предмета (его форму, величину и т.д.), Зрение и осязание не остаются поэтому обособленными сферами (модальностями) чувствительности: они имеют общую основу в свойствах отражаемого ими предмета. Зависимость той или иной системы межанализаторных связей от подлежащих отражению предметов является первичной, зависимость отражения предмета от сложившейся в результате предшествующего опыта системы связей - производной, вторичной. Поэтому по-настоящему понять деятельность анализаторов можно, только отправляясь от необходимости, которая их закономерно породила, - от необходимости отражать мир, чтобы жить и действовать в нем. Тогда и только тогда становятся понятными и биологическая роль и гносеологическое значение анализаторов. Нейродинамической основой образа предмета является система корковых связей, в которой объединяются различные анализаторы. В зрительный образ вещи осязательно воспринимаемые ее свойства включаются благодаря тому, что в основе восприятия лежат центральные корковые связи, образующиеся не только внутри одного, но и между разными анализаторами. В основе зрительного восприятия вещи лежит не сам по себе сетчатковый образ; он образует лишь отправную точку формирования зрительного восприятия вещи. Сетчатковая, т.е. периферическая, психология зрения, как и всех других органов чувств потерпела крах^. В систему корковых связей, образующих нейродинамическую основу чувственного образа предмета, включаются не только наличные раздражения, но, посредством условных связей и следовые раздражители - результат прошлого опыта. Верно писал А.А. Ухтомский: "В зрительной рецепции предметов человек руководится отнюдь не исключительно тем диоптическим построением, которое получаем мы в отдельной камере глаза, но прежде всего проекцией сетчаткового образа на кору полушарий и затем теми связями, которые входят в кортикальный образ по мере его формирования со стороны одновременных рецепций слухового, вестибуляторного, тактильного и проприоцептивдруг друга, то душа не сможет воспринимать твердость как одну из тех модификаций, в которых она находит только себя самое. Отмечая роль контура в восприятии предмета, И.М. Сеченов правильно подчеркивал, что контур выступает при этом как "раздельная грань двух реальностей". "Чувствование контура, - писал Сеченов, - предполагает две вещи: различение двух соприкасающихся разнородных сред и орудие для определения формы пограничной черты между ними. Различию сред, чувствуемому глазом, соответствует так называемая оптическая разнородность веществ, а разнице, определяемой осязанием, - разные степени плотности, или, точнее, сопротивляемости веществ давлению" (Сеченов И.М. Впечатления и действительность // Избр. филос. и психол. произв. С. 335). ^ Так, например, музыкант, читающий ноты "с листа" зрительно воспринимает музыкальные звучания. Внутренний слух - это, собственно, и есть "слышание глазами". С другой стороны, у музыканта, композитора и дирижера слышимые звучания выступают в сознании зрительно в виде нотной записи, ^ Рубинштейн CJJ. Учение И.П. Павлова и проблемы психологии. С. 209; Соколов Е.Н. Взаимосвязь анализаторов в отражении внешнего мира // Учение И.П. Павлова и философские вопросы психологии. М., 1952. С. 287-290. ного аппарата. Окончательный зрительный образ есть плод разнообразной практической корреляции и проверки"^. Поскольку зрительное восприятие предмета - не просто субъективная модификация зрения, зрительной чувствительности, а восприятие предмета, оно закономерно вбирает в себя и включает в единое образование то, что характеризует не специально и исключительно зрение как форму чувствительности, а воспринимаемый предмет. Формирование зрительного образа предмета - результат не обособленной деятельности зрительного рецептора, а опыта и практики человека. В осуществлении адекватного восприятия действительности существенную роль играет так называемая константность восприятия. Константность восприятия величины, формы предмета и т.д. заключается в том, что мы воспринимаем остающуюся постоянной величину, форму предмета и т.д. в соответствии с его собственной величиной, формой и т.д. независимо от изменения - в известных пределах - условий их восприятия (их удаленности от нас, угла, под которым мы их видим, и т.п.), хотя отображения их на сетчатке при этом изменяются. Последняя формулировка обнаруживает, в силу чего факт константности превращается в проблему. Проблемой, притом, собственно, неразрешимой, константность восприятия предметов (их величины, формы и т.д.) становится, как только мы начинаем непосредственно соотносить образ предмета с периферическим, с е тчатков ы м образом. С изменением отстояния предметов от глаза и угла, под которым предмет расположен по отношению к нему, проекция предмета на сетчатку изменяется. Поэтому с позиций периферической теории необъяснимо сохранение при этом неизменного (константного) восприятия нами действительной величины и формы предмета. Проблема константности становится разрешимой лишь при переходе к концепции "анализаторов", согласно которой периферический рецептор, проводящие пути и центральный корковый его конец функционируют как единое целое^. Старая концепция искала решения этой проблемы в своего рода теории двух факторов, согласно которой ощущение, возникающее в результате действия периферического рецептора, "аконстантно": оно изменяется с каждым изменением изображения, проецируемого на сетчатку, и не соответствует действительной величине и форме воспринимаемого предмета. Этот "аконстантный" образ затем корригируется, "трансформируется" и т.п. центральными факторами уже не чувственного, а интеллектуального порядка, присоединяющимися к периферическим. Такова, по существу, "классическая" точка зрения, которую можно найти уже у Гельмгольца. В тех или иных вариациях она держалась до сих пор. Такая точка зрения органически связана с дуалистической двухфакторной теорией восприятия, согласно которой восприятие есть продукт двух разнородных факторов - периферического и центрального, чувственного и интеллектуального. Вместе с этой дуалистической теорией восприятия отпадает и связанное с ней "объяснение" константности. Вопреки попыткам отнести константность исключительно за счет внешнего вмешательства интеллектуальных факторов^, надо признать, что она есть отвечающее ^ Ухтомский А.А. Очерки физиологии нервной системы // Собр. соч. Л., 1954. Т. IV. С. 175. О восприятии действительной величины и глубины в этом плане прежде всего см.: Павлов И.П. Естествознание и мозг// Полн. собр. соч. Т. III. Кн. 1. См. также: Соколов Е.Н. Проблемы константности восприятия в свете учения И.П. Павлова // Сов. педагогика. 1953. №4. С. 67-77. Такую точку зрения высказывал Выготский, пытавшийся подтвердить ее онтогенетически. Хотя некоторыми авторами наблюдается небольшой рост константности восприятия в возрасте от двух до четырех лет, но целый ряд исследований (Франка, Бейрля, Климпфингера, Брунсвика) свидетельствует о том, что в основном константность восприятия величины, формы и цвета есть уже в двухлетнем возрасте. Согласно тем же исследованиям, в возрасте 16-18 лет она падает. CM.: Klimpfinger В. Die Entwicklung der Gestaltkonstanz vom Kind zum Erwachsenen (в серии работ: Brunswick Е. Untersuchung iiber Wahrnehmungsgegenstande // Archiv fUr die gesammte Psychologie. Heft 88. S. 3-4. 54 действительности восприятие пространственных и других (чувственных) свойств предмета и обусловлена первично самой организацией чувственного процесса восприятия. Чтобы это понять, надо учесть, что, как выше отмечалось, чувственный образ предмета строится в результате сложной корковой деятельности и является продуктом многообразных связей с рецепциями других аппаратов - осязательного, проприоцептивного и других, в которые включается проекция сетчаткового образа, и разнообразной практической корреляции и проверки. Интеллектуальные факторы (узнавание предмета, знание его свойств на основании прошлого опыта) благоприятствуют константному восприятию (как об этом, в частности, свидетельствуют данные Бейн в отношении восприятия величины предметов)^. Однако, 1) нельзя отнести константность восприятия величины, а также формы и других свойств предметов только за счет этих интеллектуальных факторов; взятые обособленно, они не в состоянии объяснить явление константности в целом и 2) эти интеллектуальные факторы - представления, знания о свойствах воспринимаемого предмета, сложившиеся в результате практики, опыта, - обусловливают константность восприятия не тем, что они извне "трансформируют" чувственные восприятия, первично, якобы, аконстантные, а в принципе так же, как и данные других рецепций, - включаясь посредством образующихся в коре связей в единый процесс восприятия предметов. Комплекс зрительно-осязательных свойств образует остов восприятия вещи, Осязанием первично познаются - как уже отмечалось - основные свойства предмета как материальной вещи. Активное осязание движущейся руки помимо того проверяет, контролирует показания зрения о других, в частности, пространственных, свойствах вещей. Вместе с тем исследование показывает, что данные, получаемые осязанием при ощупывании вещи, входят в образ вещи, предварительно визуализируясь, получая зрительное выражение. Образное восприятие действительности человеком носит по преимуществу зрительный характер. Зрительный образ вещи как бы вбирает, синтезирует, организует вокруг себя данные остальных органов чувств. Основные показания, которые вбирает в себя зрительный образ, составляют данные осязания. Данные всех остальных рецепций организуются вокруг этого центра, выявляют свойства очерченной таким образом вещи. Так, например, слуховые ощущения ориентируются по зрительно данному предмету как источнику исходящих от него звуков. Такая организация восприятия формируется в ходе онтогенетического развития, по мере того, как у ребенка образуются соответствующие условно-рефлекторные связи. Приблизительно на втором месяце жизни у детей уже начинает наблюдаться перенесение зрительных осей на звучащий предмет, звук начинает вызывать у ребенка зрительные поиски этого предмета. Показания всех видов чувствительности организуются вокруг данных той "модальности", в которой наиболее отчетливо выступает предмет восприятия. Об этом определенно свидетельствуют многочисленные факты. Так, наблюдения над локализацией звуков речи в радиофицированном зале показывают, что звук, который локализовался в ближайшем громкоговорителе, пока слушающий не видел говорящего, тотчас же переносится к последнему, как только говорящий показался в поле зрения слушателя^. Смысл этого факта не в том, что слуховые восприятия подчиняются зрительным, а в том, что любые восприятия, в том числе и слуховые, ориентируются по предмету, выступающему на^ См.: Бейн Э.С. К вопросу о константности воспринимаемой величины // Исследования по психологии восприятия. М.; Л., 1948. С. 167-199. ^ См. описание запротоколированного нами наблюдения в "Основах общей психологии" (М., Л., 1946. С. 222), которое было экспериментально проверено в исследовании Кулагина, изучавшего условнорефлекторный механизм этого явления. 55 иболее отчетливо в чувствительности того или иного рода (зрение, слух, осязание и т.п.). Суть дела в том, что локализуется не слуховое ощущение, а звук: как отраженное в слуховом образе физическое явление, воспринимаемое посредством слуха; поэтому звук локализуется в зависимости от зрительно воспринимаемого местонахождения предмета, являющегося его источником"*'. Подобно этому, зрительно воспринимаемый предмет, в свою очередь, локализуется там, где он выступает для активного осязания, для направленного на него действия. Локализуются, как и воспринимаются, собственно, не зрительные образы, а зрительно воспринимаемые предметы, материальные вещи, так как и само восприятие - это восприятие не образов (что значило бы восприятие восприятия), а предметов - материальных вещей. То же наблюдается и в области осязания, кинестезии. Когда мы двигаем кистью руки, в движение приводятся также мышцы плеча и предплечья, но осознаются нами не сигналы от мышечных перемещений, а те предметы, которые обусловливают движения. Действуя рукой, вооруженной орудием, мы ощущаем особенности того материала, к которому прикасается орудие. Так, когда мы пишем, мы ощущаем сопротивление, которое поверхность стола оказывает при нажиме карандашом; хирург ощущает сопротивление органов, к которым прикасается скальпель. Подобно этому при ходьбе мы осознаем не импульсы от сокращающихся мышц, а характер поверхности, по которой ступаем. Для понимания природы и механизма локализации очень поучительны так называемые "фантомы" - ощущения, локализуемые в ампутированной руке или ноге. На самом деле они локализуются в пространстве, там, где рука обычно соприкасалась с предметами. Люди с ампутированной ногой, пользующиеся протезом, соприкасаясь им с землей или полом, протезом чувствуют особенность поверхности, по которой они ступают, неровность на ней и т.д. При этом в мозг поступают импульсы от различной степени сгибания тазобедренного и коленного суставов, определяемой неровностями почвы: осознаются же не эти сгибания суставов, а посредством них те изменения почвы, которые их обусловливают. Центральный механизм локализации приспособлен к тому, чтобы по сигналам, поступающим из органа, осознавать и локализовать предмет, который вызывает изменения в органе. Посредством сигналов, поступающих в мозг из глаза или конечности (руки, ноги), локализуются в пространстве зрительно и осязательно познаваемые нами предметы - вещи и явления материального мира. Проблема локализации образов (зрительных, слуховых и т.д.) - это, собственно, проблема локализации отраженных в них материальных предметов и явлений. Только поняв это, можно полностью покончить с путаницей в этом вопросе. Принять это положение - значит решительным образом покончить с идеализмом в теории восприятия. Целый ряд чувственных качеств нельзя и определить иначе, как через предмет, свойства которого они выражают. Так обстоит дело со всеми запахами (запах мяты, ландыша, фиалки, розы и т.д.), с большим числом вкусовых качеств - помимо четырех обобщенных - сладкого, кислого, горького и соленого; с тембровыми характеристиками звука по тому предмету (инструменту), который их издает (звук скрипки, флейты, органа и т.п.); с некоторыми цветами (сиреневый, бирюзовый, кирпичный и т.д.), в настоящее время выражающими главным образом оттенки основных цветов. Первоначально, по-видимому, все цвета обозначались по предмету, для которого они были характерны. Отвлеченные от предмета, которому они принадлежали, обобщенСм.: Кулагин Ю.А. Попытка экспериментального исследования восприятия направления звучащего предмета // Вопр. психологии. 1956. № 6. С. 83-93. ^ См.: Лебединский М.С. К вопросу о природе фантома ампутированных // Учен. зап. Моск. Гос. ун-та. Вып. III. Психология. Вопросы восстановления психофизиологических функций. М., 1947. С. 112-115. ные названия цветов^ и других чувственных качеств появились лишь впоследствии. Таким образом многие, а первоначально, вероятно, и все, чувственные качества определяются как свойства вещей^. Все качества, выступающие в процессе ощущения и восприятия, суть отраженные свойства вещей^. Существенное гносеологическое значение имеет выше отмеченный, экспериментально устанавливаемый психологический факт, что ощущения и восприятия различных "модальностей", например, зрительные и осязательные, отражают те же свойства вещей. То, что ощущения и восприятия разных модальностей выражают те же свойства вещей, имеют одно и то же гносеологическоеОбычному понятию восприятия, объектом которого являются внешние объекты, Беркли противопоставляет восприятие "в истинном и строгом значении слова". Из него Беркли первым делом исключает все пространственные свойства предметов - ^ Наиболее поздно возникшие названия цветов - оранжевый и фиолетовый - до сих пор сохраняют свою предметную отнесенность (orange - апельсин, violet - фиалка); то же относится и к таким обозначениям цветов, как розовый, малиновый и т.п.; зеленый также явно связан с зеленью, с растительностью. Древнеиранские suxra (красный) содержит корень "suk" - огонь, гореть (см.: Абаев В.И. О принципах этимологического словаря // Вопр. языкознания. 1952. № 5. С. 56). Красный цвет в русском языке раньше обозначался словом червленный. В древнерусском "червь", означало не только червяк, но и красная краска. Это связано с тем, что в средние века красная краска добывалась из червеца - одного из разрядов червяков (см.: Иссерлин Е.М. История слова "красный" // Русский язык в школе. 1951. № 3. С. 85-89). Русское слово "белый", согласно А.И. Смирницкому (Хрестоматия по истории английского языка. М" 1953) - произошло от слов "bale", "beil", обозначающих в разных северных языках костер, в частности, погребальный. Слово "голубой" происходит от "голубь" и т.д. "Подлинные предпосылки для возникновения в мысли категории свойства-признака, а в языке - синтаксической категории определения и, далее, прилагательного создаются лишь по мере того. как говорящие научаются воспроизводить те или иные свойства предметов, т.е. делать что-либо круглым, красным, горькими т.п. Так как свойства предметов раскрываются через другие предметы, то первоначально названия тех или иных свойств - это не что иное, как название предметов. которые с точки зрения говорящих являются преимущественными носителями этого свойства или признака. Так, первоначально свойство твердого выражается тем же словом, что и "камень", которое с точки зрения говорящих становится преимущественным носителем признака "твердости"; то же нужно сказать об обозначении красного через кровь или голубого через небо, или же через другие предметы. Отсюда ясно, что на первоначальном этапе развития определения нет и не может быть речи об особой категории слов, выражающих признаки предметов, - выразителем свойств является та же грамматическая категория имен. названий предметов. Отсюда ясно также, что в своем генезисе все прилагательные являются относительными, семантически производными от какого-то названия предмета, через отношение к которому характеризуются другой или другие предметы. Достаточно проанализировать любое качественное прилагательное, чтобы при наличии соответствующего материала, открыть в нем отношениек какому-то конкретному предмету. Так, русскому качественному прилагательному "крутой" (др.-русск. "круп," ст.-сл. кржть) в литовском соответствует существительное "krafitas" "берег"; понятие крутого строилось в данном случае на основе образа крутого берега, ср. русск, "берег", ст.-сл. "бръгъ" и нем. "Berg" - "гора". Лишь постепенно, .с развитием отвлеченного мышления, признак обособляется как таковой и мыслится отдельно. Тогда образуется качественное прилагательное, в котором образ предмета уже отсутствует". (Якубинский Л.П. История древнерусского языка. М.: Учпедгиз, 1953. С. 210). ^ Различные чувственные качества трактуются иногда как свойства различных видов (модальностей) чувствительности (красный, зеленый и т.д. как свойства зрения; кислый, сладкий и т.п. как свойства вкуса и т.п.). Это явная логическая путаница: отношение красного к цвету или кислого к вкусу это отношение частного к общему, красное и белое суть разнообразные цвета, кислое и сладкое - разновидности вкуса; свойствами они являются лишь по отношению к соответствующим вещам. 57 расстояние, положение, величину. "В истинном и строгом значении слова, - пишет он, - я не вижу расстояния самого по себе, и ничто из того, что я воспринимаю, не находится на расстоянии"^. То же затем утверждается о величине и о положении^. В итоге Беркли утверждает; видимый объект существует только в сфере духа^. Беркли объявляет объектом восприятия само его чувственное содержание. Восприятие в берклеанском понимании - это прообраз ощущения в трактовке последующей идеалистической психологии, превращающей его в объект познания. Свойства объектов-вещей понимаются как особые "объекты" или "вещи""*", ощущение или восприятие этих свойств подставляется на место последних - в результате ощущается ощущение, воспринимается восприятие! Восприятия теряют свое основное качество - быть знанием о бытии, о вещах как о чем-то существующем в н е их. Обособляя ощущение от объекта и подставляя его на место последнего, Беркли неизбежно приходит и к обособлению ощущений - зрительных, осязательных и т.д. - друг от друга, к отрицанию возможности зрительно и осязательно воспринимать те же свойства вещей. В самом деле, если признать, что мы зрительно и осязательно познаем те же свойства (как это, на самом деле, и есть), то из этого необходимо следует, что познаваемый объект не тождествен ни со зрительными, ни с осязательными (ни с какими-либо другими) ощущениями. Поэтому Беркли и пишет: "Никогда не бывает, чтобы мы видели и осязали один и тот же объект (вещь). То, что видится, есть одна вещь, а то, что осязается, совершенно другая вещь". И далее: "объекты зрения и осязания суть две отдельные вещи"^. Таким образом путем выключения из восприятия всего того, что воспринимается посредством взаимосвязи различных ощущений, Беркли приходит к выключению из своего редуцированного восприятия всех пространственных свойств объектов внешнего мира и к превращению их в "объекты", которые "не находятся и не кажутся находящимися вне духа или на каком-либо расстоянии от него"^. Однако обособление ощущений друг от друга, к которому необходимо приводит попытка обособить их от объектов, ведет всю эту концепцию к гибельному для нее конфликту с фактами, с реально существующей и эмпирически констатируемой структурой восприятия, в которой ощущения различных видов ("модальностей") фактически взаимосвязаны и как бы включены друг в друга. В принципе та же, что у Беркли, подстановка ощущений на место объекта составляет основной ход ряда разновидностей эпистемологического монизма. Она же лежит, в частности, в основе теории "чувственных данных" (sense-data-theory), которая в последние годы стоит в центре гносеологической дискуссии, разворачивающейся в зарубежной, особенно англо-американской философии^. Мур (G. Moore), ' ^ Беркли Дж. Опыт новой теории зрения. Казань, 1913. С. 25. " Там же. С. 29-50, 51 и ел. ^ См.: Там же. С. 68. ^ Беркли в различных изданиях своего "Опыта" употребляет то один, то другой термин - то "object", то "thing". ^ Беркли Дж. Опыт новой теории зрения. С. 27 и 28. ^ 'Там же. 50. 51 и др. ^ Из обширной литературы, посвященной этому вопросу, отметим следующие статьи преимущественно из числа вышедших в последние годы: YOLTON J.W. A DEFENCE OF SENSE-DATA // MIND. 1948. VOL. LVII. № 225. P. 2-15; FIRTH R. SENSE-DATA AND THE PERCEPT THEORY // MIND. 1949. VOL. LVIII, № 232. P. 434^65; 1950. VOL. LIX. № 233. P. 35-56 (Содержит критику теории SENSE-DATA). RITCHIE A.D. A DEFENSE OF SENSE-DATA // PHILOSOPHICAL QUARTERLY. 1952. VOL. 2. №8; BROAD C.D. SOME ELEMENTARY REFLEXIONS ON SENSE-PERCEPTION // PHILOSOPHY, 1952. VOL. 27. № 100. (Брод (BROAD) вместе с Расселом и Муром - один из представителей SENSE-DATA THEORY.) AYER AJ. THE TERMINOLOGY OF SENSE-DATA (опубликована первоначально в 1945 г. в "MIND" (VOL. 54, №216): воспроизведена в книге "PHILOSOPHICAL ESSAYS". L., 1954). CM. также: AYER AJ. THE FOUNDATIONS OF EMPIRICAL KNOWLEDGE: I - THE INTRODUCTION OF SENSE-DATA.  3. P. 19-28; II - THE CHARACTERIZATION OF SENSE-DATA.  6-1 I, P. 581 12. L., 1940. JONES J.R. SENSE-DATA, A SUGGESTED SOURCE OF THE FALLACY // MIND. 1954. VOL. 63. № 250. являющийся, наряду с Б. Расселом, одним из главных представителей и даже создателей теории чувственных данных, сам прямо указывает на совпадение того, что он разумеет под чувственными данными, с тем, что Беркли разумел под "прямыми" непосредственными объектами восприятия в "истинном и строгом значении слова"^. Чувственные данные объявляются этой теорией единственными непосредственными, достоверными объектами восприятия, "прямо" данными ему особыми "сущностями" (ESSENSES). Гносеологическая проблема восприятия внешнего материального мира превращается в вопрос о том, может ли совершиться и каким образом переход от этих "прямых" объектов познания к материальным, физическим объектам. Фиктивные "объекты" - "чувственные данные" вклиниваются как завеса между чувственным познанием и его подлинными объектами - вещами и явлениями материального мира. В теории чувственных данных чувственные качества вещей признаются данными помимо дифференцирующей их аналитико-синтетической деятельности познания, превращаются в обособленные "сущности" и объявляются единственными прямыми и "бесспорными" объектами познания. Так, теория чувственных данных восстанавливает фальшивые берклеанские подстановки: 1) ощущения и восприятия подставляются на место объектов; 2) свойства объектов - вещей материального мира - превращаются в особые объекты. Наконец, эта подстановка чувственных данных на место объектов используется для провозглашения их нейтральности по отношению к психическому и материальному. Аналогичными путями идет и теория ощущения и восприятия неореализма. Неореалисты прямо объявляют ощущения "сущностями". Восприятие белых или красных, твердых или мягких и т.д. предметов распадается; вместо белых или красных, твердых или мягких и т.д. предметов в представлении неореалиста выступают "белизна", "краснота", "твердость", "мягкость". Эти образованные посредством слова абстракции от чувственных качеств вещей неореализм подставляет на место вещей и тоже превращает в особые "сущности". Чувственное содержание ощущений возводится (странная мистификация!) в ранг платоновской идеи: создается чувственный платонизм. Ощущения, препарированные таким образом, перестают быть знанием о существующем вне и независимо от них объективном мире. Они, как и подобает гипостазированным "сущностям", пребывают в "себе" и не раскрывают нам свойств объективно существующих вещей и явлений. Ощущения перестают быть тем, что состайляет самое их существо и становятся тем, что противно их существу, - "сущностью", бытием в себе. Можно ли отойти дальше от того, что есть на самом деле?! В действительности чувственные качества характеризуют свойства BERN, е и, представляют собой знания субъекта о них. Они выражают свойства вещи как реальности, которая не может быть исчерпана никакой совокупностью свойств, данных субъекту. В процессе взаимодействия вещи с человеком и взаимодействия вещей каждая вещь выявляет бесчисленное количество все новых свойств, вступая во все новые связи и взаимоотношения с другими вещами. Теория SENSE-DATA выражает линию берклеанства и юмизма в современной гносеологии. С этих позиций ее представители во главе с Расселом и Муром ведут борьбу против продолжателей линии декартовского и локковского репрезентативного реализма, который утверждает, что объектом познания являются сами вещи, но не в состоянии реализовать это положение из-за того, что в своих исходных предпосылках O^ обособляет "идеи" - ощущения, восприятия и т.д. - от вещей. См. об этом выше в параграфе о теории отражения. THE LIBRARY OF LIVING PHILOSOPHERS. (VOL. IV: THE PHILOSOPHY OF G.E. MOORE). L., 1942. CM. специальн( раздел III - THE PHILOSOPHER REPLIES; II - SENSE-PERCEPTION. P. 629. CM. в том же томе статьи: BOUWSMA O.K. "MOORE'S THEORY OF SENSE-DATA", а также MACE CA. "ON HOW WE KNOW THAT MATERIAL THINGSEXIST" и окончание статы DUCASSE CJ. MOORE'S REFUTATION OF IDEALISM". Существенным при этом является то, что в восприятие человека включается слово. Всякая вещь воспринимается как предмет, существенные свойства которого фиксированы в слове, ее обозначающем. Благодаря слову в воспринимаемый предмет включается и содержание, не данное непосредственно, чувственно. Оно включается в восприятие по механизму так называемого вторичного возбуждения (или возбуждения "второго порядка")^. В силу связей, образующихся между непосредственно воспринимаемыми свойствами предмета и содержанием слова. Включение слова в восприятие предмета совершается в ходе индивидуального развития. В процессе овладения речью у человека создаются натуральные рефлекторные связи между вещью и обозначающим ее словом. В результате в систему корневых связей, являющуюся нейродинамической основой образа вещи, включается новый компонент- закрепленные в значении слова связи второй сигнальной системы. Зрительно-осязательный образ вещи начинает включать и вбирать в себя содержание, закрепленное в обозначении вещи, подобно тому, как он вбирает в себя содержание других рецепций. Дело при этом заключается не в том, что восприятие сопровождается словом, называнием воспринимаемого (тогда слово бы выступало в сознании особо от восприятия), а в том, что смысловое содержание слова посредством рефлекторного замыкания объединяется с чувственным образом предмета (включается в единый комплексный раздражитель). Само слово при этом сплошь и рядом маскируется (пользуясь выражением И.П. Павлова) и как таковое особо н е осознается: его смысловое содержание включается в восприятие предмета как его компонент и осознается как смысловое содержание самого предмета, а не какТаким образом, смысловое содержание включается в восприятие предмета. Известно, что именно роль смыслового содержания прежде всего подчеркивает теория восприятия семантического идеализма. Спрашивается: чем материалистическая трактовка этой проблемы отличается от идеалистической? Борьба материализма и идеализма здесь идет вокруг одного основного вопроса: что- чувственно данный предмет как материальная вещь или смысловое содержание, значение соответствующего слова - является первичным. Материалист признает первичным предмет, чувственно воспринимаемую материальную вещь и вторичным - связанное с ним смысловое содержание; идеалист, наоборот, объявляет смысловое содержание, значение первичным, а предмет - чем-то производным, конституируемым значением; в идеалистической теории восприятия значение выполняет определяющую функцию. Представители идеализма в своем походе против материализма, против подлинно научного познания объективного мира обрушиваются прежде всего на чувственное познание действительности. Они ставят себе первой задачей вытравить связь с пред^ Под вторичным возбуждением или возбуждением второго порядка разумеют возбуждение точек коры. не подвергающихся непосредственному воздействию раздражителя. Такое возбуждение происходит в результате иррадиирования на них возбуждения от точки, подвергшейся непосредственному возбуждению (см., напр.: Воронин Л.Г. Анализ и синтез комплексных раздражителей нормальными и поврежденными полушариями головного мозга собаки. М., 1948. С. 76), метом из чувственных форм сознания. Известный английский психолог Стаут, ученик и верный последователь Уорда, воинствующий идеализм и спиритуализм которого отмечал Ленин в "Материализме и эмпириокритицизме", прямо объявляет чувственное сознание "аноэтичным" - непознавательным, беспредметным^. Предмет "презентируется" сознанию, якобы, лишь в результате акта мысли, присоединяющегося к непредметному чувственному содержанию. "Предмет" - это, таким образом, лишь коррелят мысли и производное от нее. Стаут и не скрывает, что "предмет", о котором при этом идет речь, может быть как существующим, так и не существующим; существование для него не существенно. Гуссерль, вообще объявляющий "интенцию" (направленность) на предмет определяющим признаком сознания, делает из этой общей характеристики сознания одно основное исключение: ощущение он объявляет не "интенциональным", не направленным на предмет. Из всего чувственного содержания сознания вытравливается всякое отношение к предмету. Предмет, на который "интенционально" направлено сознание, якобы, восстанавливается через предметное значение, которое акт мысли надстраивает над беспредметным чувственным содержанием. "Значение" будто бы превращает для нас ощущения в "объекты". Таким образом, семантиз м, проникая и в теорию восприятия, делает предмет производным от значения. Восстановление таким путем предмета, не данного в ощущении, - это чистая мистификация. Таким образом приходят, конечно, не к предмету как объективной реальности, а только к значению предмета, т.е. к идеальному образованию, содержанию сознания. Семантизм связан с самыми основами идеализма. Недаром еще Беркли сводил предмет к знаковому отношению между ощущениями, к тому, что зрительные ощущения сигнализируют или обозначают возможность получения соответствующих осязательных ощущений (как мы увидим, в точности то же самое, по существу, утверждает, повторяя Беркли, один из вождей современного американского социального бихевиоризма и прагматизма Мэд). Недаром также Титченер, наиболее крайний представитель интроспекционизма, нашедшего свое заостренное выражение в своеобразном психологическом "экзистенциализме", был особенно рьяным защитником так называемой MEANING THEORY - теории значения в учении о восприятии. В принципе подобную же теорию значений защищали и такие представители идеалистической психологии рационалистического толка, как, например, Мур. Расхождение между "рационалистом" Муром и "эмпиристом" Титченером - это десятистепенные различия внутри одного и того же идеалистического лагеря. У рационалистов, например у Мура, значение надстраивается над ощущением и придается ему актом чистой мысли, воплощенной в значении. То же положение: "значения конституируют вещи", которое Гуссерль выдвигал в плане феноменологии сознания, а представители "MEANING THEORY" развивали в учении о восприятии, подхватывает и современный американский семантизм, блокирующийся с бихевиоризмом (Дьюи, Мэд, Моррис и др.). Вещь, по Мзду - это ее значение для поведения; реакция на нее определяет ее значение. Конституируя, с одной стороны, вещи, значения - с другой, конституируют сознание, а также восприятие вещей. Посредством значений из, якобы, "нейтрального" опыта, в котором они не расчленены, выделяются как вещи, так и сознание, восприятие и т.п.^ ^ "Презентация, рассматриваемая, как имеющая существование, относительно независимое от мысли, может быть названа чувственностью или аноэтическим сознанием. Мысль и чувственность - две основным образом различные душевные функции" (Стаут Дж.Ф. Аналитическая психология. М., 1920. С. 70-71 ( 1 "Концепция чисто аноэтического сознания".) ^ В этой связи стоит хотя бы кратко остановиться на судьбе значений в идеалистической философии последних десятилетий. Значения выступили сначала (у Гуссерля и др.) как ядро сознания и служили для того. чтобы расправиться с вещами материального мира. Значение "предмет" подставляется на место предмета - реальной вещи. Положение: вещи конструируются значениями - превращало вещи ^-.* LL' Идеалистическое понимание роли значения как фактора, который формирует предмет или хотя бы образ предмета из якобы беспредметного содержания субъективной чувственности, не выдержиает критики. Факты свидетельствуют против такого положения. В развитии ребенка формирование чувственного образа предмета предшествует овладению словом и является необходимой предпосылкой развития речи. Иначе это и быть не может. В самом деле: человек, овладевший речью, располагает большим многообразием различных значений. Почему в том или ином случае мобилизуется и включается в восприятие определенное, а не любое значение? Основание для этого может быть только одно: восприятие данного предмета с определенными, в восприятии данными свойствами обусловливает включение именно данных значений. Когда ребенок в процессе общения и обучения овладевает речь, дело сперва заключается в том, чтобы выделить те данные в восприятии свойства предмета, с которыми должно быть связано слово. Первичной является зависимость слова от; восприятия вещи. И лишь вторично, по мере своего закрепления, слово начинает влиять на выделение определенных сторон в восприятии предмета и связывание их между собой". В чувственно воспринимаемой вещи выделяются признаки, качества, которые являются сигнальными по отношению к существенным ее свойствам, определяющим ее как такую-то вещь; остальные свойства вещи более или менее отступают в восприятии на задний план. (Физиологически это обусловлено тем, что возбуждение, возникающее в коре головного мозга в результате действия в качестве раздражителей определенных свойств предмета, отрицательно индуцирует действие остальных его свойств). В связи с отношением вещей и их свойств, имеющим существенное значение для психологии восприятия, встает более общий вопрос- об отражении и восприятии категориальной структуры вещей. В психологической литературе встречаются упоминания о "категориальном" восприятии или категориальности восприятия. Однако при этом обычно исходили из кантианской концепции^; категории как формы рассудка, порождение мысли, противостоящей чувственности, якобы извне вносятся мыслью в опыт. На самом же деле категории выражают объективную структуру вещей, которая проступает прежде всего в восприятии и лишь затем, обобщенно - в отвлеченном мышлении. Психология не может этого не учесть; разрабатывая учение о восприятии, она не может пренебречь вопросом о том, как складывается категориальная структура восприятия, отражающая объективное строение бытия. Генетическая психология, поскольку в нечто производное от идеального содержания сознания. Расправившись с вещами, с материальным миром, значения оборачиваются против сознания: и сознание объявляется производным от значений. Оно сводится к семантическим отношениям между частями "опыта", поскольку они представительствуют или обозначают друг друга (Мзд, Дьюи). Семантизм перебазируется на бихевиоризм. Значения соотносятся с поведением, объявляются производными от него. Проглотив в союзе семантизма с бихевиоризмом сознание, значение - это чудовище современной идеалистической философии - кончает тем, что неизбежно пожирает и самое себя. По ликвидации сознания от значения остается лишь знак. Знаки, лишенные значения, - таков дальнейший этап в развитии семантики. Он отчетливо выступает, например, у ученика Мзда Морриса, стремящегося объединить все разновидности семантики, опирающейся на логический позитивизм или прагматизм и бихевиоризм. В своих "Основах теории знаков" Моррис, делая, собственно, прямой вывод из осуществленного его учителем Мэдом сочетания семантики с бихевиоризмом, объявляет поход против значения. В значении Моррис усматривает главный источник всех блужданий предшествующей философской мысли. Как последний итог остаются лишь знаки, лишенные значения. (CM.: MORRIS CH.W. FOUNDATION OF THE THEORY OF SIGNS // INTERNATIONAL ENCYCLOPAEDIA OF UNIFIED SCIENCE. CHICAGO: UNIVER. PRESS, 1938, VOL. 1. N 2; MORRIS CH.W. SIGNS, LANGUAGE AND BEHAVIOR. N.Y" 1950. ^ CM.: Розенгарт-Пупко ГЛ. Речь и развитие восприятия в раннем детстве. М.: Изд-во АМН СССР, 1948. ^ CM.: GOLDSTEIN К. L'ANALYSE DE L'APHASIE ET L'ETUDE DE L'ESSENCE DU LANGAGE // J. DE PSYCHOLOGIE NONNALE ET PATHOLOGIQUE. P., 1933. N SPECIAL - PSYCHOLOGIE DU LANGAGE. P. 430-496. CASSIRER E. LE LANGAGE ET LA CONSTRUCTION DU MONDE DES OBJECTS. P. 18-44. она разрешает этот вопрос, должна быть вместе с тем и генетической гносеологие й^. В общей теории восприятия существенную роль играет понимание его детерминации. Всякая попытка рассматривать восприятие как механический эффект одного лишь внешнего воздействия или лишь одной, якобы, спонтанной деятельности мозга делает познание человеком мира непостижимым. История философии представляет документальное доказательство этому. Отвергая схоластическую, исходящую от Фомы Аквинского, теорию чувственного познания вещей материального мира^, Декарт противопоставил ей "причинную теорию" ощущений и восприятий. Однако прогрессивный естественнонаучный подход Декарта к проблеме ощущений и восприятий стал отправной точкой для всех блужданий последующей идеалистической философии и имел катастрофические последствия для гносеологии. Эти последствия были порождены механистическим пониманием причинности, из которого исходил Декарт. Декарт связывал восприятие непосредственно с внешними воздействиями вещей, минуя деятельность, посредством которой осуществляется познание вещей. Именно поэтому положение, согласно которому ощущения и восприятия являются результатом воздействия вещей, вступило в конфликт с положением, согласно которому они являются познанием вещей. Механистически понятая "причинная теория восприятия" привела к выводу, что мы познаем не вещи, а лишь эффект, который их воздействие производит в нас, в нашем сознании, - чувственные данные^. О существовании вещей и их свойствах мы будто бы лишь умозаключаем на основе чувственных данных как единственных непосредственных объектов нашего познания. Предпосылкой этого построения служит позитивистское отождествление объекта познания с непосредственно данным. Объективно якобы только то, что дано помимо познавательной деятельности. Из познания исключается анализ и синтез, который ведет от данного к объективно существующему. Механистическое понимание детерминированности психических явлений непосредственно внешними воздействиями, минуя познавательную деятельность субъекта, аналитико-синтетическую деятельность мозга, влечет за собой позитивистское отождествление объективного с непосредственно данным. Это последнее положение служит основанием для идеалистической подстановки чувственных данных как непосредственных объектов познания на место вещей. Существует внутренняя солидарность между рецепторной теорией, согласно которой ощущения возникают в результате пассивной рецепции внешних воздействий, и позитивистским отождествлением непосредственно данного с объективным в гносеологии. Этот круг идеалистических идей связан, как мы видели, в своих истоках с механистичесим представлением об ощущениях и восприятиях как непосредственных механических результатах воздействия вещей и позитивистской доктриной, согласно которой может быть познано только то, что непосредственно дано субъекту. В результате единственным непосредственным и достоверным объектом познания оказываются "чувственные данные"; познание - это рецепция исключающая какую-либо деятельность субъекта по анализу, обобщению и т.д. Если исходить из механистического понимания воздействия вещей на мозг и представлять себе мозг как аппарат, приспособленный только для того, чтобы пассивно ^ Идею о генетической гносеологии в последнее время выдвигал и пытался реализовать Пиаже (PIAGEL J. INTRODUCTION I L'EPISTEMOLOGIE GENETIQUE // LA PENSEE MATHEMATIQUE. P., 1950. Т. I.) Эта схоластическая теория пыталась обосновать познание вещей, исходя из тождества умопостигаемых сущностей, определяющих и вещи и познание. ^ Связь теории "чувственных данных" с "причинной" теорией восприятия совсем обнаженно выступает у Б. Рассела, защищающего и причинную теорию восприятия и теорию чувственных данных. О "Причинной" теории восприятия у Рассела см,: RUSSELL В. THE ANALYSIS OF MATTER // DOVER PUBLICATIONS. N.Y., 1954. PART. II. THE CAUSAL THEORY OF PERCEPTION. P. 197-217. принимать и механически регистрировать воздействия, которым он подвергается, то анализ, синтез, обобщение, посредством которых осуществляется познание, неизбежно отделяется от мозга как чисто духовная, умственная деятельность и представляется как "конструирование" объектов познания. Это мы и видим у представителей другой - кантианской - разновидности идеализма^. Согласно этой теории, восприятие вещей внешнего мира состоит, якобы, из двух частей: 1) из порожденных непосредственно внешним воздействием "чувственных данных", рецепции которых не включают никакой деятельности по их анализу, синтезу, обобщению, и 2) отправляющейся от них деятельности, направленной на познание внешних физических объектов, которая сама как таковая не обусловлена внешним воздействием вещей. Однако познание вещей, таким образом, оказывается невозможным: "чувственные данные" не могут дать познания самих вещей, поскольку они не включают в себя деятельности анализа и синтеза (дифференцировки и генерализации), выявляющей объективные свойства вещей. На самом деле ощущения - тоже продукт аналитической деятельности мозга, дифференцировки внешних воздействий; с другой стороны, мыслительная деятельность тоже обусловлена воздействием вещей. Ни восприятие, ни познание мира в целом не состоит из двух разнородных компонентов, из которых один, якобы, обусловлен только извне, а другой - только изнутри. Ощущение, восприятие, мышление - формы связи субъекта с объективным миром. Все они возникают в результате воздействия вещей на мозг и его отражательной деятельности в процессе взаимодействия человека с миром, т.е. под контролем практики. Обусловленная внешним воздействием вещей деятельность мозга выявляет путем анализа и синтеза, дифференцировки и генерализации природу вещей так, что материальные вещи вне нас, а не эффекты их воздействия ("чувственные данные"), выступают как объекты нашего познания. Всякое познание - это обусловленная внешним воздействием, осуществляемая мозгом познавательная деятельность человека, взаимодействующего с миром. При этом восприятие как процесс включается в практическую деятельность и выполняет в ней жизненно важную роль. Восприятие человека может и само стать жизненно значимой "теоретической" деятельностью наблюдения (в ходе опыта и т.п.) или эстетического восприятия. Во всех случаях восприятие - не пассивная рецепция данного, а его переработка - анализ, синтез, обобщение. Идеализм стремится объявить анализ, синтез, обобщение специальным достоянием мышления и исключить их из восприятия и вообще из чувственного познания. Идеализм стремится урезать, обеднить чувственность, извлечь из нее все содержание и перенести его в мышление. Конечная стратегическая задача идеализма заключается в том, чтобы подорвать возможность чувственного, а тем самым и всякого познания вещей внешнего материального мира и открыть, таким образом, путь для агностицизма или подста^ В основе столь распространенного в зарубежной гносеологии представления о том, что научное познание конструирует реальность, лежит та верная мысль, что познание есть деятельность суб-ьекта. Но это верное положение искажается ошибочным противопоставлением познавательной деятельности субъекта объективному бытию. Именно в силу их дуалистического противопоставления результат деятельности субъекта ошибочно представляется как конструирование бытия-, между тем, на самом деле этот результат является более или менее адекватным, более или менее глубоким отражением бытия. Сторонники теории научного познания как конструирования реальности, защищая эту концепцию, обычно сосредоточивают свою аргументацию на первом верном положении, что познание бытия является результатом деятельности субъекта; дополнительная предпосылка - отмеченное выше дуалистическое противопоставление результатов познавательной деятельности субъекта и объективного бытия - оставляется в тени. Между тем, именно в ней - основа неверной итоговой концепции. Первая посылка без второй не оправдывает всей концепции. Критикуя эту последнюю, надо расчленить обе посылки, солидаризироваться с первой и, показав несостоятельность второй, таким образом, обнаружить несостоятельность и итогового положения. новки чувственных данных на место вещей. Для разрешения этой своей задачи идеализм и опустошает чувственность. Вынося все связи из чувственности в сферу мышления, духовной деятельности, духа, идеализм противопоставляет мышление ощущению, отрывает мышление от его чувственной основы и, раскалывая восприятие, превращает его в производное от двух разнородных компонентов - ощущения и мышления. Идеализм отчуждает восприятие: от ощущения; выключает ощущения из связей, их определяющих; в конце концов, и ощущения и восприятия теряют свою связь с объективной действительностью. Пора восстановить чувственность в ее правах! Чувственное познание - исходная форма познания. Ощущение - это тоже анализ и синтез, чувственная дифференцировка и генерализация внешних воздействий. Восприятие действительно выступает как чувственное познание, отражение вещей и их свойств в их многообразных и сложных взаимоотношениях именно благодаря тому, что само восприятие как форма чувственности заключает в себе анализ и синтез, дифференцировку и генерализацию явлений действительности. (Конечно, при этом самый характер анализа и синтеза на разных ступенях познания различен.) В силу этого восприятие и есть то, чем оно представляется, - чувственное познание вещей внешнего материального мира. Поскольку восприятие отражает объективную действительность, оно становится необходимой предпосылкой действия, отвечающего объективным условиям. Восприятие само является началом дейстия. "Мотив", в силу которого человек направляет свое восприятие на те или иные предметы, явления, стороны действительности, лежит в том деле, которое он делает. Восприятие ситуации входит в действие как его необходимая составная часть. Связь восприятия с действием выступает с полной очевидностью, если подойти к восприятию генетически. В инстинктивном поведении животных восприятие ими определенных объектов получает свое непосредственное продолжение в их действиях. Вид пищи или хищного зверя перестраивает органические функции животного и влечет за собой двигательные (как и секреторные) реакции. Весь процесс, начиная с воздействия внешних раздражителей и кончая ответной реакцией животного, представляет собой единый рефлекторный акт взаимодействия животного с окружающим миром, с условиями жизни. Всякое так называемое произвольное движение животного есть продукт анализа, синтеза, дифференцировки и генерализации чувственных сигналов, поступающих от окружающих предметов и движущегося органа. Чувственные сигналы регулируют движение по отношению к предметам и действиям с ними. Движение возникает, как показал И.П. Павлов, в коре как чувствительном приборе и затем готовый результат аналитико-синтетической работы коры передается в эффекторные механизмы, несущие лишь исполнительные функции. Так называемые произвольные движения возможны благодаря только, во-первых, образованию условных связей между чувственными сигналами от движущегося органа и от предметов и, во-вторых, обратимости этой связи, в силу чего воспринимаемые предметы начинают условно-рефлекторно регулировать движение. В сколько-нибудь сложной деятельности восприятие окружающих вещей и явлений, связанных с потребностями жизни и движения, действия, ход которых непрерывно регулируется анализом и синтезом экстеро- и проприоцептивных чувственных сигналов, - постоянно переходят друг в друга. У человека восприятие вещей и явлений действительности приобретает значительную автономию по отношению к изменяющимся потребностям действия. Посредством включающегося в восприятие значения слова, продукта более или менее сложного обобщения, абстрагирующегося от бесконечного числа изменчивых свойств вещи, в восприятии предмета фиксируется его основное, устойчивое, постоянное (инвариантное) содержание. Это - с одной стороны. С другой - действие не определяется непосредственно восприятием наличной ситуации. Между непосредственно наличной ситуацией и действующим субъектом вклинивается в качестве опосредствующей их 3. Рубинштейн С.Л. 65 связи весь "внутренний мир" человека, весь его опыт. Вся внутренняя работа по анализу, синтезу, обобщению воспринимаемых предметов и явлений объективируется и закрепляется в слове. Посредством слова продукты этой работы могут быть в любую минуту актуализированы. Однако и у человека восприятие окружающих его вещей носит на себе явные и неизгладимые следы их связи с его жизнью и деятельностью. Вещи обладают многообразными "функциональными" свойствами, связанными с их способностью оказывать воздействие на жизнь человека и служить орудиями его деятельности. Эти свойства выявляются в процессе взаимодействия человека с вещами. Они отражаются в восприятии благодаря образующимся на основе опыта сигнальным связям между исходными чувственными свойствами вещи и ее "функциональными" свойствами, связанными с ролью, которую они играют в жизни и деятельности людей. Таким образом предметы воспринимаются не только в своих исходных физических качествах (такой-то цвет, форма и т.д.), но и как объекты, имеющие определенное жизненное значение, играющие ту или иную роль в жизни и деятельности людей, как условие их ж изн и. Психология, для которой оказывается недоступным такое понимание восприятия объектов, для которой все сводится лишь к восприятию элементарных физических свойств вещей, не преодолевает механистического миропонимания. Она не в состоянии объяснить восприятие как форму связи живого существа с окружающим миром и тем более не может понять восприятие человеком предметов, включенных в общественную практику. Совсем недоступным для такой теории остается восприятие человеком человека; это последнее вовсе выпадает из "научной" теории восприятия. Практика не мирится с таким урезанным пониманием восприятия; поэтому, наряду с этим искусственно суженным "научным" понятием восприятия, в языке сохраняется другое, значительно более широкое. Теория восприятия должна ликвидировать этот разрыв. Теория восприятия, до сих пор остающаяся в плену механистического понимания вещей, игнорирует сигнальные связи и функциональные свойства вещей. Учет этих функциональных свойств и сигнальных связей открывает путь для построения теории восприятия вещей как предметов, включенных в жизнь и практику людей^. Связь с практической деятельностью проходит через весь процесс познания и прежде всего через чувственное познание внешнего мира. 1) Всякое ощущение, всякое восприятие возникает в процессе осуществляемого мозгом взаимодействия индивида с окружающим миром; 2) все внутреннее содержание и структура восприятия вещей носит на себе отпечаток того, что эти вещи являются объектами его деятельности; 3) развитие общественной практики вносит в развитие восприятия человека как общественного, исторического существа свои, в процессе истории изменяющиеся особенности. Ощущение является результатом специфического вида анализа раздражителей - их дифференцировки. Дифференцировка же - это анализ раздражителей, осуществляемый посредством их связей с ответной деятельностью индивида. "Подкрепление" этой ответной деятельности действительностью закрепляет дифференцировку соответствующих свойств в ощущении. Таким образом связь с практической деятельностью обусловливает ощущение в самом его возникновении. Исследование показывает, что ^ Зависимость восприятия предмета от потребностей и действий индивида подчеркивала теория восприятия прагматистов. Но прагматисты попросту превращали при этом предмет в проекцию потребностей и действий индивида, в продукт его поведенческих реакций: предмет как устойчивая материальная реальность вовсе исчезал. Это грубо ошибочная точка зрения. Таким образом создавалась ложная альтернатива: с одной стороны, в восприятии материальная вещь выступала только как физическая реальность, безотносительно к связям с нею индивида, с другой, вещь превращалась в голую проекцию потребностей и реакций индивида, лишенную всякой материальной основы. Правильное решение вопроса отбрасывает субъективизм прагматистов и вместе с тем преодолевает механистическое представление, разрывающее связи человека с вещью. 66 как только раздражитель приобретает сигнальное значение по отношению к осуществляемой человеком деятельности, чувствительность по отношению к нему повышается ("пороги" снижаются). Физически слабый сигнальный раздражитель (т.е. раздражитель, служащий сигналом для деятельности человека) фактически оказывается действеннее, сильнее других раздражителей, физически более сильных, но индифферентных для выполняемой человеком деятельности^. Эти экспериментально установленные факты находят себе многочисленные подтверждения в жизненных наблюдениях. Так, известно, что ткачи, работающие с черными тканями, различают десятки оттенков черного цвета, между тем как глаз других может различать не более трех-четырех; опытные шлифовщики различают на глаз просвет в 1/2000 миллиметра, между тем как обычно человек различает просвет до 1/100 миллиметра; сталевары чрезвычайно тонко различают оттенки светлоголубого тона, служащие сигналом температуры плавки; у работников гончарной и фарфоровой промышленности, определяющих качество изделия по звуку, получающемуся при легком постукивании, вырабатывается тонкий "технический" слух. Подобно этому специфический технический слух вырабатывается у летчика по отношению к звукам мотора, сигнализирующим его неисправность, у врача - по отношению к тонам сердца. Ряд специальных психологических исследований показал зависимость всех видов чувствительности от той практической деятельности, в которой она формируется, - слух скрипача и настройщика (В.И. Кауфман), вкус дегустатора (Н.К. Гусев) и т.д.^ Это явление отнюдь не объясняется упражнением просто как многократным повторением одних и тех же операций; самый эффект "упражнений" обусловлен тем, что при этом дифференцируются чувственные свойства, имеющие сигнальное значение для выполняемой деятельности, и их дифференцировка "подкрепляется" результатом регулируемой ими деятельности. Практика как бы моделирует образ вещей. В ходе жизни и деятельности выступают то одни, то другие функциональные свойства вещей, и в связи с этим изменяется и значение сигнализирующих их чувственных качеств. Те, которые в данных условиях приобретают особое значение, выступают в восприятии на передний план (в силу распространения на них вторичного возбуждения от актуализации функциональных свойств, ими сигнализируемых). Восприятие других свойств вещи тем самым в силу отрицательной индукции тормозится: они как бы отступают на задний план. Восприятия этих заторможенных свойств в других условиях, когда сигнализируемые ими свойства по ходу жизни и деятельности приобретают особое значение, растормаживаются и, в свою очередь, в силу того же закона отрицательной индукции затормаживают восприятие свойств, прежде выступавших на первый план. Отсюда динамика, жизнь восприятия. Речь идет, таким образом, не о внешнем присоединении практики, практической деятельности людей к чувственному познанию, а о включении ее в самый процесс чувственного познания. С изменением отношения человека к вещам, с перемещением по ходу жизни и деятельности центра тяжести с одних их свойств на другие, изменяется и само восприятие. Образ вещи моделируется по-новому. Восприятие, включенное в жизнь человека, живет и изменяется вместе с ним. Эта динамика восприятия как процесса не исключает его относительной устойчивости, соответствующей устойчивости вещей и их функций в системе общественной практики. Основное, обобщенное и стабилизированное значение вещи, которое она приобретает в системе общественной практики, ^ Соколов Е.Н. Высшая нервная деятельность и проблема восприятия // Вопр. психологии. 1955. № 1. С. 58-65. ^ Исследования по проблеме чувствительности / Под ред В.П. Осипова, Б.Г. Ананьева // Тр. Гос. ин-та по изучению мозга им. Бехтерева. Л., 1940. Т. XIII. Вопросы психофизиологии и клиники чувствительности / Под ред. Б.Г. Ананьева // Тр. Гос. ин-та по изучению мозга им. Бехтерева. Л., 1947. Т. XV. См. также: Ананьев Б.Г. Труд как важнейшее условие развития чувствительности // Вопр. психологии. 1955. №1. С. 66-72. з* 67 фиксируется посредством слова. Посредством слова в восприятие человека включается обобщенное знание о предмете, сложившееся в результате общественной практики. Действия человека как общественного существа являются актами, направленными не только на удовлетворение его индивидуальных, личных потребностей; они образуют общественную практику людей, определяемую потребностями и задачами общественной жизни. Потому речь должна идти не только о связи восприятия с индивидуальным поведением и особенностями данного человека, но и, что особенно важно, о зависимости его восприятия от общественной практики. Такая связь выступает в историческом развитии человеческого восприятия. К. Маркс особенно подчеркнул этот исторический аспект восприятия, которое изменяется в результате создания в процессе общественной практики новых предметов восприятия. "Лишь благодаря предметно развернутому богатству человеческого существа, - писал Маркс, - развивается, а частью и впервые порождается, богатство субъективной человеческой чувственности; музыкальное ухо, чувствующий красоту формы глаз, - короче говоря, такие чувства, которые способны к человечским наслаждениям и которые утверждают себя как человеческие сущностные силы... Образование пяти внешних чувств - это работа всей до сих пор протекшей всемирной истории"^. Характеристика любой познавательной деятельности включает в качестве завершающего звена определение ее жизненной роли. Так, завершающая и решающая черта ощущения заключается в его сигнальной функции, в способности вызывать благодаря рефлекторной связи чувственного возбуждения с рабочими органами целесообразные реакции организма; в этом - "жизненный смысл" ощущения. Без этой действенной функции ощущение было бы ни к чему не нужным дубликатом отражаемого явления внешнего мира. Подобно этому, нельзя дать законченную психологическую характеристику восприятия, не раскрыв его "жизненного смысла", той роли, которую оно выполняет в жизни. Давая устойчивый, расчлененный образ предметов и явлений окружающего, восприятие служит для различения условия действия и открывает, таким образом, возможность для действий, соответствующих этим условиям. Но восприятие выполняет не только эту осведомительную роль. Восприятие предметов, явлений объективной действительности участвует, как и ощущение, - только в других формах - в направлении и регулировании самих действий человека. Когда мы слышим телефонный звонок, мы не только анализируем качество этого звука, но и испытываем побуждение взять в руки и поднести к уху телефонную трубку. Не только чувство или желание, но и восприятие включается в число "идеальных побудительных сил" (МарксЭнгельс), посредством которых реальные движущиеся причины, лежащие в основе материальной жизни, определяют поведение людей. Всякий акт восприятия включен в жизнь человека и всякий предмет восприятия так или иначе связан с его потребностями и действиями, направленными на их удовлетворение. Каждый предмет, сделанный руками человека, имеет определенное назначение и в силу этого заключает в себе побуждение к соответствующим действиям. Вообще предметы, которые человек воспринимает и с которыми он вступает в практический, жизненный контакт, приобретают для него в ходе жизни определенное значение. Психология восприятия должна учитывать специфичность объектов восприятия, жизненно важных для человека, а потому соответственно формирующих его чувствительность, откладывающихся в ней в виде специфических форм восприятия. Можно продемонстрировать это положение, например, на слухе. Мы имеем в области слуха, в деятельности одного анализатора различные сферы - технического, тембрового слуха, слуха речевого (фонематического) и музыкального (по преиму^ Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956. С. 593-594, 68 ществу, звуковысотного). Это не просто многообразие слуховых явлений, а многообразие форм слуха, сложившихся под воздействием определенных предметных форм и сфер деятельности. Изучение таких конкретных форм восприятия составляет важнейшую задачу психологического исследования. Неверно думать, как это делают обычно, будто там, где начинается изучение восприятия звуков речи и музыки, начинается область какой-то специальной или прикладной психологии (психологии речи или музыки) и кончается область общего психологического исследования. В действительности здесь-то оно и приобретает содержательность. Именно на конкретном материале технического, речевого, музыкального слуха выявляются подлинно содержательные общие закономерности слуха. Строящаяся таким образом психология слухового и всякого вообще восприятия непосредственно входит в жизнь и приобретает подлинно жизненное значение. Психология речевого, фонематического слуха, раскрывающая психологические закономерности его формирования в процессе речевого общения, приобретает практическое значение для обучения детей родному языку, для обучения детей и взрослых иностранному языку, для более успешного исправления недостатков речи в логопедической работе, для обучения дикторов, актеров и т.д. - вообще для овладения речью и, значит, возможности человеческого общения. Психология музыкального слуха создает предпосылки для более успешного обучения музыке и формирования таким образом слуха, способного наслаждаться красотой музыки и в ритме, мелодии и гармонии звуков постигать всю динамику и полноту жизни человека и вселенной - ее то сдерживаемый враждебными силами, замедленный, то быстрый, поступательный ход, ее конфликты, бурные диссонансы и их гармоническое разрешение, ее мелодию, тот особый "лад", который характеризует каждую своеобразную, индивидуально яркую жизнь, Подлинная психология восприятия должна раскрыть восприятие конкретных предметов, включенных в многообразную ткань человеческих отношений, складывающихся в ходе исторического развития общественной жизни. Построенная таким образом психология зрительного восприятия естественно и закономерно, в силу объективной логики вещей, а не в порядке внешнего приложения к чужеродной области подойдет к решению целого ряда таких практических вопросов, как, скажем, музейная экспозиция или архитектурное оформление зданий, отвечающие требованиям приемлемой для глаза соразмерности. В заключение необходимо определить гносеологическое значение ощущения и восприятия как чувственного познания. Выше это было сделано лишь частично, в связи с одним, правда, основным положением, согласно которому объектом восприятия являются сами вещи, сама объективная реальность. Сейчас надо поставить этот вопрос шире. Всякое познание исходит из чувственных, эмпирических данных, и только из них оно и может исходить. Но, начинаясь с них, познание затем переходит к отвлеченному мышлению. Объективная необходимость перехода к абстрактному мышлению диктуется невозможностью полностью разрешить задачи познания, оставаясь только в сфере чувственного. Каковы же его возможности и границы - пусть гибкие, подвижные? В гносеологической литературе широко распространена та точка зрения, что чувственному познанию доступны только явления, а не сущность, только случайное, а не необходимое, только единичное, а не общее, только субъективное, а не объективное. В какой мере это действительно так? Прежде всего: поскольку объектом ощущения и восприятия является объективная реальность, ясно, что в самом их объекте заключены и единичное и общее, и случайное и необходимое, и явление и сущность (т.е. существенное в явлениях). Ясна, далее, невозможность такого метафизического обособления друг от друга явления и сущности, единичного и общего, случайного и необходимого, которое предполагается отнесением к ощущению и восприятию только явления (в отрыве от сущности), только единичного (в отрыве от общего), только случайного (в отрыве от необходимого). Для того, чтобы всесторонне рассмотреть и правильно решить этот вопрос, надо учесть следующие факты и соображения. В ходе эволюции могли сформироваться и сформировались лишь приборы, приспособленные для регистрации раздражителей, существенных для жизни организма и его ориентировки в окружающей среде: поэтому ощущения, которые эти приборы дают под воздействием адекватных им раздражителей (точнее, раздражителей, для рецепции которых они адекватны), неизбежно отражают свойства среды, существенные для организма, такие, существенность которых проверена всем ходом эволюции. Таким образом, никак не приходится попросту относить к чувственному лишь несущественное, относя все существенное только к мышлению. Вернее будет говорить о разных уровнях познания существенного. Аналогично обстоит дело и с проблемой единичного и общего. Вопреки широко распространенному представлению о том, что чувственное познание есть познание единичного, а не общего, на самом деле: а) единичное не определяется путем только непосредственного чувственного познания, б) вместе с тем чувственное познание не может не обладать той или иной степенью общности: уже животное, чувственное познание которого не было бы генерализированным, никак не могло бы приспособиться к изменяющимся условиям жизни. Естественно, поэтому, что к числу основных процессов корковой деятельности анализаторов, в результате которой возникают ощущения, заодно с дифференцировкой - как показали исследования И.П. Павлова - принадлежит и генерализация раздражителей. Таким образом и здесь различие между ощущением и мышлением заключается не в том, что в первом вообще отсутствует обобщение (генерализация), что всякое обобщение - будто бы дело только мышления. Обобщение есть и в ощущении и в мышлении, но характер этого обобщения различен. Первоначальная чувственная генерализация совершается по так называемому "сильному" признаку, т.е., собственно, по тому признаку, который является существенным непосредственно для жизни организма, не выступая в качестве существенного во взаимодействии вещей друг с другом. При переходе к мышлению познание существенного углубляется; признание того или иного явления или свойства существенным выступает по-особому, по мере того как расширяется и вместе с тем специфицируется сфера взаимодействия, внутри которой оно выявляется. В связи с этим перестраивается и обобщение (см. об этом подробнее дальше, в главе о мышлении). Общие свойства вещей и явлений познаются уже ощущением и восприятием, но только в мышлении общее выступает как таковое - в своем отношении к частному. Аналогично обстоит дело и с проблемой субъективного и объективного. Всякое познание и объективно и субъективно. Нельзя считать восприятие только субъективным, а объективное - доступным только мышлению. Однако объективность и субъективность мышления иная, чем объективность и субъективность восприятия. Вопреки субъективному идеализму можно и нужно - как мы это выше и делали - утверждать объективность восприятия. Объективность восприятия означает прежде всего, что мы ощущаем и воспринимаем не ощущения и восприятия, а их объект; посредством ощущений и восприятий мы познаем самые вещи. Но в ощущениях и восприятиях нам непосредственно дан суммарный эффект взаимодействия субъекта и объекта. В чувственном образе вещь всегда выступает преобразованной в соответствии с условиями ее восприятия субъектом. Объективное, обусловленное самим предметом, и субъективное, зависящее от условий восприятия предмета субъектом, благодаря чувственной практике начинают дифференцироваться уже в ощущении и восприятии, но процесс этой дифференциации, начинаясь в области чувственного, неизбежно переходит в сферу абстрактного мышления. Этот переход в сферу абстрактного мышления необходим потому, что объективное определение явлений достигается посредством раскрытия их взаимоотношений лишь тогда, когда явления берутся в чистом виде, в их закономерных отношениях, т.е. в абстракции от сторонних, привходящих обстоятельств, маскирующих сущность явлений. Таким образом процесс познания начинается в сфере чувственного (ощущения, восприятия) и, никогда, собственно, не покидая вовсе этой сферы, он вместе с тем не может замкнуться в ней, ею ограничиться. Разрешение задач, которые стоят перед познанием, требует еще иных средств - средств абстрактного мышления. Недостаточность средств, которыми располагают ощущение и восприятие, для решения познавательных и практических задач, возникающих уже в рамках чувственной практики, чувственного познания, обусловливает объективную необходимость перехода к отвлеченному мышлению. Начинаясь в форме чувственных образов, процесс познания продолжается в форме отвлеченного мышления. Характеризуя возможности и пределы чувственного познания, ощущения и восприятия, надо учитывать не только то, что они сами дают, но и все то, что в них включается в ходе познания, взятого в целом. В восприятии мыслящего человека, освоившего систему научных знаний, чувственные признаки явлений и вещей, связываясь с их понятийными характеристиками, приобретают новое содержание. В результате мыслящий человек, воспринимая какой-нибудь предмет, познает, воспринимает его как предмет, обладающий свойствами, зафиксированными и в понятийных характеристиках этого предмета. Выявленные абстрактным мышлением, они посредством связей, устанавливающихся между чувственно данными признаками и понятийными характеристиками тех же вещей, как бы откладываются в восприятии этих последних. Познание чувственно нами воспринимаемых вещей представляет собой комплекс чувственных и нечувственных, абстрактных элементов, слитых в единое целое. Чувственному познанию, обогащенному, таким образом, результатами познания абстрактного, познание существенного, общего доступно в мере, значительно превышающей возможности обособленно взятого чувственного познания как такового. Но это не только не опровергает, а наоборот, подтверждает объективную необходимость перехода от познания чувственного к отвлеченному мышлению. 5. МЫШЛЕНИЕ КАК ПОЗНАНИЕ Мышление - это познавательная деятельность субъекта, но в мышлении ничего нельзя понять, если рассматривать его сначала как чисто субъективную деятельность и затем вторично соотносить с бытием; в мышлении ничего нельзя понять, если не рассматривать его изначально как познание бытия. Даже внутреннюю структуру мышления, состав его операций и их соотношение можно понять, лишь отправляясь от того, что мышление есть познание, знание, отражение бытия. В таком подходе к мышлению и проявляется линия материалистического монизма в теории познания: мышление есть деятельность субъекта и вместе с тем отражение бытия. Познание начинается ощущением, восприятием как чувственное познание и продолжается как абстрактное мышление, отправляющееся от чувственного и выходящее за его пределы, никогда, однако, не отрываясь от него. Ни сенсуализм, сводящий все познание к чувственному, ни рационализм, вовсе отвергающий познавательное значение чувственного, односторонне подчеркивающий недостоверность чувственных данных и перелагающий всю задачу познания на отвлеченное мышление, не отвечают действительности. В действительности существует единый процесс познания, который по необходимости начинается с чувственного и с такой же не71 обходимостью выходит за его пределы - в абстрактное мышление. Мышление невозможно без чувственного познания - ощущения, восприятия, - потому что лишь в чувственности заключены исходные данные, от которых только и может отправляться мышление. Но, начинаясь с чувственных данных - ощущения, восприятия, - познание не может остановиться на них. В действительности все взаимосвязано, взаимозависимо, все - продукт всеобщего взаимодействия, причем каждое внешнее воздейстие преломляется через специфические внутренние свойства вещей. На чувственной поверхности действительности, отображенной в восприятии того или иного субъекта, как правило, выступает суммарный эффект различных, в данной точке скрещивающихся воздействий. Этим и определяется задача, которую непосредственно, чувственно данный мир ставит перед мышлением. Она заключается в том, чтобы подвергнуть анализу суммарный итоговый эффект еще не известных воздействий, преломившихся через еще не известные внутренние свойства вещей, расчленить различные воздействия, которым подвергаются вещи, выделив из них основные, вычленить в суммарном эффекте каждого из воздействий на вещь воздействие и внутренние свойства вещи (явления), преломляясь через которые эти воздействия дают данный эффект, и, таким образом, определить внутренние, т.е. собственные, свойства вещей или явлений, с тем чтобы затем, соотнося, синтезируя данные, полученные в результате такого анализа, восстановить целостную картину действительности и объяснить ее. Анализ, выделяющий внутренние, т.е. собственные, свойства вещи, связан с абстракцией от эффекта других воздействий на ту же вещь и того же воздействия на другие свойства этой вещи. Это - абстракция посредством выключения привходящих обстоятельств и определение выступающих при этом в чистом виде собственных свойств вещи. Такова позитивная познавательная задача абстракции и вообще абстрактного мышления. Абстракция - это не только отвлечение от чего-то; она имеет не только негативный, но и положительный аспект, она что-то от чего-то отвлекает. В научной абстракции отвлекаются от несущественных, привходящих обстоятельств и выделяют существенные определения изучаемых явлений. Абстракция от привходящих, побочных, несущественных свойств и выделение основных, существенных, - это две стороны процесса анализа. Такая абстракция реально осуществляется в ходе исследования тем, что условия, от которых надо абстрагироваться, уравниваются, сохраняются константными; таким образом эффект их воздействий исключается. Так, при установлении соотношения между давлением и объемом газа (закон Бойля-Мариотта) предполагается, что при изменении давления и объема газа его температура остается постоянной: отношения, выражаемые законом Бойля-Мариотта, - это изотермические отношения. Подобно этому, для того чтобы перейти от цены к стоимости, Маркс предполагает, что спрос и предложение равны; их роль, таким образом, исключается и открывается способ - посредством анализа отношений, складывающихся в процессе производства, отвлекаясь от отношений, возникающих в процессе обмена, вскрыть понятие стоимости в ее внутренних закономерностях. Абстракция, следовательно, менее всего заключается в субъективном акте негативного порядка - неучета, необращения внимания на те или иные обстоятельства; она состоит в выявлении того, какими выступают вещь, явление и их зависимость от других явлений, когда выключаются маскирующие или видоизменяющие их внешние обстоятельства. Собственные внутренние свойства вещи - это те, которые выступают в "чистом виде", когда исключается маскирующий их эффект всех привходящих обстоятельств, в которых они обычно бывают даны в восприятии. Эти собственные, внутренние свойства вещи в отличие от осложненной привходящими обстоятельствами формы их проявления на поверхности действительности и составляют то, что обычно на философском языке обозначают как "сущность" вещей, - их существенные свойства в их закономерных связях. Раскрытие существенных, собственных, внутренних свойств вещи составляет естественную цель познания. В восприятии собственные, внутренние, существенные свойства вещей выступают лишь в специальных условиях и с некоторым приближением, обычно же в восприятии они маскируются, видоизменяются, перекрываются множеством привходящих обстоятельств и перекрещивающихся воздействий. Анализ, направленный на выделение существенных свойств явлений в их существенных, закономерных взаимосвязях и зависимостях, необходимо сопряжен с абстракцией от привходящих обстоятельств и случайных связей. Собственные свойства вещи в чистом виде, выступающие в абстракции от непосредственно, чувственно данного, могут быть, определены лишь в отвлеченных понятиях. Так же как анализ, направленный на выделение существенных свойств явлений в их закономерных связях, ведет к абстракции, так в свою очередь научная абстракция сопряжена с анализом. Поскольку она извлекает из явлений существенное, отвлекаясь от несущественного, она необходимо ведет к обобщению. - Свойства, существенные для явлений определенного рода, тем самым оказываются общими для них. Поэтому мышление как нацеленное на познание собственных свойств вещей и явлений по необходимости переходит от ощущений и восприятий к абстрактным понятиям, Когда в результате аналитической работы мышления вскрываются существенные, внутренние свойства вещи, зависимость между ними выступает как закон. Законы - это и есть внутренние зависимости, т.е. зависимости между внутренними свойствами вещей, явлений, процессов. Законы, т.е. внутренние зависимости, открываемые в ходе исследования, входят затем в самое определение вещей и явлений, как, например, законы Ньютона - в определение "изменения движения" закон БойляМариотта - в определение "идеального газа" (см. дальше). Как ни важна аналитическая работа мышления, расчленяющая данный в восприятии суммарный эффект различных, еще не известных, не выделенных, не проанализированных взаимосвязей и взаимодействий, приводящая нас в сферу абстракции, она не исчерпывает задач познания. В конечном счете, нам нужно не уйти из окружающего нас непосредственно, чувственно данного мира в сферу абстракции, а понять, осмыслить, объяснить этот мир явлений, в котором мы живем и действуем. Расчленив данный в восприятии суммарный эффект различных перекрещивающихся взаимодействий, необходимо затем мысленно восстановить этот итоговый эффект, исходя из тех компонентов, которые мы вычленили из него анализирующей, абстрагирующей работой мысли. В неразрывной связи с аналитической деятельностью необходимо выступает деятельность синтетическая (см. с. 136). Проделывая тот же путь, что и анализ, но только в обратном направлении, синтез осуществляет двоякую работу и соответственно выступает в двух основных формах: 1) соотнося свойства и зависимости, выделенные анализом при абстракции из всех привходящих специальных обстоятельств, со все более специальными условиями; синтез, отправляясь от собственных внутренних свойств вещей, выводит все более специальные формы их проявления; 2) синтез не ограничивается прослеживанием специальных форм проявления одного и того же свойства; последовательно вводя и включая различные свойства и зависимости, которые были расчленены анализом, синтез соотносит их друг с другом. В результате этой двойной мыслительной работы анализа и синтеза, снова с той или иной все возрастающей мерой приближения постепенно, шаг за шагом, звено за звеном мысленно восстанавливается исходная конкретность, но уже проанализированная в своем содержании. Движение мысли, взятое в целом, проделывает, таким образом, путь от непроанализированной конкретной действительности, данной в непосредственном чувственном созерцании, к раскрытию ее законов, в понятиях отвлеченной мысли и от них - к объяснению действительности, в условиях которой мы живем и действуем. Движение познания совершает, следовательно, путь от созерцания к мышлению и от мышления к практике, к уже проанализированным и познанным явлениям, с которыми последняя непосредственно имеет дело. В свою очередь, практика играет существенную роль в процессе познания. Познание мира неотделимо от его изменения. Изменяя вещи, практика анализирует их и ведет, таким образом, к вычленению их существенных свойств. В результате анализа эмпирических данных и синтеза данных анализа складывается теория, создается возможность теоретического познания эмпирических явлений. Именно таким путем анализа и абстракции создается теоретическая механика, теоретическая физика, теоретическая политическая экономия, вообще всякая теоретическая наука, всякое теоретическое познание. Конкретное как цель познания определяет, в конечном счете, весь путь научного мышления, совершающегося через абстракцию. Абстрактное - это то, что познание необходимо проходит; конкретное - это то, к чему познание, в конечном счете, идет. Не трудно убедиться в том, что научное, познание совершается именно таким образом. Так, например, в физике, отправляясь от эмпирических данных, различают недеформируемые твердые тела и деформируемые, т.е. такие, форма которых изменяется под действием приложенных к ним внешних сил; к этим последним относятся упругие тела, жидкости и газы. Вообще говоря, сила, приложенная к любому телу, вызывает двойной эффект - движение тела и некоторую его деформацию. Для того чтобы исследовать каждый из этих процессов в чистом виде и вскрыть его закономерности, научный анализ членит их: понятие неизменно твердого тела позволяет выключить деформационный эффект приложения силы к какому-нибудь телу и, таким образом, изучить другой ее эффект - движение в его закономерностях. Под неизменяемым твердым телом разумеется, как известно, тело, которое удовлетворяет двум условиям: 1) точки его находятся на неизменном расстоянии друг от друга, 2) точку приложения силы, действующей на неизменяемое твердое тело, можно переносить в любую точку тела по прямой, на которой эта сила лежит, не изменяя ее действия^. Таким образом в самом определении твердого тела: 1) фиксирована абстракция от другого эффекта приложенных к твердому телу сил помимо движения, а именно - от деформации этого тела и 2) сформулировано существенное условие, от которого зависит действие на твердое тело сил, вызывающих его движение. Используя это исходное условие, можно вывести основные положения механики твердого тела, касающиеся сложения сил, приложенных к твердому телу, теории моментов и пар сил, и на основе их сформулировать условие равновесия тела. Для того чтобы все эти положения механики (статики и динамики) твердого тела имели точный смысл и определенное научное содержание, необходимо было совершить много дальше идущую абстракцию и предпослать механике твердого тела механику так называемой материальной точки. Под материальной точкой при этом разумеется тело, обладающее некоторой массой, положение которого, как и положение геометрической точки, может быть однозначно определено тремя координатами по отношению к избранной системе отсчета. Законы, полученные в условиях такой предельной абстракции, сводящей тело к материальной точке, затем распространяются на более конкретную сферу протяженного твердого тела. Только при такой абстракции, сводящей тело к точке и позволяющей пренебречь изменением его формы и вращением^, приобретает точный смысл понятие изменения равновесия и создается предпосылка для определения основного понятия силы, в которое входит "изменение равновесия": действие силы выражается в изменении состояния равновесия или движения тела. ^ См.: Курс физики / Под ред. акад. Н.Д. Папалекси. М.; Л.: Гостехиздат, 1948. Т. 1. С. 137. ^ Там же. С. 56-59. Точный смысл понятий изменения равновесия и движения определяется законами Ньютона - основными законами механики. Здесь, как и в ряде других случаев, например, при определении понятия "идеального газа" как газа, по отношению к которому строго действует закон БойляМариотта, - определение какого-нибудь явления в соответствующем понятии и формулировка основной зависимости, которой это явление подчиняется, совершаются заодно: закон, которому данное явление подчиняется, включается в его определение. Так, в определении массы, которое в скрытом (имплицитном) виде есть уже у Галилея^, был, по существу, заключен закон импульса (второй закон механики)T. Таким именно образом наука и приходит к реализации положения, сформулированного еще Эйлером, согласно которому все "изменения, происходящие с телами, имеют свое основание в сущности и свойствах самих тел", т.е. все они подчиняются внутренним законам ("Alle Veranderungen, welche sich an den Korpern ereignen, mussen ihren Grund in dem Wesen und den Eigenschaften der Korper selbst haben")^. Всякий строгий закон так называемой точной науки есть внутренний закон, выражающий существенные свойства самих вещей и явлений, выявляющиеся в их взаимодействии с другими вещами (явлениями). Этой последней формулой одновременно снимаются как механистические попытки объяснить явления непосредственным механическим воздействием (толчком) извне, так и идеалистические теории "самодвижения", которое, якобы, никак внешне не обусловлено. Сущность вещи - это не что иное, как заключенное в ней самой основание всех изменений, с ней происходящих при взаимодействии с другими вещами. Таким образом понятно, что наука идет к раскрытию законов путем анализа, вычленяющего абстракцией собственные свойства явлений из их зависимости от маскирующих их в непосредственном чувственном познании (восприятии), привходящих, сторонних обстоятельств и случайных связей. Результаты исследования, выявляющего законы явлений, по мере их раскрытия включаются в понятие об этих явлениях. Анализ, приведший к понятию твердого тела, позволил исследовать один эффект силы, приложенной к телу, - изменение состояние его равновесия или движения, абстрагируясь от другого ее эффекта - деформации тела. Этот последний, в свою очередь, вычленяется анализом и исследуется особо при изучении деформируемых тел - упругих тел, жидкостей и газов. Дифференциация твердых упругих тел, с одной стороны, и жидкостей и газов (жидкостей в широком смысле), с другой, совершается на основе анализа различных видов деформации. В отличие от упругих твердых тел в жидкостях и газах деформация сдвига (например, скольжение одного слоя жидкости над другим) может расти неограниченно без возникновения противодействия в виде упругих сил, в то время как по отношению к деформациям объемного сжатия жидкости и газы существенно не отличаются от упругих твердых тел^. По отношению к деформации сдвига жидкости и газы дифференцируются от упругих твердых тел. (Черты, дифференцирующие жидкости и газы от твердых тел, являются общими для них). Это служит основанием для понятия жидкости в широком смысле, в котором объединяются собственно жидкости и газы. Жидкости и газы дифференцируются друг от друга по их реакции на объемное сжатие. Исследование передачи давления в жидкостях (в широком смысле, т.е. в жидкостях и газах), приводящее к закону Паскаля, как и исследование сил, действующих ^См.: WeylH. Philosophic der Mathernatik und Naturwissenschaft. Munchen-, Berlin, 1927. S. 100-101. "° Ibid. S. 109. ^' Enter L. Opera postlima. Physica: AnIeitungzurNaturiehre. Petropoli, 1862. Cap. 1, 2. S. 450. ^См.: Курс физики. Т. 1. С. 187. в жидкости на находящееся в ней тело, которое приводит к закону Архимеда, исходит из предположения, что плотность жидкости не зависит от давления. Законы Паскаля и Архимеда выводятся, таким образом, как строгие законы путем абстракции от сжимаемости "жидкости" в результате давления. Затем эта аналитически выделенная зависимость подвергается особому исследованию. Сжимаемость газов - зависимость их объема от давления - выражается законом Бойля-Мариотта, согласно которому произведение давления данной массы газа на его объем при постоянной температуре есть величина постоянная. Закон Бойля-Мариотта есть закон "изотермического" сжатия: он предполагает, что изменение давления происходит при неизменной температуре; при постоянной температуре для данной массы давление газа меняется обратно пропорционально его объему. Таким образом, с одной стороны, влияние температуры исключается посредством ее уравнивания, являющегося объективным эквивалентом абстракции, с другой, поскольку, согласно закону Бойля-Мариотта, для данной массы газа при неизменной температуре произведение давления газа на его объем есть величина постоянная, открывается возможность особо исследовать его зависимость от изменения температуры. Для того чтобы это положение приобрело точный научный смысл, нужно, таким образом, еще определить понятие температуры и способы ее измерения (см. об этом дальше). Закон Бойля-Мариотта оставляет открытым вопрос о том, как зависит объем и давление газов от их температуры. Ответ на этот вопрос дает закон Гей-Люссака. Согласно этому закону, давление данной массы газа при постоянном объеме и ее объем при постоянном давлении меняются линейно с температурой. Соотнесение законов Бойля-Мариотта и Гей-Люссака отчетливо показывает, как научный анализ расчленяет перекрещивающиеся зависимости и, абстрагируясь от одной из них, возводит другую, выявляя ее в чистом виде, до уровня закона. Таким образом в результате анализа хаотической картины, выступающей на поверхности явлений, где перекрещиваются различные взаимодействия, одна за другой выступают закономерности, определяющие ход событий. Однако сначала они еще далеки от того, чтобы дать возможность закономерно объяснить действительность во всей ее конкретности. Закон Гей-Люссака вскрывает зависимость объема и давления газа только от температуры. Между тем факты свидетельствуют о том, что произведение давления на объем меняется с изменением давления и при одной и той же температуре, при изотермическом изменении давления, (Закон Бойля-Мариотта абстрагируется от этой зависимости). В свою очередь, зависимость этого произведения от давления для разных температур оказывается различной; она к тому же различна для разных газов. Для воздуха произведение/^ (сжатия на объем) при низких температурах сначала убывает с ростом р (давления), т.е. объем воздуха сначала при сжатии уменьшается быстрее, чем по закону Бойля-Мариотта, а затем начинает возрастать. При высоких температурах произведение/^ растет с ростом/?: объем при сжатии уменьшается слабее, чем по закону Бойля-Мариотта. Для многих других газов, в частности, для 002, зависимость произведения давления на объем от давления выражена еще резче. В силу этого представляется, что в действительности ни один газ не подчиняется закону Бойля-Мариотта^. На самом деле при определенных условиях, а именно: когда газ достаточно разрежен, этот закон сохраняет силу для любого газа. Газ, отвечающий закону Бойля-Мариотта, обычно называют идеальным газом. Говоря об идеальном газе, его как бы противопоставляют реальным газам; следуя этой установке, приходят к выводу, что "такого газа в действительности не существует", что он является "воображаемым веществом"^. "Несуществование" идеального газа означает только то, что понятие не совпадает с непосредственно наблюдаемыми "^ Там же. С. 407. "" Там же. С. 408. явлениями, поскольку оно плод анализа этих явлений, связанного с многократной абстракцией от привходящих обстоятельств. Вместе с тем всякий газ в определенном состоянии - при достаточной разреженности - выступает непосредственно как идеальный газ. Все газы подчиняются закону Бойля-Мариотта, но подчиняются, непосредственно не совпадая с ним. То, что идеальный газ - это газ, отвечающий закону Бойля-Мариотта, означает, по существу, что понятие "газ" определяется основным законом, которому подчиняется соответствующее явление. Как и закон Бойля-Мариотта, закон Гей-Люссака относится, строго говоря, к идеальным газам (идеальный газ - это газ, подчиняющийся законам Бойля-Мариотта и Гей-Люссака). Это значит, что закон Гей-Люссака предполагает тот же уровень анализа и абстракции, что и закон Бойля-Мариотта, и непосредственно выступает на поверхности явления при тех же условиях - достаточно значительной разреженности, как и этот последний. Это типичный пример того, какую роль играет в науке абстракция^. При непосредственном наблюдении на поверхности явлений мы имеем картину предельной пестроты: соотношение давления и объема (произведение давления на объем) оказывается различным не только при разных температурах, но и при разных давлениях; зависимость объема от давления оказывается при этом разной при разных температурах; зависимости от давления и от температуры, таким образом, перекрещиваются. Кривая изменения произведениями (давления на объем) с ростом? (давления) изменяется по-разному при низких и при высоких температурах. Эта эмпирическая кривая оказывается для каждого газа различной: она одна, скажем, для воздуха, другая - для 002 и третья - для водорода. Так, непроанализированная, взятая в своей непосредственной видимости действительность являет картину исключительной пестроты, в которой как будто безраздельно царит случайность. Анализ и абстракция, как мы видели, вычленяют из этой пестроты одну за другой закономерные зависимости явлений. При решении любой практической задачи надо синтетически соотнести закономерности, каждая из которых вычленена путем анализа и абстракции, и мысленно восстановить конкретную ситуацию, в которой приходится действовать, в ее закономерностях. Так, при расчете потолка стратостата приходится считаться с изменением высоты, обусловливающим давление и плотность воздуха. Распределение давления воздуха по высоте можно узнать, исходя из закона Бойля-Мариотта, на основе формул, показывающих распределение давлений в поле силы тяжести (т.е. синтетически соотнеся общие законы распределения давления в "жидкости", их спецификации для сил тяжести и закон Бойля-Мариотта); поскольку этот расчет делается на основе закона БойляМариотта, он абстрагируется от изменения температуры воздуха с высотой. Поэтому результаты его имеют лишь грубо приближенный характер. Для того чтобы восстановить реальную картину явлений, нужно дополнительно учесть эффект изменения температуры, связанный с изменением высоты. При расчете практического потолка подъема воздушного шара должен быть дополнительно учтен и ряд других данных. Для объяснения конкретных явлений закон Бойля-Мариотта и вообще всякий закон соотносится, "синтезируется" с другими законами, как это имеет место, например, в отношении закона Бойля-Мариотта и формул, определяющих распределение давления в поле тяжести при исследовании распределения давления воздуха по высоте (см. выше); в общую формулу закона для каждого частного случая подставляются ^ Современная физика, в частности, квантовая механика, дает поучительные образцы еще значительно дальше идущих абстракций, которые, допуская очень большой "отлет" от того, что дано на поверхности явлений, приводят к раскрытию их закономерностей и позволяют предсказывать и открывать новые явления. Но мы предпочли обратиться к классической физике: роль, которую играет абстракция в ее работе, делает еще очевиднее, что этим путем идет всякая наука, всякое теоретическое познание действительности. специальные значения; полученные результаты модифицируют с учетом дополнительных данных и зависимостей, от которых этот закон абстрагируется, например, с учетом изменения температуры воздуха с изменением высоты, а также абстрагируются при расчете изменения давления в связи с высотой, исходя из закона БойляМариотта. Путем такого учета дополнительных обстоятельств, от которых абстрагируется закон, - с сохранением этого последнего в качестве основы - наука идет при объяснении всех явлений, по отношению к которым может быть соблюдено основное условие значимости закона. Применительно к явлениям, для которых это основное условие действия закона не может быть соблюдено, вместо него должен выступить другой закон. Так обстоит дело, например, с законом Бойля-Мариотта, основанном на предположении, что изменение объема газа происходит при постоянной температуре в тех явлениях, где, как например, в звуковых волнах, это условие не может быть соблюдено вследствие того, что нагревание и охлаждение газа, связанные с его сжатиями и разрежениями в звуковых волнах, не успевают выравниваться, принимая температуру окружающей среды. В отношении таких неизотермических (адиабатических) явлений, к которым не применим закон Бойля-Мариотта, выступает другая закономерность, выражаемая законом Пуассона. При малых изменениях давления, какие имеют место в звуковых волнах, вместо этого закона, относящегося к плотностям и давленияем, выступает другой, относящийся к изменениям плотностей и давлений. В этих условиях избыточное давление связано с избыточной плотностью отношением простой пропорциональности. Закон Бойля-Мариотта, который исходит из равенства температур при изменении давления, абстрагируясь от изменения температур при изменении давления, применим к изотермическим явлениям; для адиабатических явлений существует другой закон сжимаемости газов - закон Пуассона и производная от него формула при малых изменениях давления. Правомерность абстракции от изменения температуры зависит, таким образом, от природы изучаемых явлений. На данном частном случае отчетливо выявляется и роль абстракции в научном познании и зависимость научной абстракции от природы самих исследуемых явлений. На приведенных выше примерах отчетливо видно, как научное мышление решает задачу познания действительности. Они полностью подтверждают сформулированные выше положения. 1. Генеральная задача научного познания заключается в том чтобы: а) отправляясь от чувственно, непосредственно данной картины действительности, абстрагируясь от сторонних, привходящих обстоятельств, затемняющих существенные свойства явлений, определить в понятиях природу изучаемых явлений и б) исходя из фиксированных в этих понятиях существенных свойств вещей, научно объяснить, как они проявляются на чувственно наблюдаемой поверхности явлений. 2. Исследование научного познания, в частности, вышеприведенные примеры, показывают, что эта познавательная задача разрешается мышлением посредством двух основных операций -анализа и синтеза. Положение, согласно которому анализ и синтез являются основными операциями мышления, так что мышление может быть охарактеризовано как аналитико-синтетическая деятельность, - необходимый вывод из исследования мышления как познания бытия. Характеристика мышления как аналитико-синтетической деятельности есть основная и вместе с тем самая общая его характеристика. 3. Исследование научного познания позволяет определить, в чем, собственно, заключается анализ и синтез на уровне отвлеченного мышления. Анализ здесь заключается в расчленении перекрывающих друг друга зависимостей, которые "перекрещиваются" на непосредственно, чувственно наблюдаемой поверхности явлений, в абстракции от привходящих обстоятельств и выявлении собственных "внутренних" свойств явлений в их закономерных взаимосвязях. Анализ, характеризующий научное мышление, неотделим от абстракции. Это - путь от нерасчлененной конкретности воспринимаемого к выделяемым в процессе анализа абстракциям, фиксируемым в понятиях. Такова основная форма анализа, присущая научному мышлению. Синтез, осуществляемый научным мышлением, это мыслительная операция или совокупность мыслительных операций, посредством которых совершается обратный переход от выделенных анализом абстрактных понятий и положений к мысленному восстановлению в новом, проанализированном виде и к объяснению непосредственно наблюдаемых явлений. Синтез заключается: а) в соотнесении при объяснении одного и того же явления, взятого в его конкретности, двух или нескольких закономерностей, которые были выделены в чистом виде в результате аналитического расчленения соответствующих эмпирических зависимостей и аналитического исследования каждой из них в абстракции от другой; б) в соотнесении исходных закономерностей с новыми обстоятельствами, от которых для их открытия надо было сперва абстрагироваться, с тем чтобы путем введения их в более конкретные условия шаг за шагом переходить от общих закономерностей, взятых в "чистом", абстрактном виде, ко все более специальным формам их проявления. Такова основная форма синтеза, характерная для научного мышления. Так же как анализ не сводится к расчленению целого на части, так и синтез не сводится к простому соединению частей в целое. Эти виды анализа и синтеза, присущие элементарным формам чувственного познания, уступают место другим формам, осложненным соотношением абстрактного и конкретного. Синтез, заключающийся в соотнесении абстрактных законов со все более специализированными условиями, позволяет теоретически выводить из одних закономерностей другие, а также теоретически обосновывать и доказывать эмпирически устанавливаемые зависимости. Теоретическое познание, теоретическая наука (механика, физика и т.д.) - результат углубленного анализа эмпирических данных и опирающегося на него синтеза. Все положения, продемонстрированные нами на примере физики, выступают с особой отчетливостью по отношению к другой, далекой от физики области - к логике "Капитала"^, - К. Маркс с предельной выпуклостью выявил логическую структуру научного знания применительно к политической экономии. В "Замечаниях на книгу Адольфа Вагнера" он называл свой метод аналитическим; во введении к работе "К критике политической экономии" он охарактеризовал его как метод "восхождения от абстрактного к конкретному", т.е. синтетический. "Научный анализ конкуренции, - писал Маркс, - становится возможным лишь после того, как познана внутренняя природа капитала, - совершенно так же, как кажущееся движение небесных тел делается понятным лишь для того, кто знает их действительное, но не воспринимаемое непосредственно движение"^. "Вульгарный экономист не имеет ни малейшего представления о том, что действительные, обыденные отношения обмена и величины стоимости не могут быть непосредственно тождественными... Вульгарный экономист думает, что делает великое открытие, когда он раскрытию внутренней связи гордо противопоставляет тот факт, что в явлениях вещи иначе выглядят. И выходит, что он гордится тем, что пресмыкается перед видимостью, принимает видимость за конечное. К чему же тогда вообще наука?"^ "Если бы форма проявления и сущность вещей непосредственно совпадали, - писал Маркс, - то всякая наука была бы излишня. ,."^. "Задача науки, - писал он, - ^ Анализ логики "Капитала" дал М.М. Розенталь в книге "Вопросы диалектики в "Капитале" Маркса" (М.: Госполитиздат, 1955). При нижеследующем изложении метода Маркса мы использовали этот труд. "" Маркс К. Капитал. М., 1943. Т. 1. С. 322. ^ Письмо Маркса Л. Кугельману. Маркс К... Энгельс Ф. Избр. письма. М.: Госполитиздат, 1953. С. 209. ^ Маркс К. Капитал. Т. 3. С. 830. 79 заключается в том, чтобы видимое, выступающее на поверхности явлений движение свести к действительному внутреннему движению..."^. "Исследование должно детально освоиться с материалом, проанализировать различные формы его развития, проследить их внутреннюю связь. Лишь после того, как эта работа закончена, может быть надлежащим образом изображено действительное движение"^. Отправляясь от непосредственно данной, внешней видимости явлений, наука вскрывает внутреннюю природу явлений - их сущность во внутреннем движении, внутренних связях и закономерностях. Этим пониманием задач науки определяется и ее метод как метод аналитический и синтетический, как метод "восхождения" от абстрактного к конкретному. Конкретное - "исходный пункт в действительности и, вследствие этого, также исходный пункт созерцания и представления". Для того чтобы конкретное выступило как таковое для мышления, оно должно быть проанализировано, В мышлении конкретное выступает как "сочетание многочисленных определений, являясь единством многообразного"^, как результат, а не как исходный пункт. Задача научного познания восстановить действительность в ее конкретности. Все абстракции, к которым приходит и через которые проходит мышление в процессе познания, подчинены этой цели. Для мышления конкретное в действительности сначала выступает не как "богатая совокупность с многочисленными определениями и отношениями", а лишь как "хаотическое представление о целом". Путь научного познания начинается поэтому с анализа этого конкретного, данного сначала как хаотическое представление о целом, с тем чтобы в итоге восстановить его как "сочетание многочисленных определений", как "единство многообразного". Анализ Маркса направлен на то, чтобы раскрыть явления в их чистом виде, не осложненном, не замаскированном привходящими обстоятельствами. Маркс ставит себе задачу "рассматривать явления в их закономерном, отвечающем их понятию виде, т.е. рассматривать их независимо от... их внешней видимости..."^. Такой анализ с необходимостью ведет к абстракции. Так, "если цены действительно отклоняются от стоимостей, то необходимо их сначала привести к последним, т.е. отвлечься от этого обстоятельства как совершенно случайного, чтобы получить в чистом виде явление образования капитала на почве товарного обмена и чтобы при исследовании его не дать ввести себя в заблуждение этим побочным обстоятельством, затемняющим истинный ход процесса"^. Для того чтобы вскрыть закон стоимости в чистом виде, Маркс также абстрагируется от колебаний спроса и предложения, соотношением которых вульгарная политическая экономия хотела объяснить стоимость. Он указывает, что спрос и предложение во всяком случае ничего не могут объяснить там, где они оказываются равны друг другу. В действительности это бывает редко и лишь случайно. "Однако в политической экономии, - пишет Маркс, - предполагается, что они покрывают друг друга... Это делается для того, чтобы рассматривать явления в их закономерном, отвечающем их понятию виде, т.е. рассматривать их независимо от той их внешней видимости, которая порождается колебаниями спроса и предложения; с другой стороны, - для того чтобы найти действительную тенденцию их движения, известным образом фиксировать ее"^. В научном анализе влияние спроса и предложения как привходящее обстоятельство снимается путем абстракции. Зависимость цен от колебания спроса и предложения мысленно выключается посредством их уравнивания; ^ Там же. С. 324. ^ Там же. Т. 1. С. 19. ^ См. Маркс К. К критике политической экономии. М.: Госполитиздат, 1951. С. 213. " Маркс К. Капитал. Т. 3. С. 197. ^ Маркс К. Капитал. Т. 3. С. 172. (Примечание). ^ Маркс К. Капитал. Т. 3. С. 197. в результате как основа цены товара выступает его стоимость в ее собственных, внутренних закономерностях. В ходе научного исследования эта же операция абстракции неоднократно повторяется на разных уровнях анализа. Так, возвращаясь к понятию стоимости, после того им были введены понятия постоянного и переменного капитала, Маркс пишет: "Анализ процесса в его чистом виде требует, чтобы мы совершенно абстрагировались от той части стоимости продукта, в которой лишь вновь появляется постоянная капитальная стоимость, т.е. чтобы мы постоянный капитал... приравняли нулю..."^. При изучении накопления капитала Маркс тоже сначала абстрагируется от расщепления прибавочной стоимости на различные доли. Он пишет, что "расщепление прибавочной стоимости и посредствующее движение обращения затемняют простую основную форму процесса накопления. Поэтому анализ последнего в его чистом виде требует предварительного отвлечения от всех явлений, скрывающих внутреннюю игру его механизма"^. Путем такого анализа, ведущего к абстракции, Маркс приходит в "Капитале" ко всем экономическим категориям и законам политической экономии; путь этот совершенно совпадает с тем, которым, как мы видели, идут к своим абстрактным понятиям и законам механика и физика. Анализ непосредственно, чувственно данных явлений, приводящий к фиксируемым в научных понятиях абстракциям, - таков необходимый путь научного познания; но этим не исчерпывается его задача. В конечном счете, надо понять и объяснить действительность в ее конкретном и вместе с тем - закономерности. Для того чтобы понять явления в их закономерности и объяснить их, необходимы анализ и абстракция; но анализ и абстракция нужны, в конце концов, для того, чтобы понять и объяснить явления. Чтобы понять и объяснить прибыль - промышленную, торговую, финансовую (процент), ренту - в ее источнике, надо путем анализа и абстракции прийти к понятию прибавочной стоимости и вскрыть ее источник; но понятие прибавочной стоимости и закон ее образования нужны, в конечном счете, для того, чтобы объяснить источник прибыли, процента, ренты. Поэтому метод научного познания, представляющийся сначала аналитическим методом, методом анализа, ведущим к абстракции, неизбежно выступает вместе с тем как метод восхождения от абстрактного к конкретному. В процессе этого восхождения научное познание шаг за шагом восстанавливает непосредственно видимую картину явления, но уже в проанализированном виде, на основе законов, освобожденных в результате абстракции от затемняющих, маскирующих или осложняющих их обстоятельств. В первом томе "Капитала" Маркс исследовал процесс производства в его "внутренней жизни", в абстракции от явлений обращения; во втором томе анализу подверглись эти последние; в третьем томе, посвященном, согласно подзаголовку, "процессу капиталистического производства, взятому в целом", Маркс пишет: "Здесь необходимо найти и описать те конкретные формы, которые возникают из процесса движения капитала, рассматриваемого как целое. В своем действительном движении капиталы противостоят друг другу в таких конкретных формах, по отношению к которым вид [Gestalt] капитала в непосредственном процессе производства, так же как и его вид в процессе обращения, выступают лишь в качестве особых моментов. Видоизменения [Gestaltungen] капитала, как мы их развиваем в этой книге, шаг за шагом приближаются, таким образом, к той форме, в которой они выступают на поверхности общества, в воздействии разных капиталов друг на друга, в конкуренции и в обыденном сознании самих агентов производства"^. ^ Мирке К. Капитал. Т. 1. С. 220. ^ Там же. С. 569. ^ Маркс К. Капитал. Т. 3. С. 27. 11Г .-'*" *ч'. А.'. В процессе этого восхождения от абстрактного к конкретному подвергшиеся анализу явления выступают вновь, но уже в новом виде - в качестве внешней формы проявления их сущности, вскрытой в результате анализа и абстракции: цены товаров выступают как форма проявления стоимости; прибыль, процент, рента - как форма проявления прибавочной стоимости; на поверхности явлений стоимость выступает в форме цены, прибавочная стоимость - в виде прибыли, процента, ренты; на поверхности явлений эмпирические зависимости выступают как проявление законов, выявленных в чистом виде анализом и абстракцией. "Задача науки, - писал Маркс, - состоит именно в том, чтобы объяснить, как проявляется закон. .."^. Однако явление, будучи формой проявления сущности, с ней непосредственно не совпадает, так же как сущность не совпадает с явлением. Закон обычно не выступает в чистом виде на поверхности явлений; его поэтому неправомерно пытаться непосредственно подставить на место эмпирической зависимости, в которой он проявляется по-разному в различных конкретных условиях; и, наоборот, к закону невозможно прийти в результате непосредственного возведения случайных эмпирических совпадений в ранг закономерностей. (В непосредственной подстановке стоимости на место цены, сущности - на место явления, в попытке исходить из предположения об их непосредственном совпадении Маркс усматривал основную ошибку классической политической экономии Смита и Рикардо). Понятие о явлении и само это явление, каким оно выступает в нетипичных для него условиях, непосредственно не совпадают. На поверхности явлений закон, выведенный в результате абстракции от привходящих обстоятельств, несущественных для данных явлений, выступает в видоизмененном виде. Путь от абстрактного к мысленному восстановлению явлений в их конкретности совершается посредством операций, обратных тем, которые приводят к абстрактному. Если углубление в области абстрактного совершалось путем выключения привходящих обстоятельств и случайно перекрещивающихся зависимостей, то обратный путь осуществляется путем включения добытых посредством анализа и абстракции понятий и положений в новые, шаг за шагом включаемые связи, в их введении во все более конкретные условия и соответствующем видоизменении исходных абстрактных определений. Соотнесение абстрактных положений, выделенных анализом, со все новыми и новыми условиями и обстоятельствами есть синтетический акт: восхождение от абстрактного к конкретному осуществляется посредством синтеза полученных в результате анализа абстрактных определений с обстоятельствами, от которых исследование первоначально абстрагировалось. Это синтез, или, точнее, форма, которую он приобретает на уровне теоретического мышления. Мысленное восстановление конкретного, исходя из абстрактного, осуществляется в результате таких процедур. 1. Подстановки в общую формулу закона частных значений на место заключенных в ней переменных. 2. Соотнесения, т.е. синтезирования, двух или нескольких друг друга дополняющих закономерностей (например, закона Бойля-Мариотта и закона Гей-Люссака - см. выше). 3. "Введения" исходных закономерностей в новые условия, соотнесения их с новыми обстоятельствами, в результате чего исходные закономерности, а значит, и исходные абстрактные понятия, получают новую специализированную форму проявления. Все построение "Капитала" осуществляется посредством такого синтеза, сочетающегося с анализом. Ход мыслей "Капитала" в принципе всегда один и тот же: сначала явление отделяется в абстракции от привходящих обстоятельств и раскрывается в своем "чистом", неосложненном виде, или в своих существенных свойствах, фиксируемых в абстрактных определениях. Затем начинают одно за другим включаться дополнительные обстоятельства; первоначально абстрактно взятые определения вводятся во все более конкретные условия, видоизменяясь в соответствии с ними. Особенно рельефно синтетический ход мысли, ведущий от фиксированных в понятиях абстракций к восстановлению явлений в их конкретности, выступает в третьем томе "Капитала", который ставит себе задачей не только вскрыть внутреннюю основу капиталистического производства, но и показать, как она проявляется в конкретной действительности^. Анализ эмпирических данных, приводящих к абстракции от привходящих обстоятельств, и синтез, соотносящий результаты абстракции с дополнительно проанализированными обстоятельствами, модифицирующими их, от которых исследование первоначально абстрагировалось, и образуют теоретическое мышление, теоретическое знание, теоретическую науку - механику, физику, политическую экономию, в которых, как писал Маркс в предисловии к "Капиталу", идеальное отражение "жизни материала" выступает перед нами как, якобы, "априорная конструкция". "Исследование должно, - писал он, - детально освоиться с материалом, проанализировать различные формы его развития, проследить их внутреннюю связь. Лишь после того, как эта работа закончена, может быть надлежащим образом изображено действительное движение. Раз это удалось и жизнь материала получила свое идеальное отражение, то на первый взгляд может показаться, что перед нами априорная конструкция"^. Таким образом анализ структуры научного познания, осуществляемого абстрактным мышлением на материале разных, и притом далеко друг от друга отстоящих наук - физики и политической экономии - приводит к совпадающим результатам: он показывает, что основными формами научного мышления являются анализ и синтез, и вскрывает те специфические формы, в которых они выступают в абстрактном мышлении. Специфическая познавательная задача, которую разрешает мышление, связана, как мы видим, с тем, что на поверхности явлений, в восприятии непосредственно дан нерасчлененный суммарный эффект различных взаимодействий, непроанализированное в должной мере конкретное. Этот суммарный эффект различных взаимодействий включает и нерасчлененное, непроанализированное взаимодействие субъекта и объекта, сплетение субъективного и объективного. Так, ощущение тепла при определении теплового состояния тела наощупь не определяется только тепловым состоянием этого последнего, а зависит также от состояния определяющего его субъекта. Эта субъективность определения свойств объекта (в частности, теплового состояния тела и т.п.) преодолевается мышлением по мере того, как оно переходит к определению объектов познания и их свойств (вещей, процессов, явлений) через их закономерные зависимости друг от друга. Эту задачу мышление разрешает по мере того, как оно посредством анализа и абстракции раскрывает закономерные зависимости между явлением, взятыми в чистом виде, в абстракции, от привходящих обстоятельств, маскирующих закономерные взаимозависимости явлений. Таким образом весь процесс мышления, вся работа анализа (неотделимого от синтеза), абстракции и обобщения, в результате которой явления определяются в понятиях "в чистом виде" - в абстракции от сторонних, несущественных, привходящих обстоятельств, есть вместе с тем и процесс перехода от субъективности непосредственного восприятия к объективности научного познания. ^ Детальный анализ этого процесса восстановления конкретной картины экономической жизни капиталистического общества в "Капитале" и происходящего при этом перехода от абстрактных экономических категорий ко все более конкретным, богатым многообразными определениями формам их проявления см.: Розенталь М.М. Вопросы диалектики в "Капитале" Маркса. М., 1955 (особенно с. 328341). ^ Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 19. Исследуя мир, выступающий непосредственно в чувственном восприятии, мышление вычленяет явления в чистом виде путем абстракции от сторонних, осложняющих их, привходящих обстоятельств, выявляет их существенные свойства и закономерные взаимосвязи. Однако в непосредственном чувственном восприятии действительности даны в нерасчлененном виде не только различные перекрещивающиеся взаимодействия вещей друг с другом: в непосредственно воспринимаемом нами суммарном эффекте различных взаимодействий сплетаются также субъект и объект, субъективное и объективное. Между тем, познание по самому своему существу есть познание объективной реальности. Его основная задача заключается в том, чтобы из того сплетения субъективного и объективного, каким является непосредственно нами воспринимаемое, вычленить объективную реальность - такой, как она есть на самом деле, независимо от способов ее познания тем или иным субъектом. Этой задаче подчинена вся работа познания в том числе вся работа анализа и синтеза при переходе от непроанализированной конкретности непосредственно, чувственно воспринимаемого к абстрактным понятиям научной мысли и от них - к мысленному восстановлению и объяснению действительности в ее конкретности. В качестве выразителя основного требования - независимости объекта познания от способа, которым он определяется, в методологии научного познания выступает критерий инвариантности всех определений объективной действительности по отношению к наблюдателю - к его субъективной "перспективе" и способу, которым он пользуется в познании объективной реальности. Этот критерий красной нитью проходит через все познание - от самых элементарных до самых высших его форм - и получает заостренное выражение в общей теории относительности^. Перед нами, таким образом, снова встает вопрос о субъективном и объективном. Для мышления этот общий вопрос приобретает специфические формы. Понять процесс познания в различии его ступеней или форм - это значит вместе с тем понять, в чем заключается его специфическая объективность на каждой из ступеней. В противовес субъективному идеализму, совершенно отрицавшему объективность ощущения и восприятия и подрывавшему таким образом всякую возможность объективного познания в его истоках, мы утверждали не только субъективность ощущения и восприятия (т.е. их обусловленность воспринимающим субъектом), но вместе с тем и его объективность (т.е. в той или иной мере адекватность его объекту). Однако применительно к чувственному познанию, к ощущению и восприятию, эта объективность при более конкретном рассмотрении сводится прежде всего к тому, что вопреки основному тезису субъективного идеализма ощущаются и воспринимаются не ощущения и восприятия, а предметы и явления объективной действительности. Ощущения и восприятия - это не просто субъективные состояния, это познание действительности в собственном смысле слова. Объективная действительность не находится "по ту сторону" ощущения и восприятия; ощущения и восприятия не обособлены от нее; возникновение ощущения, восприятия означает, что "вещь в себе" становится вещью для нас. В ощущении и восприятии нам даны сами вещи. Но не подлежит также сомнению и то, что в них объективная действительность дана такой, какой она выступает на своей "поверхности", обращенной к субъекту; мы видим, как солнце движется вокруг земли, - таково непосредственное свидетельство восприятия; на самом же деле, в объективной действительности земля движется вокруг солнца - таков вывод научного мышления. Значит, соотношение субъективного и объективного в мышлении иное, чем в ощущении и восприятии. В картине действительности, которую дает нам ^ Нужно, однако, сказать, что нечто не потому объективно, что оно инвариантно, а потому инвариантно, что объективно. Инвариантность - это лишь индикатор, а не основа объективности. восприятие, непосредственно учтено отношение, в котором находится к явлениям воспринимающий. Эта картина может изменяться с изменением точки зрения воспринимающего, его перспективы, его отношения к воспринимаемому объекту, а не только в зависимости от изменения этого последнего. Абстрактное научное мышление объективно в иной мере и в ином смысле, чем восприятие. Именно в недоступности для восприятия объективности в том смысле, в каком она оказывается доступной для мышления, и заключается объективная необходимость перехода от чувственного познания к отвлеченному, от ощущения и восприятия к мышлению. Мышление преодолевает субъективность, отягощающую чувственное познание, и достигает доступной лишь ему объективности тем, что переходит от более или менее непосредственного определения свойств объекта субъектом в ощущении и восприятии к опосредствованному определению этих свойств через взаимоотношения объектов познания и их свойств друг к другу. Типичным примером может служить переход при определении теплового состояния тел от непосредственного ощущения теплоты к понятию температуры. Одно и то же тело в одно и то же время ощущается разными субъектами и даже одним и тем же субъектом то как теплое, то как холодное, в зависимости от того, с более холодным или с более теплым телом субъект соприкасался непосредственно перед тем. Определение теплового состояния тела наощупь не однозначно определяется состоянием данного тела, оно зависит и от субъективного состояния субъекта, который его определяет. Этим обусловлена неточность такого определения, а также ограниченность шкалы состояний нагретости и охлажденности, доступных для него. Переходя в понятии температуры к опосредствованному определению теплового состояния через взаимозависимости тел и их свойств, научная мысль преодолевает субъективность такого определения. Равной считается температура тел, в которых при их соприкосновении не возникает теплообмена и связанных с этим изменений других свойств. Для определения температуры выбирается "термометрическое" тело (ртуть, спирт, воздух, водород, гелий) и какой-либо признак его, по изменению которого судят об изменении теплового состояния. Таким признаком может быть любое свойство, которое изменяется с изменением теплового состояния тела в линейной зависимости от него. Обычно температура определяется по изменению объема термометрического тела. Таким образом понятие температуры своей предпосылкой имеет закономерную линейную зависимость между тепловым состоянием тела и его объемом. Опыт показывает, что определение температуры не остается инвариантным при использовании различных термометрических тел. Разные (ртутный, воздушный, водородный, гелиевый) термометры дают более или менее расходящиеся эмпирические температуры. Поэтому для однозначного определения температуры переходят к ее определению на основе температурной шкалы по так называемому идеальному газу, т.е. газу, для которого строго соблюдаются законы Бойля-Мариотта и Гей-Люссака (см. выше). Законы Бойля-Мариотта и Гей-Люссака, как мы видели, не действительны ни для одного газа при любых условиях, но при определенных условиях - достаточной разреженности - они непреложны для всякого газа. Как всякий закон, они выражают не непосредственно то, что повсеместно наблюдается на поверхности явлений, а те закономерные зависимости, которые вычленяются, когда путем анализа и абстракции мы берем явления в тех объективных условиях, при которых они выступают в "чистом", идеальном виде, не отягченные привходящими сторонними обстоятельствами. Температуру, определяемую по шкале "идеального газа", называют абсолютной идеальной или просто абсолютной температурой. Температурные коэффициенты объема и давления идеального газа не зависят от температуры и равны друг другу (=0,00366). Равным изменениям идеально газовой температуры соответствуют равные изменения объема идеального газа (при постоянном давлении) или давления (при постоянном объеме). Обычно температура в газовом термометре измеряется по изменению давления при постоянном объеме. Для термометра, непосредственно показывающего абсолютную, идеальную температуру, в принципе может быть использован любой газ: надо лишь, чтобы он был достаточно разрежен. На практике приходится пользоваться не очень разреженным газом и для получения абсолютной, идеальной температуры вносить в получаемые при этих условиях показания термометра некоторые поправки. В отличие от эмпирической температуры идеальная, или абсолютная, температура независима от выбора термометрического тела: при выборе любого термометрического тела получается одна и та же инвариантная температура - объективная характеристика теплового состояния тела. На этом примере ясно виден путь, в результате которого научное мышление приходит от отягощенного большой долей субъективности определения свойств действительности непосредственно, в ощущении и восприятии, к их объективному определению в научном понятии. Переход к объективному познанию открывается для мышления благодаря опосредствованному определению свойств одного объекта через его взаимозависимость с другими (в данном случае через теплообмен между телом, температура которого измеряется, и термометрическим телом и через связь теплового состояния тела с его объемом и давлением). Для раскрытия этих закономерных связей между объектом познания и его свойствами необходимо, как мы видели, вскрыть явление в чистом виде, в абстракции от привходящих, несущественных внешних обстоятельств, так как лишь при этих условиях незамаскированно выступает закономерная взаимосвязь его сторон (давления, объема, температуры - в законах Бойля-Мариотта и Гей-Люссака). Объективное определение любого свойства действительности, основанное на взаимоотношении объектов познания и их свойств, необходимо предполагает раскрытие взаимосвязи различных понятий (абсолютной, идеальной температуры и идеального газа и т.д.), как это видно из приведенного выше примера определения теплового состояния тел. При этом, чтобы в одном пункте (в нашем примере - при определении теплового состояния тела) перейти от субъективного ощущения к объективному определению данного свойства объекта через взаимоотношение объектов и их свойств, необходимо, проанализировав целый круг взаимосвязанных явлений, определить каждое из них в соответствующих понятиях. Лишь в итоге всей этой работы научное мышление приходит кобъективному познанию того или иного свойства реальности. При этом вместо одного непосредственного ощущения должна выступать целая система взаимосвязанных понятий и законов. Только через раскрывающиеся таким образом взаимосвязи объектов познания и их свойств можно объективно определить исходное явление. В выявлении объективных свойств вещей, определяемых их взаимозависимостями, и самих этих взаимозависимостей существенную роль играет практика, приводящая вещи во взаимодействие. Объективное мысленное определение явлений осуществляется, как мы видим, через опосредствованное определение объектов познания их взаимозависимостями друг от друга. Основой этого пути к объективности научного познания является то фундаментальное положение, что все явления в реальном мире находятся во взаимодействии, во взаимосвязи друг с другом. Каждое из них испытывает воздействие со стороны других, но при этом всякое внешнее воздействие реализуется посредством внутренних, собственных свойств того явления, на которое оно оказывается, так что вызываемый им эффект является, собственно, продуктом взаимодействия. Внутренние, собственные свойства явления определяют тот круг воздействий, который ему адекватен (наподобие того, как свойства рецепторного аппарата выделяют определенный круг раздражителей, адекватных данному рецептору). В соответствии с этим во всеобщей взаимосвязи явлений мира выделяются особые специфические сферы взаимодействия. Решая свой основной - самый простой и вместе с тем самый фундаментальный - старый сократовский вопрос TL ест ("что это есть?"), подхваченный и углубленный Аристотелем, научное мышление выделяет именно эти внутренние, собственные, существенные свойства явления. Для этого мышление путем анализа и абстракции вычленяет явление в чистом виде, преобразованном в результате отвлечения от внешних, привходящих обстоятельств, которые осложняют и маскируют его на чувственной поверхности действительности. Существенные свойства явления в таком чистом виде - это и есть реальное научное ядро того, что в философии было обозначено как "сущность". Между тем метафизика обособила сущность от явлений и противопоставила ее этим последним как, якобы, единственно, доподлинно в себе сущее^. Явление в его отличие от сущности объявлялось лишенным какой бы то ни было реальности. В противоположность метафизике феноменализм (позитивизм различных толков) признает только явления, лишенные сущности, т.е. того, что в них существенно, и тем самым разрывает явление и сущность, так же как метафизика, оборотной стороной которой он является. Позитивистический феноменализм получает свое практическое выражение в понимании задач научного познания: они сводятся к описанию того, что наблюдается на поверхности явлений. Все результаты работы научной мысли, направленной на объяснение явлений, на раскрытие законов, выражающих их существенные взаимосвязи, позитивистический феноменализм объявляет фикцией, подобно тому, как метафизика объявляет мнимой кажимостью явления, все то в них, что непосредственно не совпадает с их сущностью. Платформа, на которой метафизика и позитивистический феноменализм ведут вслепую свою борьбу, у них общая: как один, так и другой начинает с того, что разрывает явление и сущность. Между тем именно эта их общая предпосылка неправомерна. Нельзя разорвать сущность и явление, обособив их друг от друга, так как сущность есть на самом деле не что иное, как существенное в явлении, т.е. как раз его собственное внутреннее содержание, раскрывающееся путем анализа и абстракции^. Вместе с тем не приходится и отождествлять сущность с явлением, пытаясь непосредственно подвести явление под сущность^. К стародавнему понятию сущности (и явления) мы идем от диалектикоматериалистического понимания взаимосвязи, взаимодействия, взаимозависимости всех явлений в мире; мы идем к нему от принципа детерминизма в его диалектикоматериалистическом понимании, согласно которому внешнее воздействие всегда опосредствуется внутренними условиями. Эти внутренние условия, выступающие как основание всех "реакций" данного явления (тела и т.д.) на внешние воздействия, всех его изменений при взаимодействии с другими явлениями (телами и т.д.), и есть его сущность в ее научном выражении. Сущность - это внутреннее основание, через которое преломляются все внешние воздействия на явление и которым закономерно обусловлен их эффект. Обособляя сущность от явлений действительности, метафизика тем самым обособила сущность от существования. Оборачивая эту метафизику сущности наизнанку, экзистенциализм (главным образом, сартровский) противопоставляет существование сущности. ^ Поскольку сущность по самому своему смыслу есть существенное в явлении, как в чем-то реально существующем, бессмысленно пытаться, как это делала метафизика сущности, вывести существование из сущности. Признание бытия как чего-то существующего - необходимый исходный пункт всякой немистифицированной философии. Это признание первичности сущего как существующего не означает, однако, что можно, как это делает Сартр, по существу сохраняя прежний разрыв сущности и существования, признать исходным существование, лишенное сущности, и выводить сущность из него. ^ В попытке такого непосредственного подведения явления конкретной действительности под его сущность, непосредственного отождествления цены со стоимостью Маркс видел главную методологическую ошибку Смита и Рикардо. Эти попытки кончаются неизбежным крахом, т.к. явление и сущность непосредственно не совпадают. Переход от явления к сущности связан с абстракцией, выключающей обстоятельства, осложняющие явления, непосредственно данные на чувственной поверхности действительности, переход от сущности, от закона к явлению включает в качестве промежуточных звеньев ряд привходящих обстоятельств, от которых абстрагируются при определении сущности и закона явлений. 87 Наблюдая ряд изменений одного и того же явления, наука находит их закономерное объяснение, вскрывая и определяя в научных понятиях то общее основание, в силу которого такому-то изменению внешних обстоятельств отвечает такое-то изменение явления. Определение закономерности явления и раскрытие внутреннего основания, обусловливающего его изменение в строгом соответствии с изменением внешних условий, неразрывно взаимосвязаны. Исходя из правильно понятых нужд самого научного познания, еще Эйлер, как выше уже отмечалось, сформулировал это требование. Им вместе с тем определяется научное ядро понятия сущности, которое должно быть сохранено. В связи с таким пониманием сущности определяется и понятие явления как чего-то реально существующего и происходящего в мире. Нечто реально существующее представляет собой явление, поскольку оно оказывается проявлением сущности, осложненным и измененным многообразными взаимодействиями, в которые оно включено в действительности. Явление - это характеристика действительности, реально существующего, форма его существования. Явление - это понятие "онтологическое". Подлинное учение о понимаемых таким образом явлениях, неотделимое от учения о сущности как существенном в них, это онтология. Мы приходим, следовательно, к понятию явления, коренным образом отличному от того, которое составляет ядро феноменализма. Сведение явления к тому, что в нем непосредственно дано субъекту, - таков первый ход феноменализма. Отрыв от сущности и связанное с этим опустошение явления, изъятие из него того, что в нем существенно, - таков следующий его ход. Изъятие из явления сущности, существенных свойств, сведение его к тому, что из него непосредственно выступает в восприятии, и трактовка бытия как явления в таком понимании - такова суть феноменализма. На самом деле явление - это нечто существующее реально, независимо от способа его данности субъекту; оно определяется отношениями, которые складываются внутри реально существующей конкретной действительности между результатами многообразных взаимодействий и осложняемой, видоизменяемой ими основой явления. Подобно тому, как феноменализм подставляет на место реально существующего явления его отражение в чувственном восприятии, "объективный" идеализм подставляет на место сущности понятие, в котором она определяется. Таким образом явление и сущность обособляются друг от друга и превращаются в проекции субъекта - его восприятия или мышления. Вместе с тем восприятие представляется познанием явлений, лишенных того, что для них существенно, а мышление - познанием сущности вне явлений; таким путем обособляются друг от друга также восприятие и мышление, поскольку за каждым из них закрепляется обособленный предмет познания. На самом деле явление и сущность определяются через их взаимосвязи: явления обусловливаются "сущностью", сущность раскрывается через явления. Объединенные "онтологически", они и гносеологически выступают как единый объект единого процесса познания. Никак нельзя, изымая из явлений их сущность, отдать познание их в исключительное ведение восприятия. И мышление, а не только восприятие, участвует - и притом существеннейшим образом - в познании явлений, раскрывая существенное в них. Никак нельзя также оторвать познание сущности, т.е. существенного в явлениях, от чувственного восприятия этих последних. Познание исходит из явлений и к ним же возвращается, но оно начинается с того, что непосредственно дано субъекту в восприятии на еще не проанализированной поверхности явлений; в процессе их познания мышление, научное познание мира, неразлучное с его практическим изменением, все глубже и глубже вскрывает глубинные закономерности бытия, далеко выходя за пределы того, что доступно непосредственному чувственному восприятию; при этом исходные явления, включаясь в новые связи, раскрываются в новом содержании, с новых сторон, в новом качестве; вместе с тем открываются все новые явления, требующие дальнейшего, все более глубокого раскрытия неисчерпаемого богатства мира. Самое определение явления как явления, т.е. являющегося познающему его субъекту, имеет гносеологический характер. Но здесь, как и вообще, гносеология неотделима от онтологии. Данная выше характеристика явления как конкретного бытия, в котором перекрещиваются разные взаимодействия, определяет объективную природу явления - того, ч т о является. Является же оно на разных ступенях процесса познания по-разному. На начальных этапах познания выступает лишь внешняя "оболочка" явлений, суммарный эффект еще не познанных, не раскрытых взаимодействий. По мере того как продвигается аналитическая и синтетическая работа мышления, познание асимптотически все более приближается к раскрытию того, что является; в познанном явлении все полнее, содержательнее раскрывается его сущность и через нее самое явление. Сущность, таким образом, необходимо вовлечена в процесс перехода явления как онтологического образования в факт познания, в явление познанное. Не считающееся с этим ошибочное обособление явления от сущности и гносеологической его характеристики - от онтологической породило то специфическое и порочное понятие явления (Erscheinung), которое выступило у Канта, обособившего явление от сущности. Затем позитивистический феноменализм вовсе устранил сущность и подставил на ее место явления (в начавшем складываться у Канта их понимании). Новый смысл получило понятие явления, феномена в современной феноменологии. Для того чтобы еще определеннее очертить выше намеченное понятие явления, целесообразно будет сопоставить его с понятием феномена, составляющего ядро идущего от Гуссерля феноменалистического направления (и связанного с ним экзистенциализма). И для Хайдеггера (М. Heidegger) и для Сартра (J.P. Sartre) понятие феномена является центральным^. В своем обосновании феноменологии как онтолог и и они исходят из его анализа. Особенно поучительно для характеристики феноменологии понятие феномена выступает у Хайдеггера. Феномен для Хайдеггера - это сущее, которое само себя являет и обнаруживает ("Phanomen" это "das Sich-an-ihmselbst-zeigende, das Offenbare")^. Иначе говоря, феномен - это явление, которое непосредственно отождествляется с сущим. В этом и заключается основной смысл и основной порок феноменологии как онтологии. Определяя понятие феномена, Хайдеггер одновременно стремится непосредственно слить его с сущим и отмежевать от явления. Коренное отличие феномена как CM.: Heidegger М. Sein und Zeit. Einleitung: Die Exposition der Frage nach dem Sinn von Sein. Tubingen, 1953. особенно S. 28-31 ("Der Begriff des Phanomens") и S. 34-39 ("Der Vorbegriff der Phanomenologie"): Sartre J.P. L'etre el ie neani. P., 1955 (Introduction & la recherche de l'etre. I, L'idee de phenornSne). P. 1 1-14. Смысл утверждения понятия феномена как центрального понятия феноменологической философии Сартр видит в том, что этим, по его словам, отвергаются "потусторонние миры". Однако этим Сартр отвергает не только понятие сущности или вещи в себе как чего-то трансцендентного, обособленного от явления; Сартр снимает заодно и отношение того, что непосредственно дано на поверхности явления, к тому, более глубокому содержанию, которое лежит за поверхностью явлений. Отношение явления - "феномена" в его непосредственной данности к тому, что опосредствованно раскрывается за его поверхностью, Сартр заменяет отношением единичного явления и бесконечного ряда явлений, лежащих как бы на одной плоскости. К такому ряду феноменов Сартр и сводит бытие. "Наша теория феномена, - пишет он. - заменяет реальность вещи объективностью феномена, которую она обосновывает ссылкой на бесконечный ряд феноменов". Таким образом исходное (феноменологическое) понимание феномена у Сартра, собственно, вплотную примыкает к феноменалистической трактовке. Оно очень мало пригодно для обоснования феноменалистической онтологии, к чему. следуя за Хайдеггером и Гуссерлем, стремится Сартр. Неудивительно, что, когда перед ним затем встает вопрос о сущности человека, он вынужден установить между существованием человека как явления, как "феномена" и сущностью одностороннее отношение и, просто оборачивая старую метафизику наизнанку, признать сущность лишь чем-то производным от несущественного существования. (CM.: Sartre J.P. L'Existentialisme est un Humanisme. P., 1946.) ^ Heidegger М. Sein und Zeil. S. 28. являющегося бытия от явления в понимании Хайдеггера состоит в том, что явление - это нечто, что дает о себе знать (sich meldet) опосредствованно - через признаки, симптомы, символы. То, посредством чего оповещает о себе (sich meldet) явление, само должно непосредственно себя обнаруживать (sich zeigen). Феномен прямо противопоставляется явлению, потому что последнее познается опосредствованно, феномен же - это бытие, которое само в себе раскрывается. Это представление о феномене и есть тот основной ход, посредством которого феноменология выдает себя за онтологию. Явление, по Хайдеггеру, предполагает феномен, т.е. бытие, которое "само себя в себе показывает". Все при этом переворачивается вверх дном. Мы идем ко все более глубокому опосредствованному познанию сущего не от явлений; по Хайдеггеру, к ним можно подойти лишь после того, как сущее само в себе себя обнаружило и показало в виде феноменов. Квалифицируя бытие как феномен и объявляя феномен бытием, феноменология Хайдеггера утверждает, что бытие само себя в себе обнаруживает. Сами феномены могут быть от нас скрытыми или неадекватно раскрытыми; для их адекватного раскрытия нужна познавательная работа, нужен феноменологический анализ. Необходимость его не отрицается феноменологией; но дело в том, как этот анализ понимается. Феноменологический анализ, с точки зрения феноменологического метода, должен лишь устранить то, что закрывает или искажает феномены, и тогда они сами нам себя покажут. Феноменологический анализ лишь снимает завесу, которая заслоняет феномен от нас. Познание бытия не совершается путем соотнесения и анализа его собственного содержания в его взаимосвязях и опосредствованиях. Познание ничего, собственно, не выявляет в бытии, не познает в нем, а лишь устраняет то, что скрывает бытие от нас и мешает ему самому себя нам показать. Познание не проникает в самое бытие, в его содержание, не прослеживает, как различные его стороны друг друга опосредствуют. Феноменология - прямой антипод всякой диалектики. Она - интуитивное созерцание обособленных данностей, исключающее из бытия всякую взаимообусловленность, а из познания - всякое опосредствование. Познание выпадает из бытия и не мыслится как проникновение в него познающего человека^; именно поэтому представляется, будто бытие в качестве феномена само себя нам показывает, что само оно непосредственно дано на своей обращенной к нам поверхности. Сопоставление намеченного нами выше понятия явления с понятием феномена, составляющим ядро столь влиятельного в современной философии феноменологического направления, позволяет еще яснее и резче определить пути, которыми мы идем. Таким образом исследование научного мышления как познания показывает, что основными его процессами являются анализ и синтез. Оно показывает также, в чем заключаются анализ и синтез на уровне отвлеченного мышления. Анализ выступил прежде всего в движении познания от непроанализированной конкретности чувственного созерцания к абстрактным понятиям; это анализабстракция. Синтез выступил прежде всего в движении познания от абстрактных понятий к мысленному восстановлению конкретного как проанализированного целого в соотношении его многообразных определений. Это никак не означает, что анализ и синтез внеположны, обособлены друг от друга, а только то, что в движении познания от конкретного, взятого как еще не проанализированное целое, к абстрактному на передний план выступает анализ, а в движении от абстракции к конкретному - синтез. ^ В этом, между прочим, гносеологические корни общей концепции человеческого существования как "брошеиности" человека в мире. (Geworfenheit in die Welt), в силу которой основным чувством человека, выражающим самый модус его существования, является тревога (Angst). Но при этом каждое звено анализа неразрывно связано с синтезом (как вдох и выдох, по выражению Гете) и точно так же каждое движение синтеза - с анализом. На каждом этапе того пути, который в целом может быть охарактеризован как аналитический, поскольку анализ выступает в нем на передний план, анализ непрерывно переходит в синтез и наоборот; подобно этому на каждом этапе того пути, который в целом может быть охарактеризован как синтетический, поскольку в нем синтез выступает на передний план, синтез непрерывно переходит в анализ и наоборот: они взаимообусловлены. Соотносительность анализа и синтеза на всем пути движения мышления обусловлена уже тем, что, насколько синтетической ни была бы понятийная характеристика какого-либо явления, она все равно представляет собой продукт анализа действительности и абстракции от ряда ее сторон. Подобно этому, насколько далеко ни был бы продолжен анализ, ведущий к какому-нибудь понятию, это последнее все же заключает в себе закономерную связь (синтез) существенных сторон явления. И чем дальше продвинут анализ, тем шире синтез, который осуществляет заключенное в понятии обобщение. Собственно, строго говоря, вообще нет двух путей или двух отрезков пути познания, из которых один представлял бы собой анализ, а другой - синтез. Анализ и синтез - две стороны единого процесса. Каждое звено познания, каждая категория мышления есть абстрактный продукт анализа конкретной действительности и вместе с тем звено синтетического процесса - мысленного восстановления конкретного в его уже проанализированной закономерности. Анализ и синтез формируются в практической деятельности и в зависимости от ее уровня выступают в разных формах. Задача изучения мышления в этом отношении состоит не в том, чтобы везде констатировать наличие анализа вообще или синтеза вообще, а в том, чтобы проследить движение анализа и синтеза и выявить те качественно различные формы, которые они принимают на различных уровнях и этапах познания. На уровне чувственного отражения анализ выступает в двух формах - различения и дифференцировки. Дифференцировка совершается через замыкание связи дифференцируемого раздражителя с ответной реакцией организма; дифференцирование - это анализ, осуществляемый посредством синтеза. Дифференцировка тех или иных чувственных свойств совершается по мере того, как новые стороны вещей приобретают сигнальное значение для поведения^. От анализа-дифференцировки надо отличать анализ-различение. Как и дифференцировка, элементарное чувственное различение осуществляется анализаторным аппаратом, адекватным действующим на него раздражителем, в силу своей структуры способным их анализировать. (И.П. Павлов потому и назвал эти аппараты анализаторами.) В результате анализа, совершающегося в процессе взаимодействия анализатора с действующими на него раздражителями, в результате воздействия раздражителя на рецепторную часть анализатора - в его ответной деятельности совершается чувственное различение окружающих вещей. Оно образует ту канву, на которой дифференцировка чертит свой узор. Различение - предпосылка для синтеза элементов, выделяемых в ходе этого различения. Синтезом является всякое соот'' Так, когда при доставании обезьяной пищи (плода) через решетку в процессе проб, которые являются средством практического анализа окружающего, обезьяна достает плод палкой и не может достать его шляпой с широкими полями, не проходящей через решетку, обезьяна приходит к дифференцировке формы предмета, форма палки становится сигнальным признаком орудия для доставания пищи. Затем таким же образом она приходит к дифференцировке размера, длины предмета, когда в процессе проб при доставании далеко расположенного плода оперирование короткой палкой не получает подкрепления. В ходе практической деятельности людей дифференцируются по преимуществу те стороны вещей, учет которых оказывается необходимым для успеха этой деятельности, (См.: Павловские среды. М^ Л.: АН СССР, 1949. Т. 2. С. 294-296, 385-388. Об анализе и синтезе у обезьян см.: Воронин Л .Г. Анализ и синтез сложных раздражителей нормальными и поврежденными полушариями головного мозга собаки. М., 1948; Вайтонис Н.Ю. Предыстория интеллекта: К проблеме антропогенеза. М.; Л., 1949. 91 I* -^ fc-^ несение, сопоставление, всякое установление связи между различными элементами. В чувственном познании, в восприятии синтез выступает в виде изменения чувственных элементов, их конфигурации, структуры, формы и той или иной их интерпретации в результате соотнесения выделенных анализом составных частей его смыслового содержания. Единство синтеза и анализа на уровне эмпирического познания отчетливо выступает в сравнении. На начальных стадиях ознакомления с окружающим миром вещи познаются прежде всего путем сравнения. Сравнение начинается с соотнесения или сопоставления явлений, т.е. с синтетического акта, посредством которого производится анализ сравниваемых явлений - выделение в них общего и различного; выступающее в результате анализа общее, в свою очередь, объединяет, т.е. синтезирует, обобщаемые явления. Таким образом сравнение - это анализ, который осуществляется посредством синтеза и ведет к обобщению и новому синтезу. Сравнение - это конкретная форма взаимосвязи синтеза и анализа, осуществляющая эмпирическое обобщение и классификацию явлений. Роль сравнения особенно велика на уровне эмпирического познания, на начальных его ступенях, в частности, у ребенка. На уровне теоретического познания анализ и синтез выступают в новых формах. Анализ, вычленяя существенные свойства явлений из несущественных, необходимые из случайных, общие из частных, переходят в абстракцию. Синтез выступает в переходе от абстракции к мысленно восстанавливаемому на его основе конкретному. Он осуществляется здесь: 1) путем соотнесения при объяснении конкретных явлений нескольких закономерностей (например, законом Бойля-Мариотта, Гей-Люссака и т.д.), полученных в результате аналитического расчленения перекрещивающихся зависимостей; 2) путем введения каждой из этих закономерностей в новые конкретные обстоятельства, в которых исходные категории получают новую форму проявления (например, прибавочная стоимость в условиях капиталистического общества выступает в виде прибылей) и т.д. В теоретическом познании синтез выступает в виде "построения" новых, все более сложных объектов (геометрических фигур, чисел и т.д.), т.е. введения их в поле рассмотрения на основе закономерных соотношений их с исходными объектами (в геометрическом рассуждении с линиями, углами и т.п.) и включения, таким образом, этих последних во все новые связи. Научное мышление совершается в абстрактных понятиях. В связи с этим существенно важно, хотя бы в самых общих чертах, раскрыть природу не только анализа и синтеза, но и абстракции и обобщения. На двух крайних полюсах познавательной деятельности абстракция выступает в двух отчетливо различимых формах. Первая, элементарная, форма абстракции необходимо имеется уже в каждом акте чувственного познания и заключается в отвлечении от одних свойств чувственно воспринимаемого предмета при выступании других. В основе такой элементарной абстракции лежит то, что некоторые свойства воспринимаемого оказываются "сильными" раздражителями и в силу этого они выступают на передний план. Вызывая сильный процесс возбуждения, эти раздражители по нейродинамическому закону индукции тормозят дифференциацию других свойств предмета, являющихся более слабыми раздражителями. В основе такой формы абстракции лежит, следовательно, торможение дифференцировки свойств, т.е. определенной формы анализа. Сильными при этом являются свойства биологически наиболее значимые, т.е. связанные с природными потребностями; специально для человека такими являются также свойства, связанные с потребностями общественной практики. Эта элементарная форма чувственной абстракции остается в пределах чувственного, не приводит к обнаружению никаких новых, чувственно не данных свойств предметов; ее положительная познавательная функция заключается в моделировании чувственно познаваемого в соответствии с потребностями практического действия. Момент абстракции есть уже в каждом рефлекторном акте, поскольку он отвечает на определенный - сигнальный - раздражитель относительно независимо от других, одновременно действующих. И здесь уже выступает та существенная черта абстракции, что она не только от чего-то отвлекается, но и что-то выделяет. При данной форме абстракции выделяется сигнальный раздражитель путем отвлечения от несигнальных; сигнальный же раздражитель выделяется, дифференцируется через соотнесение его с подкрепляемым ответным действием; его дифференцировка - это анализ, осуществляемый через синтез, через соотнесенность с подкрепляющим эффектом действия. Сигнальность и сила раздражителя - это непосредственное чувственно-практическое выражение его существенности для потребностей жизни, для практического действия. Абстракция в действительности всегда есть отвлечение существенных свойств предмета или явления от несущественных; абстракция всегда имеет двойной аспект - позитивный и негативный: абстрагировать - это значит не только отвлечься от чего-то, но и отвлечь что-то от чего-то другого, а значит и отвлечься от одних сторон явления, иизвлеч ь, выделить другие. Охарактеризовать абстракцию вообще как отвлечение от каких-то обстоятельств или сторон явления, не определив, какие именно стороны явления и от каких отвлекаются, - значит упустить самое существенное. Дать подлинное определение абстракции - значит указать, что от чего абстрагируется. На самом деле решающим является то, что научная абстракция - это отвлечение от привходящего, несущественного, маскирующего природу, или "сущность", изучаемого явления и извлечение, выявление, выделение этой последней: абстракция - это отвлечение существенного от несущественного, поэтому она неотделима от анализа (в свою очередь, неотрывного от синтеза). При этом научная абстракция, характеризующая отвлеченное научное мышление, - это не акт субъективного произвола. Научная абстракция объективно обусловлена. Такова, например, абстракция от температуры тела, закономерно практикуемая научным мышлением при изучении изменений давления газа, вообще так называемых изотермических явлений, т.е. явлений, изменение которых как таковых обычно не зависит от температуры. Примененная к исследованию этих явлений, абстракция от температуры приводит к открытию закономерности давления и объема газа (закон Бойля-Мариотта), которая не выступает, пока мысль не абстрагируется от привходящих обстоятельств. Но абстракция от температуры не применяется в науке при изучении, например, звуковых волн и вообще так называемых адиабатических явлений, которые объективно связаны с температурными изменениями. Абстракция в научном мышлении направлена на раскрытие собственных, внутренних, существенных свойств явлений в их закономерных зависимостях, в соответствии с которыми она совершается. В этих положениях заключена основа теории абстракции, отправная точка для решения связанных с нею проблем. На этой основе можно внести ясность и в теорию научного обобще ния. Обобщение, как и абстракция, на двух крайних полюсах выступает в отчетливо различимых формах - в виде генерализации и собственно обобщения - понятийного, необходимо связанного со словом как условием и формой своего существования. Генерализация (первосигнальная) - это обобщение, осуществляющееся физиологически посредством иррадиации возбуждения; это- обобщение, которое совершается по сильному признаку (т.е. по признаку или свойству, являющемуся сильным раздражителем), или по нескольким таким признакам, или, наконец, по отношению между ними. Отличительная особенность первосигнальной генерализации по отношению к понятийному обобщению отчетливо выступает в ранних детских обобщениях, выражающихся в переносе слова на разные предметы. Здесь генерализация (первосигнальная) и обобщение (понятийное, второсигнальное) непосредственно сталкиваются между собой, поскольку речь идет об оперировании словом, а самое оперирование им - перенос его с одного предмета на другой - совершается сначала по законам генерализации, а не словесно-понятийного обобщения, не по понятийно существующему, а по "сильному" признаку. В результате получаются те своеобразные обобщения, многочисленные примеры которых зафиксированы в различных дневниковых записях. При овладении словом сначала вместо объективно существенного в качестве определяющего выступает наиболее "сильный" признак и лишь затем "сильным" становится объективно существенный признак. В пределах собственно обобщения тоже различаются две разные формы: элементарное эмпирическое обобщение и обобщение, до которого возвышается теоретическое мышление в результате раскрытия закономерных, необходимых связей явлений. Согласно эмпирической теории обобщения, которая знает только одну элементарную его форму, обобщение совершается путем сравнения различных предметов или явлений, отбрасывания признаков, отличающих их друг от друга, и выделения тех, в которых они сходятся. Одно из возражений, которое обычно выдвигают против этой теории, заключается в том, что она оставляет нерешенным основной вопрос: по каким линиям, признакам должно идти это сравнение и какие предметы должны быть в него вовлечены. В связи с этим в этой эмпирической теории обобщения усматривали наличие порочного круга: класс тех предметов, сравнение которых должно определить общие им свойства, сам может быть определен лишь посредством этих свойств; таким образом процесс обобщения посредством сравнения предполагает знание тех общих свойств, которые должны быть определены в его результате. Такой круг преодолевается жизнью, практикой. Элементарные формы обобщения совершаются независимо от теоретического анализа. Элементарное обобщение первоначально совершается по "сильным" признакам. "Сильные" свойства - это свойства жизненно, практически существенные. Они непосредственно, чувственно выступают на передний план в восприятии и регулируют направление чувственного эмпирического обобщения. Таким образом практика разрывает порочный круг, который выступает в теории эмпирического обобщения, когда оно, как и вообще познание, рассматривается в отрыве от жизни, от практики. На самом деле эмпирическое обобщение реально существует; в признании его нет никакого порочного круга. Эмпирическая теория обобщения вызывает тем не менее серьезные возражения. Первое состоит в том, что теория обобщения посредством сравнения и отбрасывания различных расходящихся свойств сравниваемых предметов, отвлечения от них и сохранения тех, в которых они сходятся - тождественных или схожих, - это в лучшем случае теория элементарного чувственного обобщения, которое не выходит за пределы чувственного и не ведет к абстрактным понятиям, а не общая теория обобщения, включающая его высшие научные формы. Второе возражение затрагивает рассматриваемую теорию и в этой ограниченной сфере чувственного: обобщение, практически значимое и научно оправданное, - это не выделение вообще какихлибо общих свойств, в которых предметы или явления схожи между собой, независимо от того, что это за свойства; обобщение как акт познания практически или научно значимого есть выделение не любых общих свойств явлений, а таких, которые для них существенны. Существенные же свойства выделяются посредством анализа и абстракции. Эмпирическое познание на первых шагах нащупывает существенное в явлениях путем сравнения, сопоставления явлений, раскрывая общее между ними, потому что общее, устойчивое, служит вероятным индикатором того, что для данных явлений существенно. Но нечто не потому является существенным, что оно оказалось общим для ряда явлений, - оно потому оказывается общим для ряда явлений, что существенно для них. Приведенное положение образует основу теории обобщения, отправной пункт для решения всех вопросов, связанных с проблемой обобщения. К теоретическим обобщениям высокого порядка приходят, раскрывая посредством анализа, сочетающегося с абстракцией, существенные свойства явления, в их закономерных, необходимых связях. "Самое простое обобщение, первое и простейшее образование понятий..., - пишет Ленин, - означает познание человека все более и более глубокой объективной связи мира"'^; "Всякое общее есть (частичка или сторона или сущность) отдельного"^'; в общем "мы отделяем существенное от являющегося"'^; от случайного. Совокупность свойств, необходимо друг с другом связанных, всегда оказывается общей для всех явлений, в которых налицо хотя бы одно из этих свойств. Чем более глубокие связи раскрывает мысль, к тем более высоким обобщениям она приходит. Особенно широкие возможности открывает обобщение отношений, Система положений, выражающая зависимость производных отношений от исходных, может быть распространена сразу на любую совокупность предметов, между которыми есть исходные отношения, независимо от всех прочих свойств этих предметов. Поэтому члены таких отношений выступают как переменные, на место которых могут быть подставлены любые значения (при условии, что отношения между ними отвечают исходным положениям). Не только члены отношений, находящиеся в закономерной зависимости один от другого, но и сами эти отношения могут заключать в себе переменные. Тогда при определенных частных значениях переменных данный закон переходит в другой, более частный. Общее, составляющее содержание научного понятия, - это не любое свойство, в котором сходятся несколько единичных предметов или явлений, это существенное в них. Именно в силу своей существенности для определенного круга явлений оно и является общим для них. В силу связи общего с существенным можно, выделив вообще что-либо общее, предположить, что оно является вместе с тем и существенным для данных явлений; при этом общность используется лишь как индикатор существенности, но не как ее основание. Из того, что какое-нибудь свойство является общим для предметов, еще не следует, что оно для них существенно: можно найти нечто общее между самыми разнородными предметами, например, объединить в один класс по общности цвета вишню, пион, кровь, сырое мясо, вареного рака и т.д. Научного обобщения так не получится. Из того, что определенное свойство существенно для соответствующих явлений, с необходимостью вытекает его общность для них. Научное обобщение предполагает абстракцию. Выделяя существенное для определенного круга явлений, научная абстракция тем самым выделяет то, что является общим и притом существенно общим для них. Научное обобщение - производный эффект анализа, связанного с абстракцией. При этом абстрагирование, ведущее к обобщению, заключается в научном понятии и не отрывает общее от частного. В научном понятии, в законе частное не исчезает, а сохраняется в виде переменных, которые могут получить разное частное значение. В этом смысле общее богаче частного, содержит его хотя и в неспециализированном виде, в себе. Общее содержит в себе частное еще и в том смысле, что из общего как существенного вытекают, следуют более частные свойства явлений. Обобщение посредством абстракции не сводится к простому отбору общих свойств из числа непосредственно, эмпирически, чувственно данных. Обобщение - это всегда не только отбор, но и преобразование. Общее понятие, будучи продуктом научной абстракции, "идеализирует" явления, оно берет их не такими, какими они непосредственно даны, а в чистом виде, не осложненном, не замаскированном '^ Ленин В.И. Философские тетради. М.: Госполитиздат, 1947. С. 153. '"' Там же. С. 329. '^Тамже, сторонними, привходящими обстоятельствами. В выключении этих привходящих обстоятельств, осложняющих, маскирующих сущность явлений, и состоит преобразование непосредственно данного, ведущее к абстрактному -понятию о явлении. Понятие прямо, непосредственно не совпадает с явлением и не только потому, что не исчерпывает и никогда не может исчерпать его, но и вследствие того, что в понятии непосредственно данное преобразуется посредством абстракции. Вместе с тем понятие - это и не идеальный предмет, обособленный от реального, материального. Понятия существуют не как обособленные идеальные предметы, наряду с реальными, материальными предметами или явлениями, а лишь как понятия о предметах или явлениях, их свойствах и отношениях (точнее, о свойствах в их взаимозависимости и взаимоотношениях). Отражая многообразные свойства реальных, материальных явлений, понятия, фиксируясь, объективируясь в слове, могут, конечно, вторично выступать как идеальные объекты мысли, но они не перестают из-за этого быть тем, что они по своему существу есть - отражением, познанием бытия. Понятие - это не мысль, противопоставляемая непосредственно чувственно воспринимаемому явлению; в понятии само явление выступает освобожденным в результате абстракции от привходящих обстоятельств, которые его осложняют. Ясно теперь, в чем заключается основная ошибка теории обобщения Беркли, оказавшей столь сильное влияние на ряд последующих теорий обобщения (Локка, Юма и т.д.), с одной стороны, и в чем вместе с тем несостоятельность таких его критиков, как, например, Гуссерль, - с другой. Согласно Беркли, всякий реально существующий треугольник (например, начерченный мной мелом на доске) всегда является прямо-, тупо- или остроугольным, т.е. треугольником той или иной формы, а не треугольником вообще. Рассуждая об этом эмпирически данном треугольнике, можно отвлечься от некоторых его свойств. Доказывая какую-нибудь геометрическую теорему, можно не принимать во внимание того, что нарисованный треугольник является прямо-, остро- или тупоугольным. Поэтому, если при доказательстве теоремы не исходить из того, что треугольнику присуща определенная форма, оно будет относиться к треугольникам любой формы, будет иметь общий характер. Общим, по Беркли, является частный случай, поскольку он представительствует (репрезентирует) другие, столь же частные случаи. Таким образом в собственном смысле слова общее в отличие от частного, согласно Беркли, вообще не существует. Беркли не находит общего в вещах, потому что он ищет его вне частного, обособленно от него. Об этом свидетельствует его основной аргумент, согласно которому общего не существует, так как каждый треугольник всегда является либо прямо-, либо тупо-, либо остроугольным, а не треугольником вообще, как будто общее - это то, что исключает частные определения предмета, а не объединяет их многообразие, определяя предмет (треугольник) закономерными соотношениями его существенных свойств. Отвергая существование общего в вещах, вследствие ложного понимания соотношения общего и частного, Беркли далее отрицает обобщение и в познании. Сведение общего к частному в вещах Беркли распространяет и на познание, так как, подставляя идеи на место вещей, он их отождествляет. Таким образом в основе теории обобщения и абстракции у Беркли лежит идеалистическое отождествление идеи и вещи и ошибочное представление об общем как о чем-то обособленном от частного. Критикуя теорию Беркли (а также Локка, Юма'^ и вообще эмпириков-сенсуалистов), Гуссерль'^ справедливо подчеркивает то, что вообще понятие (хотя бы то О теории абстракции у Беркли, Локка, Юма см.: Беркли Д. Трактат о началах человеческого знания. СПб., 1905; Локк. Опыт о человеческом разуме. М., 1898; Юн. Трактат о человеческой природе. М., 1906. Кн. 1. Об уме. "^ Husseri Е. Logische Untersuchungen. Bd. 2. Teii 1. Drilte, unveranderte Auflage. Halle, 1922. Teil II. Die ideale Einheit der Spezies und die neueren Absikanionstheorien. Кар. 2 (CM. о Локке, с. 126-134). Viertes Kapilel. Abstraktion und Reprasentation. (О Локке и Беркли, с. 166-184). Кар, 15. Phanomenologisctie Sludie liber Humes Abstraktionslheorie. S. 184-207. же геометрическое понятие треугольника) есть нечто идеальное и не может быть отождествлено с эмпирически данным тругольником, в том числе и с чертежом на бумаге или на доске. Но, утверждая идеальность понятия (геометрического треугольника), он превращает понятие, идею в обособленную от материальных вещей идеальную вещь, объект интеллектуального созерцания. Между тем как на самом деле они являются идеализированным посредством абстракции отражением существенных свойств изучаемых явлений. Если у Беркли есть обобщение (абстрагирование одних частных, эмпирически данных свойств от других), но нет общего, то у Гуссерля есть общее в виде идеального родового признака (species), но нет обобщения, нет процесса, пути, который вел бы от вещей к общим понятиям о них. Общее содержание понятий, по Гуссерлю, дано, якобы, непосредственно в акте интеллектуального созерцания родовых признаков (species), так же как частное непосредственно дано в чувственном созерцании. Наличие этих двух, как будто бы независимых друг от друга и чужеродных, актов познания служит гносеологическим основанием онтологического обособления общего и частного. Вместо того, чтобы выступать как познание реальных, материальных вещей, процессов, явлений в закономерных взаимосвязях их существенных свойств, понятие само превращается в особую идеальную вещь или сущность - в духе платонизма и "реализма" средневековой философии. Но исходя именно из такого понимания общего как обособленного от частного, Беркли и пришел к отрицанию общего и растворению его в частном. Таким образом, если Гуссерль критикует Беркли, выявляя ряд слабых мест в его концепции, то, с другой стороны, Беркли заранее опрокидывает концепцию Гуссерля, так как свои основные аргументы против существования общего он извлекает в принципе из той именно трактовки общего, которую защищает Гуссерль. Вопрос о соотношении общего и частного- коренной вопрос теории обобщения и всей теории познания в целом. Абстрагирование общего в научном понятии не может означать отрыва его от частного. Отрыв общего от частного означает вместе с тем и отрыв общего понятия от предметов и явлений действительности. Отрыв понятий от предметов и явлений действительности, осуществляемый посредством отрыва общего от частного, неизбежно ведет к тому, что мышление в понятиях сводится к мышлению о понятиях, обособленных от их предмета. Дело, начатое таким образом, доводится до своего логического конца, когда к тому же еще и само понятие сводится к его определению. Это и есть тот путь, который с неизбежностью приводит к формалистическому пониманию мышления в понятиях. Подмена мышления о предметах и явлениях действительности оперированием с понятиями, обособленными от предметов, и с их дефинициями и есть основа формалистического подхода к мышлению. На самом деле мышление в понятиях никак не сводится к мышлению о понятиях; оно есть прежде всего познание предметов этих понятий. Обобщение, выражающееся в абстрактных научных понятиях, возникает в результате 1) анализа, посредством которого существенное дифференцируется от несущественного (первое в качестве существенного необходимо выступает как общее для данной категории явлений, второе - как частное, специфицирующее отдельные явления); и 2) абстракции, посредством которой общие свойства, входящие в понятие, извлекаются из явления в его конкретности и "идеализируются", берутся в чистом виде, не осложненном посторонними привходящими обстоятельствами, маскирующими или осложняющими их собственную природу в ее внутренних закономерностях (пример: понятие "идеального газа", строго отвечающего законам Бойля-Мариотта и Гей-Люссака). С ролью абстракции в обобщении связаны так называемые "определения 4. Рубинштейн СЛ. 97 через абстракци ю"'^ и, значит, вообще вопрос об определении и образовании понятий. При определении через абстракцию исходят из неких эмпирических данных объектов (например, из эмпирически данного множества предметов при определении числа, из эмпирически данных фигур - при определении геометрических образований) и образуют абстрактное понятие, фиксируя те свойства данных объектов и те отношения между ними, которые остаются инвариантными при преобразованиях, которым они могут подвергнуться. В обобщенной форме отношение, посредством которого при определении через абстракцию образуется понятие, обозначается как "эквивалентность", равнозначность двух или нескольких объектов. Эквивалентность - отношение типа равенства, обладающее свойством коммутативности (если а ~ b, то и b ~ а) и транзитивности, (если а ~ b и b ~ c, то и а ~ c). Посредством эквивалентности, исходя из множества предметов, определяется тождественность понятия, образованного из них таким образом. Так, например, направление определяется как свойство, общее всем параллельным прямым, остающееся инварантным при переходе от одной из параллельных прямых к любой другой. (Такое определение направлений считается обоснованным, поскольку отношение параллельности обладает теми же свойствами - симметричностью и транзитивностью, что и отношение эквивалентности, а также равенства.) Аналогично геометрическое образование и его форма (треугольник, круг и т.д.) определяются как то в фигуре, что остается инвариантным при изменении положения и величины. Число определяется, как то свойство множества, которое остается инвариантным при соотнесении его элементов так, что каждый элемент одного множества однозначно соотносится с элементами другого множества. В определении через абстракцию определяемое выступает как нечто (x), которое остается инвариантным при некоей группе преобразований, без прямого определения того, чтб оно в своей специфичности есть. Вместо того, чтобы определить позитивное содержание понятия через внутренние закономерные соотношения сторон или свойств соответствующего явления и показать его инвариантность по отношению к признакам, от которых абстрагируются, при определении через абстракцию понятие характеризуется его независимостью (инвариантностью) по отношению к тому, от чего абстрагируются. Специфику этого и возможность другого, генетического, конструктивного пути можно уяснить себе на примере числа. Через абстракцию число определяется посредством равночисленности исчисляемых множеств. Другой путь его определения - конструктивный - осуществляется, исходя из единицы, по принципу полной индукции. При таком обоосновании числи числа выступают в своих внутренних взаимоотношениях как упорядоченные множества, посредством которых при счете упорядочивается и исчисляемое. Каждое число определяет численность множества (а не наоборот, как при определении числа через абстракцию). При этом специально показывается, что результат счета не зависит от порядка, в котором он производится (таким образом инвариантность по отношению к несущественным внешним отношениям обосновывается, исходя из закономерности внутрених отношений). Определение числа через равночисленность соотносимых множеств (при определении через абстракцию) скрыто предполагает упорядочение самих отношений и, значит, соотносимых множеств. При определении через абстракцию утверждается определенность числа посредством равночисленных множеств, но этим не вводятся индивидуально определенные числа. Об "определениях через, абстракцию" см.: Weyl H. Philosophic der Mathemacik und der Naturwissenschaft: Handbuch der Philosophic. Mlinchen; Berlin, 1927. S. 9-10, 101-102. Принцип определения через абстракцию имелся уже у Лейбница. Он отчетливо сформулирован у Фреге (Frege). Определения через абстракцию сейчас широко применяются в математике и физике, в теоретическом естествознании (см. примеры дальше). При таком определении понятие является неким x, определенным лишь постольку, поскольку оно должно отвечать известным условиям - инвариантности при некоторых преобразованиях внешних по отношению к нему свойств, от которых понятие должно быть отвлечено; оно лишено каких-либо собственных ("внутренних") определений (в переменную здесь, таким образом, превращают не то частное, внешнее, привходящее, от чего абстрагируют, а обще е). Поэтому посредством определения через абстракцию при таком ее понимании создается "ф ормальна я" система, безразличная к внутреннему содержанию, к свойствам объектов, о которых идет речь. Поэтому, например, Вейль, вообще не стоящий на позициях формализма, говоря об определении через абстракцию, в этой связи заявляет: "Математику совершенно безразлично, что такое круги" ("Es ist fur den Mathematiker ganz gleichgliltig, was Kreise sind")^. Ясно, что такое утверждение ведет к отрытому формализму. Конечный смысл этого утверждения применительно к математике выразил Рассел в своем известном афоризме: "Математика - это наука, в которой мы не знаем, ни о чем мы говорим, ни того, истинно ли то, что мы утверждаем". (О второй части этого положения см. дальше.) Идя далее таким путем, в конечном счете, приходят к представлению об обособленном существовании, с одной стороны, эмпирических объектов, с другой - идеальной области понятий. Понятия, определяемые через абстракцию указанным выше способом, отталкиваясь от эмпирических вещей, не являются в собственном смысле слова познанием этих вещей. Они в лучшем случае - рабочий аппарат (совокупность инструментов), которым пользуются при познании и о котором можно разве сказать, что им удобно или экономно работать, но нельзя утверждать, что он истинен. Не приходится, значит, отождествлять специальную форму определения через абстракцию с общим положением о роли абстракции в научном познании. В абстракции, о которой выше шла речь, на передний план выступает ее позитивная сторона - то, чтб абстрагируют в его закономерных внутренних взаимосвязях и взаимозависимостях независимо от внешних обстоятельств. Так, в отношении газа на передний план выступает постоянное отношение между давлением и объемом. Поскольку оказывается, что это соотношение остается постоянным при неизменной температуре, и нарушается при ее изменении, формулировке закона (Бойля-Мариотта) уравнивают температуру, т.е. абстрагируются от ее изменений с тем чтобы затем определить эффект изменения температуры, абстрагируясь от изменения давления, связанного с изменением температуры (в результате приходят к закону ГейЛюссака). Всякое определение понятий связано с выявлением инвариантных свойств и отношений (точнее, свойств в их отношениях), но на передний план в нем могут выступать инвариантные закономерные взаимоотношения свойств внутри того, что абстрагируется. (Внутренние закономерности - это и есть закономерные соотношения внутри того, что абстрагируется; внешним по отношению к ним является то, от чего абстрагируются.) Так как научная абстракция имеет, как мы видели выше, свое основание в природе самих вещей и явлений дейстительности, то и членение того, что абстрагируется из явлений и фиксируется в понятиях о них, и того, от чего при этом абстрагируются, т.е. внутреннего и внешнего, выражает структуру самой объективной реальности, и, значит, имеет "онтологическое" основание. Строгие научные понятия точных наук строятся на основе внутренних закономерностей изучаемых явлений и имплицитно их выражают. Возникающие в результате абстракции научные понятия не образуют поэтому области, особобленной от явлений. Научные понятия являются их познанием. Менее всего наука, идущая путем абстракции, неразрывно связанной с анализом, может сказать, что ей "безразлично", что есть изучамые ею явления. Наоборот, ответить на -этот вопрос, раскрыть природу '^ Weyil Н. Philosophic der Mathematik und Naturwissenschaft... S. 8-9. изучаемых явлений в их закономерных взаимосвязях и взаимозависимостях - такова задача как раз научного познания. К ее разрешению и ведет научная абстракция, приводящая к научным обобщениям, выражаемым в научных понятиях. Можно выделить три основных пути обобщения. Первый путь - элементарное эмпирическое обобщение, которое совершается в результате сравнения посредством выделения тех общих (схожих) свойств, в которых сходятся сравниваемые явления. Это локковское обобщение. Такое обобщение, во-первых, не гарантирует того, что общее, выделяемое таким образом является вместе с тем и существенным для данных явлений, как это должно быть в научных обобщениях. Такой путь может быть практически использован и фактически используется на начальных стадиях познания, пока оно не поднимается до уровня теоретического знания. Поскольку существенное в явлениях определенного рода необходимо является общим для них, общее может быть эвристически использовано как индикатор существенного. Однако из того, что существенное закономерно является общим, не следует, что общее необходимо существенно; в этом прежде всего заключается ненадежность, а значит, несовершенство такого обобщения. Во-вторых, такое обобщение есть лишь отбор из числа эмпирически, непосредственно, чувственно данных свойств; оно не способно поэтому привести к открытию чего-либо сверх того, что дано непосредственно, чувственно, В-третьих, наконец, общее, к которому приходят таким образом, остается в пределах эмпирических констатаций. В отличие от обобщения путем анализа и абстракции, оно не создает возможности выведения строгих законов, характеризующих точные науки. Этот путь восхождения от частного к общему и наведения мысли на эмпирические закономерности образует остов индукции, которая в той или иной логической обработке возводилась сторонниками сенсуалистического эмпиризма - от Бэкона до Милля - в ранг основного метода научного познания, якобы, единственного метода, способного давать новые обобщения. Как таковая, она противопоставляется дедукции, заключающейся, якобы, лишь в приложении уже имеющихся обобщений к тому или иному частному случаю и неспособной приводить к новым обобщениям. Таков элементарный способ обобщения, дающий предварительные эмпирические обобщения низшего порядка. Второй путь, - это обобщение через анализ и абстракцию, о котором выше шла речь. Третий способ обобщения заключается в самом процессе выведения или дедукции. Так, отправляясь от теоремы, согласно которой сумма углов треугольника равна двум прямым, доказывают, что сумма углов многоугольника с числом сторон n равна 2d(n - 2). Доказательство - дедуктивное - этой теоремы есть обобщение, поскольку оно распространяет положение, доказанное для треугольников, являющихся частным случаем многоугольников, на любые многоугольники. Подобным же образом обобщением является всякое рассуждение, исходящее из положения, согласно которому некое число n обладает известным свойством, и доказывающее, что в таком случае этим свойством обладает также число n + 1. Всякое обобщение, относящееся ко всем числам, совершается посредством доказательства того, что, если этим свойством, констатируемым по отношению к единице, обладает число n, то им обладает и число n + 1. Подобным же образом, констатировав, что определенным свойством обладает некое четное (или нечетное) число, и доказав то положение, что им в таком случае обладает всякое число 2n или 2n - 1, его обобщают в отношении всех четных (или нечетных) чисел. Этот способ обобщения обычно именуется полной или совершенной индукцией. Характеристика этого способа обобщения путем доказательства как индукции связана с неверным исходным представлением, будто всякое выведение или дедуцирование одного положения из другого совершается посредством силлогизмов, представляющих собой приложение общего положения к частному случаю. Из этого делается вывод, что всякая дедукция, всякое выведение одного положения из другого, представляет собою умозаключение от общего к частному. Поэтому обобщение, переход от частного случая к общему положению был отнесен к индукции. Под индукцией ученые от Бэкона до Милля разумели то эмпирическое обобщение, не имеющее доказательной силы, о котором шла выше речь. Умозаключение, которое обозначается полной индукцией, потому что оно ведет от частного к общему, есть вместе с тем дедукция, если под дедукцией разуметь доказательное выведение одного положения на основе других, из которых оно с необходимостью следует. В понятии дедукции обычно неправомерно сливались два различных понятия, а именно: под дедукцией разумели, с одной стороны, необходимое выведение одного положения из другого, доказательное рассуждение, с другой - рассуждение, идущее от общего к частному. Но умозаключение, являющееся дедукцией в первом значении этого термина, может быть индукцией во втором его значении. На самом деле, рассуждение, необходимое и доказательное, может и не быть рассуждением, идущим от общего к частному. Необходимое и доказательное рассуждение может идти и от частного к общему, примером чего и является полная индукция. Наличие того, что было названо полной или совершенной индукцией, т.е. умозаключение, которое совершается посредством доказательного выведения одного положения из другого и вместе с тем обобщает, означает, что нельзя сводить теоретическое познание, совершающееся посредством доказательного выведения новых положений, к силлогизмам, идущим от общего к частному. И самый силлогизм - не есть только дедукция, обособленная от индукции, не только переход от общего к частному в отрыве от обратного, встречного движения от частного к общему^. В обычной схеме силлогизма: A есть B, B есть C, следовательно, A есть C - скрыто заключенное в силлогизме обобщение (только поэтому силлогизм и представляется некоторым его критикам не как содержательное умозаключение, а как "ученое" пустословие). Логическая схема силлогизма фиксирует отношения, которые складываются врезультате определенной познавательной деятельности (как это и должна делать всякая логическая схема или формула), не раскрывая познавательного процесса, который к этому результату приводит. В силлогизме общее положение (A или B) применяется к частному случаю (C); для того чтобы это было возможно, нужно, чтобы C выступило в ходе умозаключения в новом обобщенном качестве А: собственно познавательное звено силлогизма заключается в том, чтобы включенный в систему отношений данного рассуждения частный случай, первоначально данный в качестве C, выступил обобщенно в другом своем качестве А. За "переносом" общего положения на новый частный случай здесь, как и вообще, стоит обобщение. Силлогизм всегда является содержательным умозаключением только тогда, когда его общая посылка выражает необходимую связь, а меньшая обобщает частный случай так, что он выступает как член этой связи: в силлогизме А есть B, B есть C, А есть C - B конкретизируется как C и C обобщается как B. Общее положение применяется к частному случаю только тогда, когда частный случай выступает в своих общих качествах'^. Нельзя рассматривать силлогизм только как применение общего положения к частному случаю и исключать оборотную сторону того же процесса - обобщение, ""Есть поэтому, как мы еще увидим, все основания говорить о единстве дедукции и индукции, их взаимосвязи и взаимопереходе друг в друга - если при этом иметь в виду умозаключение от общего к частному и от частного к общему. '°*См. об этом подробнее статью автора в жури. "Вопросы философии". (1957. № 5. С. 112.) Индукция как наведение на мысль об общем в результате сравнения, сопоставления, аналогии при этом сохраняется как умозаключение эмпирического познания, не поднявшегося еще до уровня познания теоретического; различия между умозаключениями от частного к общему и от общего к частному и различия между эмпирическим наведением и теоретическим выведением вообще должны быть отчленены Друг от друга. 101 лежащее в основе "подведения" частного случая под общее правило (положение). Теоретическое познание, совершающееся посредством доказательного выведения одного положения из других, не только, как мы увидим, предполагает обобщение, но и ведет к нему. Обобщение и теоретическое познание взаимосвязаны. Обобщение является необходимой предпосылкой теоретического познания. Решить задачу теоретически значит решить ее не только для данного частного случая, но и для всех однородных случаев. Теоретическое познание предполагает обобщение. Обобщение, полученное в результате анализа и абстракции, создает возможность теоретического познания. Обратимся к простому примеру. Так, мы можем констатировать, что числа 24, 48, 80, 120, 224 делятся на 8. Пока мы имеем ряд частных случаев, делимость каждого из этих чисел на 8 может быть лишь эмпирически констатирована, но перейдем к анализу состава этих чисел. Анализ показывает, что первое из них может быть выражено в форме 5`2 - 1, второе в форме 7`2 - 1, третье в форме 9`2 - 1, четвертое может быть представлено в виде 11`2 - 1, пятое - в виде 15`2 -1; 5, 7, 9, 11, 15нечетные числа. Всякое четное число может быть обобщенно обозначено в виде 2n. Это обобщение основывается на анализе четного числа, выделяющем в нем в качестве общего существенного признака множитель 2 и переменную (n), различные значения которой специфицируют разные четные числа. Исходя из этого, каждое нечетное число может быть обобщенно выражено в виде 2n - 1. Каждое из вышеупомянутых чисел может быть теперь обобщенно выражено формулой (2n -1)`2 -1. Если раскрыть скобки, получаем 4n`2 - 4n + 1 -1 = 4n`2 - 4n = 4n(n - 1). Либо n, либо n - 1 необходимо является числом четным, т.е. содержит множитель 2. Следовательно, произведение 4n(n - 1) всегда, при любом n, делится на 8. Таким образом в результате анализа состава числа и его обобщенного выражения совершается переход от констатации к теоретическому доказательству. Теоретическое рассуждение приводит к доказательству общего положения, устанавливающего делимость на 8 не только для того или иного числа, которое мы фактически смогли разделить на 8, но и любых чисел определенной обобщенно сформулированной структуры, в том числе и таких, которые мы никогда не пробовали делить на 8. Всякое теоретическое познание начинает с констатации фактов, отдельных случаев, с эмпирических данных, и ни с чего другого оно начинаться не может. Но если познание, не ограничиваясь набором частных случаев, углубляется в их анализ, связанный с абстракцией, и переходит к основанному на них обобщению, оно на известном уровне анализа переходит с внутренней необходимостью в познание теоретическое; это последнее дает новые знания о независимой от нее реальной действительности, недоступное познанию, остающемуся на уровне эмпирических констатаций. Наличие такого теоретического познания несомненно: существование теоретической физики, вообще теоретических наук - факт; все попытки позитивистов разных толков свести все познание к экономному описанию эмпирических данных находятся в противоречии прежде всего с этим позитивным фактом. Но наличие его вызывает серьезные вопросы. Два основных вопроса встают здесь прежде всего. 1. Как можно, оперируя см ы елями, познавать вещи, приходить к истинам, значимым для чувственных данных опыта? 2. Как путем выведения из ограниченного числа исходных положений (аксиом) можно извлечь что-либо сверх того, что в них уже первоначально заключено, и неограниченно приходить ко все новым познаниям? Как возможно теоретическое познание? В этом, собственно, и заключается основной 102 вопрос кантовской "Критики чистого разума" - о возможности "чистого познания" априори. На базе дуалистических предпосылок кантовской философии он выступал в форме вопроса: "Как возможны синтетические суждения априори?", т.е. суждения, добываемые посредством доказательного, логически необходимого вывода и дающие вместе с тем познания, выходящие за пределы того, что уже заключено в определении исходных понятий. Конкретизировался вопрос о возможности "чистого познания" априори для Канта как вопрос о том, как возможно математическое естествознание, т.е. каким образом вещи, данные в чувственном опыте, оказываются в соответствии с результатами, получаемыми в результате оперирования не над самими вещами, а математическими положениями, т.е. мыслями. Не значит ли это, что вещи подчиняются мыслям, что разум предписывает законы природе? Основным препятствием для ответа на первый вопрос является дуалистическое обособление мышления от бытия, от его объекта. Именно это обособление придает вопросу острую парадоксальность, толкающую на неверные решения, и делает его неразрешимым. Основным препятствием для ответа на второй вопрос служит ложное представление, будто теоретическое познание, совершающееся путем доказательных умозаключений, сводится к оперированию над суждениями (большими и малыми посылками), якобы, обособленными от мысленного оперирования над объектами этих суждений. Оба вопроса, в конечном счете, сходятся. Они представляют собой гносеологический и логический аспекты одной и той же кардинальной проблемы. Сведение теоретического мышления в понятиях о вещах к мышлению о понятиях, обособленных от вещей, необходимо связанное с отнесением всякого знания о предметах к сфере лишь эмпирического познания, есть не что иное, как другое выражение все того же обособления мышления от объективной действительности. Превращая рассуждения о предметах понятий в рассуждения о понятиях, неизбежно превращают далее сами рассуждения о понятиях в рассуждения о терминах (в этом - корни семантического формализма, который заменяет положения о вещах положениями о терминах). Ближайшей отправной точкой для решения как логического аспекта проблемы, так и проблемы в целом, является то положение, что в необходимом, доказательном рассуждении мы соотносим между собой не суждения и понятия, а предметы этих понятий, применяя к ним суждения, входящие в умозаключения в качестве их посылок. В дедуктивном рассуждении мы оперируем не с понятиями, обособленными от предметов, а с предметами, объектами этих понятий. Поясним это положение на примере геометрического доказательства. В геометрическом доказательстве существенную роль играют построения; построения - душа, нерв геометрического доказательства. Но что, собственно, представляют собой построения? Построение - это соотнесение не понятия, например окружности, с понятием треугольника, как они даны в их определении, а определенной в соответствующих понятиях окружности, проходящей через такие-то точки (например, вершину данного треугольника), с треугольником, вершины которого лежат в данных точках А, В, С. Построение как звено геометрического доказательства - это соотнесение геометрических образований через подстановку в общие формулы (прямые, треугольники, окружности и т.п.) частных значений. В этом суть построения. При таком определении построения ясно, что наше положение, согласно которому построение новых объектов и оперирование с ними является существенно необходимым звеном доказательства, конечно, никак не означает, что доказательство совершается не путем рассуждения, а путем черчения. Оно означает только, что само рассуждение есть соотнесение его объектов, определенных в понятиях, а не этих последних самих по себе, объектов, которые имеют не только общие признаки, фиксированные в определении соответствующих понятий, но и частные признаки, посредством которых они соотносятся друг с другом. Подстановка частных значений, без которых невозможно никакое доказательство, это и есть не что иное, как логическое выражение того положения, что в теоретическом рассуждении, в ходе которого мы выводим (дедуцируем) новые положения, мы, рассуждая в понятиях, оперируем с объектами этих понятий. Рассуждение - самое общее - возможно только, пока общее содержание понятий, фиксированное в соответствующих дефинициях, не оторвано от частных определений соответствующих объектов. Как толко эта связь разрывается, всякая возможность рассуждения, доказательства, теоретического познания, при котором движение мысли приводит к познанию его объекта, обрывается'^. Именно в неотрывной связи мысли с ее объектом заложена возможность выводить новые познания. Известно, что именно рассуждение, приводящее к образованию дедуктивной системы положений, было использовано для того формалистического представления, будто мышление независимо от своего объекта"". "Формалистическая" трактовка мышления неразрывно связана с дуалистической трактовкой соотношения мышления и бытия. Формализм - следствие и логический эквивалент дуализма. Отрицание формализма не означает, конечно, отрицания того, что у мышления есть своя форма, отличная от его содержания - так же как признание этого очевидного факта не может служить основанием для формализма. Одна и та же форма может оказаться применимой к разному содержанию, поскольку оно имеет и нечто общее, выступающее в его форме. Это не значит, что форма независима от содержания, от объектов мысли: это значит только, что она есть результат далеко идущего обобщения и потому независима от частных особенностей объектов мысли. Формальные системы в специфическом смысле слова возникают в результате обобщения отношений. Обобщения по отношению есть уже при элементарном (первосигнальном) обобщении - при генерализации. Генерализацией по отношению является, например, генерализация по прерывистости звука (пользуясь примером, к которому прибегал Павлов)"'. Это в принципе такая же генерализация, как генерализация по громкости, тембру или любому другому качеству звука, но только, как отмечал Павлов, более сильная. Она открывает более широкие возможности для обобщения, чем генерализация по тому или иному свойству, В то время как генерализация по тому или иному свойству распространяется только на различные значения этого свойства, генерализация по отношению (например, по прерывистости звука) распространяется сразу на все значения разных свойств соответствующих объектов (звуков), стоящих в данных отношениях (прерывистости). Обобщение по свойству всегда совершается как бы в одном измерении, обобщение по отношению - многомерно: оно всегда совершается сразу в нескольких измерениях, распространяется на области, состоящие из значений разных свойств. В частности, генерализованное отношение по прерывистости звука переносится на звуки любой громкости, тембра и т.п.; оно, следовательно, шире генерализации по какому-либо свойству звука (например, его громкости); однако ничего "формального" в формалистическом смысле прерывистость звука, его ритма в себе не заключает. Это такое же явление, как сам звук или любое из его свойств. '^Для ясности нелишним будет пояснить термин "объект". Объектом познания, мышления в целом является объективная действительность. Различные науки изучают различные формы, стороны ее; абстрактные понятия, объективированые в слове, имеют их своим объектом: формы, стороны, свойства бытия - объекта мысли в процессе абстрактного познания, в свою очередь, выступают как относительно самостоятельные объекты мысли. ' ^Отсюда представление о формальной истине, о двух истинах - формальной и материальной. На самом деле, так называемая формальная истинность - это предварительное условие, минимум истины, которая всегда содержательна, '"См.: Павловские среды. Т. III. С. 137-138, 152-153, 284-285, 325-326, 392. 104 Нечто аналогичное есть и в сфере понятийного (второсигнального) обобщения. И здесь - в силу указанных выше оснований - обобщение по отношению предметов мысли шире, чем обобщение по любому из их свойств; оно может заключать в себе обобщение по ряду параметров, охватывая разные значения всех их свойств. В качестве формальногопо преимуществу выступает именно знание, основанное на генерализации отношений. Формальная система, основанная на генерализации отношений между теми или иными объектами, абстрагируется от всех свойств объектов, не включает их в эксплицитной форме в свой состав. Однако в такой дедуктивной системе объекты - члены этих генерализованных отношений - не выпадают вовсе, они представлены в ней посредством неопределенных терминов в виде переменных. Пока не место этих переменных в качестве их значений не подставлены определенные объекты, ни одно из звеньев такой дедуктивной системы не представляет собой суждений, положений, о которых можно сказать, что они истинны или неистинны"^. Это лишь так называемые пропозициональные функции, которые становятся суждениями, истинными или ложными положениями, вообще приобретают "смысл", т.е. мыслительное содержание, только тогда, когда они относятся к определенным объектам. На место неопределенных терминов, фигурирующих в качестве членов генерализированных отношений дедуктивной системы, можно подставить разные объекты, но нельзя не подставить никаких. Формальная дедуктивная система - это, следовательно, еще вообще не знание, а только остов знания. Форма всегда предполагает то или иное содержание. Для того чтобы уяснить себе различие между логикой, имеющей дело с содержательной формой мысли, и логикой формальной, стоит сравнить, например, понятие импликации в аристотелевской логике, которая не была формальной логикой в том смысле, какой этот термин приобрел после Канта, с понятием импликации в современной символической логике. В аристотелевской силлогистике отношение импликации или следования (X :" Y) (если суждения P\1 и P\2 истинны, то истинно и суждение P\3), т.е. соотношение истинности двух или нескольких суждений, основывается на взаимосвязи их содержания. Иначе обстоит дело в современной символической логике. Так, например, Гильберт и Аккерман вводят соотношение X :" Y ("если X, то Y"), но тут же они поясняют: "Соотношение "если X, то Y" не следует понимать как выражение для отношения основания и следствия". Напротив, высказывание "X :" Y" истинно всегда уже в том случае, когда X есть ложное или же Y - истинное высказывание. Так, например, следующие высказывания следует считать истинными: "Если дважды два равно 4, то снег бел". "Если дважды два равно 5, то снег бел". "Если дважды два равно 5, то снег черен". Ложным же было бы высказывание: "если дважды два равно 4, то снег черен"^. Отношение X :" Y означает здесь высказывание, которое ложно в том, и только в том, случае, когда X истинно, а Y ложно^. '^Отсюда утверждение Б. Рассела, что математика есть наука, в которой мы не знаем ни того, о чем мы говорим, ни того, истинно ли то. что мы утверждаем. '^Гильберт Д., Аккерман В. Основы теоретической логики. М" 1947. С. 20-21. ' ^Отношение суждений по истинности в аристотелевской логике основывается на связи и зависимостях предметного содержания этих суждений и является производным от него: формализированная же математическая логика рассматривает характеристики суждений по истинности в абстракции от взаимосвязи и зависимости их предметного содержания. Взятые вне зависимости от него характеристики "высказываний" - "истинное, неистинное" - превращаются просто в два значения неких переменных; эти значения с успехом могут быть обозначены, как, скажем, 0 и 1; по отношению к ним могут быть установлены некие правила счисления; формализируя таким образом логику, утрачивают то, что, собственно, специфично для нее. Рассел то считал свою логику частью математики, то математику частью логики. На самом деле ни одно, ни другое не точно; формализированная математическая логика - это не логика и не математика, а совокупность пропозициональных функций, которые могут быть превращены в предмет логики или математики при соответствующей интерпретации этой формальной системы, т.е. подстановке под нее соответствующих значений. 105 Сформулированное таким образом отношение импликации легко представить формалистически - как вовсе независимое от содержательного отношения суждений, которые в него входят. На самом деле импликация в современных аксиоматизированных системах логики представляет собой генерализацию отношений, заключенных в обычной аристотелевской импликации - как отношений основания и следствия. (Общим для отношения X :" Y в понимании, например, Гильберта и для отношения основания и следствия является то, что как в одном, так и в другом случае при истинности X истинным должно быть и Y). В результате генерализации понятие импликации и абстрагируется от ряда первоначальных его свойств. Такой аксиоматический анализ понятия импликации, как и других понятий логики, правомерен и важен. Неверен не он, а формалистическое толкование его результатов, согласно которому понятие импликации, корни которого - в содержательных отношениях суждений, связанных с отношениями основания и следствия, вовсе отрывается от всякого содержания. В формальной дедуктивной системе из одного положения следует другое, и это следование остается всегда истинным независимо от "материальной" истинности исходных посылок. Рассуждение одной и той же формы (например, категорический или гипотетический силлогизм) применимо к разным объектам и не зависит от их частных особенностей. В этом смысле рассуждение всегда формально; его форма имеет обобщенный характер по отношению к содержанию. Правила дедуцирования сохраняют свою силу и при истинных и при неистинных посылках, но если заменить истинные и неистинные суждения, служащие посылками и заключением, "пропозициональными" функциями, не являющимися ни истинными и ни ложными, - как это делает математическая логика, - то и дедуктивный алгоритм может представляться не истинным и не неистинным, а чисто условным, конвенциональным, будто бы совершенно произвольно устанавливаемым'^. Между тем на самом деле он есть результат абстракции и генерализации содержательных отношений определенной области объектов, которая затем выступает как одна из интерпретаций извлеченной из нее формальной системы. Всякая формальная дедуктивная система (например, геометрия, формализированная посредством аксиоматического метода Гильберта) извлекается путем абстракции из определенной системы "идеализированных" объектов, отношения которых она генерализирует. В отношении этой системы объектов к этой дедуктивной системе нет ничего "конвенционального". Она выражает отношения, которые необходимо существуют между данными объектами. Возможность других интерпретаций той же формализированной системы геометрических положений является результатом генерализации этих отношений. Под неопределенные термины этих отношений в дедуктивной системе можно, в силу широты генерализации по отношениям, подставить разные объекты, однако, никак не вообще любые, безразлично какие, а только те, которые удовлетворяют исходным отношениям данной дедуктивной системы; для переноса той же дедуктивной системы на другие объекты (для другой их интерпретации) необходимо установить, что к новым объектам применимы те отношения, из которых исходит дедуктивная система. Ни в какой интерпретации дедуктивная система не конвенциональна, она всегда имеет реальную фактическую основу во взаимоотношении соответствующих объектов; при всей своей формальности, основывающейся на обобщении отношений между ними, дедуктивная система не независима от них. Это относится и к самим правилам дедуцирования. Они основываются на таких свойствах отношений, как рефлексивность (а = а), симметричность ' ^Конвенционализм, таким образом, - естественное следствие формализма, который, в свою очередь, является логическим выражением обособления - в плане гносеологическом - мысли от бытия. Вырастает он, как мы видим, из неправильного истолкования дедуктивного знания, основывающегося на обобщении отношений. (a = b " b = а), транзитивность (a = b, b = c " a = c) и т.п. Дедуктивное построение знания о какой-либо совокупности объектов мысли возможно во всех тех, и только тех случаях, когда отношения, существующие между ними, обладают свойствами такого рода. Значит, и правила дедуцирования, самый логический аппарат рассуждения в своей предельной обобщенности, максимально независимый от частных свойств объектов, к которым он применяется, не независим вовсе от этих последних. Вся аристотелевская логика, в центре которой стоят отношения импликации, "включения", построена путем генерализации отношений включения, существующих между индивидом и видом, видом и родом. Это логика классифицирующего естествознания. Она извлечена из соотношений организмов и применима к тем объектам, соотношения которых, будучи аналогичны отношениям включения индивида в вид и вида в род, обладают теми же формальными свойствами. Подобно этому, полная индукция, являющаяся, как мы видели, необходимым и доказательным рассуждением, идущим от частного к общему, применима только к тем и ко всем тем объектам мысли, совокупность которых - как совокупность множества чисел - образуется посредством многократного повторения одной и той же операции (в отношении чисел через прибавление к п единицы) или в которой каждый последующий член находится в таком же функциональном отношении к своему предшествующему, как этот последний к своему предшествующему. Каждый объект такой совокупности (класса объектов) может быть определен, исходя из свойств первого ее члена, через функциональное отношение последующего к предыдущему. Полная индукция - это определение таких объектов, обращенное в правило умозаключения о них. Таким образом и правила дедуктивного умозаключения находятся в зависимости от некоторых, хотя и предельно обобщенных свойств и отношений между объектами. Итак, возможность посредством доказательного, необходимого рассуждения приходить к новым выводам основывается на том, что в ходе такого рассуждения мышление в понятиях оперирует над "идеализированными" посредством абстракции объектами этих понятий. Установление новых свойств и отношений между объектами мышления непрерывно вводит в рассуждение все новые частные посылки; умозаключение от общего к частному в нем непрерывно переходит в умозаключение от частного к общему и наоборот. Таков, по сути дела, кратко наш ответ на логический аспект поставленного выше основного вопроса. Показывая зависимость мышления от объектов мысли, этот ответ дает исходную предпосылку для ответа и на второй, гносеологический ее аспект - на вопрос о возможности теоретического познания действительности, т.е. о возможности, оперируя в ходе доказательного рассуждения мыслями, приходить к познанию вещей. Ответ на этот вопрос заключается, грубо говоря, в том, что теоретическое мышление отличается от эмпирического познания лишь глубиной анализа; теоретическое мышление познает вещи и явления действительности в принципе так же, как и эмпирическое знание. На известном уровне анализа эмпирическое знание закономерно переходит в теоретическое. Всякое теоретическое познание начинается с анализа эмпирических данных и приходит к их восстановлению в проанализированном виде, к их объяснению. Вопрос о том, в силу чего результат теоретических заключений сходится с эмпирическими данными в своем деловом, немистифицированном выражении является вопросом о том, каким образом при восхождении от абстрактного к конкретному мысленно восстанавливается та конкретность действительности, из которой исходил анализ, приведший к ее абстрактным определениям. Так преобразуется для нас основной вопрос теории научного познания, ответ на который в самой общей и грубой форме состоит в том, что оба эти процесса от непроанализированной конкретности действительности к абстрактной мысли и от нее обратно к конкретному представляют собой движение по одному и тому же пути, но в обратном направлении: естественно поэтому, что конечная точка движения мысли в целом в принципе совпадает с его исходной точкой или фактически - асимптотически бесконечно приближается к ней. Проведенный выше анализ мышления, в частности, мышления абстрактного, сам остается абстрактным, пока мышление рассматривается, как это делалось нами до сих пор, в абстракции от языка. Мышление в собственном смысле слова без языка невозможно. Абстрактное мышление это языковое, словесное мышление. Надо, значит, включить в наш анализ мышления и это звено. Только с его включением мышление выступает в своей подлинной природе - как общественно обусловленная познавательная деятельность человека. Человеческое познание есть историческая категория. Оно не сводимо к моментальному акту, в котором знание возникает., чтобы тут же угаснуть. Познание в собственном смысле слова предполагает преемственность приобретаемых познаний и, значит, возможность их фиксации, осуществляемой посредством слова. Язык, слово- необходимое условие возникновения и существования мышления в собственном, специфическом смысле. Лишь с появлением слова, позволяющего отвлечь от вещи то или иное свойство и объективизировать представление или понятие о нем в слове, благодаря такой фиксации продукта анализа, впервые появляются абстрагируемые от вещей идеальные объекты мышления как "теоретической" деятельности и вместе с ними и эта последняя. Применение анализа, синтеза, обобщения к этим "объектам", которые сами являются продуктами анализа, синтеза, обобщения, позволяет затем выйти за пределы исходного чувственного содержания в сферу абстрактного мышления и раскрыть стороны и свойства бытия, недоступные непосредственно чувственному восприятию. Будучи условием возникновения мышления, язык, слово - это вместе с тем необходимая материальная оболочка мысли, ее непосредственная действительность для других и для нас самих. Вопрос о соотношении мышления и языка, мышления и речи принадлежит к числу наиболее сложных и дискуссионных. Трудность решения этого вопроса связана в значительной мере с неоднозначностью его постановки. При постановке этой проблемы иногда имеется в виду мышление как процесс, как деятельность, иногда - мысль, ее продукт; в одних случаях по преимуществу язык, в других - речь. Соотношение языка или речи и мышления берется то в функциональном, то в генетическом плане; в первом случае имеются ввиду способы функционирования уже сформировавшегося мышления и роль, которую при этом играет язык и речь, во втором - вопрос заключается в том, являются ли язык и речь необходимыми условиями возникновения мышления в ходе исторического развития мышления человечества или в ходе индивидуального развития ребенка. Понятно, что, если принимается во внимание главным образом одна из сторон проблемы, а выводы относятся затем ко всей проблеме в целом без дифференциации различных ее аспектов, то уже в силу этого решение неизбежно оказывается неоднозначным. Разнобой увеличивается еще и различием теоретических позиций, с которых к этой проблеме подходят'^. Чтобы однозначно решить вопрос о соотношении мышления и языка, надо прежде всего правильно соотнести язык и речь. Различие языка и речи было, как известно, введено в языкознание еще Ф. де Соссюром. Он различал la langue и ie langage"^ Мы не можем принять в общей концепции ' ^Продемонстрировать этот разнобой может, например, "Symposium", посвященный речи и мышлению, в котором приняли участие выдающиеся зарубежные ученые, занимающиеся этими проблемами. В своем заключении организатор этого "Симпозиума" Ревеш вынужден был констатировать, что никаких общих итогов подвести нельзя, приходится лишь констатировать полнейший разнобой мнений по вопросу о языке и мышлении. (CM.: Acta Psychologica. Amsterdam, 1954. Vol. X. N 1-2). "^Saussure F. de. Cows de linguistique gen^rale. P., 1922. (русск, пер.: Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики. М.: Соцэкгиз, 1933; см., особенно: гл. Ill "Объект лингвистики", гл. IV "Лингвистика языка и лингвистика речи"). О языке и речи см. также: Gardiner А.Н. The theory of speech and language. Oxford, 1932 (2-d ed. - Oxford, 1951). Соссюра того, что и речь и язык рассматривались им, в конечном счете, как психологические образования - с той лишь разницей, что язык относился к социальной психологии, а речь - к индивидуальной. Неприемлемы и основания, по которым Соссюр различал язык и речь, поскольку они строились на противопоставлении общественного и индивидуального'^. Но самое различение языка и речи вопреки высказывавшимся в последнее время взглядам должно быть сохранено. Вопрос заключается лишь в том, как, по каким линиям их следует разграничивать. Различая речь и язык, надо вместе с тем и соотнести их. Лишь взяв язык и речь в их единстве, можно правильно понять их отношение к мышлению. Прежде всего, никак не приходится изымать из речи и относить к языку все языковые образования, оставляя за речью лишь деятельность как таковую, лишенную всякого языкового содержания. Язык - это определенный, общественно отработанный, национальный по своему характеру словарный состав и сложившийся у данного народа грамматический строй, выражающийся в определенных правилах (закономерностях) соотнесения слов в предложениях. Сами же конкретные предложения, которые в бесконечном числе высказываются людьми - устно и письменно, - относятся не к языку, а к речи: они образуют языковые явления, в которых реально только и существует язык. Речь есть языковое явление, которое только для языковеда выступает как "языковый материал" (Щерба); язык - словарное слово, совокупность грамматических правил - это языковедческие категории. Из языковых явлений языковед извлекает составляющие данный язык словарный состав и грамматику. Ни один язык не есть совокупность всего сказанного и написанного на данном языке. Отождествлять язык - предмет языкознания - с совокупностью всего сказанного и написанного на данном языке значило бы отнести к языкознанию всеГрамматика как часть языкознания изучает закономерности сочетания слов, но она не охватывает все возможные и реально встречающиеся закономерные сочетания слов' ^. Все, что высказывается людьми - устно или письменно - все бесконечное многообразие возникающих в процессе высказывания предложений, по своему содержанию относящихся к любым областям жизни и знания, - это произведение речи, речевой деятельности людей. Речь - это использование средств языка индивидом сообразно с задачами, которые перед ним стоят, и условиями, в которых эти задачи возникают. Речь - это и речевая деятельность и речевые образования (текст). Язык же- это та совокупность средств, которые речь при этом использует. Это различие языка и речи еще целиком лежит в языковедческом плане. Его никак нельзя смешивать, как это сплошь и рядом делается, с соотношением языковедческого и психологического подхода к языку-речи. Психологический аспект имеется только у речи. Психологический подход к языку как таковому не применим; это в корне ошибочный психологизм, т.е. неправомерная психологизация языковедческих явлений. Психологически проблема речи это прежде всего проблема общения посредством языка (и проблема мышления при овладении речью и использовании ее). Психологическое изучение развития речи раскрывает, как в процессе общения и обучения ребенок овладевает языком. Когда исследование сводится к инвентаризации грамматических форм, которые на каждом этапе могут быть зарегистрированы у ребенка, В советской литературе вопрос о взаимоотношении языка и речи получил оригинальное и интересное освещение в работах акад. Л.В. Щербы. (Щерба Л.В. О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании // Изв. АН СССР, Отд. обществ, наук. 1931. № 1; и др. работы. См. также: Смирницкий AM. Объективность существования языка. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1954. "^Формулировки Соссюра по этому вопросу, впрочем, не однозначны. Так, на с. 38 (Курс общей лингвистики.) Соссюр пишет: "Разделяя язык и речь, мы тем самым отделяем: 1) социальное от индивидуального...". Наряду с этим, на с. 34 мы находим правильное положение: "У речевой деятельности есть и индивидуальная и социальная сторона, причем нельзя понять одну без другой". ' '"Это различение было проведено в выполненной у нас неопубликованной диссертации Ф.А. Сохина. языковедческий подход применяется к самому формированию речи (в частности, ее грамматического строя) у ребенка'^. Однако при таком языковедческом подходе происходит лишь поэтапная инвентаризация языковых средств; самый процесс формирования речи как таковой при этом неизбежно выпадает. Изучение собственно формирования речи у ребенка требует психологического подхода, психологического исследования и заключается в раскрытии того, как в процессе общения (и обучения) ребенок осваивает родной язык, овладевает лексическими и грамматическими обобщениями, которые в нем заключены, и научается осуществлять обобщения, создавая из языкового материала соответствующие речевые "произведения", Различая, таким образом, язык и речь' ^, можно теперь поставить вопрос о соотношении мышления как с языком, так и с речью' ^ . Первым, естественно, встает вопрос о мышлении и языке. Язык, созданный народом и преднаходимый каждым к нему принадлежащим индивидом в качестве некоей общественно-отработанной и от него независимой "объективной реальности", является необходимой языковой (в широком смысле слова) базой мышления. Без нее отвлеченное мышление вовсе невозможно. У человека со сформировавшимся речевым мышлением фактически всякое мышление происходит на языковой базе. В самом процессе своего становления, даже еще до того, как оно породило и оформило определенные мысли, мышление совершается на основе грамматической схемы предложения как высказывания чего-то о чем-то' ^. Самые же мысли, форми^См.: Гвоздев А.Н. Формирование у ребенка грамматического строя русского языка. М., 1949. T Различая язык и речь, надо и слово рассматривать в двояком качестве - как единицу языка и единицу речи. Как единица речи слово имеет в зависимости от условий его употребления, от контекста изменяющееся значение. Как единица языка слово имеет относительно устойчивое - "словарное" значение или ряд друг с другом связанных значений. См.: Ахманова О.С. К вопросу о слове в языке и речи // Докл. и сообщения филолог, фак-та МГУ. 1948. Вып. 5. '^ Это различение языка и речи необходимо учитывать и при решении вопроса о соотношении логики и грамматики. Пользуясь любым языком, человек может адекватно выразить логический строй мысли. Но то, что в одном языке непосредственно зафиксировано в грамматических категориях, в грамматическом строе языка, в других языках выражается при помощи лексических средств. Это выражение логических соотношений при помощи лексических средств представляет собой операцию, совершающуюся в речи при помощи речевых произведений. Спор между теми, кто утверждает, что существует полная эквивалентность логики и грамматики в любом языке, и теми, кто такую всеобщую эквивалентность отрицает, нередко обусловлен неоднозначной постановкой вопроса, неясностью в вопросе о соотношении языка и речи. Можно, вообще говоря, согласиться с Серрюсом (Serrus Ch.) Le parallelisme logico-grammatical. P. 1933) в том, что логические категории мысли не совпадают с грамматическими категориями языка (с. IX и ряд последующих). Из этого, однако, не следует, что для речи (le langage) соотношение мыслей остается чем-то внешним, поскольку - это "комбинирование слов и их отношений по правилам игры" (с. 185 той же книги), не имеющее ничего общего с логикой выражаемых речью мыслей. Против этого правильно возражают Д.П. Горский и Н.Г. Комлев. (К вопросу о соотношении логики и грамматики // Вопр. философии. 1953. № 6). Однако, рассматривая этот вопрос, они в своей статье оперируют не только грамматическими, но и лексическими категориями и имеют, по существу, дело не с языком как таковым, а с речью. Однако из того. что посредством языка в речи можно выразить логические соотношения мыслей, никак не следует, что "система грамматических категорий полностью соответствует системе логических категорий", как утверждается в той же статье (с. 68). Так, неадекватное понимание соотношения языка и речи делает невозможным не только решение, но и надлежащую постановку любого вопроса, связанного с соотношениями языка, речи и мышления. Средствами языка можно в речи выразить все логические соотношения, но из этого никак не следует непосредственное соответствие или совпадение логического строя мысли с грамматическим строем языка как такового. С другой стороны, несмотря на это несовпадение, средствами разных языков в принципе можно в речи выразить отношения, фиксируемые логикой, и тем не менее соотношение логики и грамматики, логического строя мысли и грамматического строя языка для различных языков разное. В грамматическом строе разных языков как таковом непосредственно фиксировано разное логическое'^На этот вывод толкает проведенное под нашим руководством исследование Л.И. Каплан; в пользу этого положения говорят и данные Ревеша, которые он сообщает в своей статье "Denken und Sprechen" (Acta psychologica (Amsterdam). 1954. Vol. X. N 1-2). рующиеся в процессе мышления, возникают на базе слов, мыслятся посредством слов. Неверно было бы, однако, на этом основании утверждать единство языка и мышления как формы и содержания, если при этом разуметь, что мышление сводится к содержанию языка, т.е. к значениям слова, а форма мысли к языку, к языковым формам. Мышление имеет свою форму - логическую, а язык свое содержание - значение слов, их фиксированную семантику, не изменяющуюся в результате каждого мыслительного акта индивида, а образующую устойчивую основу, из которой исходит и посредством которой осуществляется его мыслительная деятельность. Семантика языка, значения слов, входящих в его словарный состав, представляют собой фиксированный итог предшествующей мыслительной работы народа. Каждый язык, фиксируя в значениях слов результаты познания действительности, посвоему ее анализирует, по-своему синтезирует выделенные анализом в значении слов стороны действительности, по-своему их дифференцирует и обобщает - в зависимости от условий, в которых он формировался. Различие в мере обобщения и дифференциации явлений в системе языка выступает совсем резко, если сравнить языки, сформировавшиеся в очень разнородных условиях, и взять в них слова, непосредственно обозначающие эти условия. Так, например, в языке саами, как известно, имеется 11 слов, обозначающих холод, 20 разных слов для обозначения различных форм и сортов льда, 41 слово для обозначения снега. Различие в мере дифференциации явлений, фиксируемой в словарном составе языка, выступает здесь особенно рельефной Различный способ анализирования и синтезирования явлений выступает и на ряде более частных примеров. Так, некоторые языки, например, русский, фиксируют в самом словарном составе различие речи и языка, обозначая их разными словами; в немецком же языке имеются слова "Sprache", "sprechen" и "Rede". Из них первое означает язык, второе и третье относятся к речи, но одно из них (sprechen) значит собственно говорить, а другое обозначает речь в смысле выступления (речь, произнесенную таким-то там-то по такому-то случаю). Русский язык не дифференцирует в своем словарном составе речь как единичное выступление и речь как деятельность, использующую язык для сообщения, выражающуюся в неограниченном числе отдельных речей - выступлений и отдельных высказываний, но зато фиксирует в самом языке приведенное выше различие речи и языка, нефиксированное в такой общности в словарном составе немецкого языка. Таким образом, в русском и немецком языках фиксированы различные линии анализа языковых явлений. Совершенно очевидно, что это различие языков не исключает возможности высказать те же мысли и провести ту же точку зрения на соотношение языка и речи на немецком языке, какая здесь была высказана на русском. Но в русском языке различие языка и речи зафиксировано в языке, на немецком языке его надо провести в речи. Так конкретное соотношение языка и речи по отношению к разным языкам складывается по-разному. Значение слов в разных языках по-разному фиксирует и синтезирование явлений. Так, например, русское слово "рука" объединяет, синтезирует в единое целое то, что французский, немецкий и английский языки анализируют, расчленяя на две составные части: bras и main; Arm и Hand. Это опять-таки, конечно, не исключает возможности, говоря на русском языке, дифференцировать разные части руки, а говоря на французском, немецком или английском языке, высказать нечто о руке в целом. ^ Изучая ход исторического развития познания мира человеком, зафиксированный в языках разных народов, можно, мы полагаем, выявить различия не только в мере, но и в формах, вструктуре обобщения, характерных для разных языков. Различия в форме и в мере обобщения, запечатлевшиеся в разных языках, не означают, конечно, что народы, у которых в ходе развития сложилась та или иная система языка, не могут, пользуясь им, мыслить сообразно логическому строю современного научного знания. Им только нужно формулировать в речи результаты своего мышления, продвинувшегося на более высокую ступень, чем та. которая зафиксирована в системе значений их языка. Но этот анализ в первом случае и синтез - во втором надо будет осуществлять, используя средства языка в речи, - тогда как в русском языке этот синтез, а во французском, немецком и английском - соответствующий анализ дан уже фиксированным в языке '^. То же можно сказать и об обобщении. В русском и английском языках фиксировано обобщенное понимание познавательной деятельности: в словах "знать" (по-английски "know") и "понимать" (по-английски "understand"). В немецком и французском языках нет таких обобщенных обозначений знания и понимания. Вместо них для знания имеются: по-французски - "savoir" и "connaitre", а по-немецки - "wissen" и "kennen"; из них первые означают знание в смысле знания, а вторые - в смысле знакомства. Подобно этому, в немецком языке нет слова, которое по своей обобщенности соответствовало бы русскому обобщенному "понимать" (французскому "comprendre" и английскому "understand"). Вместо него в немецком языке имеются лишь более частные - "verstehen" и "begreifen"; из них первое означает понимание с оттенком - "уловить смысл", второе - "постичь". Это опять-таки не значит, что нельзя, пользуясь любым из этих языков, сформулировать ту же теорию познания, высказать те же мысли о природе знания и понимания, как в обобщенном, так и в дифференцированном их понимании. Но обобщение и дифференциацию, которые в одном случае зафиксированы в самом словарном составе языка, в другом надо в результате дополнительной работы мысли, пользуясь средствами языка, сформулировать в речи. На базе разных языков, в которых зафиксированы разные итоги анализа и синтеза, дифференциации и обобщения, требуется разная дополнительная работа мысли, формулируемой в речи. Примеры подобного рода можно умножать без конца. Мы не станем этого делать. Важен лишь и без того ясный общий в ы во д. В семантическом отношении язык - это определенная, в ходе исторического развития народа фиксируемая система анализа, синтеза, обобщения явлений. (Овладевая в процессе обучения речи родным языком, ребенок в умственном отношении делает именно это приобретение - осваивает определенную систему анализа, синтеза и обобщения явлений окружающего его мира'^). В языке - в отличие от речи - заключен фиксированный результат познавательной работы предшествующих поколений, результат предшествующей работы мысли с фиксированно^в нем системой анализа, синтеза и обобщения явлений. Мышление человека не ограничено отложившимися в языке результатами анализа, синтеза и обобщения явлений действительности. Опираясь на них, мышление людей непрерывно продолжает работу анализа, синтеза и обобщения, каждый раз поновому, все глубже ее осуществляет, оформляя результаты этой непрекращающейся работы в речи'". '^ Стоит отметить, что и числовой ряд анализируется и синтезируется в значениях слов в каждом языке по-своему. Так, например, число 95 - по-русски - девяносто пять (т.е. 90 + 5), по-немецки - "fUnf und neunzig" (т.е. 5 + 90), по французски - "quatre-vingt quinze" (т.е. 4 x 20+ 15). Таким образом, одно и то же число выражено на разных языках разной системой словесных значений при одном и том же понятийном содержании. ^ Безнадежна, таким образом, попытка современного семантического идеализма, как и всех его предшественников (номиналистов и пр.), свести мышление к языку или к речи - к совокупности слов и предложений, а эти последние - к лишенным смыслового содержания знакам и их сочетаниям. Нельзя свести мысль к языку и таким образом отделаться от нее потому, что в самом языке мы опять-таки находим мысль; в самом языке заключено познавательное содержание. ^ Частными выражениями вопроса о языке и мысли и о речи и мышлении являются вопросы о слове и понятии и о предложении и суждении. По первому вопросу см.: Галкина-Федорук Е.М. Слово и понятие в свете учения классиков марксизмаленинизма // Вести. МГУ, 1951. № 9. С. 105-125; Ее же: Слово и понятие. М., 1956: Беляев Б.В. О слове и понятии // Учен. зап. 1-го МГПИИЯ. 1954. Т. 8. С. 201-216. Экспериментальная фонетика и психология речи. 1954; Смирницкий А.Н. Значение слова // Вопр. языкознания. 1955. № 2. С. 79-89: Траиничек Фр. Некоторые замечаания о значении слова и понятии // Вопр. языкознания. 1956. № I. С. 74-76. 112 Совершаясь на базе языка, мысль оформляется в речи. Мысль не существует без языковой оболочки. Однако мышление и речь не совпадают. Говорить - еще не значит мыслить. (Это банальная истина, которая слишком часто подтверждается жизнью.) Мыслить - это значит познавать; говорить - это значит общаться. Заключаясь в познании, мышление предполагает речь, в которой оно получает языковую оболочку; заключаясь в общении, речь предполагает работу мысли: речевое общение посредством языка - это обмен мыслями для взаимопонимания. Когда человек мыслит, он использует языковый материал, и мысль его формируется, отливаясь в речевые формулировки. Но задача, которую он, мысля, разрешает, - это задача познавательная. Мышление - это работа над познавательным содержанием мыслей, получающих в речи языковую оболочку, отличная от работы над самой речью, над текстом, выражающим мысли. Работа над текстом, над речью - это отработка языковой оболочки мыслей для превращения последних в объекты осуществляемого средствами языка речевого общения как обмена мыслями в целях общения и взаимопонимания. В этой связи решается и вопрос о "функциях речи". Рушится (сформулированная особенно резко К. Бюлером)'^ концепция, согласно которой у речи несколько, по крайней мере две рядоположные функции: 1) функция обозначения (или Darstellung), вообще - семантическая функция и 2) коммуникативная функция - функция общения'^. У речи одна функция, одно назначение: служить средством общения. Но речевое общение, общение посредством языка специфично; специфика его заключается в том, что оно - общение мыслями. Связь речи с мышлением - не особая функция речи, а выражение ее специфической природы. С другой стороны у мышления одна "функция", одно назначение - познание бытия; связь его с речью, с языком не прибавляет к мышлению новой "функции", а выражает специфику человеческого мышления как общественно обусловленного явления и создает новые условия для мыслительной деятельности. Анализ познавательного процесса от ощущения до мышления показывает, как в специфических для каждой ступени формах реализуется решение гносеологической проблемы, согласно которому гносеологическое содержание любого познавательного процесса неотделимо от бытия - его объекта. Это положение имеет своим следствием и предпосылкой преодоление субъективистского понимания психического, господствующего в идеалистической, в частности, интроспективной, психологии. Если принять в качестве исходного субъективистское понимание психического, т.е. представить себе, что всякое психическое явление первично только как достояние или деятельность обособленного субъекта, как замкнутое в особом внутреннем мире его сознания и не заключающее в своем исходном определении, в своей внутренней характеристике отношения к бытию, то затем дополнительно, внешним образом уже никакими ухищрениями этой познавательной связи психических явлений с бытием не По второму вопросу см.: Попов П.С. Суждение и предложение // Вопросы синтаксиса современного русского языка. М., 1950. С. 5-35; Галкина-Федорук Е.М. Суждение и предложение. М.: Изд-во МГУ, 1956. '^ Изложение учения К. Бюлера о функциях речи см. в следующих его работах: BUhler К. Uber den Begriff der sprachlichen Darstellung // Psychologische Forschung. 1923. H. 3; Die Symbolik der Sprache // Kantstudien. 1928. H. 3-4-, Zur Grundlegungen der Sprachpsychologie: Vlll-th International Congress of Psychology. Groningen. 1927-, Die Krise der Psychologie, Jena, 1927 (2 Aufl. 1929); Sprachtheorie. Die Darstellungsfunktion der Sprache. Jena, 1934 (основной труд), Forshungen zur Sprachtheorie // Archiv fur die ges. Psychologie. 1936. Bd. 94 H.IV. '^ В современной советской лингвистической литературе эта точка зрения представлена у Чикобавы. См.: Чикобава А.С. Учение И.В. Сталина о языке как общественном явлении // Вопросы языкознания в свете трудов И.В. Сталина. М" 1950. (См. особенно с. 47-50). установить. История так называемого репрезентативного реализма дала тому документальное доказательство. Репрезентативный реализм хотел утвердить себя как реализм в гносеологии; он стремился доказать, что человеческое познание постигает реальные вещи, но он исходил при этом из предположения о том, что психические явления образуют по своей природе чисто субъективный мир, обособленный от мира внешнего, материального. (Репрезентативный реализм в гносеологии был неразрывно связан с интроспекционизмом в психологии; репрезентационализм и интроспекционизм - две стороны по существу одной и той же концепции.) Эта исходная предпосылка закрыла путь для разрешения поставленной им себе гносеологической задачи. В своей полемике против Локка Беркли использовал исходную посылку репрезентативного реализма, согласно которой познание имеет дело лишь с идеями, якобы представительствующими реальность, для доказательства невозможности выйти за пределы идей и прорваться в сферу материальной реальности. Действительно, исходная предпосылка репрезентативного реализма, обособляющего идеи от вещей, заранее делала неосуществимой его претензию на то, чтобы на самом деле быть реализмом, обосновать познание самих вещей. Реализация в теории познания того положения, что мы познаем самые вещи, самое объективную реальность, необходимо предполагает преодоление субъективизма в понимании психических явлений. Вместе с тем именно таким образом - включением гносеологического, познавательного отношения к бытию в самое определение, во внутреннюю характеристику психического - субъективистское понимание психического и преодолевается. Положение, согласно которому психические процессы не образуют замкнутого в себе мира "чистой" субъективности, обособленной от внешнего, материального мира, относится не только к познавательным, но не в меньшей мере и к "аффективным" процессам. Стремления и желания, эмоции и чувства возникают в силу того, что отражаемые нами предметы и явления действительности затрагивают наши потребности и интересы и выражают нашу связь с миром, нашу привязанность и тягу к нему. Неверно даже для органически обусловленных влечений положение Фрейда, что объект - "самый изменчивый элемент влечения, с ним первоначально не связанный"T. На самом деле, лишь связавшись со своим объектом, влечение из более или менее неопределенной тенденции превращается в действенную силу. Еще значительнее роль объекта в стремлениях и чувствах, не сводящихся к элементарным органическим потребностям. Стремления и чувства человека детерминируются не односторонне изнутри, а определяются взаимоотношениями индивида с внешним миром и представляют собой не чисто субъективное состояние индивида, обособленного от внешнего мира, а выражают отношение индивида к миру, связь с ним, образно говоря: силы притяжения и отталкивания, возникающие между индивидом и явлениями действительности в процессе их взаимодействия. Психическая деятельность в целом является связью индивида с объективным миром, а не чисто субъективным выражением обособленного субъекта, замкнутого в себе и уединенного от мира. Исходные предпосылки для преодоления субъективизма в трактовке психического должны быть заложены уже в понимании его природного происхождения. Эти предпосылки заключены в том положении, что психические явления возникают в процессе взаимодействия индивида с миром, в результате воздействия мира на него. Вещи и явления действительности, таким образом, изначально причастны к самому возникновению психических явлений, которые их и отражают. Эти предпосылки дает рефлекторная теория психической деятельности. К ней и надо обратиться. '^ См.: Основные психологические теории в психоанализе. М.; Л" 1923. С. 108 (Курс. мой. - С.P.). 114 Глава. ILL ПСИХИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ И МОЗГ. ПРОБЛЕМА ДЕТЕРМИНАЦИИ ПСИХИЧЕСКИХ ЯВЛЕНИЙ 1. РЕФЛЕКТОРНАЯ ТЕОРИЯ Рефлекторное понимание психической деятельности - необходимое связующее звено между признанием психической деятельности деятельностью мозга, неотделимой от него, и пониманием ее как отражения мира. Рефлекторным пониманием деятельности мозга эти два фундаментальных положения объединяются в одно неразрывное целое. Психическая деятельность мозга потому является вместе с тем отражением мира, что сама деятельность мозга носит рефлекторный характер, обусловлена воздействиями внешнего мира. Рефлекторное понимание психической деятельности мозга предполагает, что она детерминируется объективным миром и является отражательной по отношению к нему. Вместе с тем познание мира человеком может осуществляться только в силу того, что функционирование мозга заключается н е в простой рецепции падающих на него воздействий, а в деятельности -в анализе и синтезе, дифференцировке и генерализации этих воздействий. Внутренняя логика теории отражения с необходимостью приводит к рефлекторному пониманию психической деятельности. Так же как внутренняя логика теории отражения диалектического материализма закономерно приводит к рефлекторному пониманию деятельности мозга, так и рефлекторная теория деятельности мозга естественно подводит к пониманию психической деятельности как отражательной. Рефлекторная теория деятельности мозга представляет собой, в первую очередь, утверждение о ее детерминации. Признание психической деятельности рефлекторной деятельностью мозга означает не сведение психической деятельности к нервной, физиологической, а распространение рефлекторной концепции на психическую деятельность. Рефлекторная теория есть, вместе с тем, в конечном итоге, не что иное, как распространение на деятельность мозга принципа детерминизма. Утверждение рефлекторной теории психической деятельности в настоящей работе означает собственно не что иное, как распространение принципа детерминизма в его диалектико-материалистическом понимании на отражательную деятельность мозга, на психические явления. Определенному пониманию детерминизма отвечает и соответствующее понимание рефлекторной теории. Рефлекторная теория Декарта и его непосредственных продолжателей была не чем иным, как распространением на деятельность мозга механистического детерминизма, теории причины как внешнего толчка. Существенно иной является рефлекторная теория, которая отвечает диалектико-материалистическому пониманию детерминации явлений, их всеобщей взаимосвязи, их взаимодействию. И.М. Сеченов и И.П. Павлов заложили основу для построения такой рефлекторной теории. Анализу рефлекторного понимания психической деятельности и детерминации психических явлений мы предпосылаем здесь исторический очерк, посвященный учению И.М. Сеченова и И.П. Павлова. Ни И.М. Сеченов, ни И.П. Павлов, мировоззрение которых сложилось под влиянием русских революционных демократов, не исходили в своей научной работе из марксистской философии. Однако философский анализ созданной ими рефлекторной теории показывает, что она по своей объективной внутренней логике идет по пути конкретной естественнонаучной реализации в учении о мозге и его деятельности основных методологических принципов диалектического материализма, приближается к ней. Принцип рефлекса, как известно, был впервые сформулирован Декартом (хотя самый термин "рефлекс" у него еще отсутствовал). Представление о рефлексе у Декарта носило яркий отпечаток его механистического мировоззрения. В дальнейшем, в XVIII столетии, по-видимому, впервые у Асперуха Монпелье, появляется самый термин "рефлекс". Несмотря на то, что понятие "рефлекс" в физиологии имеет длительную историю, есть все основания говорить о рефлекторной теории, основные положения которой были сформулированы И.М. Сеченовым и получили дальнейшее развитие и конкретную научную реализацию в учении И.П. Павлова, как о принципиально новой концепции. И.М. Сеченов и И.П. Павлов создали новое понятие рефлекса и, что особенно важно, распространили принципы рефлекторной теории на психическую деятельность. Характеризуя рефлекторную деятельность вообще, а значит, и деятельность психическую, обычно отмечают то, справедливо подчеркнутое И.М. Сеченовым положение, что источник ее лежит во вне, что посредством ее осуществляются отношения организма с внешним миром. Однако рефлекторная теория Сеченова - Павлова по своему методологическому смыслу не есть механистическая теория внешнего толчка. Теория причины как внешнего толчка при объяснении явлений органической жизни терпит явное крушение: одно и то же внешнее воздействие вызывает разную ответную реакцию в зависимости от внутреннего состояния организма, на который эти внешние воздействия падают. Внешние причины действуют через внутренние условия. Это диалектико-материалистическое положение является решающей методологической основой для построения любой научной теории. Без раскрытия внутренних законов рефлекторной деятельности пришлось бы ограничиваться лишь чисто описательными констатациями того, что за таким-то внешним воздействием последовала в таком-то случае такая-то реакция, соотнося их непосредственно по схеме: стимул - реакция. Это путь бихевиоризма, отвечающий прагматической, позитивистической методологии, из которой исходят сейчас его представители. Рефлекторная теория деятельности мозга, строящаяся на методологической основе диалектического материализма, является конкретным выражением того общего положения, что всякое действие есть взаимодействие, что воздействие любой причины зависит не только от нее, но и от того, на что она воздействует, что действие любой внешней причины, любых внешних условий осуществляется через внутренние условия. Отсюда детерминизм рефлекторной теории в его подлинном понимании. Деятельность мозга, в том числе и его психическая деятельность, имеет свою причину, в конечном счете, во внешнем воздействии. Однако не существует непосредственной механической зависимости между внешним стимулом и ответной реакцией. Зависимость ответной реакции от внешнего воздействия опосредствована внутренними условиями. (Сами эти внутренние условия формируются в результате внешних воздействий. Таким образом детерминизм в диалектическом его понимании выступает вместе с тем как историзм: он означает, что эффект каждого моментального воздействия зависит от того, каким воздействиям подвергался организм до того, от всей истории данного индивида и вида, к которому он принадлежит.) Поэтому для построения рефлекторной теории деятельности мозга необходимо раскрытие внутренних закономерностей рефлекторной деятельности мозга. Такими внутренними законами и являются открытые И.П. Павловым законы иррадиации и концентрации возбуждения и торможения и их взаимной индукции. Все они выражают внутренние взаимоотношения нервных процессов, которыми опосредствованы осуществляемые мозгом взаимоотношения организма с условиями его жизни - их воздействие на него и его ответная деятельность в ее зависимости от внешних условий. Опосредствование эффекта внешних воздействий внутренними условиями заключено не только в характеристике и роли законов нейродинамики, но и во всем учении об условно-рефлекторной деятельности коры, поскольку, согласно этому учению, воздействие каждого условного раздражителя, поступая в кору, попадает в целую систему образовавшихся в результате прошлого опыта связей. Вследствие этого рефлекторный ответ организма, вызванный действующим в данный момент раздражителем, обусловлен не только им, но и всей системой связей, которую он находит у данного индивида. Раздражители получают переменное значение, изменяющееся в зависимости от того, чтб они в силу предшествующего опыта, отложившегося в коре в виде системы условных нервных связей, для данного индивида сигнализируют. Детерминизм павловской рефлекторной теории независимо от его отдельных формулировок, звучащих механистически, есть частное выражение применительно к пониманию деятельности мозга общего философского принципа детерминизма в его диалектико-материалистической трактовке. Ядром рефлекторного понимания психической деятельности служит положение, что психические явления возникают в процессе осуществляемого посредством мозга взаимодействия индивида с миром; поэтому психические процессы, неотделимые от динамики .нервных процессов, не могут быть обособлены ни от воздействия внешнего мира на человека, ни от его действий, поступков, практической деятельности, регуляции которой они служат. Психическая деятельность не только отражение действительности, но и определитель значения отражаемых явлений для индивида, их отношения к его потребностям: поэтому она и служит регуляции поведения, практической деятельности. Оценка явлений, отношение к ним связаны с психическим с самого его возникновения, так же как их отражение. Эта оценка, сводящаяся у животных к биологической значимости, приобретает у человека общественное содержание'. Первой исходной своей естественнонаучной предпосылкой рефлекторная теория имеет положение о единстве организма и среды, об активном взаимодействии организма с внешним миром^. Уже у Сеченова с полной определенностью выступает положение не только о взаимосвязи, о единстве, но и об активном взаимодействии индивида с внешним миром в его специальном биологическом выражении - применительно к организму и среде, к организму и условиям его жизни. Это положение составило первую, общебиологическую, предпосылку открытия Сеченовым рефлексов головного ' Поэтому психические явления заключают в себе исходные предпосылки для развития у человека не только познания как общественно-исторического процесса развития научного знания, но и для общественно вырабатываемых этических норм поведения. ^ И.М. Сеченов формулирует это положение (1861) следующим образом: "Организм без внешней среды, поддерживающей его существование, невозможен; поэтому в научное определение организма должна входить и среда, влияющая на него" (Сеченов И.М. Две заключительные лекции о значении так называемых растительных актов в животной жизни // Избр. произв. М.: Изд-во АН СССР, 1952 .Т. 1. С. 533). Позже (1878) Сеченов пишет о влиянии на организмы той "среды, в которой они живут, или, точнее, условий их существования" (Сеченов И.М. Элементы мысли // Избр. филос. и психол. произв. М.: Госполитиздат, 1947. С. 412). Таким образом среда, условия существования вводятся в само определение организма: вместе с тем из среды выделяются условия существования, определяемые требованиями, которые организм предъявляет к среде. мозга. Обусловленная внешним воздействием, рефлекторная деятельность мозга - это тот "механизм", посредством которого осуществляется связь с внешним миром организма, обладающего нервной системой. Второй, физиологической, предпосылкой рефлекторной теории явилось открытие Сеченовым центрального торможения. Принципиальное значение открытия центрального торможения для построения рефлекторной теории заключается прежде всего в том, что оно явилось первым шагом к открытию внутренних закономерностей деятельности мозга, а открытие этих последних было необходимой предпосылкой для преодоления механистического понимания рефлекторной деятельности по схеме "стимул-реакция", согласно механистической теории причины как внешнего толчка, якобы однозначно определяющего эффект реакции^. Положение о единстве организма и условий его существования и открытие центрального торможения - основные шаги на пути к "Рефлексам головного мозга". Они и во времени непосредственно следуют друг за другом: в 1861 г. выходит в свет статья Сеченова о значении растительных актов животного организма, в которой он формулирует положение о единстве организма и среды, в 1862 г. ученый осуществляет свои опыты, приведшие к открытию центрального торможения. Завершив свои первые капитальные работы по центральному торможению, Сеченов тотчас же реализует свои замыслы в области психологии: уже в 1863 г. он публикует "Рефлексы головного мозга". Можно смело сказать, что Сеченов совершил в своей научной деятельности два великих открытия: центрального торможения - в области физиологии и рефлекторной природы психического - в области психологии. Именно последнее принадлежит к числу таких, которые, относясь непосредственно к предмету одной науки, вместе с тем далеко выходят за ее пределы, приобретая общее мировоззренческое значение. Эти два открытия, как и вообще научная деятельность Сеченова в областях психологии и физиологии нервной системы, были теснейшим образом связаны между собой. Сеченов сам отметил роль, которую сыграли занятия психологией и интерес к проблеме воли в открытии им центрального торможения^. С другой стороны, без открытия последнего Сеченов не мог бы понять психические процессы, лишенные видимого эффекторного, двигательного конца, как процессы рефлекторные^ Распространение рефлекторного принципа на головной мозг никак не могло ограничиться простым переносом того же понятия на новую сферу - этот перенос необходимо потребовал существенных изменений в самом понятии рефлекса. Каковы основные, специфические черты рефлексов головного мозга? Рефлекс головного мозга - это, по Сеченову, рефлекс заученный, т.е. не врожденный, а приобретаемый в ходе индивидуального развития и зависящий от условий, в ^ Еще пункт 3 "Тезисов", которые были приложены к диссертации ИМ. Сеченова "Материалы для будущей физиологии опьянения", гласил: "Самый общий характер нормальной деятельности головного мозга (поскольку она выражается движением) есть несоответствие между возбуждением и вызываемым им действием - движением" (Сеченов ИМ. Избр. произв. 1956. Т. II. С. 864). Это означает, что предыстория сеченовской рефлекторной теории уже, по существу, содержала отрицание схемы "стимул-реакция" и механистического представления о способности внешней причины (внешнего толчка) непосредственно определять результат деятельности мозга. Первым объяснением этого несоответствия ответного движения возбуждению, вызванному внешним воздействием, и явилось торможение; оно - внутреннее условие, обусловливающее тот или иной эффект внешнего воздействия. "* См.: Сеченов ИМ. Автобиографические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1952. С. 183-186. ^ Отсюда знаменитое положение "Рефлексов головного мозга": "Мысль есть первые две трети психического рефлекса" {Сеченов И.М. Избр. филос. и психол. произв. С. 155). Из "способности задерживать свои движения", по Сеченову, и "вытекает тот громадный ряд явлений, где психическая деятельность остается, как говорится, без внешнего выражения, в форме мысли, намерения, желания и пр." (Там же. С. 154). которых он формируется. (Выражая эту же мысль в терминах своего учения о высшей нервной деятельности, Павлов скажет, что это условный рефлекс, что это временная связь.) Рефлекс головного мозга является связью организма с условиями его жизни. Эта черта рефлекса головного мозга с полной определенностью и принципиальной остротой выступит в павловском учении об условных рефлексах. Павлов образно характеризует условный рефлекс, временную связь как временное замыкание проводниковых цепей между явлениями внешнего мира и реакциями на них животного организма^. Рефлекторная деятельность - это деятельность, посредством которой у организма, обладающего нервной системой, реализуется связь его с условиями жизни, все переменные отношения его с внешним миром. Условно-рефлекторная деятельность в качестве деятельности сигнальной направлена, по Павлову, на то, чтобы отыскивать в беспрестанно изменяющейся среде "основные, необходимые для животного условия существования, служащие безусловными раздражителями..."^. В павловской концепции рефлекторной деятельности в целом центральное место принадлежит в связи с этим понятию подкрепления: осуществляется та рефлекторная деятельность, которая "подкрепляется". С двумя первыми чертами рефлекса головного мозга необходимо связана и третья. Будучи "выученным", временным, изменяющимся с изменением условий, рефлекс головного мозга не может определяться морфологически раз навсегда фиксированными путями^. Эта тенденция получила и свое завершение и полную реализацию лишь у Павлова. Павловская рефлекторная теория преодолела представление, согласно которому рефлекс, якобы, всецело определяется морфологически фиксированными в строении нервной системы путями, на которые попадает раздражитель. Она показала, что рефлекторная деятельность мозга (всегда включающая как безусловный, так и условный рефлексы) - продукт приуроченной к мозговым структурам динамики нервных процессов, "выражающей переменные отношения индивида с окружающим миром"^. Наконец, и это самое главное, рефлекс головного мозга - это рефлекс с "психическим осложнением". Продвижение рефлекторного принципа на головной мозг привело к включению и психической деятельности в рефлекторную деятельность мозга. Это принципиально важнейшая черта сеченовской концепции рефлексов головного мозга. Если придерживаться собственных формулировок И.М. Сеченова, то рефлекторное понимание психической деятельности можно выразить в двух положениях. 1. Общая схема психического процесса - та же, что и любого рефлекторного акта: как всякий рефлекторный акт, психический процесс берет начало во внешнем воздействии, продолжается центральной нервной деятельностью и заканчивается ответной деятельностью индивида (движением, поступком, речью). ^ См. Павлов И.П. Поли. собр. соч. 2-е изд. Т. III. Кн. 1. М.; Л. 1951. С. 116. " См. Там же. Кн. 2. С. 108. * Характеризуя в предисловии к книге "Физиология нервных центров" суть своей концепции, И.М. Сеченов писал, что он хочет "прежде всего представить на суд специалистов попытку внести в описание центральных нервных явлений физиологическую систему на место господствующей по сие время анатомической, т.е. поставить на первый план не форму, а деятельность, не топографическую обособленность органов, а сочетание центральных процессов в естественные группы" (Сеченов И.М. Физиология нервных центров. М.: Изд-во АН СССР, 1952. С. 21). Подобное противопоставление функциональной динамической концепции анатомо-морфологическому представлению о преформированных нервных путях ярко выступает у Сеченова и в "Элементах мысли" (Сеченов И.М. Элементы мысли // Избр. филос. и психол. произв. С. 443-444). " Именно эту черту павловской рефлекторной теории отметил как решающую К.М. Быков в своем докладе на 18-м Международном конгрессе физиологов в Копенгагене 15-18 августа 1950 г. (См.: Быков КМ. Учение об условных рефлексах и рефлекторная теория // Вести. Ленингр. ун-та. 1950. № 9. С. 8-16. 119 Психические явления возникают в результате "встречи" индивида с внешним миром. 2. Психическая деятельность не может быть отделена от единой рефлекторной деятельности мозга. Она - "интегральная часть" последней. Таким образом психические явления не могут быть обособлены ни от объективной действительности, ни от рефлекторной деятельности мозга. Если проанализировать общий смысл этих положений, то окажется, что сеченовское рефлекторное понимание психической деятельности означает, что 1) психические явления возникают в процессе взаимодействия индивида с окружающим миром, 2) они неотделимы от материальной нервной деятельности мозга, благодаря которой осуществляется это взаимодействие. В этих двух положениях рефлекторная теория психического непосредственно смыкается с положениями диалектического материализма. Понимая психическую деятельность как "встречу" субъекта с объективной реальностью, И.М. Сеченов преодолевает "обособление" психического не только от материального, физиологического субстрата, но и от объекта: рефлекторное понимание психической деятельности этой своей стороной противостоит интроспекционизму, замыканию психических явлений во внутреннем мире сознания, обособленном от внешнего материального мира. И.М. Сеченов подчеркивает реальное жизненное значение психического. Первую часть рефлекторного акта, начинающуюся с восприятия, с чувственного возбуждения, Сеченов характеризует как сигнальную'^. При этом чувственные сигналы высших органов чувств "предуведомляют" о происходящем в окружающей среде. В соответствии с поступающими в центральную нервную систему сигналами, вторая часть нервного регулятора осуществляет движение. Сеченов подчеркивает роль "чувствования" в регуляции движения. Чувственные образы - вид волка для овцы или овцы для волка, пользуясь сеченовскими примерами, влекут за собой перестройку всех жизненных функций волка и овцы и вызывают у каждого животного двигательные реакции противоположного смысла. В этой активной роли чувствования Сеченов видит его "жизненное значение"", его "смысл". В способности служить для "различения условий действия" и открывать таким образом возможность для действий, "соответственных этим условиям", Сеченов находит "два общих значения", которые характеризуют чувствование'^. В сеченовском понятии сигнального значения чувствования и его "предуведомительной" роли лежат истоки павловского понимания ощущений как сигналов действительности. Раскрывая смысл рефлекторного понимания психического, Сеченов отказывался от всяких попыток вывести содержание психического из природы мозга. Защищая в полемике с Кавелиным рефлекторную теорию, Сеченов отвергал, как основанное на непонимании, утверждение Кавелина будто бы он, Сеченов, пытается вывести существо психического, его содержание из "устройства нервных центров"^. Это означает не некое ограничение рефлекторной теории, а как раз непреклонное последовательное ее проведение. Пытаться вывести содержание психического из устройства мозга значило бы, говоря современным языком, стать на позиции психо-морфологизма и неизбежно скатиться к физиологическому идеализму. Признание того, что содержание психической деятельности как деятельности рефлекторной не выводимо из "природы нервных центров", что оно детерминируется "' "Чувствование повсюду играет в сущности одну и ту же сигнальную роль" {Сеченов И.М. Физиология нервных центров. М.: Изд-во АН СССР, 1952. С. 27). " Сеченой И.М. Первая лекция в Московском университете // Избр. произв. Т. 1. С. 582. ^ Сеченов И.М. Элементы мысли. С. 416. ^См.: Сеченов И.М. Замечания на книгу г. Кавелина "Задачи психологии" // Избр. филос. и психол. произв. С. 192. 120 объективным бытием и является его образом, - таково кардинальное положение сеченовского рефлекторного понимания психического. Утверждение рефлекторного характера психического закономерно связано с признанием психического отражением бытия"*. Таким образом, в каком бы направлении мы ни прослеживали выводы рефлекторной теории психического, мы неизменно приходим к выводам, ведущим к теории отражения диалектического материализма. Так обстоит дело с философским смыслом рефлекторного понимания психического'^. Сеченов раскрывает психологическое содержание рефлекторной теории прежде всего применительно к процессу познания. Это психологическоеСобственно физиологические закономерности центральной корковой деятельности в целом И.М. Сеченову еще были не известны. Он считал, что их открытие - дело отдаленного будущего. Эти законы открыл И.П. Павлов, подняв тем самым рефлекторную теорию на качественно новый высший уровень. Развитая и обогащенная Павловым рефлекторная концепция деятельности головного мозга впервые превратилась в строго научное физиологическое учение. В связи с этим на передний план в работах Павлова необходимо и закономерно выступает физиологический аспект рефлекторной теории. Павлов при этом с полной определенностью и предельной четкостью заявляет, что центральное понятие всего его учения о высшей нервной деятельности - "условный рефлекс" - есть явление одновременно и физиологическое и психическое. Сам он концентрировал свое внимание на физиологическом анализе рефлекторной деятельности и - хотя очень веско, но все же лишь попутно - касался в опубликованных им трудах психологического аспекта рефлекторной концепции. Вероятно, в связи с этим некоторые представители учения о высшей нервной деятельности, особенно в последние годы, стремились вовсе выключать всякое психологическое содержание из павловской рефлекторной концепции, не взирая на то, что Павлов прямо характеризовал основной объект своего изучения - условный рефлекс - как явление не только физиологическое, но и психическое'^. ^ В своей критической части полемика Сеченова с Кавелиным, защищавшим мысль об изучении сознания по продуктам духовной деятельности, была борьбой против линии "объективного идеализма", против того пути, которым пошла немецкая психология от Вундта до Дильтея и Шпрангера. Изучение продуктов духовной деятельности в отрыве от процесса вело к смешению индивидуального и общественного сознания и означало отрыв психологического от его материального субстрата, от физиологической, нервной деятельности. ^Для характеристики философского смысла рефлекторной концепции Сеченова очень поучителен, в частности, тот факт, что логика его рефлекторной концепции привела его к критике механистического понимания причины как внешнего толчка и к утверждению, что всякое действие есть взаимодействие. В статье "Предметная мысль и действительность" Сеченов отмечает, что "в природе нет действия без противодействия", показывает на ряде примеров, что эффект внешнего воздействия зависит не только от того тела, которое оказывает воздействие на другое, но и от этого последнего, и приходит к выводу о взаимодействии явлений, выводу, приближающему его к диалектико-материалистическому пониманию взаимозависимости явлений. (См.: Сеченов И.М. Предметная мысль и действительность // Избр. произв. Т. 1. С. 482^84). ^Так, в последние годы можно было услышать заявления, вовсе отгораживающие "строго объективный павловский метод" от всякого соприкосновения с субъективными психическими явлениями, как-то ощущениями. (См.: Иванов-Смоленский А.Г. Некоторые вопросы в изучении совместной деятельности первой и второй сигнальных систем // Журн. высш. нервн. деятельности. 1952. Т. II. Вып. 6. С. 862-867). В работе "Интерорецепторы и учение о высшей нервной деятельности". М.: Изд-во АН СССР, 1952) Э.Ш. Айрапетьянц, по существу, предлагает исключить понятие чувствительности из учения о высшей Такая трактовка совершенно отрывает павловское учение о высшей нервной деятельности от линии, намеченной Сеченовым; она по существу противопоставляет павловскую концепцию рефлекторной деятельности головного мозга сеченовской. На самом деле никаких оснований для такого противопоставления нет. Павлов заявлял о невозможности отделить уже "в безусловных сложнейших рефлексах (инстинктах) физиологическое, соматическое от психического, т.е. от переживаний могучих эмоций голода, полового влечения, гнева и т.д."'^. Он прямо называл ощущения, восприятия и представления "первыми сигналами действительности", делил человеческие типы на художественные и мыслительные и т.д. В своих исследованиях И.П. Павлов фактически учитывал и психический аспект высшей нервной деятельности. Для того чтобы убедиться в этом, надо сопоставить, например, павловскую трактовку метода проб и ошибок с бихевиористической, торндайковской. По Торндайку, когда животное, посаженное в клетку, решает задачу достать пищу, находящуюся за решеткой, все сводится к тому, что животное производит различные хаотические движения до тех пор, пока, случайно открыв клетку, не завладеет пищей. Весь процесс решения животным задачи состоит, таким образом, из движений и не заключает в себе ничего, кроме двигательных реакций. Совсем иначе анализирует этот процесс Павлов. Когда обезьяна, в процессе предшествующих проб, отдифференцировав палку как предмет определенной формы, так что эта форма стала сигнальным признаком для доставания пищи, плода, пытается недостаточно длинной палкой достать далеко расположенный плод, происходящее при этом не сводится, по Павлову, только к движению, не достигающему определенной точки, а заключает также дифференцировку расстояния плода от животного и величины палки: новые признаки при этом дифференцируются, т.е. выступают в ощущении (или восприятии) и приобретают сигнальное значение. В этом суть. Поэтому Павлов и говорит об элементарном или конкретном мышлении животных. В процессе действия у них совершается "познание" действительности, отражение ее в ощущениях и восприятиях. Процесс чувственного отражения действительности включен во все поведение животных. Без этого невозможно поведение животных, их приспособление к условиям жизни, и тем более невозможно поведение человека, его деятельность. Выключить роль чувственного отражения действительности, как это пытаются сделать некоторые толкователи Павлова, слишком ревностные блюстители девственной чистоты его учения, стремящиеся оградить его от греховного соприкосновения с чемлибо психическим, - значит, грубо искажая Павлова, свести его позицию к позиции Торндайка. Упомянутые выше толкователи Павлова, конечно, не отрицают наличия ощущения не только у людей, но и у животных. Но ощущения, восприятия и т.д. представляются им субъективно переживаемыми явлениями, которые могут служить лишь индикаторами неких объективных физиологических процессов. В научном познании последние, якобы, подставляются на место первых, которые после этого теряют всякое значение. Так, по-видимому, понимается ими павловское "наложение" психического на физиологическое и слитие их. Отношение этих толкователей к подлинному учению Павлова объективно такое же, как отношение некоторых неодарвинистов к Дарвину, которые укладывают теорию своего учителя в прокрустово ложе догматинервной деятельности, заменив его понятием сигнализации. Небезинтересно, что тот же автор в сообщениях. посвященных тем же исследованиям, которые он подытоживает в указанной выше книге, прежде говорил об интерорецептивных ощущениях, более или менее отчетливо регистрируемых сознанием. См., напр., его статью "Высшая нервная деятельность и интерорецепция" (Вести. Ленингр.ун-та. 1946. № 4-5). Основной смысл и, так сказать, "пафос" своих исследований он видел в том, что они открывают пути "к пониманию психологии подсознательного" (см.: Быков К..М., Айрамтьянц Э.Ш. Проба приложения учения об интерорецепции к пониманию психологии подсознательного // Тез. докл. на совещании физиологов в Ленинграде, посвященном пятилетию со дня смерти И.П. Павлова. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1941. С. 3-4). '" Павлов И.П. Цолн. собр. соч. Т. III. Кн. 2. С. 335. чески принятой схемы, вытравляя из нее как раз то, что находится на стыке различных областей и таит в себе наибольшие возможности дальнейшего роста науки. Такое сопоставление с неодарвинизмом - не только внешняя аналогия. Оно касается и самого существа дела. Если не признавать отражения объективных условий в образах, в ощущениях и восприятиях, то приспособленность ответных действий к условиям придется свести к "естественному отбору" адекватных реакций из числа случайно возникающих, отбору, осуществляемому посредством торможения реакций, не подкрепляемых действительностью, подобно тому как неодарвинизм, и отчасти дарвинизм вообще, сводит объяснение приспособленности организма к среде к естественному отбору организмов. Неодарвинизм все сводит к отбору организмов, будучи не в состоянии объяснить их формирование условиями жизни. В результате он вынужден рассматривать этот процесс как находящийся целиком во власти случайности - случайных изменений (мутаций). Подобно этому, в теории, которая отрывает действие от отражения действительности, безраздельной власти случайности неизбежно отдается процесс формирования действия, приспособленного к объективным условиям. Доказательство - теория Торндайка, согласно которой действие, отвечающее условиям, отбирается из числа совершенно случайных реакций, так как нет никакого "механизма", способного в процессе самого формирования действия закономерно приводить его в соответствие с объективными условиями. Эта теория - точный аналог теории, объясняющей приспособленность организмов к условиям их жизни исключительно естественным отбором без всякого учета процессов обмена веществ между организмами и условиями их жизни, обусловливающими их формирование. Павлов наметил другой путь, принципиально отличный от торндайковского. По Павлову, самый процесс формирования действия, отвечающего объективным условиям, по методу "проб и ошибок" выступает не как слепая игра случайностей, а как закономерный процесс. Достигает этого Павлов как раз тем, что показывает, как в ходе действий животного совершается анализ и синтез, дифференцировка и генерализация раздражителей, отражаемых в ощущении, в конкретном "мышлении" животных. Если, сосредоточившись на столь блистательно разрешенной задаче физиологического анализа рефлекторной деятельности, Павлов не уделял такого внимания, как Сеченов, ее психологическому анализу, то это не значит, что в противоположность последнему он игнорировал или даже отвергал роль образного отражения действительности в рефлекторной деятельности коры головного мозга. Фундаментальное для павловской концепции положение о том, что ощущение, восприятие, представление суть "первые сигналы действительности", является прямым и непреложным доказательством того, что в этом вопросе у них единая линия; нет ни малейших оснований противопоставлять в этом вопросе Павлова Сеченову или Сеченова Павлову. Принципиальные установки И.М. Сеченова и И.П. Павлова по вопросу о месте психического отражения в деятельности мозга одни и те же, линия в этом вопросе у них общая. В это общее дело И.П. Павлов внес вклад, который трудно переоценить: он открыл законы рефлекторной деятельности коры - создал учение о высшей нервной деятельности. Учение о высшей нервной деятельности - это дисциплина, пограничная между физиологией и психологией; будучи физиологической дисциплиной по своему методу, она вместе с тем по своим задачам относится к области психологии. Поскольку ее конечная задача -объяснение психических явлений (возникновение ощущений в результате дифференцировки раздражителей и определение посредством сигнальных связей значения предметов и явлений действительности для жизни и деятельности индивида), постольку учение о высшей нервной деятельности переходит в область психологии, но никак не исчерпывает ее. Отношение учения о высшей нервной деятельности к психологии может быть сравнено с отношением биохимии (а не химии) к биологии. Павловское учение о высшей нервной деятельности принадлежит к числу тех пограничных научных дисциплин, лежащих на стыке двух наук и образующих переход между ними, которые играют ведущую роль в современной системе научного знания. Роль учения о высшей нервной деятельности особенно велика, поскольку здесь идет речь о переходе от материальных физиологических процессов к психическим, между которыми дуалистическое мировоззрение создает разрыв, пропасть. Свое учение о высшей нервной деятельности, разработанное на животных, И.П. Павлов существенно расширил применительно к человеку своей мыслью о второй сигнальной системе действительности, взаимодействующей с первой и действующей по тем же физиологическим законам, что и она. Введение в учение о высшей нервной деятельности второй сигнальной системы имеет существенное, можно сказать, принципиальное значение, потому что оно намечает программу физиологического объяснения сознания человека как продукта общественной жизни в его специфических особенностях. Для второй сигнальной системы решающим является то, что раздражителем в ней является слово - средство общения, носитель абстракции и обобщения, реальность мысли. Вместе с тем вторая сигнальная система, как и первая, - это не система внешних явлений, служащих раздражителями, а система рефлекторных связей в их физиологическом выражении; вторая сигнальная система - это не язык, не речь и не мышление, а принцип корковой деятельности, образующий физиологическую основу для их объяснения. Вторая сигнальная система - это не язык, не слово как таковое, как единица языка, а та система связей и реакций, которые образуются на слово как раздражитель. Конкретное фактическое содержание понятия о второй сигнальной системе заключается прежде всего в экспериментальном доказательстве того, что слово, как произносимое человеком, так и воздействующее на него и им воспринимаемое, прочно "заземлено" во всей органической жизнедеятельности человека. Слово, произносимое человеком, имеет своим "базальным компонентом" речедвигательные кинестезии, условно-рефлекторно связанные со всей деятельностью коры. Слово, видимое и слышимое, воспринимаемое человеком, является для него реальным раздражителем, способным при некоторых условиях стать более сильным, чем раздражитель "первосигнальный". Этот факт, установленный физиологическим исследованием, имеет фундаментальное значение для понимания всей психологии человека'^ Т р и взаимосвязанные черты характеризуют павловскую физиологию головного мозга. 1. Павлов впервые создал физиологию головного мозга, его высшего отдела. Для понимания психической деятельности это имеет решающее значение. До Павлова физиологическому анализу подвергалось лишь ощущение; допавловская физиология была физиологией органов чувств как периферических приборов - рецепторов. Для Павлова сама кора представляет собой грандиозный орган чувствительности, состоящий из центральных корковых концов анализатора. Как известно, Павлов рассматривает и так называемую двигательную зону коры как двигательный анализатор, т.е. тоже как орган чувствительности, анализирующий сигналы, поступающие от движущегося органа. С другой стороны, так называемые чувствительные зоны коры неизбежно выполняют и двигательные функции; поскольку ^Так, опыты К.М. Быкова и А.Т. Пшоника показали, что, если, например, прикладывать к руке тепловой раздражитель- нагретую пластинку и говорить испытуемому "холод", то, при упрочившейся системе соответствующих условных связей, сосудистые реакции испытуемого будут следовать за словесным раздражителем вопреки непосредственному раздражителю (См,: Быков К.М., Пшоник А.Т. О природе условного рефлекса // Физиол. журн. СССР. 1949. Т. XXXV, № 5. С. 509-523. См. также: Пшоник А.Т. Кора головного мозга и рецепторная функция организма. М.. 1952. 124 деятельность коры рефлекторна, конечным звеном ее являются двигательные эффекторные реакции. Это положение с необходимостью вытекает из всех работ Павлова и его школы, показывающих, что деятельность коры имеет рефлекторный характер. Представление о коре как органе чувствительности, как совокупности центральных корковых концов анализаторов преодолевает обособление периферического рецептора как органа чувствительности. Этим оно ведет к преодолению идеалистической теории ощущения Мюллера-Гельмгольца и создает предпосылки к ликвидации разрыва между ощущением, с одной стороны, и восприятием и мышлением - с другой. Это же положение преодолевает не только обособление периферического рецептора от центральных корковых приборов, но и обособление центральных корковых приборов коры мозга от воздействий на периферические рецепторы. Тем самым вся деятельность мозга ставится под контроль воздействий внешнего мира и исключает идеалистическое представление о, якобы, чисто "спонтанной" деятельности мозга. Концепция коры, исходящая из учения об анализаторах, является необходимой предпосылкой для реализации рефлекторного принципа во всей деятельности мозга. Легко, таким образом, понять все принципиальное значение такой концепции коры. Различие концепций физиологии мозга и периферической физиологии органов чувств принципиальное. "Ф изиология органов чувст в", ограничивающая свою компетенцию элементарными формами чувствительности, оставляла полную возможность идеалистического истолкования всех "высших" психических процессов. "Ф изиология мозга" эту возможность исключает. Недаром американские бихевиористы, выступающие против учения Павлова открыто (как, например, Газри), или маскируясь, причисляя себя к "неопавловской" школе (например, Халл и его последователи), направляют свои усилия именно на то, чтобы самые павловские понятия возбуждения, торможения, иррадиации и т.д., означающие у И.П. Павлова центральные и корковые процессы, представить как явления периферические. Они используют ту же периферическую концепцию, которую Мюллер и Гельмгольц проводили в учении о рецепторных функциях органов чувств. Подставляемое на место павловского учения периферическое, механистическое понимание "обусловливания" реакций в своей явной неспособности объяснить сложные формы поведения прямо ведет к тому, чтобы надстраивать над ними все более откровенные идеалистические концепции поведения, основанного, якобы, на "инсайте", и т.п. 2. Физиология мозга отличается от периферической физиологии рецепторов и эффекторов не только тем, г д е, согласно одной и другой теории, осуществляется основная деятельность нервного прибора, но и тем, в чем она заключается. И это главное. Согласно периферической теории, роль мозга сводится к элементарным функциям простой передачи возбуждения с рецептора на эффектор; периферические же приборы - рецепторы и эффекторы - совершенно очевидно, не могут выполнять функции, которые, по Павлову, выполняет мозг, кора. Исследования Павлова и его школы показали, что мозг производит сложный анализ и синтез, дифференцировку и генерализацию раздражителей. Именно в этом - анализе и синтезе, дифференциации и генерализации - и состоит высшая нервная, или психическая деятельность мозга. Посредством анализа, синтеза и т.д. и осуществляются взаимоотношения организма, индивида с окружающим миром. При этом анализ (высший), осуществляемый корой, - это анализ раздражителей не только по их составу, но и по их значению для организма. Именно поэтому павловская физиология - это физиология поведения- деятельности, посредством которой осуществляются взаимоотношения индивида, организма с окружающей средой, а не только реакция отдельного органа - эффектора (как у американских представителей учения об обусловливании). 3. Объектом изучения Павлова была единая целостная деятельность коры - высшего отдела головного мозга, высшая нервная деятельность, одновременно и физиологическая и психическая. Эту единую высшую нервную деятельность И.П. Павлов подвергает последовательно физиологическому исследованию^. Задача его исследований - дать этой высшей нервной, т.е. материалистически понятой психической деятельности, физиологическое объяснение. Для этого он обращается к изучению динамики тех нервных процессов, посредством которых осуществляется рефлекторная деятельность коры - анализ, синтез, дифференцировка и генерализация раздражителей - и строит свою "настоящую" (как сам он ее квалифицирует) физиологию высшего отдела головного мозга. Возбуждение и торможение - их иррадиация, концентрация и взаимная индукция - это те физиологические процессы, посредством которых осуществляется анализ, синтез и т.д. Функция, которую эти процессы выполняют, отражается в самой физиологической характеристике корковых процессов и их динамике. Смена основных процессов, возбуждения и торможения, подчинена задаче, в разрешение которой они включены, - осуществлять взаимоотношения индивида с условиями его жизни. Это наиболее ярко сказывается в том, что физически один и тот же раздражитель может из возбудителя определенной реакции превратиться в ее тормоз, если эта реакция не получила "подкрепления". Значит, самое свойство раздражителя быть возбудителем или тормозом определенных реакций зависит от поведенческого эффекта реакции на него. Этим совсем отчетливо и заостренно выражается то важнейшее положение, что нельзя понять деятельность мозга вне взаимодействия индивида с окружающим миром, не учитывая как воздействия мира на мозг, так и ответного действия индивида. Вместе с тем все павловские законы нервных процессов суть внутренние, т.е. специфические физиологические законы. Законы иррадиации, концентрации и взаимной продукции определяют внутренние взаимоотношения нервных процессов друг к другу. Этими внутренними соотношениями нервных процессов друг к другу и внутренними законами, их выражающими, опосредованы все ответы индивида на внешние воздействия. Именно благодаря открытию этих внутренних законов деятельности мозга, опосредствующих эффект всех внешних воздействий, детерминизм павловской рефлекторной теории приобретает не механистический, а диалектико-материалистический характер. Не будь таких внутренних законов, определяющих внутренние взаимоотношения нервных корковых процессов друг к другу, не было бы и физиологии головного мозга как науки. Анализ учения И.П. Павлова о высшей нервной деятельности позволяет, как и анализ работ И.М. Сеченова, вычленить из их специального естественнонаучного содержания общепринципиальный философский остов рефлекторной теории. Наиболее общее и принципиальное содержание рефлекторной теории, вычленяющееся из работ И.М. Сеченова и И.П. Павлова, может быть кратко сформулировано в следующих положениях. 1. Психические явления возникают в процессе взаимодействия индивида с внешним миром. 2. Психическая деятельность, в процессе которой возникают психические явления,- это рефлекторная деятельность нервной системы, мозга. Рефлекторная теория И.М. Сеченова-И.П. Павлова касается нетолько физиологических основ психической деятельности, но и ее самой. Психическая деятельность как рефлекторная, отражательная есть деятельность аналитико-синтетическая. 3. В силу рефлекторного характера психической деятельности, психические явления - это отражение воздействующей на мозг реальной действительности. ^ "Мы ... выйдя из физиологии, все время строго придерживаемся физиологической точки зрения и весь предмет исследуем и систематизируем только физиологически" (Павлов И.П. Полн. собр. соч. Т. IV. С. 22). 4. Отражательная деятельность мозга детерминируется внешними условиями, действующими через внутренние. Таким образом из конкретного естественнонаучного содержания рефлекторной теории вычленяется общее теоретическое ядро, которое по своей внутренней логике, по своему объективному методологическому смыслу (независимо от личных взглядов И.М. Сеченова и И.П. Павлова в их исторической обусловленности) закономерно ведет к теории отражения и детерминизму в их диалектико-материалистическом понимании. Именно в силу этого рефлекторная теория, реализующая эти общие принципы в конкретном естественнонаучном содержании учения о деятельности мозга, приобрела такое фундаментальное значение для советской психологии. Надо, однако, все же различать специальную форму проявления общих философских принципов, в которой они выступают в рефлекторной теории деятельности мозга как физиологическом учении о высшей нервной деятельности, и сами эти философские принципы. Иначе создается возможность подстановки частной формы проявления философских положений на место этих последних. Таким образом на рефлекторную теорию деятельности мозга как теорию естественнонаучную переносится то, что являетсяОпасность и вред такой подстановки на место общего философского принципа специальной формы его проявления в той или иной частной науке, в данном случае в учении о высшей нервной ^деятельности, заключается в том ложном положении, которое такая подстановка создает для других, смежных наук - в данном случае для психологии. Эта последняя ставится перед ложной альтернативой: либо вовсе не реализовать данного принципа, либо принять его в той специальной форме его проявления, которая специфична для другой науки; между тем как подлинная задача каждой науки, и психологии в том числе, состоит в том, чтобы найти для исходных философских принципов, общих для ряда наук, специфическую для данной науки форму их проявления. Общность принципов, которые, таким образом, по-своему выступили бы в учении о высшей нервной деятельности и психологии, и есть единственно надежная основа для того, чтобы психология "наложилась" на учение о высшей нервной деятельности и сомкнулась с ним без ущерба для специфики каждой из этих наук. Подводя итоги, надо отдать себе ясный отчет в следующем. 1. В реальном построении своего учения о высшей нервной деятельности И.П. Павлов, открыв внутренние физиологические законы нейродинамики, сделал величайшего значения шаг, фактически ведущий к реализации диалектико-материалистического положения, согласно которому внешние причины действуют через внутренние условия. 2. Эта общая методологическая сторона вопроса неразрывно связана с конкретной, фактической. Нельзя думать, что "механизмы", открытые И.П. Павловым и его школой, полностью, безостаточно объясняют деятельность человеческого сознания не только в общих, но и в специфических ее чертах. Думать так - значит методологически стоять на механистических позициях, сводить специфическое к общему. Нередко в последнее время встречавшиеся попытки объяснения всех явлений посредством 'все одних и тех же схем без всякого их развития, конкретизации, изменения грозят придать оперированию павловским учением или, точнее, павловскими терминами и схемами налет вербальности и формализма. Когда вербализм или формализм бездумно штампует одними и теми же формулами различные явления, не считаясь с их спецификой, он перестает быть только недомыслием или личной беспомощностью того или иного исследователя. Когда он связан с тенденцией абсолютизировать уже достигнутое в науке и превращать ее понятия в универсальные отмычки, он становится симптомом неблагополучия в науке и угрозой ее дальнейшему развитию. Как бы ни было велико уже достигнутое, оно не должно закрывать пути дальнейшему исследованию, открытию все новых "механизмов" для объяснения новых явлений в их специфических особенностях, в частности, специфических особенностей все более высоких форм психической деятельности. Менее всего при этом речь идет о недооценке общих положений рефлекторной теории; как раз здесь нами обобщение принципа рефлекторности было доведено до своего предела - до его совпадения с общим принципом детерминизма; в этой общей форме он универсален и распространяется на все явления. Речь идет не об отрицании или умалении значения принципов павловской рефлекторной теории, а о том, чтобы формальным использованием результатов, относящихся к исследованным и действительно объясненным явлениям, не закрывать путей для дальнейшего исследования и подлинного, а не вербального объяснения специфических особенностей еще не изученных высших форм. Фетишизация уже достигнутого и застой в науке неразлучны, Подлинная наука не стоит на месте; она, как мысль человека, находится в постоянном движении. Она знает лишь временные стоянки. Она всегда в пути. Все уже сделанное - этап на этом пути, только ступенька для дальнейшего углубления в сущность явлений и восхождения на новые вершины знания. 2. ПСИХИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ КАК РЕФЛЕКТОРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ МОЗГА Рефлекторное понимание психической деятельности мозга необходимо влечет за собой новый подход к вопросу о "локализации" психических функций и новое понимание соотношения функции и структуры мозга. Рефлекторная теория выявляет неотделимость психической деятельности от мозга. Вместе с тем рефлекторное понимание психической деятельности мозга исключает необходимость или даже возможность искать в мозгу "седалище" души, искать источник психической деятельности внутри мозга, в его клеточном строении, отрывая, таким образом, психику от внешнего мира. До Павлова безраздельно господствовало учение о локализации функций в коре, сложившееся в физиологической науке в 70-х годах прошлого столетия. Основной недостаток допавловского учения о локализации психических функций в мозгу заключался в том, что оно соотносило психическую деятельность, лишенную какой бы то ни было материальной физиологической характеристики, с анатомической структурой, точно так же лишенной какой бы то ни было физиологической характеристики того, что в ней происходит. Эта общая установка объединяла все допавловские учения о соотношении психических функций и мозга, независимо от того, более узко или более широко решали они собственно локализованную проблему. Все расхождения между различными локализационными теориями допавловского периода - между Мари и его предшественниками, между Хэдом и предыдущими теориями - были второ- или третьестепенными расхождениями внутри одной общей концепции, которой противостоит сейчас концепция павловская. Хотя это учение и связывало психику с мозгом, оно было пронизано дуализмом, поскольку для него существовала, с одной стороны, материальная анатомическая структура мозга, с другой - лишенная всякого материального субстрата и физиологической характеристики, значит, чисто духовная, психическая деятельность мозга. Дуализм - таковая основная черта и основной порок этой концепции. Непосредственное соотнесение психических процессов с мозговыми структурами безотносительно к динамике совершающихся в них нервных процессов, по существу, исключало всякую возможность вкрыть материальный мозговой субстрат какого бы то ни было конкретного -процесса, в характерных для каждого случая особенностях его протекания. С анатомическими структурами как таковыми, безотносительно к совершающимися в них материальным физиологическим процессам, может связываться не определенный, конкретный процесс восприятия, а лишь восприятие вообще, общее понятие, категория или функция восприятия. Каждый конкретный психический процесс связан с конкретным физиологическим процессом, с конкретной деятельностью или с состоянием мозга. В силу этого объяснение психических процессов их зависимостью от структуры или зоны мозга как механизма не может быть продвинуто на реальные прихические процессы (восприятия, мышления и т.д.). Эти последние, взятые в своей конкретности, выступали все же вне конкретной связи с деятельностью мозга, значит, как чисто духовная деятельность, для которой не может быть указано материальной основы. Психика как функция мозга выступает в этой концепции, с одной стороны, как абстрактное, формальное образование, не как реальный процесс, а с другой стороны, трактуется очень примитивно - не как деятельность, всегда извне обусловленная, а лишь как отправление определенной ткани. В силу того, далее, что психоморфологическая концепция соотносила психику с анатомическим строением мозга безотносительно к динамике его нервной деятельности, психика неизбежно представлялась как детерминированная изнутри свойствами самого мозга вне его отношения к внешнему миру. Психика человека отрывалась, таким образом, от условий его существования. Условия жизни могли выступить по отношению к психике разве лишь в качестве внешнего фактора. В таком случае психика представлялась, якобы, детерминированной, с одной стороны, мозгом, с другой стороны - объективным миром; с одной - природными свойствами мозга, с другой - условиями общественной жизни. Проблема детерминации психического таким образом заводилась в тупик. Это учение давало основание для того, чтобы, исходя из фактической неизменности строения мозга человека в ходе исторического развития человечества, умозаключать о неизменности сознания людей и, отрывая таким образом сознание от изменяющихся материальных условий общественной жизни людей, рассматривать сознание как нечто косное, неизменное, внеисторическое. Вместе с тем учение о локализации таило в себе опасность грубого биологизаторства и открывало путь расизму. Оно неизбежно толкало на то, чтобы объяснять различное сознание людей, стоящих на разных ступенях исторического развития, различием в строении их мозга и сводить его к органическому различию мозга людей разных народов, рас. Если допустить, что результаты исторического развития речи и мышления, являющиеся, конечно, деятельностями мозга, откладываются в самих анатомических структурах, то это неизбежно приводит к выводу, что народы, не прошедшие этого пути исторического развития и речи, органически не способны овладеть соответствующими категориями, продуктами более позднего исторического развития. Попытка фиксировать историю человечества в структуре мозга означает, собственно, не столько "историзацию" учения о мозге, сколько биологизацию трактовки исторического развития. Вступив на этот путь, не трудно докатиться и до расистских выводов. Таким образом недостаточно формально принять положение, что психика - функция мозга. Важно знать, как раскрывается это положение, какое конкретное содержание в него вкладывается. Психоморфологизм локализует психическую деятельность, лишенную какой бы то ни было физиологической характеристики в морфологической структуре ("зоне") без приурочения к ней какой-либо функциональной нервной деятельности. В действительности сама психическая деятельность как высшая нервная деятельность имеет и свою физиологическую, нейродинамическую характеристику. Такую характеристику имеет вместе с тем в каждый данный момент и всякая морфологическая структура мозга, поскольку мозг- не мертвая вещь, кусок неживой природы, а функциони5. Рубинштейн С.Л. 129 рующий, работающий орган. Ватой нейродинамической характеристике морфологическая структура и физиологическая функция мозга и смыкаются, сливаются, совпадают, так что не приходится внешне их соотносить. Происходит в известном смысле "слитие", объединение физиологии и морфологии; функция и структура объединяются в "конструкции". Это объединение основывается не только на зависимости функции от структуры, но и на том, что образующиеся в процессе функционирования связи откладываются в структуре, что формирование структуры само обусловлено функцией. Конструкция- это структура в действии, не просто форма вещи, а структура органа, выполняющего определенные функции. Характеристика функциональной динамики "конструкции" - это и есть локализация в ней определенной функции. Нет нужды специально останавливаться на павловском учении о локализации в более специальном смысле. Здесь можно совершенно отвлечься от специального содержания' павловских локализационных представлений. Должна ли быть принята более широкая или более узкая локализация функций в мозгу, надо ли относить к "периферическим" частям анализатора в коре человека наиболее элементарные, низшие или высшие функции и существуют ли вообще в коре человека эти периферические части^анализатора - это вопросы не принципа, а факта. Вопрос о более широкой или более узкой локализации решается и притом по-разному для разных ступеней эволюции в зависимости от фактических данных. Принципиальное значение функциональной динамической локализации заключается в следующем: для объяснения любого конкретного психического процесса в качестве его материального (мозгового) "субстрата" должна быть заодно со структурой взята и приуроченная к ней функциональная физиологическая динамика - "конструкция", по выражению И.П. Павлова, а не клеточная структура сама по себе, обособленная от физиологических процессов, в ней происходящих, Если ряд установленных наукой фактов говорит против некоторых морфологических предположений И.П. Павлова, во всяком случае против их распространения на мозг человека, то не только теоретические соображения, но и все известные нам факты говорят в пользу вышеприведенного принципиального положения. В связи с этим определенным образом конкретизируется и само понимание психического как 'функции мозга. В психоморфологической концепции функция означает, собственно, о т - правление клеточной ткани определенной структуры, целиком детерминированное ею изнутри. В динамической концепции функция, естественно, выступает как деятельность мозга, обусловленная воздействием извне. Психоморфологическая концепция, рассматривающая психическую деятельность как отправлен и е мозга, в принципе совпадает с концепцией Мюллера-Гельмгольца, рассматривающей ощущение как отправление рецептора. Так же как в этой последней, и в психоморфологической концепции вульгарно-механическое представление о психическом как отправлении органа оборачивается другой своей стороной как физиологический идеализм. Таким образом мозг, служащий для осуществления взаимодействия человека с миром, характеризуется как работающий орган, орган психической деятельности, структура которого связана с его функциями. Психическое как функция мозга не сводится к отправлению его клеточного аппарата, а выступает как внешне обусловленная деятельность мозга. То положение, что речь идет о деятельности мозга, обусловленной внешними воздействиями, а не об отправлении клеточной структуры, обусловленной лишь изнутри, никак, конечно, не исключает признания специфических особенностей строения мозга, сложившихся под влиянием внешних воздействий в ходе развития, и их роли как условия осуществляемой мозгом деятельности. Из динамической концепции о локализации функций в мозгу вытекает необходимость коренного изменения и общего понимания психических функций или процессов. С морфологическими структурами или анатомическими зонами как таковыми, безотносительно к физиологическим процессам, в них совершающимся, можно связать не определенный конкретный процесс, скажем, восприятие таким-то человеком в данных условиях такого-то предмета, а в лучшем случае лишь восприятие вообще - категорию или "функцию" восприятия. Понятие функции как абстрактной формальной категории, сложившееся в конце прошлого столетия в "функциональной психологии", - это естественное дополнение к установившемуся в 70-х годах прошлого столетия в физиологической науке представлению об анатомической зоне или морфологической структуре, взятой обособленно от ее функционально-динамического состояния как непосредственном "механизме" психических процессов. Психоморфологическое учение о локализации функций в мозгу и идеалистическая функциональная психология - это две взаимосвязанные части единой концепции. Динамическая локализация связана с представлением о психических процессах как рефлекторной деятельности мозга. Рефлекторная теория деятельности мозга - это учение о тех нервных процессах или актах, посредством которых осуществляется взаимодействие организма, индивида с окружающим миром. Рефлекс - это осуществляемый нервной системой закономерный ответ организма на внешнее воздействие. Процесс, начинающийся с рецепции внешнего раздражения, продолжающийся нервными процессами центрального аппарата, т.е. коры больших полушарий головного мозга, и заканчивающийся ответной деятельностью индивида, - это и есть рефлекторный процесс. Нервный путь, идущий от рецептора к рабочему органу, составляет, как извстно, рефлекторную дугу. Она включает рецептор, нервные пути, идущие от него к мозгу (так называемые афферентные нервные пути), самый мозг, нервные пути, ведущие от него к рабочим органам (эффекторные пути), и самые эти органы, посредством которых осуществляется ответ (эффекторы - мышцы, железы). Если под ответной деятельностью разуметь акт поведения, более или менее сложное действие человека, то связь его с исходным воздействием представляет собой сложную ассоциацию рефлекторных дуг. Осуществляется эта связь в результате не одного рефлекса, а системы рефлекторных актов. Весь процесс взаимодействия начинается с воздействия внешнего раздражителя на рецептор (орган чувств). Уже рецепция раздражителя - исходное условие адекватной реакции организма - сама является рефлекторным процессом, в котором рецепторы выполняют и функции эффекторов. (Современные исследования свидетельствуют о наличии в рецепторных приборах целого ряда эфферентных нервных путей.) Воздейстивие внешнего раздражителя на рецептор влечет за собой включение в действие центрального коркового аппарата, а его импульсы изменяют возбудимость рецепторов^. Периферический рецептор и центральный корковый аппарат функционируют как единый прибор. Это фундаментальное положение и получило свое выражение в павловском понятии анализатора, предвосхищенном сеченовским пониманием чувствующего снаряда. Подлинный смысл его у Павлова заключается, несмотря на буквальный смысл слова "анализатор", конечно, не в обособлении аналитических функций коры от синтетической ее деятельности, а именно в объединении периферического рецептора и коры в единый прибор. Суть дела не просто в том, что в реЕще С,Р. Рамон-и-Кахаль установил в составе зрительного нерва эфферентные волокна, оканчивающиеся в сетчатке (1909). Е.Г. Школькик-Яррос (1955) исследовала нисходящие волокна, следующие из коры в подкорковый отдел зрительного анализатора. Согласно А.М. Гринштейну, нисходящие к сетчатке волокна связаны с регуляцией процесса адаптации. Р, Гранит обнаружил изменение электрической активности ганглиозных клеток сетчатки под влиянием раздражителя талямической области (1954). Обратное влияние центров на рецепторы было показано и для проприоцепторов (Хант, 1952), Роль обратных влияний на слуховой рецептор в процессе слуховой адаптации отмечают Дэвис, Тасаки, Гольдштейн (1952). Важное значение в перестройке функционального состояния рецептора играет собственный проприомускулярный аппарат, имеющийся в каждом анализаторе. Корковое представительство этого аппарата расположено в ядрах соответствующих анализаторов (Квасов, 1956). 5* 131 цепции внешнего раздражителя участвуют и периферический рецептор и центральный корковый аппарат, а в совместном действии периферического и центрального конца одного и того же прибора как единого целого. Этот единый прибор осуществляет анализ, и синтез, и дифференцировку, и генерализацию раздражителей. Продуктом его аналитико-синтетической рефлекторной деятельности является ощущение или восприятие как образ вещи, служащей раздражителем. Рефлекторная деятельность, вызываемая воздействием нового раздражителя, выражается прежде всего в ряде орие н т ировочн ы х реакций, обеспечивающих лучшие условия для восприятия свойств внешнего раздражителя (например, рефлекторные движения глаза в сторону раздражителя, изменения диаметра зрачка и т.д.). Ориентировочный рефлекс - это прежде всего рефлекс на новый раздражитель, создающий благоприятные условия для выявления его свойств. Он сохраняет свое значение и при восприятии уже ранее действовавших раздражителей (движения глаз, прослеживающих контур предмета и т.п.). В процессе восприятия ориентировочные реакции организуются и складываются в определенные стереотипы, когда, например, вырабатываются и закрепляются определенные "х о д ы", или "маршрут ы", движения глаза, ощупывающего предмет. Выработка в процессе индивидуального развития таких (генерализованных и стереотипизированных) "ходов" и "маршрутов" ориентировочных движений глаза и образует способность смотреть. Способность смотреть, как и способность к любой психической деятельности, формируется в самом процессе этой деятельности. Однако смотреть и видеть, - не одно и то же: смотреть еще не значит видеть, хотя и нельзя видеть не смотря. Каждое ощущение и восприятие необходимо предполагает специфические для него рефлекторные реакции, а не только ориентировочные. Ориентировочными рефлексами, общими для разных раздражителей, очевидно, никак не объяснить специфичность различных ощущений. Основное значение для каждого вида ощущений имеют специфичные для него рефлекторные реакции, как безусловные, так и условные. В последнее время рядом исследований показана роль условных рефлексов в формировании ощущений (Гершуни, Быков, Пшоник и др.). Подтверждением этого же положения, по существу, являются и не связывавшиеся с учением об условных рефлексах многочисленные опыты со зрением. Например, давнишние опыты Страттона и последующие работы некоторых ученых доказали, что, если человеку надеть очки. переворачивающие изображение предметов вверх ногами, он по прошествии некоторого времени будет правильно воспринимать предметы. Опыты, доложенные на 14-м Международном психологическом конгрессе в Монреале, показали, что такой условно-рефлекторной перестройке поддается н цветоощущение^'. Фактический материал исследований свидетельствует о существенной роли условных связей в формировании ощущений. Однако из этого никак не следует, что они состоят только из условных рефлексов. Как и все условные рефлексы, они имеют и безусловно-рефлекторную основу, состоящую из специфических для данного рецептора безусловных рефлексов. Раздражители, адекватные, как принято говорить, тому или иному рецептору^, это и есть не что иное, как безусловные раздражители, а реакции на них глаза или другого анализатора это и есть безусловные рефлексы, образующие основу рефлекторной деятельности каждого анализатора. Такой безусловной рефлекторной реакцией зрительного прибора является, например, разложение зри^ CM.: Kohleri. Experiments with prolonged optical Distortions// Acta Psychologica (Amsterdam), 1955. Vol. XI. N 1. P. 176. 0м. также описание двух фильмов: Erismann Т., Kohleri. Upright Vision through inverting Spectacles (p. 187) and Pronko N.H. .SnyderF. Vision with spatial inversion //Contemporary Psychology. 1956. Vol. 1. N 6. P. 187-188. ^ Следовало бы, собственно, говорить, наоборот, о рецепторах, адекватных определенным раздражителям. тельного пурпура в светочувствительных клетках глаза, рефлекторно вызываемое воздействием света. Безусловные рефлексы, специфичные для данного рецептора, совместно с надстраивающейся над ними системой условно-рефлекторных реакций образуют единую рефлекторную деятельность анализатора. В силу этого единства и взаимосвязи можно, изменяя условные компоненты рефлекторной деятельности, изменять и ее конечный результат. Изменяемость конечного результата в зависимости от изменения условно-рефлекторного компонента деятельности анализатора никак, однако, не свидетельствует об отсутствии безусловной рефлекторной основы. В системе единой рефлекторной деятельности анализаторов, начинающейся с воздействия внешнего раздражителя на рецептор, сохраняют свое значение и ориентировочные реакции, но они занимают в ней подчиненное положение. Ориентировочный рефлекс на индифферентные раздражители более или менее быстро угасает. В структуре условно-рефлекторной деятельности ориентировочный рефлекс восстанавливается, но уже в качестве реакции явно подчиненной, следующей за сигнальной функцией раздражителя. В структуре условного рефлекса ориентировочные реакции возникают на все изменения сигнального раздражителя - как сильные, так и слабые. Слабые сигнальные раздражители в большей мере вызывают ориентировочные реакции, чем сильные несигнальные. Усиленные ориентировочные реакции возникают, когда сигнальный раздражитель становится трудно дифференцируемым. Ведущая роль сигнального значения раздражителя и, значит, специфической условно-рефлекторной деятельности анализаторов, проявляется и в том, что в опыте, при инструкции считать световые сигналы, сильные ориентировочные рефлексы возникают только на свет, а при инструкции считать звуки - только на звуковые раздражители^. Таким образом воздействие раздражителя на рецептор вызывает рефлекторную деятельность соответствующего анализатора (т.е. рецептора и соединенного с ним афферентными и эфферентными нервными путями центрального коркового аппарата). Эта рефлекторная деятельность представляет собой сложнейшую систему специфических для каждого рецептора безусловных и условных рефлексов, в которую включаются также и ориентировочные рефлексы, как безусловные, так и условные^. Внутри такой системы рефлексов между ориентировочными и специфическими условными рефлексами возникают сложные динамические отношения: сильный ориентировочный рефлекс на один раздражитель тормозит образование условных рефлексов на другие раздражители; если по ходу опыта индифферентный раздражитель, вызывающий на себя ориентировочный рефлекс, становится сигнальным, он переключает ориентировочный рефлекс с других, даже физически сильных, но индифферентных раздражителей на себя^; ослабление сигнального раздражителя, делающее его трудно дифференцируемым, вызывает усиление ориентировочного рефлекса по отношению к нему и т.д. Общая картина рефлекторной деятельности, таким образом, еще более усложняется^. Такова в первом грубом приближении та сложная рефлекторная деятельность, ^ См. Соколов Е.Н. Высшая нервная деятельность и проблема восприятия // Вопр. психологии. 1955. № 1. С. 62. ^ Ориентировочный рефлекс, обычно характеризуется как реакция на новое. Но этим не определяется. чтб в отношении этого нового осуществляется в результате ориентировочной реакции. По существу ориентировочный рефлекс осуществляет первичное различение раздражителя. Констатируя, что что-то изменилось, что перед индивидом сейчас не то, что было раньше, ориентировочный рефлекс осуществляет, как и рефлекторная деятельность вообще, некий, пусть первичный, анализ ситуации. ^ См.: Соколов Е.Н. Высшая нервная деятельность и проблема восприятия // Вопр. психологи. 1995. № 1. С. 58-65. ^ Стоит теперь вспомнить ту наивную в своей простоте картину, которую рисовала нам по-старинке рецепторная теория: внешний раздражитель воздействует на рецептор и в зависимости от его качества (длина волны и т.д.) вызывает те или иные изменения его состояния. Сведения об этих изменениях в состоянии рецептора по проводящим путям доносятся до мозга, мозг принимает эти "донесения" - и налицо ощущение! Как далека эта прямо-таки святая наивность от правды жизни со всей ее сложностью! 133 которая своим жизненно важнейшим для индивида результатом имеет ощущение или восприятие. Образ предмета является продуктом целой системы или ассоциации рефлекторных актов. Каждый из них изменяет положение воспринимающего по отношению к раздражителю и, лишь вся совокупность следующих друг за другом рефлекторных актов, вызываемых действием предмета на рецепторы и, осуществляющих анализ и синтез, дифференцировку и генерализацию раздражителей, и образует ощущение. Образ, собственно, это и есть совокупность последовательно совершающихся и друг с другом ассоциирующихся, смыкающихся в единое целое рефлекторных актов, в результате которых перед нами симультанно выступает вещь в многообразии ее сторон и свойств. (Построение образа в процессе зрения можно сравнить не с запечатлением изображения на фотопластинке, а с построеним изображения на телеэкране, когда электронный луч, обегая изображение, последовательно посылает электрические импульсы.) Образ существует постольку, поскольку длится рефлекторная деятельность мозга. Он неотделим от нее. Нигде поэтому не существует образа как такого идеального, которое было бы вовсе обособлено от материального процесса, от материальной деятельности мозга. Никак не приходится внешне соотносить образ, психические явления с материальной деятельностью мозга и какими-то спекулятивными соображениями решать вопрос о том, как они соотносятся. Изучение реального процесса рефлекторной деятельности, возникающей в результате воздействия раздражителя на рецептор (орган чувств) прямо показывает, как в процессе рефлекторной деятельности возникают психические явления. Они ее закономерный продукт. В результате этой рефлекторной деятельности раздражитель выступает отраженным в ощущении или восприятии. На отраженный в ощущении, в восприятии разражитель в непрерывном потоке рефлекторной деятельности замыкаются новые рефлекторные реакции, и в этом потоке образуется ответ человека на воздействие внешнего мира - его действия, которыми он удовлетворяет свои потребности, изменяет мир. Так же как чувственный образ предмета является продуктом сложнейшей аналитико-синтетической рефлекторной деятельности, так и действия людей - это более или менее сложный продукт целой совокупности рефлекторных дуг, замыкание которых требует образования связей двигательного (и речедвигательного) анализатора со зрительным, слуховым и т.д. Осуществление любого действия посредством соответствующих движений (так называемых произвольных движений) предполагает образование связей между потоком чувственных сигналов, поступающих по ходу движения в мозг от перемещающегося органа, и потоком чувственных сигналов, идущих от воздействия внешних условий, в которых совершается действие от предметов, на которые оно направлено. В силу этих связей и их обратимости, чувственные сигналы от предметов и условий, в которых они находятся, начинают регулировать действия". В результате образования сложнейшей системы рефлекторных дуг образ того или иного предмета или явления (точнее - отображенный в нем предмет) выступает как сигнал для того или иного действия^. ^ Павлов И.П. Физиологический механизм так называемых произвольных движений. Поли. собр. соч. Т. 3. Ч. 2. С. 315-319. В силу этого И.П. Павлов и характеризовал ощущения, восприятия как сигналы действительности, а условный рефлекс, являющийся реакцией на сигнальный раздражитель, как явление не только физиологическое, но и психическое. "Существенный признак высшей нервной деятельности" И.П. Павлов усматривал именно в том, что "они при определенных условиях меняют свое физиологическое действие". (Павлов И.П. Лекции о работе больших полушарий головного мозга. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 30) (подчеркнуто нами. - С.Р.). Это возможно только в силу того, что высшая нервная деятельность есть деятельность не только физиологическая, но и психическая (Павлов И.П. Условный рефлекс // Там же. С. 322). Следовательно, никак не приходится внешне соотносить психическую деятельность с рефлекторной нервной дятельностью мозга и провозглашать их единство на основании каких-либо умозрительных соображений: прямое изучение фактического хода рефлекторной деятельности мозга показывает, как в процессе этой деятельности, по ходу ее возникают психические явления - ощущения, восприятия, и т.д. - и как отраженные в них раздражители становятся сигналами деятельности животного или человека. Мы имеем, таким образом, перед собой фактически единую деятельность. Это психическая деятельность, так как в ней осуществляется отражение объектов в ощущениях и восприятиях; это вместе с тем нервная деятельность материального органа - мозга, подчиненная всем законам динамики нервных процессов. Положение о неотделимости психических явлений, психической деятельности от материальной нервной деятельности мозга приобретает очевидность и осязаемость; оно отчетливо выступает из всей совокупности реальных фактов и выделяется из них как общий смысл и итог. В последние годы у нас неоднократно ставился вопрос о месте психических явлений в рефлекторной деятельности и о реальной роли, выполняемой в ней образом. Попытки решения этого вопроса не раз заводили в тупик. Это происходило прежде всего потому, что его пытались решить в рамках фиктивной схемы - одной рефлекторной дуги, в которую хотели втиснуть и построение образа предмета и действие с ним человека. Это была рефлекторная дуга "вообще", осуществляющаяся неизвестно в каком анализаторе и никак не объединяющая рефлекторные дуги разных анализаторов. В ней, естественно, никак не могли уместиться и построение образа предмета и действие человека. Всякая попытка вклинить в рефлекторную дугу образ в качестве особого звена и сделать ее эффекторный конец зависимым от образа, неизбежно грозила разрывом материальной непрерывности рефлекторного акта и идеалистической дематериализацией рефлекторной деятельности мозга. Все становится на свои места и получает свое естественное разрешение, если отбросить эту фиктивную схему и обратиться к действительному процессу рефлекторной деятельности в его реальной сложности как к потоку, состоящему из множества сложно взаимодействующих рефлекторных дуг. Рефлекторная деятельность мозга вызывается раздражителем, выступающим сначала как физический агент. В ходе вызванной им рефлекторной деятельности возникает ощущение, и раздражитель, выступающий первоначально лишь как физический агент, принимает характер чувственно воспринимаемого объекта. Дальнейший ход рефлекторной деятельности совершается под воздействием этого чувственно отраженного посредством ощущения объекта (который не перестает при этом быть и физическим агентом). Таким образом ощущение включается в поток рефлекторной деятельности. Необходимой философской предпосылкой правильного решения вопроса о реальной роли психических явлений, образа в рефлекторной деятельности служит при этом понимание того, что в этой деятельности сигналом является объект-раздражитель. Когда его воздействие вызывает ощущение, это последнее опосредствует зависимость дальнейшей рефлекторной деятельности от раздражителя. Сигнал в таком случае - это раздражитель, отраженный в ощущениях, воспринимаемый в качестве объекта. Благодаря отражению раздражителей и условий, в которых они выступают, раздражители в зависимости от условий меняют, говоря словами И.П. Павлова, свое физиологическое действие. Признание реальной роли ощущений, восприятий, вообще психических явлений в детерминации рефлекторной деятельности не вносит никакого субъективизма в ее понимание в силу того, что в соответствии с основной линией материалистического монизма в теории познания ощущения, восприятия и т.д. - это отражения, образы реально существующих вещей. Поэтому действие ощущений и восприятий- это действие раскрывающихся перед познающим человеком вещей, отражением которых ощущения и восприятия являются^. Рефлекторная деятельность дает два особенно жизненно важных результата: отражение мира - непосредственное чувственное и опосредствованное словом - и действия человека, посредством которых он удовлетворяет свои потребности, реализует свои цели и соответственно преобразует действительность. Между чувственным отражением и действием - этими двумя важнейшими итоговыми результатами рефлекторной деятельности - имеются существенные взаимоотношения. С одной стороны, чувственное отражение действительности - условий, в которых совершается действие, и предмета, на который оно направлено, - служит для регуляции действия. Вместе с тем именно через свое отношение к выполняемому человеком действию те или иные прежде индифферентные раздражители приобретают сигнальное значение. С приобретением прежде индифферентным раздражителем сигнального значения чувствительность к нему повышается (пороги снижаются); его анализ, более тонкая его дифференцировка осуществляется именно через связь с ответной деятельностью, по отношению к которой он имеет сигнальное значение. Для того, чтобы два близких впечатления стали дифференцироваться, нужно, чтобы по ходу и задачам осуществляемой человеком деятельности возникла потребность в их дифференцировке; при успешном выполнени этой деятельности дифференцировка раздражителя получает "подкрепление" со стороны действительности. Однако "подкрепление", необходимое для успешного осуществления рефлекторной деятельности, для рефлекторного построения чувственного образа предметов действительности, надо, очевидно, искать не только в конечном подкреплении действительностью реакций двигательного анализатора. Рефлекторная деятельность, осуществляющаяся, скажем, в зрительном анализаторе, получает "подкрепление" в рамках этой деятельности. Подкреплением для нее служит самое получение отчетливого образа предмета. Образ, в котором удовлетворяются "потребности" глаза, связанные с его функциями, образ, удовлетворяющий потребность в отчетливом видении, устраняющий необходимость в дальнейшем разглядывании, - это и есть подкрепление. Иначе говоря, успешное выполнение специфической для зрительного рецептора аналитико-синтетической деятельности видения служит подкреплением для ориентировочной деятельности смотрения. То же и со слухом: само слышание, удовлетворение потребностей слуха, формирующихся вместе с его функциями - выявлять свойства звука во всех ему свойственных отношениях: звуковысотных, ладовых, гармонических и т.д., - служит подкреплением слушания, прислушивания, вслушивания, т.е. всей активной работы действенного человеческого слуха. Здесь, вероятно, первые истоки "теоретического" познания, эстетического созерцания и радости, с ними связанной, - радости познавать действительность, прослеживая ее очертания, созерцать красоту ее форм, воспринимать ее жизнь полнее и звучнее. Рефлекторная теория как учение о замыкании связей теснейшим образом связана с учением об ассоциациях, означая при этом глубокое и принципиальное преобразование традиционной ассоциативной теории старого эмпиризма. Первая отличительная особенность рефлекторного понимания ассоциаций заклю^ Раздражители, отраженные в ощущениях, естественно, могут вызывать реакции, которые не вызывают раздражители, в ощущениях не отраженные. Это сказывается даже на таких явлениях, как адаптация. Судя по опытам (в лаборатории Е.Н. Соколова), адаптация возникает по отношению к слышимым звукам; по отношению к звукам подпороговым адаптация не создается. 136 чается в том, что ассоциация как целостный процесс, не только психический, но вместе с тем и физиологический, мыслится в виде связи не одних только центральных звеньев рефлексов и якобы только к ним приуроченных представлений, а цельных рефлекторных дуг. Это значит, что ассоциация - это не просто связь между двумя представлениями; реальными звеньями ассоциации являются взаимодействия индивида с миром, с объективной реальностью. Из этого исходного положения вытекает коренная перестройка всего традиционного учения об ассоциациях. Ассоциация неотделима от условной (временнбй) связи как элементарной формы синтеза. Элементарной формой синтеза является условная (временная) связь между двумя раздражителями, образующаяся в процессе условно-рефлекторной деятельности (например, связь между компонентами комплексного раздражителя). Ассоциация есть связь, образующаяся между сигнальным раздражителем и тем, что он сигнализирует^; она имеет, как правило, сигнальный характер и образуется, если первый ее член сигнализирует событие, имеющее для нас жизненную значимость как отвечающее нашим потребностям, интересам, задачам нашей деятельности^. Образование ассоциации - это, по существу, процесс, в котором одно явление приобретает значение сигнала другого явления^. Значимость событий, которая сигнализируется обстоятельствами, вступающими с ним в ассоциативную связь, "подкрепляет" ассоциацию. Чтобы ассоциативная связь образовалась, она должна иметь для человека значение, смысл. Мыслительные связи как смысловые нередко противопоставлялись ассоциативным как якобы бессмысленным, механическим. Основанием для такой трактовки ассоциаций явилось то обстоятельство, что образующаяся у человека при определенных условиях связь между двумя объектами или явлениями может быть не существенной для них. Однако образование этой связи между ними все же должно иметь смысл для индивида, у которого она устанавливается (так, номер телефона, который мне надо набрать, чтобы связаться с нужным мне человеком, не существен для характеристики этого человека, но общение с ним должно быть нужно мне, чтобы я запомнил номер его телефона). Таким образом ассоциация - тоже осмысленная связь; утрачивая жизненный смысл для индивида, она угасает. В силу своего сигнального характера ассоциативная связь динамична: она образуется (замыкается), угасает и при определенных условиях вновь восстанавливается". ^ При изучении ряда цифр, слов и т.п. ассоциации между двумя членами ряда образуются, если предшествующий член становится у нас сигналом того, чтобы ответить на него следующим членом ряда. ^ В качестве ассоциации из прочих условных связей иногда выделяют временную связь между двумя нейтральными раздражителями, подобную той, которая была констатирована в опытах Подкопаева и Нарбутовича (См.: Нарбутович И.О., Подкопам Н.А. Условный рефлекс как ассоциация // Тр. физиологических лабораторий акад. И.П. Павлова. М., 1936. Т. VI. Вып. 2). Однако образовать связь между двумя "нейтральными" раздражителями (не пищевыми и т.п.) Подкопаеву и Нарбутовичу удалось, как известно, лишь введя новые, необычайные раздражители, т.е. вызвав по отношению к ним ориентировочный рефлекс, а это по существу значит, что второй раздражитель служил удовлетворением "познавательной" потребности, возникающей с появлением первого, и эта связь была, таким образом, сигнальной. Не отличие от рефлекторных связей, образующихся, скажем, на пищевой раздражитель, заключалось, собственно, лишь в том, что рефлекторная деятельность, ее подкрепление и ее сигнальность осуществлялись в рамках "познавательной" деятельности анализаторов. Мальчик Алеша P., четырех лет, выходит с матерью в праздник на улицу, его внимание привлекают флаги. Ему говорят, что сегодня праздник и ведут к дяде Коле, где его ожидают угощение и всякие развлечения. По прошествии нескольких месяцев, выйдя на улицу и снова увидев флаги, он заявляет: "Сегодня мы идем к дяде Коле". Флаг приобрел для него определенное значение: он стал сигналом посещения дяди Коли и связаннных с этим посещением развлечений и лакомств. ^ Намечая замысел функциональной психологии как психологии физиологического типа. Титченер характеризовал господствующую в то время ассоциативную психологию как психологию структурную и анатомическую (О титченеровской концепции структурной и функциональной психологии см.: Bentley М. The psychologies called "structural". Historical derivation // Phychologies of 1925 / Ed. by Murchison. N.Y. 1928. Part. 6. P. 383-384). В силу того, что прежняя ассоциативная психология была связана с анатомо-морфологической концепцией, в которой на передний план выступила структура, а не деятельность, ассоциативные связи в прежней ассоциативной психологии мыслились как статические структурные связи. На самом 137 Обычно не бывает так, что все прошлое либо постоянно нами помнится, либо никогда не вспоминается. Воспоминания иногда угасают, а потом вновь восстанавливаются. Причина их исчезновения может заключаться не только в том, что мы не сталкиваемся с воздействиями, но и в том, что связь между этими воздействиями и забытым угашена. Иногда все на каждом шагу напоминает нам о прошлом - любая мелочь, даже, казалось, бы, лишь очень отдаленно с ним связанная, а в других случаях ничто не оживляет в нас воспоминания - когда само прошлое для нас мертво, когда оно утратило для нас былое значение. И.П. Павлов утверждал, что ассоциация и условный рефлекс (условная или временная связь) "сливаются". Это верно в том смысле, что нельзя, как мы с самого начала сказали, обособлять ассоциацию представлений от замыкания цельных рефлекторных дуг. "Слитие" ассоциации с условной временней связью преодолевает это обособление. Помимо того, оно позволяет видеть единство всего ряда разнообразных связей, начиная с тех, в которых не осознаются ни элементы, в них входящие, ни самая их связь, а только конечный психологический эффект связывания (как, например, связь - "ассоциация" - зрительных и мышечных воздействий предмета, в результате которых воспринимается глубина) и кончая связями, в которых осознаются самые элементы, в них вступающие. (Именно эти последние связи между психологически данными элементами и являются ассоциациями в более узком, специфически психологическом значении этого термина.) Только при таком объединении всех этих связей общие законы, их регулирующие, выступают в своем истинном универсальном значении. Связывая таким образом ассоциации с (условным) рефлекторным процессом, важно осознать следующее: условный рефлекс или временная связь в павловском их понимании отнюдь не соответствует ассоциации в традиционном понимании старой эмпирической ассоциативной психологии. Прежде всего образование условной (или временнбй) связи не зависит от одной лишь смежности двух раздражителей во времени. Образование условного рефлекса не сводится к механической подстановке одного стимула на место другого просто в силу их временный смежности. Такое представление о "классическом павловском условном рефлексе", распространенное среди американских представителей теории "обусловливания", не соответствует павловской концепции. Согласно последней, существеннейшую роль в образовании условной связи играет "подкрепление". Таким образом и образование связей оказывается подчиненным взаимоотношениям индивида с окружающим миром. Тем самым преодолевается механицизм старой ассоциативной теории. Новое павловское понимание условной связи никак не может служить основой для старого понимания ассоциации. Для "слития" условной связи и ассоциации или наложения ассоциации на условную связь требуется, наоборот, коренное преобразование старого понятия ассоциации, построение новой ассоциативной теории. Говоря о "слитии" ассоциации с условной связью, многие сейчас попросту сводят ассоциацию к замыкающейся в коре физиологической связи. Это неверно. Такое сведение означало бы упразднение ассоциации как психологического понятия, а она должна быть сохранена как таковая. Замыкание связи в коре - это нервный, физиологический процесс (и без него ассоциации не бывает). Эта связь получает свое психологическое выражение, когда в результате замыкания нервной связи в коре (условный рефлекс в его физиологическом выражении) для человека замыкается связь отраженных в восприятии, представлении или мысли объектов. Эта связь и есть ассоциация в ее психологическом выражении^. деле это не так. ^ См. дальше о синтезе (формой которого является ассоциация) и анализе как физиологических и психологических понятиях. В психической деятельности человека существенную роль играют словесные ("второсигнальные") ассо138 Ассоциацию нельзя ни оторвать от целостного рефлекторного процесса, психологическим выражением которого она является, ни свести к одному лишь нервному, физиологическому факту замыкания нервной связи в коре. Таким образом, понятие ассоциации должно быть сохранено в психологии; вместе с тем оно должно быть преобразовано. Разработка психологической теории ассоциаций на базе физиологического учения об условных связях - одна из важных очередных задач психологической науки. Ее разрешение должно привести к формулировке ряда общих закономерностей психической деятельности, которые сейчас обычно искусственно втискиваются в главу о памяти. Рефлекторная, отражательная деятельность мозга - это деятельность а нал ит и ко-синтетическа я. Анализ и синтез образуют ее основной состав, ее остов. Замыкание связей, ассоциаций - это наиболее общая форма синтеза аналитически выделяемых элементов. Ощущение и восприятие - чувственный образ вещей и явлений окружающего мира - возникают в результате анализа (и синтеза), специальной дифференцировки (и генерализации) раздражителей. С возникновением ощущения и восприятий воздействующие на мозг раздражители выступают в качестве объектов; анализ и синтез объектов прибретают психологическоеНаличие и в чувственном отражении анализа и синтеза означает, что вопреки кантианской философии и вюрцбургской психологии отношения отражаются не только мышлением, но и чувственным восприятием. Восприятие как созерцание вещей и явлений действительности в их связях и отношениях и чувственное мышление как деятельность, выявляющая эти связи и отношения в чувственном содержании действительности, непрерывно переходят друг в друга. В реальном процессе познания мы имеем переход восприятия в мышление, мышления в восприятие. Дальнейший переход анализа и синтеза как деятельностей, характерных для познавательного процесса в целом, к анализу и синтезу как операциям собственно мышления обусловлен переходом от анализа и синтеза непосредственных чувственных образов к анализу и синтезу словесных "образов"^. Объективизация мысли в слове является необходимой предпосылкой для распространения на мышление рефлекторного анализа. Мышление, оперирующее мыслительным материалом, объективированным в слове, всегда есть взаимодействие мыслящего субъекта с объективированным в слове содержанием знания. Распространить принципы, лежащие в основе рефлекторной концепции, на мышление - это не значит свести мышление к элементарным рефлексам, утратив, таким образом, его специфику; это значит понять его как взаимодействие познающего человека с объектициации. Под словесными ассоциациями при этом разумеются ассоциации не между словами (по созвучию и т.п.), а между обозначаемыми ими предметами или явлениями, так же как образные ("первосигнальные") ассоциации - это ассоциации не между образами, а между предметами, отражением которых они являются. ^ В попытке понять мышление как движение анализа и синтеза в их взаимосвязи некоторые психологи усматривают не более, не менее как сведение мышления к физиологическим закономерностям, отказ от его психологической трактовки. Анализ и синтез, таким образом, вовсе изгоняются из психологической концепции мышления; они признаются исключительно достоянием учения о высшей нервной деятельности как учения физиологического. С другой стороны, некоторые физиологи объявляют, что понятия анализа и синтеза, которыми оперирует павловское учение о высшей нервной деятельности, не имеют, якобы, ничего общего с понятиями анализа и синтеза, с которыми имеет дело психология. И одно, и другое, как видим неверно. Психологические понятия анализа и синтеза не сводятся к физиологическим, но и не могут быть обособлены от них. Поэтому психологическая теория мышления как аналитико-синтетической деятельности "накладывается" на физиологическую трактовку анализа и синтеза и вместе с тем не сводится к ней. вированными в слове итогами общественного опыта, как общение человека с человечеством. На каждой ступени познания характер анализа, синтеза, обобщения изменяется в зависимости от того, чтб анализируется, синтезируется, обобщается. (Очень показательно это выступает, например, при сопоставлении первосигнальной генерализации и понятийного обобщения.) В свою очередь, и самый переход к новой ступени познания совершается в результате анализа, синтеза, обобщения содержания предшествующей ступени. Вместе с тем наличие одних и тех же общих процессов анализа, синтеза и обобщения, хотя и выступающих в различных специальных формах, на всех ступенях познания обусловливает единство познавательного проце сс а, своей реальной основой имеющее единство его объекта - бытия, - раскрывающегося в процессе познания. В силу единства познавательного процесса, выражающегося в этой общности основных его операций на всем протяжении процесса, падает дуалистическое противопоставление чувственного познания и рационального, падают эмпиризм и рационализм. Вместе с тем различие ступеней познания сохраняется, На каждой ступени оно выступает в качественном своеобразии анализа, синтеза обобщения^. Вводя понятия анализа, синтеза, обобщения в психологическое исследование мышления, нельзя не поставить вопроса о том, как эти понятия в психологическом исследовании соотносятся к понятиями анализа, синтеза, обобщения, которыми оперирует логика и теория познания. Ответ на этот вопрос вытекает из того, что уже было сказано о взаимоотношении психологии мышления и логики. Логика и психология мышления относятся к тому же познавательному процессу: психология мышления исследует этот процесс в закономерностях его протекания, в закономерных зависимостях результата этого процесса от условий, в которых он совершается; логика фиксирует соотношения между мыслями - результатами познавательного процесса, которые имеют место, когда мышление оказывается адекватным бытию. В соответствии с этим логика изучает соотношения различных продуктов познания в системе знания в смысле уровня заключенного в них анализа; теория научного познания (эпистемология) изучает эти же соотношения на различных этапах исторического развития знания; психология же изучает анализирование и синтезирование как мыслительные процессы или деятельности индивида в причинных закономерностях их протекания (см. выше, гл. П, общая часть, 2). Анализ и синтез (и производные от них абстракция и обобщение) - основные процессы мышления. Закономерности их протекания и закономерные соотношения между ними - основные внутренние законы мыслительной деятельности. Смысл такой постановки вопроса заключается, конечно, совсем не в том, чтобы свести все конкретные мыслительные операции (арифметические, геометрические и т.д.) к этим общим категориям, утеряв, таким образом, их многообразную специфику. Каждая из многообразных мыслительных операций должна быть понята и объяснена в своей конкретной специфичности. Но нельзя построить общую теорию мышления, не вскрыв и то общее, что объединяет все эти частные операции, не поняв каждую частную операцию как специфическую форму проявления общего. Для того чтобы построить общую теорию мышления, надо понять каждую частную мыслительную операцию как результат движения и специфическую форму проявления одних и тех же общих им процессов анализа и синтеза, абстракции и обобщения и показать, как сам анализ и синтез (и производные от них абстракция и обобщение) приобретают каждый раз новые специфические формы. В ходе такого исследования мышления ^ Специфические формы анализа и синтеза, характерные для абстрактного мышления, проанализированы нами выше (см. гл. II). Основная отличительная особенность анализа в области мышления заключается в том, что он переходит в абстракцию, направленную на выделение явления в чистом виде, т.е. в абстракцию от привходящих, двусторонних обстоятельств, которые осложняют явление и маскируют его существенные закономерности. 140 специальные мыслительные операции должны выступить как частные формы анализа и синтеза, как результат их движения; с другой стороны, самый анализ, синтез и т.д. должны применительно к соответствующим объектам и условям выступить в виде этих частных операций. Этим определяется программа, общее направление психологической теории мышления. Исходным и определяющим для этой теории является то, уже выше сформулированное положение, что основной способ существования психического - это его существование как деятельности, как процесса. Раскрытие закономерностей мышления как процесса является поэтому основной задачей психологического исследования. Все "образования" умственной деятельности, будь то образы, понятия или уже сложившиеся способы действия, операции, так называемые умственные действия, должны быть в психологическом исследовании раскрыты как результаты психических процессов, как производные от этих последних. В этом положении ничего, по существу, не меняет тот, сам по себе, конечно, фундаментальный, факт, что человек в ходе своей умственной деятельности, в процессе общения, обучения усваивает знания, истины, принципы и способы действия, выработанные человечеством в ходе его общественно-исторического развития. Усвоение по внутренней психологической, а не только результативной своей характеристике (сводящейся к голому факту наличия определенных знаний, их усвоенности) само есть их анализирование, синтезирование и обобщение, и именно эта деятельность должна быть предметом психологического исследования при изучении усвоения знаний. Знания, за которыми не стоит собственная аналитико-синтетическая, обобщающая работа мысли, - это формальные знания. Когда говорят, что человек как индивид не открывает, а лишь усваивает уже добытые человечеством знания (хотя есть люди, которые сами их добывают), то это собственно значит лишь то, что он не открывает их для человечеств а; но лично для себя он все же должен их открыть. Концепция, которая исходит из исследования мышления как процесса, как деятельности (анализирования, синтезирования, обобщения) и изучает все мыслительные образования как результаты мыслительной деятельности, раскрывая за всеми ее продуктами процесс, закономерно к ним приводящий, коренным образом противостоит концепциям, принимающим результат мыслительной деятельности как исходное, данное. Только первая из этих концепций в состоянии выйти за пределы феноменалистических описаний, голых констатаций и дать подлинное объяснение мыслительной деятельности и ее результатов. Доказательством этому может служить гештальтистская теория (получившая особенно законченное и утонченное выражение в книге Вертгеймера "О продуктивном мышлении")^. Первая особенно примечательная ее черта заключается именно в том, что в ней все сводится к соотношению так или иначе структурированных "ситуаций", которые человек видит перед собой как данное; из поля зрения вовсе исчезает процесс, та мыслительная деятельность (анализирования, синтезирования, обобщения), в результате которой человек так или иначе видит ситуацию, геометрический чертеж и т.д. Такой подход неизбежно приводит к голому феноменологическому описанию последовательно выступающих итогов мыслительной деятельности без раскрытия условий и путей, которые к ним приводят, к констатации того факта, что человек сначала "видит" ситуацию, чертеж и т.п. так-то, а потом объективно ту же ситуацию иначе, в иной структуре, без надлежащего объяснения того, почему это произошло. Между тем исследования^ показывают, что динамика различного "видения" одного и того же чертежа производна отхода мыслительной деятельности, в которую этот ^ Werheimer М. Productive thinking. N.Y.; L., 1945. ^ Мы имеем ввиду работы, которые будут освещены в другой нашей книге, специально посвященной проблеме мышления и путям ее психологического исследования. 141 чертеж вклюмается. То или иное "видение" чертежа, выделение то одной, то другой линии и объединение выделенных линий в ту или иную фигуру закономерно определяются анализом условий задачи. Этот анализ осуществляется через соотнесение условий задачи с ее требованиями, т.е. через синтетический акт. Выделение одних или других линий, объединение их в одни или другие фигуры при разном "видении" - это результат чувственного анализа и синтеза. Чувственный анализ и синтез чертежа и отвлеченный, понятийный анализ и синтез условий и требований задачи представляют собой, по существу, единый процесс, протекающий одновременно на разных уровнях. В нем ничего нельзя понять, если обособить друг от друга чувственное и логическое, восприятие и мышление. Только обратившись к изучению этой сложной аналитико-синтетической деятельности, можно вскрыть объективные закономерности мышления. Необходимость за каждым внешним результатом вскрывать в психологическом исследовании психический процесс, за ним непосредственно скрывающийся, выступает еще острей при анализе бихевиористских теорий. В порядке иллюстрации возьмем центральное для бихевиоризма понятие "перенос". В бихевиористской концепции это понятие имеет ясный смысл. "Перенос" здесь означает, что определенный способ действия, имевший место в одной ситуации, при решении одной задачи, используется затем в другой ситуации, при решении другой задачи. Это простая констатация непосредственно внешне наблюдаемого факта и больше ничего. Бихевиористу ничего другого и не надо. Он ограничивается феноменологической констатацией факта и не ищет его объяснения, потому что исходит из позитивистской, правматической методологии. Он не стремится проникнуть во внутреннее содержание поведения и осуществить его психологический анализ, поскольку для радикального бихевиориста принципиально существуют лишь внешние реакции. Но что означает это понятие переноса в системе нашего философского и психологического мышления, если выдавать его за нечто большее, чем констатацию внешнего факта, еще ждущего психологического анализа? Оно означает подмену характеристики мыслительной деятельности констатацией ее результата (неизвестно как, т.е. в ходе какого процесса сложившегося). Перенос принципа или способа действия с одной задачи на другую - это результат, за которым стоит процесс, требующий своего изучения. За переносом стоит обобщение^, которое, в свою очередь, является производным от анализа и синтеза. Перенос ничего не объясняет, он обозначает факт, который сам требует психологического объяснения, Как показывают проводящиеся в последнее время у нас исследования, перенос решения с одной задачи (вспомогательной) на другую (основную) осуществляется лишь в результате включения их обеих в одну общую аналитико-синтетическую деятельность. Такой перенос предполагает соотнесение обеих задач (синтетический акт) и анализ условий одной из них, исходя из требований другой. В двух (в каком-то отношении все же разных) задачах можно увидеть одну и ту же задачу, допускающую одно и то же решение, если проанализировать каждую так, чтобы выделить в них общее. Принцип, способ действия, мысль не лежат, как вещь, готовые, данные так, чтобы можно было, обнаружив их в одном месте, просто перенести затем в другое место. Перенос, выдаваемый за объяснение мышления (решения задач), превращается в метафору, в образное, метафорическое выражение. Его подлинный прямой смысл должно раскрыть психологическое исследование, а это можно сделать, лишь вскрыв процесс, который стоит за переносом. Для того чтобы можно было объяснить результаты мышления переносом, надо сперва объяснить самый перенос закономерным ходом мыслительной деятельности. Главная работа мысли при переносе решения с одной задачи на другую - это работа ^ В этой связи нельзя не учесть павловский трактовки транспозиции (Т. II и III "Павловских сред"). За транспозицией одной и той же формы И.П. Павлов вскрывает обобщение отношений - пространственных, временных (например, обобщение "прерывистости"). См.: "Павловские среды". Т. III. С. 392 и др. по анализу последней. От степени ее проанализированности зависит быстрота, легкость переноса на нее принципа решения, заключенного во вспомогательной задаче. Этот установленный проводящимся у нас исследованием (К.А. Славской) факт с полной определенностью свидетельствует о невозможности объяснить мыслительную деятельность (решение задачи) переносом принципа, как бы перемещением его подобно вещи с места на место, не объяснив самого переноса, ходом мыслительной деятельности, которая к этому результату (решению) приводит. Нет смысла задерживаться на детальном раскрытии результатов исследований переноса решения. Это лишь небольшая иллюстрация, которая дается здесь только для того, чтобы подчеркнуть общую принципиальную линию - направленность психологического исследования прежде всего на изучение мышления как процесса, как аналитико-синтетической деятельности. Речь идет при этом не просто о признании одного, хотя бы и очень важного, положения о процессе как основном способе существования психического, речь идет об основной линии психологического исследования, о его главном направлении, о системе психологического думания. 3. СООТНОШЕНИЕ ПСИХИЧЕСКОГО И НЕРВНОГО В РЕФЛЕКТОРНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ МОЗГА Анализ рефлекторной нервной деятельности мозга показывает, что в ходе этой деятельности возникают новые - психические явления (ощущения, восприятия и т.д.). Тем самым закономерно возникает новый объект исследования и встают новые задачи его изучения - задачи психологии. Самый ход рефлекторной деятельности закономерно приводит к возникновению психических явлений; значит, самые результаты физиологического изучения высшей нервной деятельности приводят к необходимости его продолжения в новой форме - исследования психологического. Рефлекторная деятельность коры - это одновременно деятельность и нервная, и вместе с тем психическая; и та и другая - эта одна и та же отражательная деятельность мозга, рассматриваемая в разных отношениях. Всякая психическая деятельность есть вместе с тем нервная деятельность; высшая нервная деятельность есть вместе с тем психическая деятельность. Поэтому возникает задача ее изучения не только в качестве нервной, определяемой физиологическими законами нервной динамики (процессов возбуждения и торможения, их иррадиации, концентрации и взаимной индукции), но и в качестве психической (как восприятия, запоминания или мышления и т.д.). Каждая наука изучает явления действительности в специфической для данной науки системе связей и отношений. Для физиологии действительность выступает как совокупность раздражителей, воздействующих на мозг, на анализаторы; для психологии - в качестве объектов. (То, что для физиологии мир выступает в качестве раздражителей, а в качестве объектов мир выступает для психологии, не исключает того, что предметом не только физиологического, но и психологического исследования могут быть также сигнальные раздражители, т.е. раздражители, взятые в качестве сигналов, а не собственно раздражителей). Сначала - до возникновения организма, способного реагировать на раздражители, - бытие, действительность существует в виде процессов и вещей. С возникновением организмов явления материального мира (вещи, процессы) выступают соотносительно с организмами, на которые они воздействуют, и в качестве раздражителей. Это взаимодействие совершается в "онтологическом" плане. Пока вещи выступают только в качестве раздражителей, еще отсутствует гносеологический план; здесь нет еще ни объектов, ни субъектов в собственном смысле слова. В процессе воздействия раздражителей на организмы, обладающие рецепторами (анализаторами, органами чувств), и их ответной деятельности возникают ощущения. Появление ощущений означает появление психики. Раздражители, отраженные в ощущении, могут действовать в качестве сигналов, не осознаваясь как объекты. Экспериментальным доказательством этого положения являются опыты, свидетельствующие о том, что испытуемый может правильно реагировать на чувственный сигнал, не осознавая сигнала, на который он отвечает (Э. Торндайк, Л.И. Котляревский и др.). Явление (вещи, процессы), служащие раздражителями и выступающие по отношению к организму, его органам (анализаторам) в качестве таковых, осознаются, когда они выступают в качестве объектов. Осознание вещи или явления как объекта связано с переходом от ощущения, служащего только сигналом для действия, для реакции, к ощущению и восприятию как образу предмета (или явления)^. Собственно сознание (в отличие от психического вообще) начинается с появлением образа предмета (объекта) в специальном гносеологическом значении этого термина. Поскольку психическая деятельность есть рефлекторная деятельность мозга, на нее распространяются все законы высшей нервной деятельности; без их привлечения объяснение психических явлений не может быть полностью осуществлено. Психоло. гическое исследование должно, следовательно, выступить не как нечто, что может быть противопоставлено физиологическому изучению высшей нервной деятельности и, таким образом, обособлено от него, а как его закономерное продолжение, сохраняющее и использующее при объяснении психических явлений все результаты физиологического исследования нейродинамики. Вместе с тем в психологическом исследовании те же процессы, которые изучает физиологическое учение о высшей нервной деятельности, выявляются в новом специфическом качеств е. Взятые в этом новом качестве, они детерминируются отношениями, от которых абстрагируется физиология. Так, например, заучивание, т.е. определенным образом организованное запоминание, рассматриваемое в физиологическом плане, есть организация подачи воздействующих на мозг раздражителей (концентрированных или распределенных и т.д.). Поэтому на процесс заучивания (точнее, на процесс, который в другом плане выступает в качестве заучивания) распространяются все законы нейродинамики корковых процессов. Однако, объясняя результат заучивания действием этих закономерностей, мы берем его не в качестве заучивания. Например, вопросы о том, работает ли ученик равномерно в течение всего года или сосредоточивает работу над учебным материалом на предэкзаменационном периоде, и о том, как распределяются раздражители, воздействующие на мозг, и как то или иное их распределение влияет на его работу, - это явно разные вопросы. Вторая его постановка абстрагируется от целого ряда взаимоотношений, которые включает первая. Физиология как таковая при рассмотрении явлений в свойственном ей аспекте не знает и не должна знать заучивания как такового, как учебной деятельности человека. Когда тот же процесс, который в физиологическом плане представляет собой ответ мозга на определенным образом организованную подачу раздражителей, выступает в качестве заучивания, неизбежно выступают новые зависимости ^ Понятия "Сигнал" и "образ" характеризуют ощущение в двух разных планах. (Точнее, сигналом вообще является не ощущение как таковое, а ощущаемый раздражитель.) Понятие "образ" выражает отношение ощущения (восприятия и т.д.) к объективной реальности; понятие "сигнал" - отношение двух ощущаемых (воспринимаемых и т.д.) реальностей в их связи с действием, которое они обусловливают. Поскольку благодаря ощущению раздражитель как физический (химический) агент превращается в ощущаемый раздражитель, можно охарактеризовать ощущение и в его отношении к раздражителю - а не только к объекту - термином "о бра з", выделив затем образ в его гносеологическом отношении к объекту как сознательный образ или образ осознаваемого предмета. Таким образом ощущение и т.д. в его отношении к объективной реальности, к вещи всегда есть образ этой последней независимо от того, выступает ли она как объект или как неосознаваемый в качестве такового раздражитель. Более специальное содержание понятия образа связано со специфической сферой познавательного отношения к осознаваемому объекту. 144 запоминания от деятельности человека и тех отношении, в которые в ходе этой деятельности он вступает, к тому, что им запоминается. Для организации деятельности человека знание именно этих зависимостей и закономерностей, которым они подчиняются, практически особенно важно. Задача их раскрытия падает на психологию. При распространении на психическую деятельность действия физиологических законов высшей нервной деятельности (законов нейродинамики нервных процессов) психические явления выступают как эффект действия физиологических законов. Говоря, что психические явления выступают как эффект действия физиологических законов, мы лишь в другой форме выражаем то положение, что физиологические законы высшей нервной деятельности распространяются на психические явления. Это последнее утверждение, в свою очередь, предполагает, что высшая нервная деятельность и психическая деятельность - это одна и та же деятельность. Так же, например, при распространении законов химии на физиологические, вообще биологические, явления (биохимия), эти последние выступают как эффект действия химических закономерностей. При этом, однако, физиологические процессы представляют собой новую, своеобразную форму проявления химических закономерностей, и именно эта новая, специфическая форма их проявления выступает в законах физиологии. Подобно этому, физиологические законы нейродинамики, распространяя свое действие на психические явления, получают в них новую, своеобразную форму проявления, а эта новая специфическая форма их проявления получает свое выражение в законах психологии. Иными словами, психические явления остаются своеобразными, психическими явлениями и вместе с тем выступают как форма проявления физиологических закономерностей, подобно тому как физиологические явления остаются таковыми, выступая в результате биохимических исследований и как форма проявления закономерностей химии. В результате раскрытия биохимической природы физиологических явлений происходит не их исчезновение как явлений специфических, а углубление наших знаний о них. Как бы глубоко ни были вскрыты биохимические закономерности замыкания корковых связей и пищеварения, рефлексы не перестанут быть рефлексами, а пищеварение - пищеварением. С прогрессом биохимии пищеварения знание этого процесса, конечно, углубится, он выступит как специфический эффект химических реакций, но останется при этом специфической формой их проявления, остается процессом пищеварения, в этой специфической своей форме характеризующим жизнь живых существ, а не реакции химических элементов. Подобно этому, закономерные зависимости, устанавливаемые психологическим исследованием, могут в результате нейродинамического анализа выступить, как эффект действия нейродинамических законов высшей нервной деятельности. Этим не упраздняется специфичность психических явлений и в частности, их зависимость у человека от общественных условий его жизни. От того, что психические явления выступают как эффект, производный от действия нейродинамических закономерностей высшей нервной деятельности, знание законов, устанавливаемых психологическим исследованием, не теряет своего значения. Мало того, само физиологическое исследование, направленное на нейродинамическое объяснение психических явлений, исходит из данных психологии. Таково вообще соотношение между законами низших и высших форм движения материи, между ниже- и вышележащими областями научного исследования. Распространение более общих закономерностей нижележащих областей на области более специальные не исключает необходимости раскрытия специфических законов этих последних. Вышележащие области в системе наук ставят задачи перед нижележащими, а последние доставляют средства для их разрешения: первые очерчивают подлежащие объяснению явления, вторые служат для их объяснения. Взаимоотношения психологии и физиологического учения о высшей нервной деятельности укладываются также в общие рамки взаимоотношений между ниже- и вышележащими областями научного знания, хотя и носят специфический характер. Сопоставляя отношение физиологических и психологических законов отражательной деятельности с отношением химических и физиологических (вообще биологических) законов, мы этим, само собой разумеется, не отрицаем своеобразия психических явлений как идеальных, которые в качестве таковых могут быть противопоставлены всем вообще материальным явлениям; мы лишь отмечаем аналогию, которая существует между соотношением более общих и более специфических закономерностей в отношении любых явлений, как бы ни были разнородны сами эти явления. Отрицание этой аналогии, отрицание правомерности распространения более общих законов материальных (физиологических) явлений на явления психические означало бы не что иное, как обособление психических явлений от материального мира, отказ от материалистического монизма. Вместе с тем при признании общности всех явлений, включая психические, и распространении более общих законов на все явления, специфичность которых выражается в более специальных закономерностях, признание этих последних не вырывает соответствующих явлений (в частности, психических) из закономерной взаимосвязи всех явлений материального мира. При распространении химических закономерностей на биологические явления, специфичность которых выражается в биологических законах, химические и биологические законы относятся к предметно одним и тем же явлениям, но эти явления выступают в них в разном качестве. Подобно этому физиологические, нейродинамические закономерности высшей нервной деятельности и законы психологические относятся к одной и той же отражательной (рефлекторной) деятельности мозга, но она выступает в них в разном качестве. Эта единая отражательная деятельность - материальная в своей основе - закономерно включается во всеобщую взаимосвязь явлений материального мира. На нее - взятую как единое целое, а не только на одну ее "половину" - полностью распространяется общее для всех наук, для всех явлений положение о соотношении общих и специфических закономерностей. Изъятие психических явлений из сферы действия этого положения скрывает за собой неправомерное дуалистическое противопоставление обособленного психического материальному и падает заодно с преодолением этого противопоставления. Из такого понимания соотношения физиологических и психологических закономерностей, физиологической и психологической характеристики деятельности мозга явствует несостоятельность ряда формулировок, ставших в последнее время ходовыми. Очевидна прежде всего несостоятельность формулы, в которой психическое и физиологическое представляются как две координированные стороны одного процесса. Ошибочность этой формулы заключается в том, что она маскирует ту иерархию первичного и производного, основы и формы ее проявления, которая выражает существо отношения физиологической и психологической характеристик рефлекторной отражательной деятельности мозга и ошибочно представляет их как равноправно соотнесенные, как координированные, параллельные. Ошибка заключается здесь в том, что выделяются разные "стороны" и не указывается соотношение этих "сторон". Несостоятельно также иногда противопоставлявшееся этой первой формуле положение, согласно которому физиологическая и психологическая характеристики являются рядоположными "компонентами" характеристики, которую дает психическим явлением психология, в то время как физиология ограничивается частичной физиологической их характеристикой. Эта формула своим теоретическим содержанием выражает концепцию старой "физиологической психологии", одновременно и механистической и идеалистической. Очень распространенной и все же порочной является формула, согласно которой физиологические законы высшей нервной деятельности относятся только к материальной основе психических явлений, не распространяясь на эти последние, а психологические законы - к психическим явлениям, якобы, обособленным от чужеродной им физиологической основы, над которой они "надстраиваются". Эта формула особенно вредна и опасна, потому что, характеризуя физиологические закономерности высшей нервной деятельности как "основу" психологии, она по своему внешнему выражению кажется близкой к истинному пониманию соотношения физиологических закономерностей учения высшей нервной деятельности и психологии. Вместе с тем по своему внутреннему смыслу и подлинной направленности она выражает заостренный дуализм. Она также устанавливает внешнюю рядоположность между физиологической "основой" и психическими явлениями. Согласно смыслу этой формулы, физиологические законы высшей нервной деятельности относятся не к психическим явлениям, а лишь к их физиологической "основе", а психические явления выступают, таким образом, вовсе не как форма проявления законов высшей нервной деятельности: связь между ними разорвана. Это - реставрация старой схемы, одновременно механистической и идеалистической. Все содержание учения о высшей нервной деятельности, весь ход развития науки опровергают скрытую в этой формуле концепцию. Говоря о соотношении нервного и психического в единой рефлекторной деятельности мозга, по существу, рассматривали одно звено так называемой "психофизической проблемы", вопроса о соотношении психических и нервных материальных явлений; мы решали вопрос, который можно назвать психофизиологической проблемой, - вопрос о соотношении процессов психических и физиологических. Но по самому смыслу рефлекторной теории, раскрытому нами перед тем, вопрос о зависимости психических явлений от мозга неотделим от вопроса о зависимости психических явлений, психической деятельности мозга от условий жизни. К рассмотрению этого последнего звена - вопроса о связи психических явлений с другими явлениями материального мира - мы теперь и переходим. К рассмотрению единого вопроса о включении психических явлений во всеобщую взаимосвязь явлений материального мира мы подойдем в два хода, последовательно рассмотрев два его неразрывно взаимосвязанных аспекта: 1) детерминированность психических явлений действительностью и 2) обусловленность деятельности, поведения людей психическими явлениями, опосредствующими зависимость поведения от условий жизни. 4. ДЕТЕРМИНАЦИЯ ПСИХИЧЕСКИХ ЯВЛЕНИЙ Психические явления, как и любые явления в мире, детерминированы, включены во всеобщую взаимосвязь явлений материального мира^'. В своем практическом выражении вопрос о детерминированности психических явлений - это вопрос об их управляемости, о возможности их В зарубежной психологии в последние годы острый спор о детерминизме или индетерминизме по отношению к психическим явлениям велся внутри психоаналитической школы - между фрейдистами и адлерианцами. При этом обе стороны вели его с неверных позиций. См.: дискуссии в "Individ, Psychol. Bull", 1951, №9 и др. журналах. В целом фрейдисты защищают детерминизм, но детерминизм психологический. Каждое психическое явление детерминировано, но детерминировано оно, по Фрейду, всегда психическими же явлениями. Таким образом детерминизм, о котором здесь идет речь, - это вкутрипсихический детерминизм, игнорирующий зависимость психических явлений от явлений материального мира, предполагающий, что причины любых психических явлений заключаются в других психических же явлениях. Согласно адлеровской концепции, все поведение подчинено телеологической схеме: оно всегда преследует определенные цели. Ошибочно считая, будто причинная обусловленность исключает возможность целеполагания, адлерианцы выступают против детерминизма за индетерминизм. 147 направленного изменения в желательную для человека сторону. В этом основное значение, основной жизненный смысл вопроса о детерминации психических явлений. Конкретно постичь детерминированность, закономерную обусловленность психических явлений - психической деятельности и психических свойств человека - это значит найти пути для их формирования, воспитания. На психические явления распространяется, приобретая здесь специфическое содержание, основная общая черта диалектико-материалистической концепции детерминизма, согласно которой внешние причины действуют через внутренние условия (которые сами формируются в результате внешних воздействий). Внутренние условия психической деятельности как таковой не сводятся лишь к тем внутренним условиям рефлекторной деятельности мозга, которые вскрыты в физиологическом плане павловскими исследованиями. Они имеют и свое собственно психологическое выражение. Внешнее воздействие дает тот или иной психический эффект, лишь преломляясь через психическое состояние субъекта, через сложившийся у него строй мыслей и чувств. Всякий психический процесс протекает как бы на фоне определенного психического состояния человека, обусловливающего его течение, и своим последействием имеет его изменение. Изучение внутренних психологических закономерностей, обусловливающих психический эффект внешних воздействий, составляет фундаментальную задачу психологического исследования*^. Говоря о детерминированной жизни организмов, и тем более жизни и деятельности людей, надо различать внешние обстоятельства, среду, в которой протекает их жизнь и деятельность, и собственно условия жизни. В качестве условий жизни из среды, из внешних обстоятельств выделяются те, и только те, которые находятся в определенных объективных отношениях к жизни людей, которыми их жизнь реально обусловлена. В выделении из среды - общественной и природной, из всей совокупности внешних обстоятельств, среди которых протекает жизнь людей, условий их жизни, - объективно проявляется активность, избирательность человека как субъекта жизни. В качестве условий жизни из среды выделяется то, что отвечает "требованиям", которые объективно предъявляет к условиям своей жизни человек в силу своей природы, своих свойств, уже сложившихся в ходе жизни. Условия жизни входят в определение самой природы человека; от этой же последней, складывающейся под воздействием условий жизни, в свою очередь, зависит, чтб выступит для человека в качестве условий его жизни. Условия жизни, говоря иначе, это не среда сама по себе, а та же система реальных отношений, в которые включается человек; общественная среда выступает в виде совокупности объективных общественных отношений, в которых человек должен занять определенное место. Требования, которые условия жизни предъявляют человеку, задачи, которые она перед ним ставит, заставляют его самоопределиться. Объективные отношения, в которые включается человек, определяют его субъективное отношение к окружающему, выражающееся в его стремлениях, склонностях и т.д. Эти последние, сложившиеся под воздействием внешних условий, в свою очередь, опосредствуют зависимость поведения, деятельности людей от внешних условий, от объективных отношений, в которых живет человек. Условия жизни и деятельности должны учитываться в детерминации процессов как ^ С попыткой разрешения этой проблемы - раскрытия внутренних психологических условий, опосредствующих психический эффект внешних воздействий, - связаны понятия апперцепции, установки и др. Проблема установки разрабатывалась в советской психологии школой Узнадзе. Вокруг понятия установки Узнадзе и его продолжателей развернулась в последнее время острая дискуссия. Разработка проблемы установки нужна и принципиально важна как попытка вскрыть внутренние условия психической деятельности субъекта. Но все дело в том, чтобы понять установку как звено, образующееся в системе взаимодействия индивида с внешним миром, взаимодействия, начинающегося с воздействия внешнего мира на индивида, на субъекта. 148 психических, так и физиологических. Но в зависимости от того, выступает ли высшая нервная или психическая деятельность в качестве нервной в физиологическом плане или в качестве психической, по-разному выступают и условия жизни. В физиологическом плане они выступают как раздражители. Зависимость от условий жизни проявляется здесь в их изменяющемся сигнальном значении. Условно-рефлекторная деятельность высшего отдела мозга направлена, по Павлову, на то, чтобы отыскивать в беспрерывно изменяющейся среде "основные, необходимые для животного условия существования, служащие безусловными раздражителям и..."^. Таким образом условия жизни в физиологическом исследовании выступают как раздражители, в психологическом же исследовании - как объективные обстоятельства жизни, которые осознаются или во всяком случае могут быть осознаны людьми. Обстоятельства жизни, определяя поступки людей, сами изменяются ими. Говоря специально о детерминированности психической деятельности объективными условиями, не приходится просто подставлять на место условий психической деятельности условия жизни людей вообще (и тем более самое природную или общественную среду). Под условиями психической деятельности надо разуметь не все вообще обстоятельства, среди которых живет человек, и даже не вообще то, что в окружающем мире составляет условия его жизни, отвечая потребностям его как организма или как социального существа. Говоря об условиях психической отражательной деятельности, надо выделить из общих условий всевозможных проявлений человека специфические условия именно данной - отражательной - деятельности. Условия, от которых закономерно зависит психическая деятельность, не могут поэтому быть определены попросту указательным жестом, направленным на все то, что окружает человека. Они должны быть выделены специальным исследованием психической деятельности. Условиями отражательной деятельности как таковой являются все те и только те свойства или стороны объективной действительности, которыми определяются те или иные требования к отражательной деятельности. Так, запоминание зависит от объема подлежащего запоминанию материала, от качественных его особенностей, но не от всех, а только от некоторых. Так, принадлежность подлежащего запоминанию материала к той или иной науке может быть совершенно не существенна для деятельности запоминания. Запоминание материала разных наук может совершаться одинаково, несмотря на принадлежность его к разным областям знания и, значит, к разным сторонам объективной действительности; в то же время запоминание разного материала, относящегося к одной и той же науке, может совершаться по-разному. Для запоминания существенны все те и только те качественные особенности материала, которые обусловливают изменение внутреннего, психологического содержания деятельности запоминания- анализа и синтеза (группировки), дифференциации и генерализации (обобщения) материала, как-то: наличие или отсутствие в материале подлежащих раскрытию внутренних связей и т.п. Все прочие свойства материала и объективные условия жизни и деятельности обусловливают содержание запоминаемого, но не касаются законов запоминания. Законы запоминания, как и законы любой психической деятельности, сохраняют свое значение при изменении всех неспецифических для отражательной деятельности условий жизни. Свойства материала влияют на результат запоминания опосредствованно, через изменения во внутреннем характере деятельности запоминания. Объем данного для запоминания материала сам по себе, взятый безотносительно к деятельности запоминания, не определяет однозначно запоминания, его результата; объем материала как объекта запоминания, в свою очередь, зависит от того, что с ним ^ Павлов И.П. Поли. собр. соч. Т. III. Кн. 2. С. 108. (подчеркнуто нами. - С. P.). делается в процессе запоминания - как связываются и объединяются между собой его части, как эти связи в процессе запоминания обобщаются и т.д. Основная задача психологии памяти именно в том и заключается, чтобы раскрыть внутреннееВсякое психическое явление как отражение объективной действительности определяется своим предметом. Но эта зависимость психического явления от объекта опосредствована психической деятельностью, в результате которой это явление возникает. Так, в процессе восприятия образ зависит прежде всего от предмета, образом которого он является. Но образ - не мертвенный отпечаток предмета. То, какой стороной своей предмет повернется к субъекту, какие его свойства и как выступят в образе, зависит от того, какие жизненные отношения сложатся у субъекта с отображаемым предметом или лицом. В психологическом исследовании особенно существенно выявить именно эту зависимость отображения от взаимодействия субъекта с объектом, от его деятельности. Целый ряд советских психологических исследований справедливо уделял этому вопросу особое внимание и с успехом вскрыл на конкретном материале эту зависимость применительно к восприятию, памяти и т.д. Однако эта зависимость может быть правильно понята, только если исходить из того, что и жизненные отношения и деятельность субъекта, в которой они складываются и изменяются, сами тоже зависят от объективной действительности, от предмета, с которым субъект в эти взаимоотношения вступает. Сама деятельность человека не исходит из субъекта, взятого безотносительно к объективному миру, и не является сама по себе конечной инстанцией, определяющей сознание^*. Сама действительность определяет субъективный образ объективного мира, но определяя его, действительность выступает не как некая "вещь в себе", безотносительная к субъекту, а как предмет, включенный в реальные, действенные, жизненные отношения с субъектом. Образ - отражение предмета и отражается в образе предмет так, как он выступает в реальных жизненных отношениях, в которые вступает с ним субъект. Отражение предмета совершается не в порядке пассивной рецепции механического воздействия вещи, запечатлевающейся, якобы, в субъекте вне его ответной деятельности. Вместе с тем образ предмета, как отражение его, никак не является лишь проекцией на предмет потребностей субъекта, образа и способа его действий. Отвергнута и преодолена должна быть как позиция Домарксового материализма, для которого мир выступает лишь в форме объекта созерцания и выпадает субъект, его деятельность, так и позиция современного прагматизма. Образ предмета отражает сам предмет, выявляющийся в действии, и отражает его так, как он выявляется в действии с ним человека. Результаты заучивания, как уже отмечалось, зависят не только от того, ч т 6 именно, т.е. какой материал (большой или малый, состоящий из разрозненных данных ^ Когда марксист говорит о роли практики в познании, в отражении действительности, в деятельности, изменяющей природу, то он исходит при этом из того, что отражается, познается сама действительность, раскрывающаяся в практике. Это отличает марксиста от прагматиста в философии. Это коренное отличие распространяется и на психологическое исследование. 150 - отдельных слов или чисел - или представляющий собой связный текст и т.п.) заучивается, но и от того, к а к человек работает над материалом, какой его анализирует, группирует, обобщает и т.д. Аналогично обстоит дело и с развитием речи. Развитие речи - это процесс, в ходе которого ребенок овладевает родным языком. Речь ребенка, ее фонематический и грамматический строй определяются фонематическим и грамматическим строем языка. Однако для того, чтобы язык определил речь ребенка, ребенок должен прийти с ним в соприкосновение в процессе общения, совершающегося посредством языка. Развитие речи ребенка зависит от того, как идет этот процесс общения, в котором ребенок осваивает язык. На этом, естественно, и сосредоточивается психологическое исследование, принимая структуру языка как нечто данное. Было бы грубой ошибкой пытаться объяснить развитие речи, исходя из речевой деятельности ребенка как таковой, самой по себе: это значило бы неминуемо выводить ее из природы ребенка. Между тем, если фонематический слух и артикуляция русского ребенка различает, скажем, твердое и мягкое л, а немецкий ребенок их не различает, то это определяется, конечно, не природой русского или немецкого ребенка, а фонематическим строем русского и немецкого языков. Подобно этому, если русский ребенок, общение которого с окружающими осуществляется посредством русского языка, выражает грамматическое отношение посредством морфем, а английский ребенок - посредством предложных конструкций, то это объясняется сложившимися в процессе исторического развития особенностями грамматического строя одного и другого языка. Словом, язык как объект овладения определяет, детерминирует речь, ее развитие; но эта детерминирующая развитие речи роль языка опосредствована процессом о б - щ е ни я ребенка с окружающими, которое осуществляется посредством языка. Таким образом в различных примерах закономерно выступают те же основные черты детерминации психических явлений. Диалектико-материалистическое понимание исходит, как мы видели, из того, что воздействие внешнего объекта опосредствуется обусловленной им деятельностью субъекта. Продукт этого внешнего воздействия выступает, таким образом, вместе с тем как результат объективно обусловленной деятельности самого субъекта. Выражением так понимаемой закономерной обусловленности образа является характеристика его как субъективного (субъективного образа объективного мира); термин "субъективный" при этом коренным образом отличается от субъективистического значения, которое он приобретает при идеалистическом подходе к сознанию. Такое - диалектико-материалистическое - понимание закономерных взаимоотношений субъекта с отражаемой им объективной действительностью снимает в самой ее основе теорию двух факторов, согласно которой отражение определяется, с одной стороны, субъектом, а с другой - объектом. Отражение - психическая деятельность и ее продукт - не определяется ни объектом самим по себе, ни субъектом самим по себе, независимо от объекта, ни одним плюс другим. Психические явления определяются отражаемым объектом; при этом зависимость их от объекта опосредствована взаимоотношениями с ним субъекта. Легко на любом примере уяснить себе, что конкретно означает каждая из вышеуказанных точек зрения. Так, теория памяти, исходившая из учения об ассоциациях в их старом, допавловском понимании, пыталась объяснить запоминание связями запоминаемого материала безотносительно к их значению для субъекта. Противникам этой теории не трудно было доказать, что одних таких связей в заучиваемом материале, даже при многократном повторении входящих в них членов, оказывается недостаточно для запоминания^. Этот факт обнаружился первоначально ^ CM.: Lewin К. Das Problem der Willensmessung und das Grundgesetz der Association // Psychologische Forschung. 1922. H. 1 и II. CM. также: Kohler W. Gestalt Psychology. L., 1930. (Ch. IX. Reproduction. Особенно P. 255-256). совершенно непреднамеренно и очень показательно в опытах Радосавлевича, свидетельствующих о том, что и при многократном повторении связи между последовательными членами ряда никак не образуются, если перед испытуемым не стоит задача запомнить. Ассоциативной теории памяти Фрейд, Левин и другие противопоставили положение, согласно которому запоминание зависит от влечений, потребностей, вообще изнутри идущих тенденций субъекта. Левин пытался доказать это положение по преимуществу экспериментальной критикой ассоциативной теории, Фрейд - анализом фактов обыденной жизни. В позднейшей психологической литературе запоминание обычно объясняется, с одной стороны, ассоциациями - связями материала, с другой стороны - потребностями, установками, тенденциями субъекта, т.е. двумя внешними по отношению друг к другу факторами. Между тем на самом деле образование самих ассоциаций уже предполагает и включает отношение к потребностям, к задачам запоминающего субъекта. Для того чтобы у человека образовались ассоциации между членами ряда, являющегося объектом запоминания, необходимо, чтобы каждый предыдущий член ряда стал для субъекта сигналом последующего, а каждый последующий выступал при заучивании как ответ запоминающего на предыдущий член ряда. Сигнальное значение, которое приобретают для субъекта, для его деятельности те или иные явления объективной действительности, является необходимым условием включения их в ассоциативные связи и их запоминания субъектом. С изменением задач, а значит, и потребностей деятельности другие стороны действительности приобретают сигнальное значение и включаются в образующиеся у субъекта связи и запоминаются. Таким образом при объяснении запоминания (и точно так же любого психического процесса) не приходится иметь дело, с одной стороны, со связями, лежащими в материале как объекте запоминания, безотносительно к субъекту, и, с другой стороны, с тенденциями субъекта. При объяснении любой психической деятельности субъекта можно и должно исходить из закономерно складывающихся и закономерно изменяющихся взаимоотношений его с объективным миром. К решению вопроса о детерминированности психической деятельности надо при этом подходить конкретно, дифференцированно, учитывая, что разные ее стороны определяются разными условиями и изменяются в ходе исторического развития разными темпами. Так, работа человеческого глаза, функций зрения, как показал С.И. Вавилов, детерминируется в основном распространением на земле солнечных лучей. Основные особенности глаза - приспособленность его к определенной энергии, наличие дневного и ночного зрения, выбор видимого участка в безграничном спектре - "все это, - писал С.И. Вавилов в заключении своей работы "Глаз и солнце", - результат приспособленности глаза к солнечному свету на Земле. Глаз нельзя понять, не зная Солнца. Наоборот, по свойствам Солнца можно в общих чертах теоретически наметить особенности глаза, какими они должны быть, не зная их наперед"^ Ясно, что свойства зрения, поскольку они детерминированы свойствами солнечного света и условиями его распространения на земле, не изменяются сколько-нибудь существенно в ходе исторического развития. Вместе с тем также ясно, что зрение человека, как и деятельность других его органов чувств (анализаторов), все же отличается от зрения животных. Зрение человека приобретает свои особенности прежде всего потому, что его воспитывает рука, ставшая как орган труда специфически человеческим органом познания; зрительный образ у человека включает в себя осязательные свойства вещи - ее сопротивляемость, непроницаемость, выступающие в фактуре. "А чувство осязания, которым обезьяна едва-едва обладает в самой ^ Вавилов С.И. Глаз и солнце. Изд. 5. М.: Изд-во АН СССР, 1950, С. 122. 152 грубой зачаточной форме, выработалось только вместе с развитием самой человеческой руки, благодаря труду"^. Дальнейшее коренное отличие человеческого зрения, как и других анализаторов человека (органов чувств), связано с тем, что возникшая на основе труда и связанной с ним потребности общения речь внесла новый принцип в деятельность коры, образовала свойственную только человеку вторую сигнальную систему действительности, работающую в неразрывном взаимодействии с первой. У человека слово со своим смысловым содержанием включается как раздражитель в действие любого анализатора, и каждый вид ощущений и восприятий, зрительных в том числе, как бы обрабатывается словом. Благодаря тому, что слово связывается условнорефлекторными связями со зрительной, осязательной и прочими сигнализациями от предмета, образуя с ними единый комплексный раздражитель, его содержание включается в воспринимаемый предмет. Предмет, воспринимаемый зрительно, выступает как наделенный рядом признаков, познание которых является зафиксированным в слове результатом общественного познания. Особенности человеческой психики, связанные с познавательной деятельностью руки как органа труда и с речью, развивавшейся на его основе, коренным образом отличают психику человека от психики животных. Вместе с тем, будучи связаны с самим процессом становления человека, с антропогенезом, эти свойства являются общими для всех людей, Не подлежит, однако, ни малейшему сомнению, что в психике людей есть свойства, существенно изменяющиеся в ходе исторического развития человечества и отличающие людей различных эпох. "Образование пяти внешних чувств, - писал Маркс, - это работа, продукт всей до сих пор протекшей всемирной истории"^. Чувствительность, ощущение и восприятие человека определяются природой их предмета. Речевой (фонематический) слух сформировался у людей в связи с развитием у них речи, а музыкальный - в связи с развитием музыки. В самом деле, исследование показывает, что музыкально не воспитанное ухо не может выделить высоту из первоначально совершенно диффузного высотно-тембрового впечатления. Вычленение высоты звука в собственном смысле слова из ее тембровых компонентов является характерным признаком музыкального слуха^. Формирование звуковысотного слуха совершается в ходе музыкальной деятельности и является продуктом ее исторического развития. Не менее отчетливо выступает изменение в ходе исторического развития речевого, фонематического слуха. Фонематический слух формируется у человека под воздействием фонематического строя языка, т.е. той системы звуков, которые в данном языке выполняют смыслоразличительные функции. Звуки речи генерализуются и дифференцируются у людей по зонам, определяемым фонематическим строем их родного языка. "Подкреплением" для такой генерализации и дифференциации слухом звуков речи служит успех общения. В ходе историчекого развития, с образованием наций и национальных языков у людей разных наций формируется, как выше отмечалось, различный фонематический слух. Фонематический строй национальных языков в ходе исторического развития меняется. Вместе с этим меняется и фонематический слух людей, говорящих на этом языке. Фонематический строй русского языка на протяжении истории русского народа тоже не оставался неизменным. Особенно значительные изменения в фонетике русского языка, так же как и в его морфологии и синтаксисе, произошли в Х11-Х1П вв. В этот период появилась соотносительность глухих и звонких согласных и стали само*" Энгельс Ф. Диалектика природы. М.: Госполитиздат, 1955. С. 136. ^ Мирке К... Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956. С. 593-594. ^См.: Теплое БМ. Психология музыкальных способностей. М.: Изд. Акад. пед. наук РСФСР, 1946. С. 84-91. стоятельными фонемами появившиеся соотносительные твердые и мягкие согласные, произошли и другие изменения; появились закрытые слоги, сократилось число гласных, появились ранее неизвестные сочетания согласных. С этого времени стали формироваться у русских людей те особенности фонематического слуха, которые в настоящее время для них характерны. Таким образом развитие форм чувствительности не ограничивается теми изменениями, которые связаны с переходом от животных к человеку. В ходе исторического развития человечества происходят дальнейшие изменения чувствительности. Изменения чувствительности, как и вообще изменения в психической деятельности и психическом складе людей, связаны, в первую очередь, с изменением условий и образа их жизни, форм человеческой деятельности и ее продуктов. В частности, и развитие мышления, как и развитие языка, связано со всей практической деятельностью людей и обусловлено ею. Вышеуказанные изменения чувствительности не связаны непосредственно с изменением общественного строя - его базиса и надстройки. С Х11-ХШ вв., когда сложился фонематический строй современного русского языка, в дальнейшем ходе исторического развития в России феодальный строй сменился капиталистическим, а капиталистический - социалистическим, советским. Но у нас нет оснований предполагать, что эти грандиозные изменения в общественно-историчекой жизни людей вызвали какиелибо заметные изменения в чувствительности, в особенностях восприятия. С переходом после Великой Октябрьской социалистической революции от капиталистического к социалистическому строю не произошло изменений в фонематическом составе русского языка, не произошло поэтому и изменений в детерминированном им фонематическом слухе русских людей. Не подлежит, однако, ни малейшему сомнению, что изменение общественного строя и связанные с этим изменения условий жизни людей влекут за собой ряд изменений в психологии людей, в их характере, в мотивации и чувствах людей. В различных психических явлениях удельный вес компонентов разной меры устойчивости различен. Наибольшей устойчивостью обладают психические процессы (ощущения, восприятия, мышление и т.д.) как деятельности мозга, как формы отражения, взятые в общих закономерностях их протекания. В более подвижном содержании психических процессов можно отличить относительно более устойчивый состав, отражающий предметный мир природы в его основных чувственно воспринимаемых свойствах (цвет, форма, величина, расположение в пространстве, движение). Наиболее подвижным и изменчивым в содержании психических процессов является все то, что в чувствах, в мыслях и т.д. выражает отношение человека как общественного существа к явлениям общественной жизни. С изменением общественного строя, его базиса - производственных отношений - изменяется и это содержание психических процессов, изменяются чувства и взгляды людей, связанные с общественными отношениями. Таким образом, ясно: совершенно невозможно разрешить вопрос о детерминированности психической деятельности условиями жизни, если ставить его метафизически, не конкретно, предполагая, что психика вся, в целом детерминируется либо природными, либо общественными условиями, либо условиями общественной жизни, общими для всех людей, либо специфическими условиями того или иного общественного строя. Всякая попытка абсолютизировать любое из этих положений заранее обречена на провал. Для того чтобы на самом деле реализовать важнейшее требование научного познания - принцип детерминизма - в отношении психических явлений, необходимо подойти конкретно, дифференцированно к выяснению детерминированности психического, выявить и учесть зависимость различных сторон психического от различных условий жизни, преодолеть огульную, метафизическую, альтернативную постановку вопроса о детерминированности психических явлений. Так, например недостаточно констатировать, что изменение общественного строя - ломка капиталистического строя и создание социалистического - повлекло за собой какое-то изменение психологии людей, чтобы из этого сделать общий вывод, распространяемый на психическую деятельность в целом (и на трактовку предмета психологии), - вывод о том, что психическая деятельность в целом вся изменяется с каждым изменением общественного строя и что задача психологии как науки сводится к изучению этих изменений. Необходимо уяснить себе специфику психического, того, что обще для всех психических явлений и вместе с тем специфично для них, отличает их от всех других явлений, определить, таким образом, наиболее устойчивое ядро психики и создать твердую основу для изучения всех остальных более изменчивых ее свойств. Общее для всех психических явлений - то, что они представляют осуществляемое мозгом отражение действительности; специфическим для психики человека является то, что это отражение мира опосредствовано у него общественно (вторая сигнальная система действительности). Закономерности психического - ощущения, мышления и т.д. как функции мозга, как отражения - есть закономерности, общие для всех людей; они определяют наиболее устойчивое ядро психической деятельности и составляют наиболее общие законы психологии как науки^. Наличие в психической деятельности относительно устойчивого ядра не исключает существования в нем и более подвижных компонентов, зависящих от частных условий, в которых осуществляется психическая деятельность. Но все они могут стать предметом плодотворного психологического исследования только при учете в качестве основы общих закономерностей психической деятельности как функции мозга, как отражения действительности. С изменением общественного строя в психологии людей - при сохранении общих всем людям психических свойств (в частности, зависимых от общих условий общественной жизни) - появляются новые, порожденные данным общественным строем и специфичные для него черты, приходящие на смену тем, которые были специфичны для предшествующего общественного строя. В психологии каждого человека есть черты, общие всем людям, независимо от того, к какому общественному строю, классу и т.д. они ни принадлежали бы и сохраняющиеся на протяжении многих эпох: чувствительность к сенсорным раздражителям, для которых у человека выработались соответствующие рецепторы, способность сохранить в памяти заученное, автоматизировать сначала сознательно выполняемые действия и т.п. В психологии каждого человека существуют такие общечеловеческие черты, но нет такого абстрактного "общечеловека", психология которого состояла бы только из таких общечеловеческих черт или свойств; в психологии каждого человека есть черты, специфичные для того общественного строя, для той эпохи, в которой он живет, - типичные черты, порожденные данным общественным строем, данной эпохой. При этом более частные, специальные свойства являются конкретизацией применительно к специальным условиям более общих человеческих свойств, а общие свойства и закономерности, их выражающие, выделяются как обобщение конкретных явлений, включающих и более частные, более специальные свойства. Самая зависимость специальных психических свойств от условий, их порождающих, реализуется согласно общим психологическим закономерностям. Советский общественный строй породил в процессе построения социалистического общества новый психический склад, новый духовный облик советских людей. Перед советской психологией тем самым встала задача огромного общественно-политического значения - изучить психологию советского человека в тех специфических ^ В частности, о мышлении Маркс писал: "Так как процесс мышления сам вырастает из известных условий, сам является естественным процессом, то действительно постигающее мышление может быть лишь одним и тем же, отличаясь только по степени, в зависимости от зрелости развития и, в частности, развития органа мышления". (Маркс К... Энгельс Ф. Избр. письма. М., 1947. С. 209). 155 психологических качествах, которые порождены советским общественным строем, в целях помощи делу воспитания нового человека коммунистического общества. Ввиду особого значения этой задачи очень важно обеспечить надлежащую основу для ее правильного решения. Первое и основное: нельзя обособлять психические свойства, специфичные для советских людей, от психических свойств, общих у них со всеми людьми, противопоставляя психологию советского человека психологии других людей. Не существует двух разных "пород" людей. Психология советского человека - это психология человека в условиях советского социалистического общества, в которых единая природа человека как раз и раскрывается. Изучая психологию советского человека, живущего в условиях нашего общества, советский психолог не может не проявлять особенно пристального, серьезного внимания к выявлению всего того нового в психологии людей, что нарождается в условиях советского общественного строя, в условиях перехода от социализма к коммунизму. Как мог бы советский психолог пройти, например, мимо того, что благодаря общественным условиям, которые, не уничтожив еще различий между умственным и физическим трудом, ликвидируют противоположность между ними; в физический труд советского рабочего все больше, все многостороннее и полнее включается и умственный труд. Изучая психологию человека, советский психолог никак не может пройти мимо того, как сейчас раскрываются и развиваются все способности, все творческие силы человека, освобожденного от пут эксплуататорского строя классового общества, веками, тысячелетиями калечившего людей. В условиях общества, уничтожившего эксплуатацию человека человеком, как раз и раскрывается природа человека, подлинно человеческое, общечеловеческое в нем. Менее всего приходится поэтому противопоставлять психологию советского человека общей психологии человека. Это значило бы не только уничтожать предпосылки научного изучения психологии советских людей, но и допускать чудовищную политическую ошибку, создавая пропасть между советскими людьми и всем человечеством, всеми людьми во всем мире. Люди различных формаций, обладая и специфическими свойствами психического склада, вместе с тем неразрывно связаны друг с другом психическими свойствами, общими для всех людей. Поэтому и существует единая психологическая наука, охватывающая общие закономерности психической деятельности людей, хотя бы и живущих в различных общественных формациях, Принципиально неправильно противопоставлять "историческую психологию", изучающую психический склад людей определенной формации, - общей, естественнонаучной "физиологической психологии"^'. Хотя система психологической науки включает в себя различные дисциплины, предмет изучения которых в разной мере зависит от общественно-исторических условий, все они взаимосвязаны; принципиально нельзя разрывать психологию на две вовсе чужеродные, друг другу внешне противостоящие дисциплины - одну "физиологическую", другую - "историческую". Проповедовать особую историческую психологию - это по большей части не что иное, как защищать любезную сердцу реакционеров "социальную психологию", являющуюся, по существу, не чем иным, как попыткой психологизировать социологию, т.е. протащить идеализм в область изучения общественных явлений. Всякая попытка подменить социологию, исторический материализм "исторической психологией" должна быть отброшена как принципиально несостоятельная. Первично не психология определяет историю, а история - психологию людей. С другой стороны, нельзя строить естественнонаучную психологию, которая ^ В предшествующие годы у нас наблюдались тенденции, ведущие к превращению психологии в сумму из двух слагаемых - физиологии высшей нервной деятельности и исторического материализма. Это порочная линия, приводящая к утрате специфики психологического исследования, должна быть преодолена. изучала бы психику человека только в связи с физиологическими закономерностями деятельности мозга без учета условий общественной жизни. Это значило бы возрождать порочное противопоставление обусловленности психических явлений физиологическими закономерностями деятельности мозга и детерминированности психики условиями жизни, между тем как рефлекторным пониманием деятельности мозга это противопоставление снимается. Обособлять изучение отражательной деятельности человеческого мозга от воздействия, которое оказывают на человека условия общественной жизни, относя изучение роли этой последней в детерминации психики человека к особой "исторической психологии", - значит воскрешать теорию двух факторов. Для того чтобы очертить предмет психологической науки и определить область психологического исследования, необходимо уяснить себе следующее: изучение психического склада нации, класса и т.д., поскольку их психический склад выявляется из исторического развития их культуры и характеризует ее как историческое целое, безотносительно к психическим свойствам того или иного индивида, относится к историческому материализму, к общественно-исторической дисциплине, а не к психологии. То же можно сказать и о психологии того или иного класса, поскольку она выявляется путем изучения его роли в классовой борьбе, в ходе революционного движения и относится к классу как к предмету общественно-исторического исследования, безотносительно к психическим свойствам тех или иных индивидов. Говоря об историческом развитии психики применительно к задачам психологического исследования, нужно иметь ввиду, что исторически изменяющиеся психические свойства людей реально формируются в процессе индивидуального онтогенетического развития и лишь в качестве таковых они могут стать предметом психологического исследования. Собственно психологическое исследование, как правило, имеет, таким образом, дело с формированием психики в одних определенных исторических условиях, которые в психологическом исследовании принимаются как данное. Только изучая психику людей того поколения, на время жизни которого падают большие исторические сдвиги, ломка одного и зарождение другого общественного строя, психология реально имеет дело с перестройкой психологии людей. Эта перестройка выступает здесь в ходе самого индивидуального онтогенетического развития. В исторические эпохи, предшествующие этим революционным периодам и следующие за ними, психология имеет дело с закономерностями онтогенетического процесса развития индивидов, совершающегося в каких-либо одних общественно-историческиих условиях. Сопоставление результатов этого развития в разных общественно-исторических условиях есть уже дело исторического исследования. Психологическая наука изучает, конечно, отнюдь не только сугубо индивидуальные черты человека. Этими сугубо индивидуальными чертами как таковыми психология как наука интересуется меньше всего. Она изучает общечеловеческие психические свойства индивида и может также изучать и особенные, типологические черты психики, свойственные ему как представителю определенного общественного строя, класса, нации. Но какие бы психические свойства не изучала психология, она всегда изучает их на конкретном, индивиде в неразрывной связи со всей рефлекторной деятельностью его мозга, с ходом его индивидуального развития. Результаты, полученные на конкретном индивиде, психология, как и всякая наука, вправе обобщать и переносить на представителей той или иной общности людей постольку, поскольку их на это уполномочивают вскрытые в ходе исследования зависимости. Обнаружив на данном индивиде (или данных индивидах) закономерную зависимость определенных психических свойств от определенных условий жизни, которые являются общими для соответствующей общности людей, нации, классов, представителей того или иного, прежде всего нашего советского, общественного строя, психолог вправе сделать соответствующее обобщение. При этом собственно психологическим исследование является в меру того, как оно вскрывает самый процесс отражения тех или иных условий жизни, определяет то, как происходит процесс перестройки психологии людей в новых условиях жизни, в каком преломлении эти общие условия должны выступить применительно к индивидуальному развитию, к индивиду такого-то возраста или уровня развития, таких-то индивидуально-типологических особенностей. Именно знание закономерностей этого процесса - процесса отражения - определяет ограниченный, но специфический вклад, который может внести в дело коммунистического воспитания психологическая наука. 5. РОЛЬ ПСИХИЧЕСКИХ ЯВЛЕНИЙ В ДЕТЕРМИНАЦИИ ПОВЕДЕНИЯ До сих пор речь шла, в основном, о том, к^к детерминируются психические явления. Но сказать о том, как они детерминируются материальными условиями жизни, еще не значит сказать, как они включаются в закономерную связь жизненных явлений. Для того чтобы полностью ответить на этот вопрос, надо еще выяснить, какова их собственная роль в ходе жизни. Основное положение, которое при этом нужно себе уяснить, заключается в том, что не признание, а отрицание действенной роли психического ведет к индетерминизму, к прорыву детерминизма в понимании человеческой жизни, человеческого поведения. Нельзя реализовать детерминизм в понимании человеческого (и не только человеческого) поведения, если не включить психику во взаимосвязь причин и следствий, которые в ходе жизни непрерывно меняются местами. Поведение человека детерминируется внешним миром опосредствованно через его психическую деятельность. Поведение разных людей и даже одного и того же человека во внешне одной и той же ситуации бесконечно многообразно. Механистическая попытка непосредственно связать поведение человека с внешней ситуацией по схеме стимулреакция безнадежна. Такое понимание детерминизма своим явным несоответствием фактам и создает почву для защиты индетерминизма. Внешние воздействия на человека преломляются через внутренние психологические условия. Не учитывая этих последних, нельзя прийти к детерминистическому пониманию действий человека. Эпифеноменалистическая концепция, согласно которой психические явления - это лишенные всякой действенности спутники физических (физиологических) явлений, есть побочный продукт механистического материализма. Она является, по существу, выражением неспособности механистического детерминизма понять, что в с е явления в мире включены в единую всеобщую взаимосвязь. На отрицание роли психического в детерминации поведения толкает скрытая идеалистическая или дуалистическая предпосылка, согласно которой психическое обособлено от материального мира. При таком понимании психического его участие в детерминации каких-либо явлений неизбежно означало бы прорыв в детерминированности материальных явлений друг другом. Но отвергнуть нужно не включение психического в детерминацию человеческого поведения, а понимание психического, превращающее его в нечто обособленное от материального мира. На самом деле обусловленность поведения психической деятельностью (в силу отражательного характера психического) опосредствует его зависимость от объективного мира. При этом психическое опосредствование никак не является простым дублированием внешнего мира; в таком случае оно не давало бы никакого нового, специфического эффекта и, значит, оставалось бы "эпифеноменом". Опосредствуя детерминацию жизни и деятельности людей внешним миром, объективными условиями, психическое отражение бесконечно увеличивает их детерминирующие возможности. Посредством психического в форме знания о бытии, о мире поведение людей детерминируется не только наличным, но и сейчас отсутствующим - не только ближайшим окружением, но и событиями, совершающимися в самых удаленных от нас уголках мира, не только настоящим и прошлым, но и будущим. Когда, познавая закономерности развития природы и общественной жизни, мы получаем возможность предвидеть дальнейший ход событий, мы вводим будущее в детерминацию нашего поведения. Всякий вообще акт познания мира есть вместе с тем и введение в действие новых детерминант нашего поведения. В процессе отражения явлений внешнего мира происходит и определение их значения для индивида и тем самым его отношения к ним (психологически выражающегося в форме стремлений и чувств). В силу этого предметы и явления внешнего мира выступают не только как объекты познания, ной как двигатели поведения, как его побудители, порождающие в человеке определенные побуждения к действию, -мотивы. Таким образом психическое играет реальную, действенную роль в детерминации деятельности людей, их поведения и вместе с тем оно не является фактором, действующим обособленно от бытия. Сказанным намечаются некоторые общие философские предпосылки, обусловливающие возможность признания реальной действенной роли психического. Но для того, чтобы эта возможность была реализована, нужно еще понять, как фактически, конкретно осуществляется эта реальная действенная роль психического в детерминации поведения. Тогда лишь с эпифеноменализмом будет действительно покончено. Ключ к решению самых сложных и больших проблем лежит обычно в очень простых и массовидных фактах. Все дело в том, чтобы увидеть эти проблемы и эти факты, на первый взгляд как будто далекие друг от друга, в их связи, в надлежащих соотношениях друг с другом. Ключ к раскрытию наиболее сложных и важных сторон того, что прежде называли психофизической проблемой, лежит в таком простом и обыденном жизненном явлении, как любое практическое действие человека. Отправной пункт для устранения всех эпифеноменалистических тенденций лежит в элементарном и капитальном факте афферентации движения ощущением. Еще И.М. Сеченов сформулировал как существенную составную часть своей рефлекторной теории "начало согласования движений с чувствованием"^. Идя по этому же пути дальше, И.П. Павлов выдвинул и обосновал то положение, что построение движения, ответной реакции организма осуществляется в коре как "афферентном отделе нервной системы как органе чувствительности"^. Анализируя далее физиологический механизм так называемых произвольных движений, И.П. Павлов специально отметил, что осуществляемые движения посылают, в свою очередь, импульсы в те кинестетические клетки коры, раздражение которых активно производит это движение^. Дальнейшая разработка этих идей закономерно привела к представлению об обратной афферентации, непрерывно по ходу движения поступающей с периферии в центральный нервный прибор, который производит анализ поступающих таким образом "информации"^. Она же привела в " В "Физиологии нервных центров" И.М. Сеченов писал: "Самой существенной стороной в деятельности нервных регуляторов является согласование движения с чувствованием" (Физиология нервных центров. М., 1952. С. 27). И далее: "Чувствование повсюду играет в сущности одну и ту же сигнальную роль..." (Там же). Фундаментальное для рефлекторной теории Сеченова-Павлова представление об ощущении и восприятии как сигнале действительности связано, по существу, с ролью ощущений в регуляции движения. " "В этом отделе исключительно, - писал И.П. Павлов, - происходит высший анализ и синтез приносимых раздражений, и отсюда же готовые комбинации раздражений и торможений направляются в эфферентный отдел". Павлов И.П. Поли. собр. соч. Т. III. Кн. 2. С .105. ^ Павлов И.П. Там же. С. 104-105. " Помимо ряда предшествующих работ П.К. Анохина (в частности, см.: Узловые вопросы в изучении высшей нервной деятельности // Проблемы высшей нервной деятельности. М., 1949. С. 75-78). см. его статью: "Особенности эфферентного аппарата условного рефлекса и его значение для психологии" (Вопр. психологии. 1955. № 6. С. 16-38). См. также: Бернштейн Н.А. К вопросу о природе и динамике координационной функции // Учен. зап. МГУ. Вып. 90. Движение и деятельность. М., 1945. С. 22-90. 159 дальнейшем к идее о непрерывных сенсорных коррекциях, благодаря которым движение становится управляемым. Представление о поступающей с периферии в центр афферентации как существенном и даже необходимом компоненте рефлекторной регуляции деятельности имеет принципиальное значение^. Механистическая концепция рефлекторной дуги, теория стимула как внешнего толчка, естественно, сводила афферентные импульсы к роли пускового сигнала. Представление, согласно которому в ходе выполнения любых действий с периферии в центр непрерывно поступают афферентные сигналы, анализ и синтез которых и позволяет управлять этими действиями или движениями, и является, по существу, физиологическим выражением отказа от схемы стимул-реакция, от механистической теории внешнего толчка и признанием определяющей роли взаимодействия индивида с миром. Правильное понимание роли афферентации в построении движения открывает путь для правильного понимания соотношения психических и физических компонентов действия. Действие не сводимо к своей исполнительской части, в него обязательно входит также чувствительная, познавательная часть, афферентация с периферии, извне, анализ и синтез поступающих оттуда чувственных сигналов, посредством которых действия регулируются. Характеристика практической деятельности как материальной в отличие от теоретической как идеальной исходит из природы продукта, или основного результата каждого из этих видов деятельности: практическая деятельность производит изменения в материальном мире, теоретическая порождает идеи, образы, произведения науки и искусства. Эта характеристика деятельности по ее продукту не определяет, однако, однозначно ее состав а: нет такой теоретической деятельности, которая по своему составу была бы чисто духовной, только идеальной, не включала бы никаких материальных компонентов и материальных действий (хотя бы движений моей руки, которая пишет эти строки); точно так же нет такой материальной практической деятельности, которая не включала бы чувственных, вообще психических компонентов, которая могла бы осуществиться без ее постоянной регуляции психической деятельностью. Нельзя сводить действие только к внешнему его выражению; это лишь исполнительская его часть; в действие всегда входит и чувственное познание. Речь идет не о двух обособленных раздельных частях; они не могут быть обособлены, потому что чувственные, познавательные компоненты не воздействуют как-то извне на движения, имеющие свой, от них независимый механизм, а на известном уровне (см. дальше) входят в самый "механизм" движений, образуя с ними единое целое. Афферентация, о которой идет речь в физиологическом исследовании движений, - это сперва физиологическое понятие, предмет физиологического исследования, и она должна остаться таковой на любом уровне осуществления движений. Но имеются уровни, на которых проблема афферентации движения, роль анализа и синтеза чувственных сигналов не может быть сведена только к ее физиологическому аспекту, где игнорирование психологического аспекта приводит к исчезновению в целом того явления, физиологический механизм которого должна изучать физиология. Еще И.М. Сеченов, различая уровни регуляции движения, особо выделял те, в которых связь двигательной части с сигнальной осуществляется "через психику"". Современный исследователь "построения движений" Н.А. Бернштейн выделяет разные их уровни, начиная с таких, которые у высших позвоночных отошли в удел вегетативных отправлений (как, например, перистальтические движения кишечника и т.п.); за ними следует уровень спинных рефлексов. "Еще выше, - пишет он, - мы ^ Теория информации в кибернетике воспроизводит именно модель мозга, работающего на основе обратной афферентации, информирующей центр управления о всех изменениях на периферии, так что последующие "приказы", идущие из центра, непрерывно учитывают все изменения, происходящие на периферии в результате выполнения предшествующих "директив" из центра. ^См.: Сеченов И.М. Физиология нервных центров. М., 1952. С. 33. 160 вступаем в область движений с более сложной биологической мотивировкой и с афферентацией, синтетически включающей как телерецепцию, так и индивидуальные мнестические компоненты - в область подлинной психофизиологии"^. Далее следуют "специфически человеческие координации, мотивы, возникновение которых уже никак нельзя свести к чисто биологической причинности, в первую очередь, координации речи и письма и предметных трудовых действий с их социально психологической обусловленностью"^. Особо в этой иерархии уровней построения движений справедливо выделяется уровень действий. С точки зрения психологической обусловленности мы бы разделили все акты сначала на три большие группы: 1) двигательных актов, регуляция которых совершается только в физиологическом плане^, 2) движений, регулируемых ощущениями, точнее, ощущаемыми раздражителями как сигналами без того, чтобы эти раздражители выступали как объекты, а ощущения - как образы их, и 3) группу движений, действий, когда реакция на раздражитель переходит в действие с предметом как объектом. Этот переход совершается, когда мир как совокупность раздражителей, воздействующих на органы чувств, выступает как совокупность отраженных в ощущениях, восприятиях и т.д. объектов и объективных обстоятельств или условий^'. Связанный с этим переход от реакции на раздражитель к действию с объектом знаменует собой тот "скачок" в развитии движений, которым открывается вся бесконечная перспектива развития человека как субъекта, как существа, способного, и тем самым призванного, изменять мир - природу и общество. Действия, выступая в виде движений, вместе с тем отличаются от этих последних, поскольку одно и то же действие может быть выполнено посредством разных движений. Предметное действие есть, по существу, движение гене^Бернштейн Н.А. О построении движений. М" 1947. С, 16. '"Там же. ^И.М. Сеченов говорил, что здесь действует "нечто", выполняющее по отношению к движению ту же сигнальную функцию, которую обычно выполняет ощущение. (См.: Физиология нервных центров. М., 1952. С. 22.) ^Характеризуя уровень действий, Н.А. Бернштейн (О построении движений. М., 1947) отмечает "характерное для психологической иерархии уровней постепенное возрастание их объективации, направленности на активное, изменяющее мир взаимодействие с последним" (с. 121). Характеризуя движения уровня пространственного поля, оринетирующиеся не на предмет в его качественной характеристике, а на перемещение в пространстве, которое Н.А. Бернштейн считает движением более низкого уровня, предшествующего предметным действиям, он отмечает более синтетически обобщенный и, главное, объективированный характер их афферентации по сравнению с движениями более низких уровней. Движения этого уровня имеют целевой характер: они ведут откуда-то, куда-то и зачем-то (с. 83); они "экстравертированы, обращены на внешний мир". (С. 84). "Самый замечательный по резкому отличию от афферентации предыдущего уровня признак пространственного поля - это его объективированность..." (С. 82). "Этими свойствами пространственного поля как ведущей афферентации определяются и основные характеристики управляемых им движений..." (С. 83), Нам представляется сомнительным отнесение Н.А. Бернштейном движений "пространственного поля", осуществляемых по отношению к абстрактному пространству, к уровню более низкому, предшествующему предметным действиям. Для конкретной иллюстрации своих уровней Н.А. Бернштейн приводит данные, полученные А.Н. Леонтьевым и его сотрудниками. (См- Леонтьев А.Н. Психологическое исследование движений после ранения руки // Учен. зап. МГУ. Вып. 90. 1945). При задании "сними с крючка кепку" (или другой повешенный на нем предмет) у больного с нарушенными движениями амплитуда подъема руки оказывается в среднем на десяток сантиметров больше, чем при задании коснуться пальцем высоко расположенной точки на листе бумаги. По этим данным, движение в пространственном поле оказывается труднее выполнимым, чем предметное действие. Это плохо вяжется с представлением о движениях пространственного поля как более элементарных, чем предметные действия. Эти данные говорят скорее в пользу предположения о том, что движения, осуществляемые по отношению к "абстрактному" пространству, представляют собой более высокий уровень, чем действия с предметом. Поэтому их выполнение оказывается более трудным для больных и удается им в меньшей мере. Их афферентация предполагает дальнейшую по сравнению с предметными действиями генерализацию и абстракцию. Поэтому они включают ту "объективированность". которая закономерно связана с отмеченным выше переходом от простой реакции на раздражитель к действию с предметом, с вещью как объектом. 6. Рубинштейн С.Л. 161 рализованное -по его отношению к предмету и тем изменениям, которые вносятся в него движением (скажем, руки). Это положение означает не то, что сторонний наблюдатель может, таким образом, соотнести действие и движение, осуществляемые другим лицом; это положение означает, что генерализация отношения к предмету и изменений, производимых в нем этим движением, является необходимой предпосылкой возникновения самого действия, что оно входит необходимым компонентом в его афферентацию. Это положение, выступающее сперва в отношении чувственно данного предмета, естественно и закономерно влечет за собой его дальнейшее распространение на весь ряд обобщений, к которым приходит человеческое познание, вплоть до общественно значимых идей, мобилизующих людей в их общественной деятельности. Все они являются не просто схемами, посредством которых сторонний наблюдатель может извне классифицировать чужие действия, а включаются в афферентацию самих этих действий; анализ, синтез, обобщение, которые к ним приводят, являются прямым продолжением чувственного анализа, синтеза, дифференциации и генерализации, посредством которых осуществляется построение всякого движения в коре как органе чувствительности, как органе аналитико-синтетической деятельности; все они тоже участвуют - на высшем уровне - в выработке тех комбинаций раздражений и торможений, которые затем, говоря словами И.П. Павлова, уже готовые, направляются в исполнительский отдел; в качестве аналитико-синтетической познавательной части человеческой деятельности они определяют ее исполнительскую часть. Исследования Хэда, Гольдштейна, Гельба и других^ на большом патологическом материале убедительно показали, как нарушение отвлеченного словесного мышления приводит к нарушению произвольного действия, совершаемого по определенному плану в соответствии с абстрактно формулированной целью. При нарушении абстрактного словесного мышления все поведение спускается на низший уровень непроизвольных действий, непосредственно определяемых ситуацией, и уже сложившихся автоматизмов. Эти патологические случаи представляют собой как бы естественный эксперимент - жестокий, но поучительный, доказывающий роль мышления и его образований в регуляции действий человека. Роль познавательных (гностических) процессов регуляции действий выступает очень показательно на патологическом материале. Не случайно все попытки начисто отделить апраксию (нарушение практического действия) от агнозии (нарушения познания) потерпели неудачу. Все данные свидетельствуют о теснейшей взаимосвязи апраксических расстройств с агностическими. Все случаи апраксии, описанные Клейстом и Штраусом, содержат агностические элементы. В основе настоящей конструктивной апраксии, описанной Шлезингером, лежит, по его же мнению, нарушение "оптического управленя движением" (optische Bewegungssteurung). В основе описанных им случаев апраксии Ланге вскрывал нарушение восприятия (агнозию) пространственных отношений. В частности, в основе целой группы апраксических расстройств, образующих так называемый синдром Герстмана (апраксии пальцев, аграфии и т.п.), Ланге вскрывал нарушение восприятия направления в пространстве. Грюнбаум пытался даже свести всякую "конструктивную апраксию" к расстройству восприятия пространственных отношений. Пик отметил роль зрительного расстройства памяти при нарушении возможности правильного ведения строки при письме и т.д. В основе "идеаторной апраксии", с которой непрерывным рядом переходов связана конструктивная апраксия, лежит непонимание задачи, цели, смысла действия. Словом, обширнейший материал клиники апраксических расстройств, т.е. нарушений ^См.: Goldstein К.. Gelb A. Psychologische analyse himpathologischer falle. L. 1920: HeadH. Aphasia und Kindred Disorders of Speech. Vol. I, II. Cambridge, 1926. CM. также: Новое в учении об апраксии, агнозии и афазии. М., 1934 (особенно ст. М.Б. Кроля "Старое и новое в учении об апраксии"): Лурия А.Р. Травматическая афазия. М., 1947. Раздел Б. Исследование праксиса. С. 188-196; Critchley X. Parential lob. L" 1953. действий, вскрывает в основе нарушения действия нарушение психических процессов, посредством которых они регулируются, и, таким образом, подтверждается положение о психических процессах как регуляторах действия. При этом уже элементарное действие с предметом регулируется не просто непосредственно чувственно данными свойствами этого предмета как материальной вещи - его величиной, сопротивляемостью давлению и т.п., - а теми его свойствами, выявляемыми практикой действия и познания, которые существенны для него как объекта (и орудия) человеческой деятельности. Таким образом уже в афферентации простых предметных действий выступает их "смысловой характер". Далее формируются такие смысловые действия, как акты речи и письма, т.е. двигательные акты, регулируемые объективируемым в слове мыслительным содержанием, возникающим в результате анализа, синтеза, обобщения эмпирических чувственных данных. Характеризуя теорию "автоматизма" (т.е. механистически понимаемого детерминизма). Джемс писал, что, согласно этой теории, зная в совершенстве нервную систему Шекспира и все воздействия на нее со стороны окружающей среды, можно было бы полностью объяснить, "почему в известный период его жизни его рука начертила какими-то неразборчивыми мелкими черными значками известное число листов, которые мы для краткости называем рукописью "Гамлета". Мы могли бы объяснить причину каждой помарки и переделки, мы все бы это поняли, не предполагая при этом в голове Шекспира решительно никакого сознания". На самом деле объяснить создание "Гамлета", исходя из движений, посредством которых был начертан Шекспиром текст его трагедии, это безнадежная и бессмысленная затея, если исходить при этом из предположения, что движения, посредством которых выводятся буквы, составляющие текст "Гамлета", регулируются, "афферентируются" мышечной кинестезией пишущей руки, безотносительно к самому смысловому содержанию "Гамлета". Такое представление об афферентации движений, посредством которых осуществляется письмо, не соответствует действительности. Осуществление одного и того же движения, например, кругового, посредством которого осуществляется начертание буквы о, регулируется другой афферентацией, чем круговое движение, посредством которого, с одной стороны, художник, с другой, геометр чертят круг^. В каждом из этих случаев построение движения требует и предполагает абстракцию и генерализацию других свойств и отношений как афферентирующих эти движения моментов: в случае письма ведущими в афферентации движений, которыми они осуществляются, являются фонематические обобщения, подчиненные смысловым соотношениям. Таким образом, смысловое содержание "Гамлета" само участвовало в афферентации тех движений, посредством которых Шекспир начертал текст своего бессмертного произведения. Нельзя вывести объяснение смыслового содержания "Гамлета" из движений, посредством которых был начертан буквенный состав его текста, самих по себе, Взятые только в своей внешней, исполнительской части, обособленно от афферентирующей их чувственной, вообще познавательной, регуляторной их части, движения, образующие человеческую деятельность, вообще не допускают детерминистического, причинного объяснения. Помимо смыслового содержания "Гамлета" неосуществима сама совокупность движений, посредством которых его текст был начертан Шекспиром. Замысливание "Гамлета" включалось в "афферентацию" ^В случае круга, изображаемого преподавателем математики на доске, - замечает Н.А. Бериштейн, - ведущим моментом является не столько воспроизведение геометрической формы круга (как было бы, если бы на кафедре вместо учителя математики находился учитель рисования), сколько полуусловное изображение соотношения рисуемой окружности с другими элементами математического чертежа. Искажение правильной формы круга не нарушит замысла лектора и не возбудит в его моторике никаких коррекционных импульсов, которые, наоборот, немедленно возникли бы в этой же ситуации у учителя рисования. (Бернштейн Н.А. О построении движений. М., 1947. С. 35-36). 6* 163 движений, посредством которых был начертан его текст. Развертывание смыслового содержания "Гамлета" и начертание его текста составляют "афферентационную" и исполнительскую часть единого процесса^. Как ни велика роль таких актов, как речь и письмо, в деятельности человека, их одних еще недостаточно для понимания собственно человеческого поведения. Для понимания поведения в том специфическом смысле, которое это слово имеет на русском языке, надо еще из действий выделить поступки. Поступком является действие, поскольку оно выражает осуществляемое посредством вещей отношение человека к человеку, к другим людям. Для поступка существенным и определяющим служит это последнее. Поступок возникает из действия в результате специфической генерализации; он предполагает генерализацию действия по его отношению к человеку и эффекту, который это действие производит не на вещь как таковую, а на человека; одно и то же действие может поэтому в разных условиях, в различных системах человеческих отношений означать совсем разные поступки, так же как разные по своему вещному эффекту действия - один и тот же поступок. Дело вообще обстоит совсем не так, что действия могут совершаться как внешние исполнительские акты, следуя своей собственной закономерности, никак не включая никакой психической, в частности, познавательной деятельности, а эта последняя либо вклинивается в ход материальной деятельности людей извне, неизбежно нарушая ее собственную, присущую ей закономерность, либо сама вовсе выпадает из ее закономерного хода. На самом деле оба эти альтернативные предположения неверны; деятельность людей, их поведение выступают в своей закономерности, лишь когда их исполнительская и афферентирующая, познавательная, составная часть берутся в единстве. С того момента, когда в ходе рефлекторной деятельности мозга в ответ на воздействие раздражителя возникает ощущение, детерминация поведения объективным миром, объективными условиями осуществляется через психическую деятельность. Психическая деятельность необходимо включается в обусловливание поведения, вообще деятельности человека. Благодаря психической деятельности как познанию действительности, практическая деятельность людей приводится в соответствие со сложными требованиями, предъявляемыми к ней объективными условиями. Вместе с тем психической деятельностью как деятельностью эмоциональной, волевой, выступающей в форме стремлений, желаний, чувств, определяется значение явлений для данного человека, его отношение к ним, то, как данный человек в данных условиях на них ответит. Психическая деятельность в целом необходимо включается в обусловливание поведения людей. Нельзя детерминистически понять поведение, не отбросив эпифеноменалистические тенденции по отношению к психическому. Не признание, а отрицание реальной, действенной, жизненной роли психического влечет за собой отказ от детерминизма в понимании поведения. Распространение детерминизма - истинного, научного, понимающего, что внешние причины действуют через внутренние условия, - на поведение человека требует и необходимо предполагает учет его психической деятельности во всем многообразии ее форм и проявлений как внутренних условий его поведения. Обусловленная объективными обстоятельствами жизни человека и, в свою очередь, обусловливающая его поведение, психическая ^*Куда ведет и что в общем плане означает точка зрения изложенной Джемсом теории автоматизма. достаточно отчетливо выступает из дальнейших рассуждений автора. Вслед за цитированными выше словами об объяснении "Гамлета", "каждой помарки и переделки" в нем, Джемс пишет: "Подобным же образом теория автоматизма утверждает, что мы могли бы написать подробнейшую биографию тех 200 фунтов, или около того, тепловатой массы организованного вещества, которая называлась Мартин Лютер, не предполагая, что она когда-нибудь что-либо ощущала. Но, с другой стороны, ничто не мешало бы нам дать столь же подробный отчет о душевной жизни Лютера или Шекспира, такой отчет, в котором нашел бы место каждый проблеск их мысли и чувства. Тогда душевная жизнь человека представилась бы нам протекающей рядом с телесной, причем каждому моменту одной соответствовал бы известный момент в другой, но между тем и другим не было бы никакого взаимодействия". деятельность двусторонне - в качестве и обусловленного и обусловливающего - включается во всеобщую взаимосвязь явлений. Выяснение вопроса о включении психических явлений во всеобщую взаимосвязь всех явлений материального мира образует последнее звено нашего решения того вопроса, который выступил в истории философской мысли в виде так называемой психофизической проблемы. И сейчас не бесполезно будет восстановить остальные звенья единой цепи наших рассуждений. Мы рассмотрели сначала вопрос об отношении психических явлений (ощущения, восприятия, мышления) к материальному миру как объективной реальности - в познавательном гносеологическом плане. Сама познавательная деятельность человека выступила для нас затем как рефлекторная деятельность человеческого мозга. Вопрос о соотношении психических и физиологических процессов стал в этой связи как вопрос о соотношении нервного и психического в единой отражательной деятельности мозга. В силу рефлекторного характера этой деятельности вопрос о связи психических явлений с мозгом и его материальной нервной деятельностью и об их зависимости от действительности, от условий жизни людей сомкнулся в единое целое: последняя - зависимость от внешних условий осуществляется через первую, первая - отражательная деятельность мозга и законы нейродинамики корковых процессов - внутреннее условие реализации второй. При дальнейшем рассмотрени самая зависимость психических явлений от материальных условий жизни и деятельности людей оказалась не односторонней: обусловленные объективными условиями жизни психические явления, в свою очередь, обусловливают, "афферентируют", регулируют поведение, деятельность людей и, значит, все изменения, которые она вносит в мир, преобразуя природу и перестраивая общество. Таким образом психические явления включаются во всеобщую взаимосвязь всех явлений материального мира. Сама активная действенная роль психических явлений обусловлена тем их познавательным характером, анализом которого начался весь ход нашего рассмотрения этой проблемы. Таким образом все рассмотренные нами проблемы являются звеньями единой цепи рассуждений, направленных на всестороннее рассмотрение и решение единой проблемы - вопроса о природе психического, его месте во всеобщей взаимосвязи всех явлений материального мира. Вопрос о месте психического рассмотрен нами во всех основных для него взаимосвязях. Остается еще подвергнуть рассмотрению основные формы, в которых выступают психические явления в их внутренних взаимоотношениях. Глава IV ПСИХИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ И ПСИХИЧЕСКИЕ СВОЙСТВА ЧЕЛОВЕКА 1. О ПСИХИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ И СОЗНАНИИ ЧЕЛОВЕКА 1.1. Процесс, деятельность как основной способ существования психического Психические явления выступают в разных формах - психических процессов, свойств и т.д. Необходимо выявить основные из этих форм в их внутренних взаимоотношениях. Это ни в какой мере не означает, что здесь делается попытка подвергнуть специальному рассмотрению все многообразные вопросы, входящие в ведение психологии. При всем многообразии частных вопросов, попутно затронутых в настоящей работе, она по своему основному замыслу направлена на решение одной философской проблемы - о месте психического во всеобщей взаимосвязи явлений материального мира. Речь идет здесь лишь о том, чтобы обозначить состав психического. Основным способом существования психического является его существование в качестве процесса, в качестве деятельности. Это положение непосредственно связано с рефлекторным пониманием психической деятельности, с утверждением, что психические явления возникают и существуют лишь в процессе непрерывного взаимодействия индивида с окружающим его миром, непрекращающегося потока воздействий внешнего мира на индивида и его ответных действий, причем каждое действие обусловлено внутренними условиями, сложившимися у данного индивида в зависимости от внешних воздействий, определивших его историю. В соответствии с этим исходная задача психологического исследования - изучение психических процессов, психической деятельности. Так, исследование мышления должно прежде всего вскрыть его как процесс анализа, синтеза, обобщения. Психологическое исследование запоминания должно выявить, что делает человек, когда он запоминает; как он анализирует подлежащий запоминанию материал, группирует, синтезирует его, как его обобщает, каков состав и ход процесса, в результате которого совершается запоминание. При восприятии результат его - образ предмета - выступает в сознании человека при определенных условиях видимым образом как бы вне процесса, поскольку последний не осознается. В этом случае психологическое исследование должно, меняя условия протекания процесса (создавая затрудненные условия познания предмета, обращаясь к начальным этапам формирования восприятия), все же выявить процесс восприятия - чувственный (например, зрительный) анализ, синтез выделенных анализом сторон, обобщение, интерпретацию, - словом, весь психический состав процесса восприятия. Мы говорили до сих пор о процессе или деятельности, пока не различая их. Но их следует дифференцировать. Во избежание всякой двусмысленности самое понятие деятельности также должно быть дифференцировано. В одном смысле это понятие употребляется, когда говорят о деятельности человека. Деятельность в этом смысле - всегда взаимодействие субъекта с окружающим миром. Понятие деятельности употребляется в науке (в физиологии) и соотносительно не с субъектом, а с органом (сердечная, дыхательная деятельность)^ В этом последнем смысле всякий психический процесс есть деятельность, а именно, деятельность мозга. О деятельности в другом смысле говорят применительно уже не к органу (в данном случае мозгу), а к человеку как субъекту деятельности. Здесь надо различать процесс и деятельность. Всякая деятельность есть вместе с тем процесс или включает в себя процессы, но не всякий процесс выступает как деятельность человека. Под деятельностью мы будем здесь разуметь такой процесс, посредством которого реализуется то или иное отношение человека к окружающему его миру, другим людям, к задачам, которые ставит перед ним жизнь. Так, например, мышление рассматривается как деятельность, когда учитываются мотивы человека, его отношение к задачам, которые он, мысля, разрешает, когда, словом, выступает личностный (а это прежде всего значит мотивационный) план мыслительной деятельности. Мышление выступает в процессуальном плане, когда изучают процессуальный состав мыслительной деятельности - те процессы анализа, синтеза, обобщения, посредством которых разрешаются мыслительные задачи. Реальный процесс мышления, как он бывает дан в действительности, представляет собой и деятельность (человек мыслит, а не просто 'Деятельность в этом смысле означает функционирование органа. Характеристика функции органа как деятельности подчеркивает роль в его функционировании взаимодействия организма со средой в отличие от трактовки функции как отправления органа, детерминированного, якобы, только изнутри, 166 ему мыслится), и процесс или деятельность, включающую в себя совокупность процессов (абстракцию, обобщение и т.д.). В ходе исследования на первое место может выступать то процессуальный план, образующий необходимую основу мыслительной деятельности, то надстраивающийся над ним верхушечный личностный план, в котором мышление только и выступает как деятельность субъекта, выражающая его отношение к задачам, которые перед ним встают. Как деятельность, выражающая или осуществляющая отношение человека к окружающему, мышление, точно так же как восприятие и т.д., выступает уже в качестве деятельности познавательной, эстетической - вообще теоретической, а не просто психической. Психической она является только по своему процессуальному и мотивационному составу, а не по задачам, которые она как деятельность разрешает. Деятельность человека как субъекта - это его практическая и теоретическая деятельность. Точка зрения, согласно которой психическая деятельность как таковая, как "производство" представлений, воспоминаний - вообще психических образований, - якобы, является деятельностью человека как субъекта (а не только его мозга), связана с прочно укоренившимися в психологии интроспекционистскими воззрениями. Лишь на основе интроспекционистской концепции представляется, что при так называемом произвольном запоминании или припоминании человек решает "мнемическую" задачу, заключающуюся в производстве определенного представления, и что производство представлений как таковых является в данном случае деятельностью человека. На самом деле, когда человек что-то припоминает, он не производит внутренние психические образы, а решает познавательную задачу по восстановлению хода предшествующих событий; подобно этому ученик, выучивающий заданный ему урок, осуществляет учебную, а не просто психическую деятельность. Таким образом, в конечном счете, понятие деятельности человека приобретает свой естественный, здравый смысл, очищенный от тех двусмысленностей, которые вносит в него психология, еще не освободившаяся от наследия интроспекционизма. Психология от этого будет в прямом выигрыше: она освободится от неблагодарной обязанности изучать совершенно фиктивный объект - интроспективно понимаемую психическую деятельность и вместе с тем получит непосредственный доступ к психологическому изучению подлинной деятельности человека - той деятельности, посредством которой он познает и изменяет мир. Виды человеческой деятельности определяются по характеру основного "продукта", который создается в результате деятельности и является ее целью. С этой точки зрения можно различать практическую (специально трудовую) и теоретическую (специально познавательную) деятельность. Они образуют, собственно, единую деятельность человека, поскольку теоретическая деятельность выделяется в особую деятельность из первоначально единой практической деятельности лишь на определенном уровне, и продукты ее, в конечном счете, опять-таки включаются в практическую деятельность, поднимая эту последнюю на все более высокий уровень. Это и есть деятельность человека в собственном смысле слова Практическая деятельность выступает как материальная, а теоретическая (деятельность ученого, художника и т.д.) - как идеальная именно по характеру своего основного продукта, создание которого составляет ее цель. Практическая деятельность материальна, поскольку основной эффект, на который она направлена, заключается в изменении материального мира, в создании материальных продуктов. Теоретическая деятельность "идеальна", опять-таки поскольку "идеален" продукт, который она порождает, - наука, искусство. Эта характеристика практической деятельности как материальной, а теоретической как идеальной по характеру продукта, составляющего ее цель, не определяет, как уже отмечалось, состава практической и теоретической деятельности. Нет такой теоретической деятельности, которая не включала бы каких-либо материальных актов, как-то: движения пишущей руки при написании текста книги - научной или художественной - или партитуры музыкального произведения - симфонии или оперы; а в деятельности скульптора, высекающего статую из мрамора, физического труда не меньше, чем в деятельности любого рабочего на производстве, хотя, создавая произведение искусства, он занят идеальной деятельностью. Подобно этому нет такой практической деятельности, которая, создавая материальный продукт, состояла бы только из материальных актов и осуществлялась бы без участия психических процессов. Поэтому и практическая деятельность человека должна войти в сферу психологического исследования. В задачи психологического исследования входит изучение и теоретической, "идеальной" (в частности, познавательной деятельности ученого) и практической (прежде всего трудовой) деятельности - той реальной, материальной деятельности, посредством которой люди изменяют природу и перестраивают общество. Психология, которая отказалась бы от изучения деятельности людей, утеряла бы свое основное жизненное значение. Таким образом предмет психологического исследования никак не сконцентрирован на изучении психической деятельности. Положение это имеет двойное острие: оно означает как то, что психология изучает не только психическую деятельность, но и психические процессы, так и то, что она изучает не только психическую деятельность, но и деятельность человека в собственном смысле слова в ее психологическом составе. И именно в этом - в изучении психических процессов и в психологическом изучении деятельности человека, посредством которой он познает и изменяет мир, - и заключается основное. Всякое явление, включаясь в новые связи, выступает в новом качестве, которое фиксируется в новой понятийной характеристике. Это положение относится, как мы видим, и к психической деятельности. Понятие психической деятельности нуждается в этом плане в дальнейшем уточнении. Психическая деятельность как таковая непосредственно относится кприродному миру; она - функция высокоорганизованной материи- мозга. Отрыв психической деятельности от природы, от материи, от мозга идет вразрез с самым ее существом. В своем функциональном аспекте, в качестве деятельности мозга психическая деятельность есть чисто природное явление. Психическая деятельность мозга выступает в новом качестве, поскольку она участвует в регуляции деятельности индивида, выражая его потребности и интересы, его тенденции и отношение к миру. Поскольку она при этом осуществляется непосредственно, независимо от рефлексии, обращенной на ее состав и результаты, она выступает той своей стороной, которую имеют по большей части ввиду, когда говорят о "душевной деятельности". Поскольку она насыщается исполненными непосредственности отношениями человека к другим людям, она выступает как "душевная" уже в другом, специфическом смысле слова По мере того как из жизни и деятельности человека, из его непосредственных безотчетных переживаний выделяется рефлексия на мир и на самого себя, психическая деятельность начинает выступать в качестве сознания. Возникновение сознания связано с выделением из жизни и непосредственного переживания рефлекси и на окружающий мир и на самого себя. Сознание - это всегда знание о чем-то, что вне его. Оно предполагает отношение субъекта к объективной реальности. Когда человек в ходе общественной жизни осваивает идейное содержание знаний, идеологии, его психическая деятельность выступает опять в новом качестве - духовной деятельности, деятельности, имеющей то или иное идейноеэтих понятий на место другого неизбежно ведет к путанице, к игнорированию многообразных качеств, в которых, включаясь в разные связи, выступает психическая деятельность, к смешению или искажению специфических закономерностей, которым она при этом подчиняется. Идеализм рассматривает всякую психическую деятельность, как если бы она по самой первичной своей природе была духовной деятельностью; вульгарный механистический натурализм вообще игнорирует духовную деятельность, идейное содержание психического. И одно и другое неверно. Рационалисты стремятся утвердить в жизни человека один лишь дух, подчиняют все его контролю, изгнав все другие факторы из мотивации человеческой деятельности. Романтики обвиняют поэтому приверженцев "духа" в убиении "души", в изгнании во имя неограниченного контроля духа, идей, принципов всякой непосредственной "душевности" из жизни человека. При этом они не прочь для утверждения душевного начала вовсе отбросить дух и его идеи. Все это плоды одной и той же неверной тенденции, все того же непонимания того, как одно и то же явление выступает в новых качествах, каждое из которых является его необходимым и закономерным выражением для соответствующей сферы отношений. Так, психическая деятельность в новых связях выступает во все новых качествах. При всестороннем рассмотрении проблемы все они должны быть учтены в их специфических особенностях и соотнесены друг с другом. При изучении психической деятельности или психических процессов принципиально важно учитывать, что они обычно протекают сразу на разных уровнях и что вместе с тем всякое внешнее противопоставление "высших" психических процессов "низшим" неправомерно, потому что всякий "высший" психический процесс предполагает "низшие" и совершается на их основе. Так, не приходится думать, что происходит либо непроизвольное запоминание, либо произвольное. Исследование показало, что, когда совершается произвольное запоминание, вместе с тем закономерно происходит и непроизвольное. Психические процессы протекают сразу на нескольких уровнях, и высший уровень реально всегда существует лишь неотрывно от низших. Они всегда взаимосвязаны и образуют единое целое. Всякая познавательная деятельность, всякий мыслительный процесс, взятый в своей реальной конкретности, совершается одновременно на разных уровнях многопланово. Подспудно во всякой, казалось бы, совсем абстрактной, мыслительной деятельности участвуют чувственные компоненты, продукты чувственных познавательных процессов: самые абстрактные понятия, взятые как реальные познания, представляют из себя пирамидальные сооружения, в которых абстракции все более высокого порядка образуют вершину, а в основе лежат, прикрытые несколькими слоями абстракций разного уровня, чувственные обобщения, продукты более или менее элементарной генерализации. Аналогично обстоит дело и с мотивацией. При объяснении любого человеческого поступка надо учитывать побуждения разного уровня и плана в их реальном сплетении и сложной взаимосвязи. Мыслить здесь однопланово, искать мотивы поступка только на одном уровне, в одной плоскости - значит, заведомо лишить себя возможное""' понять психологию людей и объяснить их поведение. 1.2 Психические процессы и психические образования В результате всякого психического процесса как деятельности мозга возникает то или иное образование - чувственный образ предмета, мысль о нем и т.д.^ Это образование (образ предмета), однако, не существует вне соответствующего процесса, помимо отражательной деятельности; с прекращением отражательной деятельности перестанет существовать и образ. Будучи продуктом, результатом психической деятельности, образ, фиксируясь (в слове), в свою очередь, становится идеальным ^ Их мы обычно разумеем, говоря о психических явлениях. объектом и отправной точкой дальнейшей психической деятельности. Образ, следовательно, двояко, двусторонне включается в психическую деятельность. Всякий эмоциональный процесс, т.е. процесс, в котором его эмоциональный эффект - изменение эмоционального состояния человека - является главным психологическим эффектом, тоже оформляется в виде некоего образования - эмоции, чувства. И эти образования, как и образы предмета, не существуют вне, помимо тех процессов, в которых они формируются. Каждое чувство, выступающее как устойчивое образование, длящееся годы, иногда проходящее через всю жизнь человека (любовь к другому человеку, к своему народу, к правде, к человечеству и т.д.), есть сплетение чувств-процессов, закономерно возникающих при соответствующих обстоятельствах. Так, чувство любви к другому человеку - это чувство радости от общения с ним, восхищения от того образа человеческого, который при таком общении с ним выявляется, связанной с этим нежности к нему, заботы о нем, как только ему начинает что-то угрожать, огорчения, когда он трепит неудачи или подвергается страданиям, возмущения, когда по отношению к нему совершается несправедливость, гордости, ко^да в трудных условиях он оказывается на высоте, - все эти чувства выражают применительно к разным обстоятельствам, их вызывающим, одно и то же отношение к человеку^ Каждое из них, как и все они вместе, - процессы, закономерно вызываемые их объектами (конечно, в данном случае, как и вообще, воздействия объектов могут закономерно вызывать психические явления, только поскольку они преломляются через сложившиеся в субъекте внутренние отношения, обусловливаясь их закономерностями). Изучать психические процессы, психическую деятельность - значит, тем самым изучать формирование соответствующих образований. Безотносительно к образованию, которое формируется в процессе, нельзя, собственно, очертить и самый процесс, определить его в специфическом отличии от других психических процессов. С другой стороны, психические образования не существуют сами по себе вне соответствующего психического процесса. Всякое психическое образование (чувственный образ вещи, чувство и т.д.) - это, по существу, психический процесс в его результативном выражении. Через свое результативное выражение, через свои продукты психическая деятельность соотносится со своим объектом, с объективной реальностью, с теми областями знания, которые ее отражают. Через свои продукты - понятия - мыслительная деятельность переходит в сферу логики, математики и т.д. Поэтому превращение ^ На этом частном примере выступает теоретически важное соотношение категорий отношенной чувство. Всякое отношение психологически выступает в форме чувства или стремления, или идеологически оформленного оценочного суждения. Одно и то же отношение находит себе, таким образом, выражение в сфере и чувств, и воли, и мышления: это не "функциональное", а "личностное" образование. В пределах одной и той же сферы - в данном примере эмоциональной - одно и то же отношение наше к человеку выступает применительно к разным обстоятельствам в форме различных чувств, связанных между собой тем, что они выражают одно и то же отношение. В эмоциональной сфере отношение - это генерализованное чувство, которое в этой своей генерализованности приобретает определенную устойчивость; чувство-отношение этим отличается от чувства-состояния. Отношение может выступить и как стремление, которое также может быть представлено и в форме актуального состояния личности и в форме генерализованной устойчивой ее устремленности или направленности. В советской психологии к проблеме отношений привлек внимание разрабатывающий ее В.Н. Мясищев. Для того чтобы понятие отношения заняло свое место в системе психологии, необходимо разработать вопрос о его взаимоотношениях с различными психологическими формами его проявления. Отношение к окружающему - это прежде всего отношение индивида к тому, что составляет условия его жизни. Но первейшее из первых условий жизни человека - это другой человек. Отношение к другому человеку, к людям составляет основную ткань человеческой жизни, ее сердцевину. "Сердце" человека все соткано из его человеческих отношений к другим людям; то, чего оно отбит, целиком определяется тем, к каким человеческим отношениям человек стремится, какие отношения к людям, к другому человеку он способен устанавливать. Психологический анализ человеческой жизни, направленный на раскрытие отношений человека к другим людям, составляет ядро подлинно жизненной психологии. Здесь вместе с тем область "стыка" психологии с этикой. продуктов мыслительной деятельности, например, понятий, их усвоения - в основной предмет психологического исследования грозит привести к утрате его специфики. Концентрация психологического исследования на продуктах мыслительной деятельности, взятых обособленно от нее, - это и есть тот "механизм", посредством которого сплошь и рядом осуществляется соскальзывание психологического исследования в чуждый ему план методически-геометрических, арифметических и т.п. рассуждений. В психологическом исследовании психические образования - продукты психических процессов - должны быть взяты именно в качестве таковых. Изучение психической деятельности, процесса, в закономерностях его протекания всегда должно оставаться в психологическом исследовании основным и определяющим. Всякий психический процесс есть отражение, образ вещей и явлений мира, знаниео них, но взятые в своей конкретной целостности психические процессы имеют не только этот познавательный аспект. Вещи и люди, нас окружающие, явления действительности, события, происходящие в мире, так или иначе затрагивают потребности и интересы отражающего их субъекта. Поэтому психические процессы, взятые в их конкретной целостности, - это процессы не только познавательные, но и аффективные^, эмоционально-волевые. Они выражают не только знание о явлениях, но и отношение к ним; в них отражаются не только сами явления, но и их значение для отражающего их субъекта, для его жизни и деятельности. Подлинной конкретной "единицей" психического (сознания) является целостный акт отражения объекта субъектом. Это образование сложное по своему составу; оно всегда в той или иной мере включает единство двух противоположных компонентов - знания и отношения, интеллектуального и аффективного (в вышеуказанном смысле), из которых то один, то другой выступает в качестве преобладающего. Подлинно жизненной наукой психология может быть только тогда, когда она сумеет, не исключая и аналитического изучения ощущений, чувств и т.п., психологически анализировать жизненные явления, оперируя такими нефункциональными "единицами" психического. Только таким образом можно, в частности, построить подлинно жизненное учение о мотивации, составляющее основное ядро психологии личности. 13. Психические процессы и регуляция деятельности Всякий психический процесс включен во взаимодействие человека с миром и служит для регуляции его деятельности, его поведения^. Представление о регуляторной функции психического необходимо связать с рефлекторным пониманием психического, согласно которому оно не только внутреннее состояние, но и отраженное действие; действие же входит в психический акт именно своей психической регуляцией. Всякое психическое явление - это и отражение действительности и звено в регуляции деятельности^. Поэтому в сферу психологического исследования входят и движения, действия, поступки людей - не только их "умственная", духовная, теоретическая, но и та практическая деятельность, посредством которой люди изменяют мир - * Понятие аффекта берется здесь в смысле не современной патопсихологии, а классической философии XVII-XVIII столетий (см., например, у Спинозы). ' Вопрос о регуляторной функции психического, по крайней мере одной своей стороной, выступил уже перед нами конкретно в связи с вопросом об афферентации движений ощущением. (О жизненной роли ощущения см.: Pieron, Henri. Aux sources de la connaissance; la sensation guide de vie. P., 1955. Эта книга дает систематическую сводку экспериментальных исследований, посвященных проблеме ощущения. Через всю книгу красной нитью проведена мысль о жизненной роли ощущения, т.е. о его регуляторной функции). * Характеризуя "чувствование", И.М. Сеченов писал, что оно имеет "два общих значения: оно служит орудием различения условий действия и руководителем соответственных этим условиям (т.е. целесообразных или приспособительных) действий". Сеченов отмечал, что "эта формула одинаково приложима к самым элементарным актам чувствования и проявлениям как инстинкта, так и разума...". См.: Сеченов И.М. Избр. филос. и психол. произв., М.: Госполитиздат, 1947. С. 416. Тем самым И.М. Сеченов вводил регуляцию действий в самое определение психического. преобразуют природу и перестраивают общество. Однако предметом психологического изучения в них является только их психологическая характеристика - их регуляция, их мотивация. Изучение движения и действия в психологии - это как раз иучение их регуляции различными формами психической деятельности: именно таким образом движения и действия входят в сферу психологического исследования. Отражение индивидом действительности и регуляция его деятельности неотрывны друг от друга. В регуляции деятельности и заключается объективное значение отражения в жизни, то, чему оно практически служит; регуляция деятельности - это та работа, которую практически выполняет образ, психическое отражение. В положении о регуляторной роли отражения и заключается конкретный смысл утверждения о его действенном характере. Связь психических процессов с движением, действием, с практической деятельностью существенна не только для практической деятельности, которая посредством этих психических процессов регулируется, но и для самих психических процессов: действия человека, изменяя обстоятельства, в которых протекают психические процессы, объективно обусловливают их содержание и направление. Регуляционная роль отражения индивидом действительности выступает в формах: 1) побудительной и 2) исполнительской регуляции. 1. Побудительная регуляция определяет, какое действие совершается. Отражение объекта, являющегося предметом потребности, порождает в индивиде "идеальные стремления" или "силы" (Энгельс)^, которые служат побуждениями к действию и определяют его направление. Вопрос о том, чтб именно, какое идейное содержание приобретает для человека побудительную силу, имеет первостепенное значение. Он решается в ходе жизни человека в процессе воспитания. Выработать надлежащую побудительную силу надлежащих идей - важнейшая цель воспитания. По мере того, как определенные идеи (принципы) приобретают для человека побудительную силу (становятся убеждениями), от действий в силу непосредственно действующих побуждений человек переходит к поступкам, совершенным по определенным мотивам, т.е. побуждениям, осознанным, оцененным и принятым человеком в качестве идеального основания (и оправдания) своего поведения. 2. Исполнительская регуляция приводит действие в соответствие с условиями, в которых оно совершается. Регулирующая роль отражения выступает не только как роль побудительная, мотивационная. Регуляция деятельности посредством отражения действительности распространяется далее на исполнение действия, выступая в виде исполнительской регуляции. Эта регуляция действия осуществляется посредством анализа условий, в которых совершается действие, и соотнесения их с целями действия. Физиологически действие регулируется по его ходу сигналами от изменяющихся объективных условий и от движущегося органа (руки); связываясь друг с другом, эти сигналы регулируют движение, перемещение органа по отношению к окружающему. В регуляции деятельности человека так или иначе участвуют все психические процессы. Подобно тому, как не только ощущение и мышление, но также и желания и чувства являются отражением бытия, то не только желания, волевые стремления и чувства, но и познавательные процессы (ощущение - мышление) вносят каждый свой вклад и в регуляцию деятельности человека, его поведения (афферентирующая роль чувственных сигналов - ощущений - в регуляции движения, мобилизующая роль передовых идей). При этом в исполнительской регуляции преимущественную роль играют познавательные процессы - учет условий, в которых протекает деятельность, в побудительной регуляции - процессы аффективные: эмоции, желания. Изучение регулирующей роли различных психических процессов, с другой стороны, "Маркс К... Энгельс Ф. Избр. произв. М.: Госполитиздат, 1955. Т. II. С. 357, 372. 172 необходимо связано с изучением движений и действий, различных по характеру своей регуляции. Познавательные процессы разного уровня открывают разные возможности для регуляции поведения; сфера действия у каждого из них другая. С другой стороны, движение (например, локомоции), действие (скажем, по изготовлению какого-нибудь предмета по определенному образцу), поступок (акт, дающий не только тот или иной предметный эффект, но и имеющий определенное общественное содержание, выражающий отношение человека к другим людям) - вообще действия разного уровня предполагают и разные психические процессы для своей регуляции. Изучение различных форм отражения мира и изучение действий человека, различных по их регуляции, неразрывно связаны друг с другом. Изучение того, как человек отражет мир, должно быть продолжено в изучении того, как он действует, и лишь через изучение того, как он действует, может быть объективно раскрыто и то, как он отражает мир. Это положение распространяется на всю психическую деятельность. (Так, изучение слухового восприятия - речевого и музыкального - должно выступать практически и как психологическое изучение речевой и музыкальной деятельности, изучение восприятия и представления пространства - практически и как изучение ориентировки человека в пространстве и т.д.). По уровню регуляции движения и действия человека делятся на непроизольные и осуществляемые на уровне второй сигнальной системы произвольные действия, регулируемые объективированным в слове идейным содержанием, формирующимся в процессе общественной жизни. Регуляция произвольных движений и волевых или сознательных действий человека относится обычно за счет воли. Воля в этой связи означает, собственно, специфическую для человека как общественного существа закономерность сознательной регуляции его действий. Превращение этой закономерности в некую гипостазированную метафизическую сущность, в некоего идеального деятеля, подменяющего реального субъекта действий - самого человека, - является, пожалуй, наиболее грубым и массивным выражением все еще сохраняющейся общей тенденции идеалистической функциональной психологии. Собственно, .все "функции" так называемой функциональной психологии - не только воля, но и память, внимание и т.д. - это психические процессы, превращенные в психических "деятелей". Построение научной психологии требует полного устранения этих "деятелей" и раскрытия тех закономерностей психической деятельности, которые этими фиктивными "деятелями" прикрываются. Понятие в олив современной психологии представляет собой, вообще говоря, конгломерат разнородных составных частей, неизвестно как между собой связанных. Оно включает: а) стремления, желания, б) волевые действия, в) волевые качества личности. На самом деле, между этими компонентами существуют определенные взаимоотношения, которые и связывают их в единое целое. Исходным являются здесь соответствующие процессы и их результативное выражение - в данном случае стремления различного характера и уровня, возникающие, как уже отмечалось, в силу того, что предметы, с которыми вступает во взаимодействие человек, затрагивают его потребности и интересы. Возникающие таким образом в человеке многообразные тенденции получают свое действенное выражение в регуляции - сознательной или бессознательной - поведения человека. "Волю", собственно, образует непосредственно лишь высший, верхний или верхушечный слой этих тенденций - желания, определяемые идейным содержанием, выступающим в качестве осознанной цели. Сильной волей может обладать лишь человек, у которого в жизни есть по-настоящему дорогие ему, для него значимые цели. Наличие таких целей обусловливает силу воли. Содержание этих целей и соответствующих мотивов определяет ее моральный уровень. Действия, регулируемые осознанной целью и отношением к ней как мотиву, - это и есть волевые действия. Высший, верхушечный уровень волевых тенденций неотделим от всей многоплановой совокупности взаимосвязанных и друг друга обусловливающих тенденций, возникающих у человека в ходе жизни и характерных для него. Когда говорят о силе воли, о силе побуждений, то нельзя не учитывать того, что эта сила всегда относительна: с одной стороны, у разных людей различной оказывается побудительная сила всех вообще доступных им побуждений; с другой стороны, у одного и того же человека разной оказывается побудительная сила различных побуждений; эта последняя не может не зависеть от способности более сильного побуждения подчинять себе остальные. Сильная воля может быть лишь у человека с четкой и прочной иерархической организацией побуждений или тенденций, участвующих в регуляции его поведения: только при этом условии сила побуждений не расходуется на преодоление внутренних трений, а полностью переходит в решительное действие. Иерархическая организация всей системы тенденций или побуждений с типичным для данного человека господством одних и подчинением других определяет волевой облик человека, волю как характеристику личности, ее характер. В учении о воле конфликтность обычно выступала в виде борьбы мотивов. Наличие борьбы мотивов, предшествующей решению, нередко вводилось как необходимый признак в самое понятие воли и волевого действия. На самом деле борьба мотивов, колебание между различными решениями, необходимость преодолеть внутренние трения не является обязательным, "конституирующим" признаком воли, волевого действия. Они, скорей, - выражение тех препятствий, которые встают на его пути. Сила воли однозначнее определяется преодолением внешних препятствий, выступающих и в виде внутренних трений. Преодоление последних, даже когда оно обнаруживает силу воли, вместе с тем обнажает ее раздвоенность и, значит, слабость. Наличие борьбы мотивов - не проявление или признак воли, а лишь случай, требующий ее проявления. Иногда достаточно осознать одну единственную цель, но осознать ее во всей ее жизненной значительности, чтобы отпала возможность какой бы то ни было борьбы мотивов, чтобы человек отдал ей всего себя, всю свою жизнь. Воля необходимо предполагает сознательное принятие и осуществление цели; но сознательность не следует смешивать с рассудочностью - с выбором верхушечным, "поверхностным" (в прямом и переносном смысле), одним только рассудком, а не вместе с тем и всем своим существом, всеми его сокровенными, в том числе и неосознанными устремлениями (Фауст у Гете недаром говорит Мефистофелю: "Nur keine Furcht, dass ich dies Bundnis breche. Das ungeteilte Streben meiner ganzen Kraft ist gerade das, was ich verspreche" - то, что он обещает, выражает нераздельное устремление всех его сил, поэтому не приходится опасаться, что он не выполнит уговора). В период господства теории бесконфликтности, связанной со стремлением к парадной лакировке действительности, у нас появилась тенденция игнорировать борьбу мотивов и вовсе исключить ее из волевого акта, признать не наличие, а отсутствие борьбы мотивов необходимым признаком волевого действия, И это не точно. Ни наличие, ни отсутствие борьбы мотивов не являются необходимым признаком воли. Мало того, изучая волю, надо учитывать не только возможность противоречивых тенденций, обусловленных привходящими, случайными обстоятельствами, не характерными для данного человека, но и наличие внутренних противоречий в многоплановой совокупности тенденций, составляющих психический склад человека. Нельзя оторвать то, что составляет специфическую характеристику воли как таковой от всего того, что стоит за ней. В каждом реальном волевом акте, никак не сводящимся только к тому, что заключено в понятии "волевой акт" и включено в его определение, всегда так или иначе участвуют в качестве то резонаторов, то обертонов, не только усиливая или ослабляя, но и качественно видоизменяя его, все тенденции, входящие в психический склад личности; поэтому взятый в своей конкретности всякий волевой акт выражает не только побуждение, связанное с целью именно данного волевого действия, но и - более или менее адекватно - личность в целом. Воля как определенным образом организованная совокупность желаний, выражающихся в поведении, в регуляции действий, относится к побудительной, а не к исполнительской регуляции, о которой идет речь при различении произвольных действий и движений'от непроизвольных. В плане побудительной регуляции воля означает переход от потребностей как непосредственно действующих побуждений к мотивам или побуждениям осознанным, оцененным с точки зрения общественных норм и интересов и принятым человеком*. Специальная форма регуляции движения осуществляется в результате его автоматизации. Обычно суть автоматизации усматривается в переносе регуляции действия со зрительных, вообще экстероцептивных, внешних сигналов на проприоцептивные, внутренние, идущие от органа (руки), выполняющего движение. Такая интерпретация таит в себе серьзную опасность. Она грозит оторвать движение от условий, при которых оно должно совершиться, между тем как автоматизация заключается как раз в связывании автоматизируемых движений с определенными объективными условиями так, чтобы они стали для данных движений пусковыми сигналами. При автоматизации, связывающей целый ряд движений в единое целое, роль проприоцептивных сигналов, сигнализирующих о передвижении органа, осуществляющего движение, увеличивается, но совершенно очевидно, что всякая сигнализация о перемещении органа (например, руки) в пространстве должна сигнализировать об изменении ее положения по отношению к предметам внешнего мира. Поэтому проприосигналы могут участвовать в регуляции движения, только поскольку они условно-рефлекторно связаны с экстероцептивными сигналами от предметов внешнего мира. Объединение посредством проприоцептивных сигналов ряда последовательных движений в одно целое - лишь одно из условий автоматизированого выполнения действия, требующего ряда движений, но суть дела * Говоря о воле, необходимо учитывать, что идущее от Тетенса и Канта трехчленное деление психических явлений на интеллектуальные, эмоциональные и волевые не может быть удержано. Первичным, основным является двухчленное деление психических процессов на интеллектуальные и аффективные в том смысле, в котором этот термин употребляется в философии XVII-XVIII вв. Эти последние возникают в силу того, что отражаемые индивидом явления и предметы затрагивают его потребности и интересы и выражают отношение индивида к этим предметам и явлениям. Они, в свою очередь, уже вторично подразделяются на 1) стремления, влечения, желания и 2) эмоции, чувства. В побудительной регуляции аффективные процессы участвуют в целом как в первом, так и во втором своем аспекте. К воле, к волевым процессам в собственном смысле должен быть отнесен лишь высший уровень первой группы процессов (стремления и т.п.). при автоматизации заключается в таком связывании движения с условиями, что эти условия могут как пусковые сигналы включать действие, В результате автоматизации движений действия, посредством которых они осуществляются, превращаются в навыки (различные трудовые навыки, навыки письма, игры на рояле и т.д.). Характер навыка зависит от того, каковы анализирование и синтезирование, дифференциация и генерализация условий, которыми как пусковыми сигналами включаются соответствующие действия. Как все действия человека, навыки регулируются посредством психической деятельности. Различие действий автоматизированных и неавтоматизированных заключается только в уровне психической деятельности, которой они регулируются. Навыки регулируются психической деятельностью как деятельностью сигнальной. Для навыка особенно существенна генерализация сигнальных условий. Гибкость навыка, его переносимость в видоизмененные условия зависит именно от генерализованности условий, являющихся пусковыми сигналами для автоматизированого действия. Регуляции подвергается и познавательная деятельность. Именно этот факт и выражается во внимании. Внимание - это не какая-то особая деятельность или активность субъекта наряду с его познавательной деятельностью или неизвестно в чем заключающаяся "сторона" этой последней. Проблема внимания - это проблема регуляции познавательной деятельности. Регуляция познавательной деятельности осуществляется двумя взаимосвязанными "механизмами" - ориентировочным и сигнальным. Ведущая роль при этом принадлежит сигнальному механизму. Безусловным ориентировочным рефлексом как таковым можно объяснить лишь внимание к новым, неожиданным и сильно действующим раздражителям; большее значение для объяснения внимания человека имеет условнорефлекторная ориентировочная деятельность. Эта последняя сама регулируется сигнальной деятельностью: ориентировочную рефлекторную деятельность вызывает по отношению к себе то, что приобретает сигнальное значение^. Объяснение основных форм человеческого внимания, выражающегося, например, в пристальном наблюдении за определенным объектом, в сосредоточенном прослеживании того или иного хода мысли, не может свестись к ссылке на ориентировочный рефлекс. Устойчивость внимания при сосредоточенности на определенном объекте, при прослеживании всех происходящих с ним изменений обусловливается динамикой сигнальных значений, которые по ходу деятельности приобретают для человека те или иные объекты или стороны их. Мы особенно эффективно поддерживаем внимание к объектам, на которые направлена наша деятельность - практическая и умственная, - потому что в процессе действия поддерживается сигнальное значение объекта и различных его свойств. Вместе с тем ориентировочная природа внимания сказывается и при длительной сосредоточенности на одном и том же объекте в том, что условием устойчивости внимания при этом является выявление в том же объекте при практическом или умственном оперировании с ним все новых его сторон'". Восприятие, вообще осознание сторон или свойств предметов и явлений, которые " Образование условного ориентировочного рефлекса А.Г. Иванов-Смоленский описывает следующим образом: "Давался звонок, и на третьей-пятой секунде его звучания присоединялось ориентировочнозрительное подкрепление в виде вспыхивания лампочки и скольжения тахистоскопической щели мимо отверстия аппарата. Спустя несколько повторений этого комбинированого раздражения, поворот головы в сторону источника света... начинал появляться раньше его зажигания в ответ на звучание звонка, т.е. вырабатывался условный ориентировочный рефлекс" (Иванов-Смоленский А.Г. Методика исследования условных рефлексов у человека. Л.: Практическая медицина, 1928. С. 39). Попытку объяснить внимание "организацией" ориентировочной деятельности сделал Е.А. Милерян. (Милерян Е.А. Вопросы теории внимания в свете учения И.П. Павлова о высшей нервной деятельности // Сов. педагогика. 1954. № 2. С. 55-67). Он различает безусловнорефлекторное непроизвольное внимание, основывающееся на безусловном ориентировочном рефлексе, условнорефлекторное непроизвольное внимание, основывающееся на условном ориентировочном рефлексе, и произвольное внимание человека, относительно которого говорится, что оно "неразрывно связано с функциями второй сигнальной системы в ее взаимодействии с первой сигнальной системой", но ничего не говорится о том, какие функции второй сигнальной системы имеются ввиду и должно ли и произвольное внимание человека объясняться одним лишь ориентировочным рефлексом, хотя бы и на слово. Собственно, уже самое понятие условноориентировочного рефлекса предполагает включенность ориентировочного рефлекса в общую систему рефлекторной деятельности и обусловленность ориентировочного рефлекса в качестве условного общими закономерностями сигнальной деятельности. ^ Еще Гельмгольц при изучении борьбы двух полей зрения установил два капитальных для теории внимания факта: зависимость внимания от действия с объектом (в ходе которого свойства объекта приобретают сигнальное значение) и открытие в объекте все новых и новых сторон. Гельмгольц отмечал, что он может направлять внимание произвольно то на одну, то на другую систему линий и что в таком случае некоторое время только одна эта система осознается им, между тем как другая совершенно ускользает от его внимания. Это бывает, например, в том случае, если он попытается сосчитать число линий в той или другой системе. Крайне трудно бывает надолго приковать внимание к одной какой-нибудь системе линий, если только мы не связываем предмета нашего внимания с какими-нибудь особенными целями, которые постоянно обновляли бы активность нашего внимания. Так поступаем мы, задаваясь оказываются для нас сильными раздражителями, в частности, по своему сигнальному значению, индукционно тормозит осознание остальных, в силу этого и создается своеобразный рельеф того, чтб нами в каждый данный момент осознается, с выступлением на передний план одного и стушевыванием, схождением на нет другого, с фокусированием сознания на одном или ограниченном числе объектов. В этой связи стоит отметить, что широко распространенная (в частности, в большинстве учебников) тенденция связывать внимание специально с восприятием не может быть теоретически оправдана. Внимательным можно и нужно быть также к мыслям; внимательным не лишне быть и к людям, к их душевному состоянию, к их горестям и заботам, да и к их радостям (чтобы не нарушить или не спугнуть их). Внимание относится не специально к восприятию в специфическом значении этого термина, а к познанию в целом; вместе с тем связанное и с отношением к познаваемому, оно относится, собственно, к сознанию. Внимание выражает специфическую закономерность процесса осознания. Внимание, т.е. регуляция познавательных процессов, имеет два уровня: 1) внимание, осуществляющееся без участия слова, и 2) опосредованное словом, объектированным в нем содержанием (непроизвольное и произвольное внимание). Результат осуществляемой таким образом регуляции познавательной деятельности состоит в том, что определенные явления, предметы или стороны их выступают в процессе отражения на передний план, а остальные физиологически в результате индукционных отношений тормозятся и отступают на задний план. 1.4.0 сознании Различные уровни регуляции, о которых выше шла речь (непроизвольные и произвольные действия), связаны с различными уровнями психической деятельности - неосознанной и осознанной, сознательной. Различные же уровни психической деятельности связаны с разной ее качественной характеристикой, которую психическая деятельность приобретает в разных формах жизни. Становление сознания связано со становлением новой формы бытия - бытия человеческого - новой формы жизни, субъект которой способен, выходя за пределы своего собственного одиночного существования, отдавать себе отчет в своем отношении к миру, к другим людям, подчинять свою жизнь обязанностям, нести ответственность за все содеянное и все упущенное, ставить перед собою задачи и, не ограничиваясь приспособлением к наличным условиям жизни, изменять мир - словом, жить так, как живет человек и никто другой. Как уже отмечалось выше, психическая деятельность выступает в новом качестве - сознания, или, точнее, процесса осознания субъектом окружающего мира и тех отношений, в которые он с ним вступает, по мере того как из жизни и непосредственного переживания выделяется рефлексия на окружающий мир и на собственную жизнь, т.е. появляется знание о чем-то, лежащем вне его. Наличие сознания предполагает, таким образом, выделение человека из его окружения, появление отношения субъекта действия и познания к объективному миру. Сознан и е всегда предполагает познавательное отношение к предмету, находящемуся вне сознания. Предметом осознания могут стать и психические явления, переживания. Но целью сосчитать линии, сравнить их размеры и т.п. Внимание, предоставленное самому себе, обнаруживает естественную наклонность переходить от одного нового впечатления к другому; как только его объект теряет интерес, не доставляя никаких новых впечатлений, внимание, вопреки нашей воле, переходит на что-нибудь другое. Если мы хотим сосредоточить наше внимание на определенном объекте, то нам необходимо постоянно открывать в нем все новые и новые стороны, в особенности когда какой-нибудь посторонний импульс отвлекает нас. Описание наблюдений Гельмгольца, сформулированное таким образом в терминах традиционной теории внимания, превращающей его в особого деятеля или функцию, своим фактическим содержанием как нельзя более убедительно свидетельствует о том, что явления, о которых при этом фактически идет речь, полностью объясняются закономерностями сигнальной и ориентировочной деятельности в их взаимосвязи. Выступившую в наблюдениях Гельмгольца роль деятельности в сосредоточении внимания правильно отметил на основании своего практического сценического опыта К.С. Станиславский. Он писал: "Внимание к объекту вызывает естественную потребность что-то сделать с ним. Действие же еще больше сосредоточивает внимание на объекте. Таким образом внимание, сливаясь с действием и взаимопереплетаясь, создает крепкую связь с объектом" (См.: Станиславский К.С. Работа актера над собой. М.; Л., 1948. Ч. 1. С. 138). вопреки интроспекционизму, осознание этих последних совершается не непосредственно путем самоотражения психического в психическом, а опосредствованно, через объективно данные сознанию действия людей, через их поведение. Самое осознание переживаний, чувств обусловлено осознанием объекта, на который они направлены, причин, их вызывающих. Самосознание всегда есть познание не чистого духа, а реального индивида, существование которого выходит за пределы сознания и представляет собой для него объективную реальность. Таким образом выше сформулированное положение сохраняет свою силу и для осознания психического". Развитие у человека сознания связано с общественно организованной деятельностью людей, с трудом и совершается на его основе. Труд требует осознания результата труда как его цели, и в процессе труда сознание информируется. С возникновением общественно организованого труда, при котором удовлетворение потребностей индивида совершается общественным образом, предметы начинают выступать не только как объекты личных потребностей индивида, но и как вещи, значение которых определяется их отношением к общественным потребностям. В процессе трудовой деятельности, воздействуя на одни вещи посредством других, посредством орудий - вещей, специально предназначенных для воздействия на другие вещи, - вообще, приводя вещи во взаимодействие друг с другом, человек все глубже вскрывает их объективные свойства. В процессе общественно организованого труда возникает и я з ы к, слово. В слове откладываются и объективируются накапливаемые человеком знания. Только благодаря слову они обобщаются, абстрагируются от отдельных частных ситуаций и становятся общественным достоянием, доступным каждому индивиду как члену коллектива. Возникновение сознания как специфически человеческого способа отражения действительности неразрывно связано с языком: язык - необходимое условие возникновения сознания. Осознавать - значит отражать объективную реальность посредством объективированных в слове общественно выработанных обобщенных значений^. Связь сознания и языка, таким образом, - теснейшая, необходимая. Без языка нет сознания. Язык - общественная форма сознания человека как общественного индивида. Однако неверно попросту отождествлять сознание с языком, сводить его к функционированию языка (Эта отнюдь не новая тенденция усилилась в последнее время у нас в связи со значением, которое приобрело понятие второй сигнальной системы). Верное положение о необходимой связи сознания и языка становится неверным, когда ' ' Определяя сознание как "интенцию" (направленность) на трансцендентный ему предмет, Гуссерль (Husseri) выдвинул положение, формально как будто совпадающее с этим. Однако, раскрывая этот свой тезис, Гуссерль фактически снял его и превратил в свою противоположность. Первая предпосылка философского (феноменологического) подхода к проблеме сознания и бытия в отличие от эмпирического (психологического) заключается, по Гуссерлю, в том, что мир "выносится за скобки" (unter Klammern gesetzt); при этом отпадает вопрос о реальности и остается лишь вопрос о "сущности". Как только это совершается, мир превращается для сознания в значение "мир", т.е. в нечто полагаемое сознанием. Идеалистический смысл концепции Гуссерля выступал у него чем дальше, тем острее (особенно в его "Cartesianische Meditationen und Pariser Vortrage". Haag, 1950). Это идеалистическое оборачивание Гуссерлем его исходного положения настолько очевидно, что его не могли не констатировать и некоторые продолжатели гуссерлевской феноменологической онтологии, в частности, из числа французских его продолжателей (CM.: Sartre J.P. L'etre et ie neant. P., 1943. P. 27-28, 29&-291). Сартр обвиняет Гуссерля в том, что, превратив бытие в ряд значений, он идеалистически сводит бытие к сознанию (что, однако, еще не значит, что сам Сартр другим путем не приходит тоже к идеалистическим выводам). Эту критику Гуссерля заостряет Жансон (Jeanson Fr. Probleme morale et la pensee de Sartre. P., 1937, P. 139-149). В отличие от этого Мерло-Понти (Merleau-Ponty М. Phenomenologie de la Perception. P., 1945) стремится всячески прикрыть и тем самым замаскированно сохранить идеалистическое острие гуссерлевской концепции (см. его программное предисловие (Avant-propos) к вышеуказанной книге, с. 1-XVI). ^ Таким образом сознание человека качественно отлично от психической деятельности животных. Поэтому установившееся в нашей психологической литературе употребление термина "сознание" специально применительно к психической деятельности человека можно считать оправданным. этой связи сознания с языком придается самодовлеющий характер, когда она обособляется от связи сознания с общественно осуществляемой деятельностью людей и добываемыми в ней знаниями. Только включаясь в эти связи, а не сам по себе, язык и обретает свое необходимое значение для сознания^. Не слово само по себе, а общестенно накопленные знания, объективированные в слове, являются стержнем сознания. Слово существенно для сознания именно в силу того, что в нем откладываются, объективируются и через него актуализируются знания, посредством которых человек осознает действительность. Психологический подход к проблеме сознания исключает возможность рассматривать сознание лишь как некое готовое образование. В психологическом плане сознание выступает реально прежде всего как процесс осознания человеком окружающего мира и самого себя. Осознание чего-либо необходимо предполагает некоторую совокупность знаний, соотносясь с которой окружающее осознается. Сознание как образование возникает в процессе осознания окружающего мира и по мере своего возникновения включается в него как средство ("аппарат") осознания. Сознание как образование - это знание, функционирующее в процессе опознания действительности. Наличие у человека сознания означает, собственно, что у него в процессе жизни, общения, обучения сложилась или складывается такая совокупность (или система) объективированных в слове, более или менее обобщенных знаний, посредством которых он может осознавать окружающее и самого себя, опознавая явления действительности через их соотношения с этими знаниями. Центральной психологической проблемой при этом остается процесс осознания человеком мира. Сознание не покрывает психической деятельности человека в целом. Психическое и осознанное не могут быть отождествлены^. Вопреки картезианству, психическое не ^ В силу связи сознания и языка общественно выработанные знания выступают в процессе осознания действительности в форме языковых значений. Этот капитальный факт, не понятый надлежащим образом, послужил основой для ряда идеалистических теорий сознания. Такова прежде всего гуссерлианская теория сознания как актуализации значений. Значения, реально существующие как языковые, отрываются Гуссерлем от языка, лишаются, таким образом, своей материальной чувственной оболочки и в таком "идеализированом" виде принимаются за основные элементы, образующие структуру сознания. Забвение языка, отбрасывание его чувственной стороны и признание чисто идеальных значений ядром сознания - в этом одна из ошибок гуссерлианской концепции сознания как актуализации значений. (Ее основной выше уже отмеченный порок заключается в том, что, трактуя сознание как актуализацию значений, она на место реального мира, который феноменология Гуссерля "выносит за скобки" (unter Klammern setzt) подставляет значение "мир", т.е. подменяет материальную реальность идеальным образованием.) С другой стороны, отождествление сознания со значениями было использовано семантическим прагматизмом (Мэд и Дьюи), блокировавшимся с "социальным" бихевиоризмом, для того чтобы свести сознание, дух к семантическим ("символическим") отношениям обозначающего и обозначаемого между явлениями опыта, соотнесенного с поведением. См. выше цитированные книги: Dewey ]. Experience and nature. L., 1925. P. 303, 307, 308; Mead G. A behavioristic account of the significant symbol // J. of Philosophy. 1922. Vol. XIX. N 6. P. 157-163; Mead G. Mind, self and society from the standpoint of a social behaviorist. Fifth Impression. Chicago: Univer. Press. 1945. Part II. P. 117-125). Таким образом, с одной стороны, хотят посредством спроецированных в него семантических отношений превратить бытие, опыт в нечто духовное, идеальное; с другой стороны, вместе с тем растворяют сознание в опыте. Однако значения, соотнесенные не с сознанием, а лишь с внешним поведением, неизбежно свелись к одним лишь знакам. Бихевиористски-прагматическая трактовка значений неизбежно повлекла за собой самоликвидацию значений и заодно привела к формалистическому пониманию речи, языка как совокупности знаков. (CM.: Morris Ch. Six theories of mind. Chicago: Univer. Press. 1932. P. 274-330. Эту книгу он посвящает своим учителям - Дьюи и Мзду. См. специально гл. VI "Mind as Function", в которой прослеживается философская линия, идущая от Пирса (Pierce) и Вудбриджа (Woodbridge) к Дьюи и Мзду. Ср. также его книгу "Signs, language and behavior" (N.Y., 1950), смыкающуюся с логическим позитивизмом Карнапа. ^ В отождествлении психического с сознательным И.М. Сеченов видел существенную причину того, что психическая жизнь представляла собой "такую пеструю и запутанную картину без начала и конца, которая во всяком случае заключает в себе крайне мало приглашающего начать исследование с нее". "В прежние времена, - писал И.М. Сеченов, - "психическим" было только "сознательнйе", т.е. от цельного натурального процесса отрывалось начало (которое относилось психологами для элементарных психических 178 сводится к осознанному. Как мы уже видели выше (гл. II, 1-о теории отражения), сознание, т.е. осознание объективной реальности, начинается там, где появляется образ в собственном, гносеологическом смысле, т.е. образование, посредством которого перед субъектом выступает объективное содержание предмета. Сферу психического, не входящего в сознание, составляют психические явления, функционирующие как сигналы, не будучи образами осознаваемых посредством них предмете в^. (См. об этом гл. 3,  3). Образы, посредством которых осознаются предметы или явления, всегда обладают той или иной мерой обобщенности; они объективируются в слове, которое обозначает их предмет. Сознание - это первичное осознание объективного мира; самый психический процесс, в результате которого осознается объект, не является тем самым тоже осознанным. Осознание психических процессов и явлений совершается опосредствованно, через их соотнесение с объективным миром. Осознание своего чувства предполагает соотнесение его с тем объектом, который его вызывает и на который оно направлено. Поэтому возможно неосознанное чувство. Неосознанное чувство - это, разумеется, не чувство, которое вообще не переживается; неосознанным чувство является, когда не осознана причина, которая его вызывает, и объект, лицо, на которое оно направлено. Переживаемое человеком чувство существует реально, и не будучи осознано; реальность его существования как психического факта - в его действенности, в его реальном участии в регулировании поведения, действий, поступков человека. Подобно этому люди сплошь и рядом делают правильный вывод, не осознавая его основания, - переносят правило с одних задач на другие, новые, не осознавая, что между этими задачами общего, и т.д. При этом грань между тем, что человек осознает и чтб как бы уходит из его сознания, текуча, изменчива, динамична: по ходу жизни и деятельности осознается то одно, то другое. Осознание человеком объективной действительности не только не исчерпывает всего существующего, но не охватывает и всего того, что непосредственно окружает человека и воздействует на него. Физиологически динамика осознания и неосознания обусловлена индукционными отношениями возбуждения и торможения: более сильные раздражители по закону отрицательной индукции тормозят дифференцировку остальных раздражителей. При восприятии предметов осознаются признаки, являющиеся "сильными" раздражителями. В качестве "сильных" в обыденной жизни, в первую очередь, выступают те, которые связаны с закрепленным практикой назначением данной вещи. Их осознание индукционно тормозит осознание других свойств того же предмета'^. Этим форм в область физиологии) и конец..." (т.е. действие, поступок) (Сеченов ИМ. Кому и как разрабатывать психологию // Избр. филос. и психол. призв. М.: Госполитиздат, 1947. С. 252-255). И.П. Павлов писал: "Мы лично знаем, до какой степени душевная, психическая жизнь пестро складывается из сознательного и бессознательного". Одну из причин слабости психологического исследования он усматривал в том, что оно ограничивается сознательными явлениями. Поэтому и психолог, при его исследовании находится в положении человека, который идет в темноте, имея в руках фонарь, освещающий лишь небольшие участки. "С таким фонарем трудно изучить всю местность" (Павлов И.П. Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения) животных // Поли. собр. соч. Т. 3. Кн. 1. 2-е изд. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1951. С. 105). ^ О наличии таких явлений говорят экспериментальные факты, свидетельствующие о том, что испытуемые могут адекватно реагировать на признак, наличие которого они не осознают, в котором они не могут дать отчета. (См., например: Котляревский Л.И. Отражение непосредственных условных связей в корковой символической проекции. // Тр. лаборатории физиологии и патофизиологии высшей нервной деятельности ребенка и подростка. Т. 4. - На пути к изучению высших форм нейродинамики ребенка / Под ред. проф. А.Г. Иванова-Смоленского и Э.Ю. Шурпе. М.: Госмедиздат, 1934. С. 446-447; см. также: Торндайк Э. Процесс учения у человека. М.: Учпедгиз, 1935. С. 58-59, 67-69. ^Так же, по-видимому, объясняются факты, которые вслед за Бернхеймом (BERNHEIM) описал Жане (JANET). Бернхейм квалифицировал факты, о которых идет речь, как "негативную галлюцинацию". Заключались они в том. что испытуемому в гипнотическом состоянии внушалось, чтобы он не видел определенного объекта; по пробуждении указанный объект исчезал из поля зрения испытуемого. Подобно 179 обусловлена трудность осознания той же вещи в новом качестве. Новые качества открываются сознанию, когда вещь включается в новые связи, в которых эти качества становятся существенными, "сильными". Самая существенная сторона работы мышления состоит именно в том, чтобы, включая вещи в новые связи, приходить к осознанию вещей в новых, необычных их качествах. В этом заключается основной психологический "механизм" мышления, Открытие, приводящее к техническим изобретениям, заключается сплошь и рядом именно в том, что вещи открываются сознанию в новых своих качествах. Иногда этому содействует случай, т.е. неожиданные соотношения, в которые ставит вещи не мысль изобретателя, а сама действительность. Сказать, что осознание или неосознание тех или иных вещей и явлений зависит от их "силы", значит, тем самым сказать, что осознание (или неосознание) зависит не только от знания, позволяющего опознать предмет, но и от отношения, которое этот предмет или явление вызывает у субъекта. С этим связаны глубокие и вместе с тем антагонистические, противоречивые взаимоотношения между осознанием и аффективностью. Известно, что при сильных переживаниях сознание выключается (причем это выключение тоже избирательно). Очень волнующие события трудно бывает сразу осознать; надо думать потому, что особенно сильно действующее ядро такого события тормозит связи, необходимые для его осознания. Известно, что дети, у которых эмоциональность повышена, сразу же по возвращении с праздника редко бывают в состоянии что-либо связно рассказать о пережитом, и лишь на следующий день и позже пережитое "кусками" появляется в сознании и рассказах ребенка. Люди, которые очень эмоционально воспринимали музыку, сразу же после концерта ничего или почти ничего не могут воспроизвести из только что прослушанного неизвестного им произведения, а на следующий день мотивы один за другим всплывают в их сознании. (Все явления так называемой "реминисценции" - последующего воспроизведения, более совершенного, чем первое, непосредственно следующее за восприятием или заучиванием материала, относятся сюда же.)^ Для осознания существует, очевидно, некоторая оптимальная сила "раздражителя". Помимо силы раздражителя как таковой при изучении процесса осознания надо учитывать и ее направление. Явления, оказывающиеся для субъекта антагонистически действующими силами, взаимно тормозят их осознание. Этим обусловлены трудности, на которые наталкивается осознание эмоционально действующих явлений, всегда наделенных положительным или отрицательным знаком, а иногда и одним и другим. Отсюда же затрудненность осознания своих побуждений - в тех случаях, когда эти частные побуждения того или иного поступка находятся в противоречии с устойчивыми установками и чувствами человека. Помимо того, побуждения вообще в меньшей мере осознаются, чем цель, в силу того, что в их осознании нет такой необходимости, как в осознании цели действия. Осознание окружающего вплетено в жизнь. Вся противоречивость жизни и отношений человека к ней сказывается не этому Жане внушал своим испытуемым, что бумажки, помеченные крестом, не могут быть видимыми. По пробуждении испытуемого Жане раскладывал перед испытуемым десять бумажек и предлагал их сосчитать. Испытуемый насчитывал шесть бумажек; четырех, помеченных крестами, он не видел. В другом варианте этих опытов Жане делал на бумажках, которые он хотел сделать невидимыми, надпись "невидимый" и таким образом устранял их из сознания. (CM.: Janet P. La Personnalite. P.Ch. VII. Le probleme de la conscience. P. 143. Здесь значок (крестик) или надпись ("невидимый") на бумаге превращались в тормоз для ее восприятия. В этих последействиях гипнотического внушения выступала общая закономерность осознания действительности, постоянно действующая и в нормальном восприятии. На многие стороны действительности в зависимости от обстоятельств надеваются (а потом снимаются) шапки-невидимки. '" Нужно вообще сказать, что функциональное построение психологии искусственно разрывает и разносит по разным рубрикам (восприятие, память и т.п.) явления, по существу, совершенно однородные. выражающие одни и те же психологические закономерности. Необходима коренная перестройка и в этом отношении. В дальнейшем основная часть психологии должна будет строиться как система закономерностей. общих для явлений, относимых к разным функциям, к разным процессам. только в том, как человек осознает действительность, но и в том, что он осознает и что выключается из его сознания. Из всего сказанного явствует, что неосознание тех или иных явлений означает не только негативный факт - отсутствие их осознания. Так же как торможение не есть просто отсутствие возбуждения, так и неосознание, обусловленное торможением, означает не только отсутствие осознания, а является выражением активного процесса, вызванного столкновением антагонистически действующих сил в жизни человека. Однако и там, где неосознанное обусловлено активным процессом торможения, налицо гибкая, подвижная динамика непрерывных переходов, не позволяющая говорить об отделенных друг от друга непроходимыми барьерами устойчивых сферах осознанного и "вытесненного". Изучение динамики осознания и ее закономерностей (проявляющихся в восприятии, запоминании и воспроизведении, мышлении и т.д.) - обширное поле дальнейших исследований. Для полной характеристики сознания человека, осознанности его поведения надо учитывать не только общую "функциональную" характеристику самого процесса осознания, но и то, на что она распространяется, ч т о осознается. Осознанное и неосознанное отличаются не тем, что в одном случае в с е исчерпывающе осознается, а в другом -ничего не осознано. Различение осознанного и неосознанного предполагает учет того, ч т о в каждом данном случае осознается. Чтобы действие было признано осознанным, необходимо и достаточно осознание человеком его цели (и хотя бы ближайших его последствий). Никто не назовет такое действие несознательным только потому, что человек не осознал при этом все движения, все средства, при помощи которых он его выполнил. Когда мы говорим далее об учащемся, что он сознательно относится к усвоению знаний, мы имеем ввиду не только то, что он понимает и осознает физические, геометрические, логические зависимости усваиваемого им научного материала, но и то, что он правильно осознает мотивы, в силу которых он должен их усвоить (он учится не для того, чтобы получить хорошую отметку, и не потому, что родители его за хорошую отметку побалуют, а потому, что он осознает необходимость овладеть этими знаниями для успешного выполнения в дальнейшем своих обязанностей перед обществом). Сознание, как и психическое вообще, служит для "регуляции" поведения, для приведения его в соответствие с потребностями людей и объективными условиями, в которых оно совершается. Всякая психическая деятельность есть отражение объективной действительности, бытия и регулирование поведения, деятельнопти. Сознание как специфическая форма отражения бытия - посредством объективированного в слове, общественно выработанного знания - это вместе с тем и специфический способ регулирования поведения, деятельности, действий людей. Этот специфический способ выражается в целенаправленном характере человеческих действий - в возможности предвосхитить результат своего действия в виде осознанной цели и спланировать самые действия в соответствии с ней. Возникновение сознания - это возникновение сознательных действий, сознательного поведения. Сознательное поведение, сознательная деятельность - это специфический способ существования человека. Применительно к сознательным действиям человека проблема детерминизма приобретает особую остроту. Свобода сознательных действий как будто непримиримо противостоит детерминированности как необходимости. Однако на самом деле сознательное действие детерминируется обстоятельствами жизни и вместе с тем изменяет их по замыслу человека. В нем, таким образом, непосредственно выступают и необходимость и свобода. Необходимость заключается в объективной закономерной обусловленности человеческих действий, как и всех явлений; свобода человека - в возможности самому определить линию своего поведения, отвергнув все решения, несовместимые с ней'". Эта возможность, о которой свидетельствует весь опыт человечества, находится в непосредственной противоположности не к необходимости в смысле детерминированности, а к принуждению. Защищать ее в этом реальном плане надо не теоретическими рассуждениями, а борьбой со всеми видами и средствами порабощения людей. Если детерминированность не приходится смешивать с принуждением, то никак нельзя вместе с тем вовсе отрывать свободу внутреннюю от внешней, моральную от политической. Внутренняя свобода человека в условиях господства принуждения в жизни легко превращается в иллюзию. Вопрос о свободе и необходимости приобретает особенно жгучую остроту, поскольку он выступает как вопрос о совместимости детерминированности и ответственности человека за свои поступки, научного мировоззрения и морали. Ясно, что если человек не властен сам определить линию своего поведения, если она определяется помимо него, он не может нести ответственности за то, что он делает, значит "все дозволено". В борьбе против научного мировоззрения его враги всегда прежде всего используют этот аргумент. Проблему свободы и необходимости нельзя подменять, как это сплошь и рядом делается, вопросом о свободе воли. Эта психологизированная постановка вопроса о свободе человека выражает стремление противопоставить друг другу два ряда явлений - материальных, объективно детерминированных и психических, на которые эта объективная детерминированность, якобы, не распространяется. Свобода и необходимость, таким образом, не раскрываются в их внутренних взаимоотношениях, а лишь относятся к разным областям; вместе с тем эти области - психических и материальных явлений - дуалистически противопоставляются друг другу. За подстановкой свободы воли на место свободы человека скрывается дуализм психического и материального. Свобода воли связывается с индетерминизмом и отождествляется с произволом. Ставить так вопрос о свободе значит заведомо исключать ее возможность; закономерная детерминированность распространяется и на психические явления, в том числе и на волю. На самом деле, проблема свободы и необходимости - это вопрос о человеке как субъекте и условиях его деятельности, о зависимости человека от объективных условий жизни и о его господстве над ними. Эта проблема встает только в отношении человека, потому что отношение человека к условиям его жизни принципиально иное, чем отношение к ним животного организма. Условия человеческой жизни не даны человеку в готовом виде природой. На протяжении всей истории человек сам создает их деятельностью, изменяющей природу, трудом, производством. Таким образом человек освобождается от неограниченной власти природы, создает условия для своей свободы. Свобода и необходимость в жизни человека взаимосвязаны: с одной стороны, '* Свобода нередко трактовалась чисто негативно как несвязанность ничем, свобода от всего, способность сказать "нет" всему на свете. Для Сартра само существование человека - в такой негативной свободе. Поэтому человек для него - представитель небытия (neant), чисто негативное существо, жизнь его - сплошной ряд сведений всего, с чем он соприкасается, к небытию (neantissements). На самом деле то, что мы принимаем, может сперва выступать с меньшей конкретностью, чем то, что мы отвергаем, но всякое отрицание всегда все же совершается с каких-то, пусть еще недостаточно выявленных позиций, и именно эти позиции - то положительное, ради, во имя чего человек отвергает ему навязываемое, определяет смысл и ценность его отрицания. Важно не только против чего, но и за что борется человек. Всякое отрицание имплицитно заключает какое-то утверждение. Всякая борьба против чего бы то ни было, в конце концов, оборачивается и раскрывается как борьба за что-то, и именно то, с каких позиций, за что велась борьба, определяет, в конечном счете, ее смысл и значение. обстоятельства определяют жизнь человека, с другой - сам человек изменяет обстоятельства своей жизни; действия человека зависят от объективных условий его жизни и сами же изменяют эти условия. При анализе проблемы свободы и необходимости надо прежде всего учитывать, что человек всегда преднаходит от него независимые, объективно данные условия, с которыми он вынужден считаться. Эти условия - явления природы и общественной жизни - подчинены определенным объективным, от субъекта и его произвола независимым законам. Искать свободу человека в действиях, не считающихся с этими законами, - значит исключить ее возможность. Свободное осуществление человеком целей, которые он как сознательное существо себе ставит, может основываться только на использовании законов природы и общественной жизни, а не на их нарушении. Чтобы использовать эти законы, надо их знать. В этом смысле можно сказать, что свобода предполагает знание законов, независимых от человека, что она в своей основе есть познанная необходимость. Знание законов (природы и общественной жизни), связывающих ход событий с определенными условиями, позволяет, соответственно изменяя эти условия, направлять ход событий в желательную для человека сторону. Эта возможность изменяется в зависимости от условий общественной жизни. Свобода как господство людей над ходом их жизни существенно возрастает при переходе от стихии, господствующей при индивидуалистическом, капиталистическом строе, к плановости, характерной для социалистического общества. Только в условиях социалистического общества приводимые людьми в действие общественные причины влекут за собой желательные следствия. Именно в этом смысле переход от капитализма к социалистическому строю знаменует собой "скачок человечества из царства необходимости в царство свободы"'". Положение, согласно которому свобода - это "осознанная необходимость", - первый шаг в решении проблемы свободы и необходимости. Он отграничивает свободу от субъективного произвола и подчеркивает первичность объективных условий, с которыми всякая человеческая деятельность должна прежде всего считаться. Пытаться представить свободу человека как абсолютную, безотносительную к объективной необходимости - значит сразу же превратить ее в пустую фикцию. Объективная необходимость - граница человеческой свободы, в рамках которой заключена ее реальность; знание этой необходимости - ее условие. С этих основных положений необходимо начинать. Решение проблемы свободы и необходимости в целом опирается на диалектикоматериалистическое понимание взаимозависимости явлений, согласно которому эффект всякого внешнего воздействия обусловливается внутренней природой объекта, который ему подвергается, и на правильное диалектико-материалистическое понимание соотношения субъективного и объективного. Следуя линии, намеченной выше при рассмотрении вопросов о субъективном и объективном, надо преодолеть внешнее противопоставление субъективного объективному, противопоставление человека как субъекта сознательных действий объективным условиям его деятельности. Сознательная деятельность людей зависит от объективных обстоятельств их жизни и вместе с тем она же их изменяет. Субъективная деятельность людей связана с объективными условиями жизни, так что при всей их относительной противоположности они образуют единое целое. В своей закономерности бытие людей, их жизнь выступает лишь постольку, поскольку объективные условия и деятельность людей берутся в их взаимозависимости. Это значит, что детерминированность распространяется и на субъекта, на его деятельность, а вместе с тем что субъект своей деятельностью участвует в детерминации событий, что цепь закономерности не смыкается, если выключить из нее субъекта, людей, их деятельность. Закономерный ход событий, в котором участвуют люди, ^ См.: Энгельс Ф. Анти-Дюринг. М.: Госполитиздат, 1953. С. 267. осуществляется не помимо, а посредством воли людей, не помимо, а - посредством их сознательных действий. Подлинно научное, диалектико-материалистическое понимание закономерной детерминированности исключет непосредственную механическую зависимость действий человека от внешних условий, от внешних воздействий на него. Эта зависимость опосредствована внутренней природой человека; эффект внешних воздействий на субъекта зависит от того, как человек отвечает на эти внешние воздействия. Эффект всякого воздействия на человека - это эффект взаимодействия человека как субъекта с внешним миром. Механистическое представление о зависимости действий человека от внешних условий, согласно которому внешние условия непосредственно определяют действия человека, скрыто предполагает, что зависимость действий от внешних условий проходит сквозь человека, субъекта этих действий, как через пустоту, что субъект выпадает из цепи событий, не участвует в их детерминации. На самом деле субъект, его сознательные действия включаются в ход событий, в их детерминацию. В силу того, что человек, благодаря наличию у него сознания, может предусмотреть, заранее представить себе последствия своих действий, он самоопределяется во взаимодействии с действительностью, данной ему в отраженной идеальной форме (в мысли, в представлении) еще до того, как она может предстать перед ним в восприятии в материальной форме: действительность еще не реализованная, детерминирует действия, посредством которых она реализуется. Это обращение обычной зависимости - центральный феномен сознания. С ним непосредственно и связана свобода человека. Решение вклинивается в ход событий, в их детерминацию не извне: оно есть результат процессов, которые сами являются звеном в ходе событий и детерминации действия. Предусматривая осознаваемые им последствия своих действий, человек самоопределяется по отношению к так или иначе в зависимости от его действий складывающейся действительности. Действие детерминируется, определяется по мере того, как самоопределяется по отношению к действительности субъект этого действия, действующий человек. Действие зависит от субъекта, определяется им. Поэтому-то действие, совершенное человеком, может быть показательным для него, и он ответствен за свое действие. Когда одно из возможных действий - любое - совершилось, оно всегда оказывается причинно обусловленным, но это не значит, что одно из них было предопределено, до того как произошло самоопределение субъекта по отношению к складывающейся действительности. Это самоопределение субъекта по отношению к действительности является необходимым звеном в процессе детерминации действия. Пока оно не совершилось, нет всех условий, детерминирующих действие, значит, до этого оно и не детерминировано. Предполагать, что оно было детерминировано до этого и исключать таким образом свободу человека - значит подменять детерминацию предопределением. В мире все, что уже совершилось, детерминировано; все, что совершается, детерминируется, т.е. определяется в самом процессе своего совершения, по мере того, как одно за другим объективно определяются и вступают в действие все условия детерминируемого явления. В жизни человека все детерминировано, и нет в ней ничего предопределенного, детерминация любого человеческого действия и самое свершение его происходят заодно. Поэтому закономерная детерминация распространяется на человека, на все, что он делает, на любые его сознательные действия, и вместе с тем человек сохраняет свободу действий: никакое предопределение не тяготеет над ним. Более того: кажущаяся несовместимость свободы человека и необходимости как детерминированности хода событий возникает как раз из-за того, что, утверждая, с одной стороны, детерминированность действий человека, с другой стороны, самого человека, субъекта этих действий, его решения продолжают "мыслить" вне этого детерминированного хода событий; детерминированность хода событий, действий человека представляется их предопределенностью помимо 184 него именно потому, что сам человек представляется стоящим вне закономерного хода событий, не включенным в него, не включенным в детерминацию того, что в нем совершается, даже в детерминацию собственных действий. Мысль о детерминированности человеческих действий становится несовместимой со свободой тогда, когда она реализуется половинчато, не доводится последовательно до конца, Таким образом человеку нужно отстаивать свою свободу не от истин научного познания, утверждающего детерминированность всего существующего в мире, а от тех слепых и грубых сил, которые всегда готовы наложить оковы запрета и принуждения не только на волю, но и на мысль человека, поскольку мысль и воля неразрывны. Свобода и необходимость - это специфическая проблема человеческого существования. Существо конечное, ограниченное, страдающее, зависимое от объективных обстоятельств и вместе с тем активное, изменяющее эти обстоятельства, преобразующее мир, - человек, подчиняясь необходимости, вместе с тем свободен. Он в принципе может и, значит, должен принять на себя ответственность за все им содеянное и все им упущенное. Конкретная мера той ответственности, которую в каждом частном случае несет за свои поступки человек, зависит от конкретных условий - от тех реальных возможностей, которые ход жизни предоставил человеку, для того чтобы сознательно отнестись к последствиям своих поступков и самоопределиться по отношению к ним. В зависимости от этих условий с людей по-разному спрашивается за их поступки, и они по-разному несут ответственность за них. Решая вопрос об ответственности человека за свои поступки, нельзя не учитывать того, что каждое действие человека, включаясь в независимый от него в целом ход событий, приводит к результатам, непосредственно не совпадающим с прямой целью этого действия (к тому же и цель, которую ставит себе человек, не всегда совпадает с мотивом, с тем, ради чего человек совершает данное действие). Спрашивается: за что собственно отвечает человек - только за цель и внутренний замысел (мотив) своего действия или также за его результат? Разное решение этого вопроса определяет различие двух позиций в этике: ту, которая судит действия по их объективным последствиям, и ту, которая исходит из субъективных намерений человека, Обосновывая непримиримую как будто бы противоположность этих двух позиций, используют те крайние случаи, когда поступок, исходивший из благих намерений, влечет за собой пагубные последствия, и, наоборот, другой, совершаемый по мотивам невысокого морального порядка, приносит объективно благие результаты. Эти случаи используются для того, чтобы внешне противопоставить субъективные намерения и объективные результаты действия, чтобы еще и в этом практическом плане обособить субъективное от объективного. Анализируя эти две точки зрения, нетрудно, однако, убедиться в неправомерности их внешнего противопоставления, В самом деле, любое субъективное намерение человека, совершающего то или иное действие, исходит и не может не исходить из предвосхищаемого человеком, желательного ему результата действия. Неучет человеком, руководствующимся только своими благими намерениями, результатов действия может означать лишь недостаточно конкретный и объективный учет тех его последствий, которые не входят в прямую цель действия. Таким образом противопоставление субъективных намерений внешним объективным результатам лишается своего, якобы, принципиального характера. Вопрос переносится в конкретный план и сводится к тому - в какой мере, какие последствия поступка фактически учитываются. Очевидно, что все последствия, которые могут быть предусмотрены и учтены, должны быть учтены; очевидно, что всякий недоучет последствий, результатов своего поступка есть безответственное или недостаточно ответственное отношение человека к тому, что он делает. Вместе с тем в противовес ложному, абстрактному "объективизму" нужно сказать, что при оценке поступка правомерно исходить не из того, что воспоследовало, а только из того, что из объективно последовавшего могло быть предусмотрено, Таким образом противопоставление двух, якобы, антагонистических точек зрения по вопросу о том за что. собственно, несет ответственность человек, по существу, снимается, Рассмотрение проблемы свободы и необходимости сознательных действий человека показывает, что детерминизм распространяется и на них, никак при этом не исключая их своеобразия. И свободные сознательные действия человека включаются во всеобщую взаимосвязь явлений как обусловленные обстоятельствами его жизни и вместе с тем изменяющие их. Это положение распространяется, таким образом, на все уровни психической деятельности. 185 2.0 ПСИХИЧЕСКИХ СВОЙСТВАХ И СПОСОБНОСТЯХ ЧЕЛОВЕКА Психические свойства теснейшим образом связаны с психической деятельностью. Обособление психических свойств от психической деятельности неизбежно ведет к порочной субстанциализации психического. Это обособление психических свойств от психической деятельности и вытекающая из него субстанциализация психических свойств снимается, как только раскрывается истинная рефлекторная природа психических свойств. Рефлекторное понимание психического относится не только к психическим процессам; оно распространяется и на психические свойства. Психическое свойство - это способность индивида на определенные объективные воздействия закономерно отвечать определенными психическими деятельностями. Распространение рефлекторной концепции на трактовку психических свойств необходимо ведет к слиянию учения о психических свойствах с учением о психических процессах. Психические процессы, как мы видели, связаны с психическими образованиями - с образами объектов, отражением которых они являются. Психические процессы вместе с тем связаны также с психическими свойствами субъекта, которые складываются в ходе деятельности человека и обусловливают ее. Так, например, ощущение и восприятие как процессы связаны с чувствительностью (взятой не количественно лишь как величина, обратная порогам, но и в ее качественном выражении) как способностью индивида отвечать на определенные воздействия ощущениями и восприятиями^. Формирование чувствительности - это формирование человека как ощущающего и воспринимающего существа. Оно совершается в процессе деятельного, практического соприкосновения человека с различными предметными формами действительности и у человека всегда общественно опосредствовано. Так, вслед за элементарными чувственными деятельностями, связанными с восприятием вещей, у индивида начинают в процессе общения формироваться речевой слух, слух музыкальный и т.д. Нейрологическим субстратом чувствительности является сплав безусловных и условных связей. При этом всякая сколько-нибудь сложная чувственная деятельность, скажем, зрительное восприятие пространственных свойств и отношений предметов функционирует как целое, включающее как врожденные безусловно-рефлекторные, так и прижизненно, в процессе данной деятельности формирующиеся условно-рефлекторные компоненты. Формирование соответствующей деятельности необходимо совершается вместе с формированием соответствующего "функционального органа" (Ухтомский) - функциональный системы, приспособленной к выполнению данной функции (в данном случае - зрительного восприятия пространственных свойств предметов). В процессе разрешения этой задачи, заключающейся в формировании образа предмета, формируются и соответствующая психическая деятельность и "орган" для ее выполнения - функциональная система, избирательно включающая морфологически (в анализаторах) закрепленные функции и связи, образующиеся на их основе в процессе соответствующей деятельности. Такой "функциональный орган" и образует нейрологическую основу психического свойства; это и есть свойство или способность в ее физиологическом выражении. Формирование чувственных психических деятельностей и соответствующих свойств представляют собой два выражения, по существу, единого процесса. Выступая физиологически как система нервных связей, психические свойства как таковые существуют в виде закономерно наступающей психической ^ Чувствительность как психическое свойство - в широком смысле - включает в себя не только способность иметь ощущения (чувствительность в обычном смысле), но и аффективность в широком понимании аффекта, включающем и эмоции и влечения или динамические тенденции. деятельности^. Фиксация психической деятельности в виде свойства человека совершается путем генерализации условий деятельности и стереотипизации этой последней, Сложные психические свойства личности - черты характера и специальные способности к сложным видам професиональной деятельности (музыканта, ученогоматематика и т.п.) - обычно трактовались в психологии только как индивидуальные особенности, выделяющие одного человека из числа прочих, и рассматривались в отрыве от исходных природных свойств человека. Так, вопрос о музыкальных способностях превращался в проблему Моцарта и Глинки в полном отрыве от вопроса о музыкальных способностях их слушателей - тех людей, для которых они создавали свои музыкальные произведения. Между тем нельзя отрывать рассмотрение выдающихся индивидуальных способностей от изучения "родовых" свойств, общих всем людям: при отрыве от этой почвы выдающиеся способности отдельных людей и вообще сложные комплексные свойства личности неизбежно мистифицировались и путь для их изучения обрывался. Нельзя также отрывать изучение сложных комплексных свойств, например, способностей, делающих человека особенно пригодным к той или иной специальной профессиональной деятельности, от тех элементарных родовых свойств (как, например, чувствительность познавательная и эмоциональная), которые характеризуют человека как такового, его природу. Только будучи включенным в общую проблему психических свойств человека, может быть научно поставлен и разрешен вопрос о свойствах характера и способностях в специальном смысле как свойствах, делающих человека особенно пригодным для успешного выполнения того или иного специального вида общественно-полезной профессиональной деятельности. Сложные психические свойства человека образуют две основные группы - характерологические свойства и способности. Первая связана с побудительной (мотивационной), вторая - с организационно-и сполнительской стороной психической регуляции поведения. Мы остановимся здесь в порядке некоторой иллюстрации и конкретизации намеченных выше общих положений только на последних. Речь при этом будет идти не об учении или теории способностей и даже не об эскизе или наброске в общих чертах готовой теории, а лишь о некоторых тезисах к построению в будущем такой теории или учения, основанного на целой серии специальных исследований. Под способностью в собственном смысле слова, как выше отмечалось, разумеют сложное образование, комплекс психических свойств, делающих человека пригодным к определенному, исторически сложившемуся виду общественно-полезной профессиональной деятельности. Всякая специальная способность есть способность к чему-то. Способность в этом специальном понимании нельзя определить безотносительно к общественной организации труда и приспособленной к ней системе образования. Вопрос о способностях человека неразрывно связан с вопросом о его роли и месте в общественной жизни. Проблема способностей - одна из самых острых, если не самая острая, проблема психологии. Именно в ее решении особенно резко проявляются классовые позиции реакционных направлений буржуазной психологии, особенно в США. "Доказательство" - путем ненаучно поставленных тестовых обследований высшей одаренности господствующих эксплуататорских классов капиталистического ^ Попытка реализовать понимание чувственных психических свойств, идущая в этом направлении, вытекающем из рефлекторной концепции, сделана А.Н. Леонтьевым в докладе "Природа и формирование психических свойств и процессов человека" ("Вопр, психологии". 1955. № 1. С. 29-35). Исходные положения этого доклада требуют, на наш взгляд, лишь следующего корректива: неточно, говоря об ощущении и восприятии, исходить только "из мысли, что все психические свойства и процессы человека представляют собой продукт динамических, прижизненно складывающихся систем мозговых связей - условных рефлексов" (с. 29); надо учитывать и их безусловно-рефлекторную основу. общества и представителей главных империалистических держав стало, особенно в последние десятилетия, главным делом целого ряда открытых апологетов капиталистического строя. Теоретической основой порочных реакционных, в частности расистских, трактовок проблемы способностей является психоморфологизм в учении о способностях. Этот психоморфологизм проявляется в концепции задатков, согласно которой для каждой способности предуготовлен свой задаток, заложенный в фиксированных особенностях морфологической структуры мозга, нервной системы, организма. Таким образом способность как сложное образование, обусловливающее пригодность человека к определенному виду общественно-полезной профессиональной деятельности, непосредственно проецируется в морфологические особенности организма, Никак не приходится отрицать значение для способностей человека свойств его мозга, тех или иных анализаторов (например, слухового - для развития музыкальных способностей) как наследственных предпосылок, которые обусловливают, но не предопределяют фатально развитие его способностей. В этом смысле не приходится отрицать существования и значения задатке в^. Порочным в учении о задатках является не то, что оно признает существование врожденных органических предпосылок способностей, а то, как оно их трактует. Порочным в учении о задатках является проецирование способностей, делающих человека пригодным к определенному роду профессиональной деятельности, в задаток и возникающее отсюда представление, что человек по самой своей врожденной организации предназначен для того, чтобы раз и навсегда быть прикованным к определенной профессии и, в соответствии с тем как общественно расценивается эта профессия, занимать то или иное место в общественной иерархии классового общества. В этом зло. Оно должно быть преодолено. Преодоление непосредственных психоморфологических корреляций в учении о способностях и задатках - такова первая предпосылка для построения подлинно научной теории о способностях. Материальный органический "субстрат" способностей человека надо искать в свойствах аналитико-синтетической деятельности его мозга, в тех приуроченных к структуре мозга особенностях динамики его высшей нервной деятельности, которая характеризует типы (сила, уравновешенность и подвижность нервных процессов, главным образом, первая и последняя). Так называемая общая одаренность человека связана со свойствами его высшей нервной деятельности и обусловленным ими уровнем протекания психических процессов. При этом свойства высшей нервной деятельности - это не сами способности, а лишь внутренние физиологические условия их формирования. Для определения профиля способности должны быть учтены также: а) особенности деятельности различных анализаторов (скажем, зрительного и слухового); б) свойственное данному индивиду соотношение первой и второй сигнальных систем, сказывающееся на более конкретнообразном и эмоциональном или отвлеченном типе умственной деятельности^. ^ Как бы ни продвинулись сейчас в результате работ Д. Бидля, Э. Тетима и др. (См. обзор их работ в статье: Normann Н. The Genes // Scientific Amer. 1956. Oct. P. 79-88) исследования в области экспериментальной генетики, они могут лишь вскрыть физико-химический механизм наследственности (что, конечно, исключительно важно), но не могут ничего изменить в том положении, что наследственность и изменчивость взаимосвязаны, что человек и его духовные способности развиваются во взаимодействии его с миром. Понятие "духовного гена", которым применительно к человеку и его роли в общественной жизни оперирует, например, Торндайк (см.: Thorndike Е. Man and his works. Harvard Univer. Press. 1943. 1. The original nature of man: The Genes of the Mind. P. 3-21), мало общего имеет с этими экспериментальными достижениями современной генетики. ^ Нужно сказать при этом с полной отчетливостью: для того чтобы эти, здесь предположительно в очень общей форме утверждаемые, связи способностей со свойствами высшей нервной деятельности приобрели полную конкретность и плодотворность - научную и практическую - необходимо предварительно еще провести большую конкретную исследовательскую работу. Надо: а) уточнить значение силы и подвижности нервных процессов, характер тех критериев или задач, посредством которых они могут быть 188 Всякий психический процесс или психическая деятельность как форма связи субъекта с объективным миром, как мы уже видели, предполагает соответствующее психическое свойство или "способность" - в более элементарном и широком смысле слова. Способностью в этом смысле является, например, чувствительность, способность ощущения и восприятия. Вместе с тем способности и формируются в результате устанавливающейся в психической деятельности связи субъекта с объектами деятельности, жизненно важными для субъекта, являющимися условиями его жизни (так, мы видим на уже известном примере, как на базе общей слуховой чувствительности формируется у человека фонематический слух, в котором запечатлен фонематический строй родного языка). Психический процесс переходит в способность, по мере того как связи, определяющие его протекание, "стереотипизируются". В результате этой стереотипизации психический процесс как таковой перестает выступать видимым образом, уходит из сознания; на месте его остается, с одной стороны, новая "природная способность" - в виде стереотипизированной системы рефлекторных связей, с другой стороны - продукт ставшего таким образом невидимым психического процесса, который теперь представляется неизвестно как с ним связанным продуктом способности. Когда человек приступает к определенному виду конкретной профессиональной деятельности или начинает готовиться к ней, происходит прежде всего отбор или подбор тех "психических деятельностей" (или сложившихся элементарных способностей), которых объективно требует данный вид деятельности. Для формирования соответствующей способности нужно, чтобы психические деятельности генерализовались и стали, таким образом, доступными переносу с одного материала на другой. Благодаря этому конкретный вид деятельности переходит в отвлеченный от ряда частных условий генерализованный способ действия, включающийся по генерализованным сигналам. Качество способности, ее более или менее творческий характер существенно зависят от того, как совершается эта генерализация. Способность - это закрепленная в индивиде система обобщенных психических деятельносте й^ (подобно тому как характер - это закрепленная в индивиде система ген ер а лизованн ы х побуждений, мотиве в)^. адекватно определены у человека: б) проследить в конкретных условиях различных видов человеческой деятельности, какова фактически роль тех или иных свойств нервных процессов в выполнении сложных форм человеческой деятельности. Мы при этом никак не отождествляем, а наоборот, определенно отличаем способности, представляющие собой нечто творческое, означающее некоторую спонтанность, от навыков. В отличие от навыков способности - результаты закрепления не способов действия, апсихических процессов ("деятельностей"), посредством которых действия и деятельности регулируются. Подобно этому и характер представляет собой обобщенную и в личности закрепленную совокупность не способов поведения, а побуждений, которыми оно регулируется. " Процесс формирования характерологических свойств личности - это процесс генерализации и стереотипизации ее побуждений, мотивов. Обычно, рассматривая отношение мотивов и характера, подчеркивают зависимость побуждений, мотивов человека от его характера: поведение человека, мол. исходит из таких-то побуждений (благородных, корыстных, честолюбивых) потому, что таков его характер. На самом деле отношение характера и мотивов выступает таким, лишь будучи взято статически. Ограничиться таким рассмотрением характера и его генезиса к мотивам - значит закрыть себе путь к раскрытию его генезиса. Для того чтобы открыть путь к пониманию становления характера, нужно обернуть это отношение характера и побуждений или мотивов, обратившись к побуждениям и мотивам не столько личностным, сколько ситуационным, определяемым не столько внутренней логикой характера, сколько стечением внешних обстоятельств: и несмелый человек может совершить смелый поступок, если на это его толкают обстоятельства. Лишь обращаясь к таким мотивам, источниками которых непосредственно выступают внешние обстоятельства, можно прорвать порочный круг, в который попадают, замыкаясь во внутренних взаимоотношениях характерологических свойств личности и ими обусловленных мотивов. Узловой вопрос состоит в том, как мотивы (побуждения), характеризующие не столько личность, сколько обстоятельства, в которых она оказазалась по ходу жизни, превращаются в устойчивые мотивы, характеризующие данную личность. Именно к этому и сводится, в конечном счете, вопрос о становлении и развитии характера в ходе жизни. 189 Всякий психический процесс по своей функции есть регулятор деятельности человека. Регуляторная функция психического, как мы видели, имеет два аспекта - побудительный и исполнительский. Побудительный аспект регуляторной функции психической деятельности закрепляется в личности в форме характера, исполнительский -в форме способностей. И тот и другой - результат генерализации и стереотипизации психической деятельности как регулятора практической деятельности людей. Но в характере генерализируется и стереотипизируется побудительный аспект (функция) психической деятельности, а в способностях - ее аспект, связанный с функцией исполнительской регуляции. Одним и тем же рефлекторным механизмом закрепляется как и самая чудесная, так и самая убогая способность. Рефлекторный механизм закрепляет как природную способность то, что добывается человеком в его общении с миром. Решающее значение в формировании способности имеет общение с миром - этот живой неиссякаемый источник всех способностей. Большой музыкант формируется благодаря тому, что активным вслушиванием он выделяет, отбирает из окружающего его мира многообразные звучания и испытывает их собственно музыкальные качества. Такова во всяком случае существенная предпосылка и основной нерв процесса его формирования. Для формирования любой сколько-нибудь значительной способности нужно прежде всего создать жизненную потребность в определенном виде деятельности, в определенной форме активного общения с миром. В ходе деятельности, направленной на удовлетворение этой потребности, происходит формирование и отбор тех "строительных материалов", из которых затем образуется способность. Способность складывается, когда выработавшиеся в процессе деятельности связи закрепляются (рефлекторным механизмом) в природе человека - его слуха и пр. Для того чтобы эта очень общая схема приобрела плоть и кровь, необходима целая система конкретных исследований, посвященных отдельным способностям, прежде всего особенно специфическим и ярко выделяющимся - математическим, музыкальным и т.д. Проведение этих исследований - задача дальнейшего. Более всего для этого нужны монографические исследования конкретного пути формирования способностей. Мы располагаем сейчас одним таким исследованием- очерком Б.В. Асафьева о "Слухе Глинки"^. Проведенное вдумчивым, творческим музыкантом, оно дает конкретный анализ становления слуха композитора. Первое, что выступает из анализа процесса формирования способностей большого музыканта, - это активный, действенный характер слуха, неустанное с раннего детства (когда, в частности, колокольный звон становился предметом усиленного действенного внимания Глинки) действование - внешнее и внутреннее - со звучаниями, благодаря которому вся жизнь Глинки превращается в опытную лабораторию "по выработке активного "вслушивающегося" и обобщающего слуха"^. Слух Глинки, как отмечает Асафьев, "не нежится в пассивном восторге, а сам действенно реаПобуждения, порождаемые обстоятельствами жизни - это и есть тот "строительный материал", из которого складывается характер. Побуждение, мотив - это свойство характера в его генезисе. Чтобы мотив (побуждение) стал личностным свойством, закрепившимся за личностью, "стереотипизированным" в ней, он должен генерализоваться по отношению к ситуации, в которой он первоначально появился, распространившись на все ситуации, однородные с первой в существенных по отношению к личности чертах. Свойство характера - это, в в конечном счете, есть тенденция, побуждение, мотив, закономерно появляющийся у данного человека при однородных условиях. Исследование характера и его формирования, до сих пор мало продвинутое, должно было бы сосредоточиться, в первую очередь, на этой проблеме - перехода ситуационно, с течением обстоятельств порожденных мотивов (побуждений) в устойчивые личностные побуждения. Этим в педагогическом плане определяется и основная линия воспитательной работы по формированию характера. Исходное здесь - это отбор и прививка надлежащих мотивов путем их генерализации и стереотипизации. ^ Асафьев Б.В. Слух Глинки // М.И. Глинка: Сборник материалов и статей. М.; Л.: Музгиз, 1950. С. 39-92. "Асафьев Б.В. Там же. С. 42. гирует на раздражение, переводя впечатления на язык интонаций". Благодаря этому вся жизнь Глинки - это лаборатория музыки, в которой его слух формируется из множества впитанных "атомов музыки"^. Основным действованием музыканта при этом является, согласно общей концепции Асафьева, интонирование, перевод ощущений действительности на музыкальные интонации, "переинтонирование восприятий природы и быта в музыку"^ (подобно тому, как, по мысли Флобера, отмеченной Короленко^, основное действие, в котором формируется писатель, заключается в том, чтобы относить все явления к их изображению, постоянно переводить свои впечатления в слова. "Все, что меня поражало, я старался перелить в слова", - писал также Короленко^. Под контролем интонирования происходит постоянный отбор звучаний, которые чуткий активный слух улавливает в окружающем мире и испытывает, "опробирует" на интонации. В процессе этого отбора пытливый слух выделяет несколько ритмических, мелодических или гармонических стержней. Таким образом выделяется несколько "твердо закрепленных слухом тон-ячеек (их у каждого композитора очень немного, а среди них вновь изобретенных совсем мало)"^. Они становятся "своими". У Глинки такими опорными стержневыми ячейками, вокруг которых слагается богатейшая ткань его музыки, являются небольшие ячейки с малой секстой и секундой. (Подобно этому у Грига своя стержневая интонация. "Вспомните, - пишет Б.В. Асафьев, - какое громадное значение для облика всей музыки Грига имеет "атом, мал-мала меньше", а он для "портрета Грига" есть несомненность, без которой нет григовской существенной черты")^. Когда это освоение и закрепление слухом немногих избирательно выделенных тонячеек совершилось, начинается следующая стадия - стадия музыкального обрастания опорных интонаций. "Монументальнейший "Руслан", по сложности сплетений интонационных нитей, из которых сочетается его богатейшая роскошная ткань, однако, - пишет Асафьев, - имеет в основе очень ограниченное число стержней и рычагов, с помощью которых могло работать сознание Глинки и держать в памяти в течение ряда лет колоссальный замысел"^. Итоговая картина, значит, такова: от природы восприимчивый слух включается в действенное общение с миром, со звуковыми' впечатлениями и отвечает на них музыкальным действованием со звуками - интонируя, испытывая, обобщая их. В этом процессе действенного оперирования со звучаниями под влиянием разных условий, включая и чутко воспринимаемый интонационный строй родного языка, и музыкальный строй народных напевов, и классические образцы музыкального творчества, совершается отбор небольшого числа стержневых музыкальных "ходов", к которым у больших музыкантов присоединяется незначительное количество не отобранных, а счастливо заново найденных. Эти ходы, приемы, способы построения музыкального произведения закрепляются в слухе музыканта, образуя его остов, его основное снаряжение, те опорные точки, которые отныне будут определять его восприятие музыки, и собственное музыкальное творчество. Это прикрепление в слухе, превращение, таким образом, в "природное" достояние музыканта отобранных в ^ Там же. С. 63. ^ Там же. ^ Короленко В.Г. Избранные письма. Т. 3. М" 1936. С. 13-14. ^ Короленко В.Г. История моего современника. М.: ГИХЛ, 1948. Кн. 1. С. 247. А.П. Чехов высказал аналогичную мысль, подчеркивая, что писатель должен воспринимать все виденное как возможный сюжет, т.е. по существу видеть вещи, как предметы изображения. Человек, умеющий содержательно, глубоко и оригинально воспринимать действительность, видеть мир, формируется как писатель, практикуясь в том, чтобы воспринимать вещи как переводимые в слова предметы изображения. ^ Асафьев Б.В. Слух Глинки. С. 77. ^ Асафьев Б.В. Там же. С. 78. ^Там же. С. 81. процессе его развития способов построения музыкальных произведений и есть основной акт формирования музыкальных способностей. Дальнейшее творчество, в котором закрепившиеся в слухе и ставшие типичными для музыкального облика композитора основные музыкальные ячейки-ходы обрастают, сочетаются и сплетаются во все более богатую и сложную музыкальную ткань, естественно, выступает как проявление и продукт его музыкальных способностей. Так же как исходная природная восприимчивость слуха, и ходы, закрепившиеся в слухе в процессе музыкального развития, т.е. по существу, связи звучаний, именно поскольку они закрепились в слухе музыканта, образуют его природную способность, с природной естественностью определяющую его восприятие музыки. Эта природная способность, однако, продукт развития, закрепляющего итоги действования музыканта со звучаниями. Ее нельзя поэтому непосредственно спроецировать на исходную природную восприимчивость слуха, и именно она образует не просто возможность, а реальную способность музыканта-композитора к творческой деятельности. Анализ развития композиторского слуха Римского-Корсакова подтверждает эти общие положения. Так же как для формирования оригинальной композиторской способности Глинки, для Римского-Корсакова существенным явилось вычленение в качестве опорных и закрепление в слухе нескольких "корневых" интонаций: композитор сам указывал на свою "склонность к долго протянутым аккордам" (особенно выступающую в операх среднего периода)^. Особо значительную роль у РимскогоКорсакова играли увеличенные трезвучия и уменьшенные септаккорды (в фантастических сценах опер "Снегурочка", "Садко", "Кащей" и др.)^. Конкретный ход формирования слуха у Римского-Корсакова был во многом существенно иным, чем у Глинки. Основное различие заключалось в том, что для собственного интонирования звучаний Глинка располагал широчайшими возможностями, которые ему представляли скрипка, оркестр струнных инструментов, пение и характерная гамма интонаций различных языков, которыми он владел; РимскийКорсаков же, как известно, в ранние годы не располагал для развития своего слуха оркестром струнных инструментов (лишь в 1873-1874 гг., т.е. на 30-м году жизни, он занялся практическим и теоретическим изучением оркестровых инструментов)^. Он располагал для своей музыкальной деятельности только роялем, имеющим строго фиксированный строй, так что ему не приходилось, как, например, скрипачу при настраивании свого инструмента, самому определять звуковые тональности, тембр и т.п. Поэтому тем, чем Глинка овладевал непосредственно, практически, Римскому-Корсакову пришлось овладевать в более поздние годы посредством специальной теоретической работы^. Существенной опорой музыкального слуха Римского-Корсакова был его цветной слух. Все тональности, особенно "диэзные", выступали для него - по его собственному свидетельству - со своей цветной окраской (и именно тональность играла для Римского-Корсакова особо большую роль; об этом говорит то обстоятельство, что у него нередко сохранялось воспоминание о "колорите" пьесы, когда сама она была уже забыта). Существенно при этом то, что некоторые из "корневых" интонаций Римского-Корсакова (например, уменьшенные септаккорды и увеличенные трезвучия) имели для него определенную цветную характеристику, а именно: три уменьшенных ^ Римский-Корсаков Н-А. Летопись моей музыкальной жизни. М.: Музгиз, 1955. С. 205. ^ Цуккерман В. О выразительности гармонии Римского-Корсакова // Сов. музыка. 1956. № II. С. 57. ^ Римский-Корсаков Н.А. Летопись моей музыкальной жизни: 1844-1906. СПб., 1910. С. 114-115. ^ В формировании собственно композиторского слуха Римского-Корсакова существенную роль сыграла рано сформировавшаяся у него способность видеть слышимую музыку в нотной записи. Если для исполнителя важно, говоря словами Шопена, слышать музыку глазами, реализуя в звучаниях нотную запись, то для композитора не менее важна способность видеть слышимую музыку в нотной записи. Римский-Корсаков много работал над выработкой у себя этой способности. 192 септаккорда: 1) до-ми, соль, си - синевато-золотистый (несколько темный), 2) ре-фа, ля-бемоль, си - желтовато-синевато-фиолетовый с сероватым оттенком (самый пестрый) и 3) ми-фа-ля-до - синевато-зеленовато-розовый (довольно светлый из-за до и ля, хотя ми-бемоль и темнит, по Римскому-Корсакову). Свою окраску имели и четыре типа увеличенных трезвучий, а именно: 1) до, ми, соль-ля - синевато-фиолетовый, 2) до. фа, ля- багряно-зеленовато-розовый, 3) ре, фа, си- желтовато-зеленоватый, довольно темный и 4) ми, соль, си - синевато-зеленоватый. При этом во всех случаях до-до осветляло гармонию, си - утемняло, а ля - придавало аккорду оттенок ясный, весенний, розовый.^ При этом цветные характеристики имели для Римского-Корсакова и предметную отнесенность. Так, он пишет: ".ми-бемоль-мажор - темный, сумрачный, серо-синеватый, тон городов и крепостей"; "фа-мажор - ярко-зеленый, пасторальный, цвет весенних березок"; "ля-минор - это как бы отблеск вечерней зари на зимнем белом, холодном, снежном пейзаже"; ".си-мажор - мрачный, темносиний, со стальным, пожалуй, даже серовато-свинцовым отливом, цвет зловещих грозовых туч" и т.п. Вместе с тем цветовые характеристики выражали и настроения; так, соль-минор "имеет характер элегико-идиллический", "ля-бемоль-мажор - серовато-фиолетовый, имеет характер нежный, мечтательный" и т.д. Говоря о цветном слухе Римского-Корсакова, можно сказать, как это обычно делают в аналогичных случаях, о наличии у него "синестезий". Это, вообще говоря, верно, однако это ничего еще не говорит о том, какую, собственно, функцию выполняли цветные характеристики звуков в музыкальном слухе и творчестве композитора. Между тем изучение его творческой биографии не оставляет никаких сомнений в том, что наличие этих "синестезий" имело прямое и существенное отношение к его композиторской деятельности и композиторскому слуху. В чем же их роль? Ответ на этот вопрос состоит, нам представляется, в следующем: посредством цветных характеристик с их предметной отнесенностью и эмоциональной окраской для Римского-Корсакова устанавливалась связь музыки с действительностью в ее чувственной непосредственности и выражалось отношение к ней (уменьшенные и увеличенные септ-аккорды как характеристика "злого царства" в опере "Золотой петушок" и самого Кащея в опере "Кащей бессмертный"). Иными словами: цветность музыкальных звучаний и интонаций выполняла у Римского-Корсакова непосредственно, чувственно ту же функцию, что опосредствованно у Глинки и особенно у Мусоргского осуществляла речь и связь музыкальных интонаций с речевыми; благодаря как тем, так и другим, музыка и осуществляет свое назначение и выступает как то, что она по существу своему есть, - как великое искусство выражать свое отношение к миру, ко всему, что в нем затрагивает человека. Способность реализовать эту насущнейшую потребность человека специализированными средствами музыкальных звучаний составляет существенный общечеловеческий аспект способности подлинного, большого музыканта. Выделяя в этой картине узловые опорные точки, можно сформулировать несколько основных тезисов, непосредственно относящихся к музыкальным способностям, но косвенно имеющих и более общее значение, поскольку на частном примере они выражают определенную принципиальную позицию. Прежде всего, всякая специальная музыкальная способность - исполнительская, композиторская - имеет отправной точкой своего развития некое общее свойство или свойства общечеловеческой деятельности восприятия музыкальных звучаний^. - Ястребцов В.В. О цветном звукосозерцании Н.А. Римского-Корсакова // Русск, музыкальная газ. 1908. № 39-40. С. 841-843. ^ Исходные компоненты музыкальных способностей, заключающиеся в восприятии высоты, ритма, мелодии, тембра и гармонии, были предметом многочисленных исследований (см. прежде всего: Теплое Б.М. Психология музыкальных способностей. М.; Л.: Изд-во Акад. пед. наук РСФСР. 1947). Мы здесь принимаем результаты этих исследований как данное и останавливаемся на другой стороне вопроса о музыкальных способностях. 7 1'убинштейн С.Л. 193 Музыкальное, как и всякое другое, восприятие - не пассивная лишь рецепция звуковых воздействий, а также и ответ на них. Ответная деятельность в восприятии музыкальных звучаний - это их интонирование. Без интонирования нет не только музыкальной деятельности, скажем, исполнителя, нет и музыкального восприятия. Музыкальная интонация по самому своему существу есть элемент ("единица") мелодии и как таковой включается в ладовую систему^. Поскольку мелодия - н е ряд звуков, а высотное движение звука, которое необходимо должно быть ритмически организовано, мелодия и, значит, интонация должны развертываться в том или ином ритме и темпе. Поскольку, наконец, интонация как элемент ладовой системы обнаруживает определенные функциональные тяготения, она предполагает гармонические опоры. Музыкальное слушание, т.е. музыкальное восприятие, как ориентировочная деятельность в своем полном выражении есть в потенции обследование интонируемых музыкальных звуков по всем характеризующим их параметрам музыкальной системы. Человек научается слушать музыку, по мере того как у него вырабатываются и закрепляются ("стереотипизируются") определенные "ходы" и "маршруты" обследования звуков по музыкальным параметрам. "Подкреплением" этой ("ориентировочной") деятельности музыкального слушания является эффект музыкального слышания - музыкальный образ, складывающийся в результате анализа и синтеза, дифференцировки и обобщения слышимых (а значит, интонируемых) звуков по основным музыкальным параметрам. Музыкальная деятельность, начиная с активного музыкального слушания, исходит из потребности музыкального слуха, без нее нет и не может быть никакой музыкальной деятельности и никакого развития музыкальных способностей. Эти потребности тем больше, чем ббльше возможности открывают природные свойства слухового прибора и чем активнее они реализуются и развиваются в ходе музыкальной деятельности. Таким образом отправной пункт, от которого идет формирование всяких специальных музыкальных способностей и определенным видам музыкальной деятельности - композиторской или исполнительской, - заключен в общечеловеческой "деятельности" музыкального восприятия. Вместе с тем музыкальная способность большого композитора (или исполнителя) не дана в готовом виде в этом отправном пункте ее развития. Она формируется в активной деятельности музыкального слуха, который, широко и активно общаясь с миром, осваивает, отбирая на слух, музыкальные интонации, отложившиеся в звучащей вокруг них, созданной человечеством, народом речи, песне, музыке, и вводит в музыкальный обиход человечества в небольшом числе свои новые, им найденные интонации. Эти собственные, оригинальные интонации (например, восходящая малая секста и следующая за ней малая секунда -у Глинки, увеличенные трезвучия и уменьшенные септаккорды в фантастических сценах опер Римского-Корсакова), отобранные и закрепленные в деятельности слуха, - это не только технические средства, посредством которых разворачивается текст музыкальных произведений композитора, а нечто значительно большее; закрепившись в его собственном слухе, превратившись в его опорные точки, они образуют ядро, сердцевину музыкальной способности композитора. Мы говорили до сих пор о "потребностях слуха". Но на самом деле музыка удовлетворяет не обособленные потребности слуха; специфическими средствами, связанными с деятельностью слуха, музыка удовлетворяет глубочайшие потребности человека. Музыку часто трактовали как выражение переживания. В действительности музыка относится не к самому по себе переживанию (или чувству) как некоему психологическому явлению, а к переживаемому, т.е. ко всему.что есть для чело^ О том, как музыкальное интонирование необходимо вырабатывает на ладовой основе ту или иную ступенчатую систему ограниченного числа точно фиксированных и дифференцированных высотных соотношений - этих своего рода "фонем" музыкальной речи, о связи музыкальных интонаций как таковых, см., напр.: МааельЛ. О мелодии. М.: Музгиз, 1952. С. 12-38; и др. 194 века значительного в мире. И личная - счастливая или трагическая - судьба отдельного человека с ее взлетами и спадами, и борьба угнетенного народа за свое освобождение, его страдания и ликование в час победы, и звенящая тишина притихшей перед бурей природы, и прибой морской волны, разбивающейся о прибрежные скалы, и рокот разбушевавшихся стихий в час нагрянувшей грозы - всего касается музыка, ко всему она причастна. Но все это существует для нее не как "вещь в себе", а как нечто переживаемое человеком, пронизанное его отношением к происходящему. Недаром музыкальная интонация связывалась (Даргомыжским, Глинкой, Мусоргским) с речевой^. Интонировать - это значит расставлять свои авторские акценты на партитуре событий, подчеркивать одно и отвергать другое, замедлять ход одних событий и ускорять другие, вскрывать в жизни противоречия, диссонансы и разрешать их, вопрошать и восклицать, утверждать и отвергать. Музыка - великое искусство выражать свое отношение к жизни, радоваться ее радостями, скорбеть ее горестями, жить, вибрируя и звуча в унисон с ней. Музыка - это противоположность духу безразличия, равнодушия, "нейтральности". (С этой точки зрения величайший из музыкантов выразитель "духа" музыки- Бетховен, который, как мало кто, умел и в жизни проявлять свое отношение к происходящему в мире, не останавливаясь и перед сильными мира 'сего). Плох тот человек, жизнь которого не пронизана в душе звучащей внутренней музыкой. Способность музыканта - это, в конечном счете, способность удовлетворять человечнейшую из всех человеческих потребностей. На специализированном материале звучаний музыкант выявляет многообразную гамму различных способов отношения человека.к происходящему в мире и, транспонируя их на звучания, тем самым абстрагируя их от частных сюжетов, создает как бы грамматику языка, на котором выражается в его многообразных вариациях абстрагированное отношение человека к происходящему в жизни. Музыкальная способность - это способность создавать этот язык, пользоваться им и понимать его^. Способность музыканта в своем конечном общечеловеческом выражении имеет этот смысл. И хотя у некоторых музыкантов технический аспект музыкальной способности, связанной с материалом, которым пользуется музыкант для разрешения стоящей перед ним задачи, как бы заслоняет то, что составляет ее конечный жизненный смысл, характеризуя и оценивая музыкальную способность, никак нельзя о нем забыть. Таким образом и музыкальные способности, чуть ли не самые, казалось, специализированные, обособленные, как бы "закапсулированные", раскрываются в своих связях с общечеловеческими свойствами и их развитием: отправной точкой их развития является общее свойство человеческого слуха воспринимать музыкальные звучания; их конечный жизненный смысл оказывается в том, чтобы средствами звучаний и их соотношений выражать отношение человека к жизни. Для разрешения этой задачи музыкант пользуется тем, что слух его отбирает из сокровищницы интонаций, ^ См.: Даргомыжский А.С. Избранные письма. Вып. 1. М.: Музгиз, 1952. (Письмо Л.И. Беленицыной от 9 дек. 1857 г.: "Хочу, чтобы звук прямо выражал слово. Хочу правды"). С. 53. См. также: Мусоргский М.П. Избранные письма. М.: Музгиз, 1953. С. 50. (Письмо Л.И. Шестаковой от 30 июля 1868 г.: "Моя музыка должна быть художественным воспроизведением человеческой речи во всех тончайших изгибах ее, т.е. звуки человеческой речи, как наружные проявления мысли и чувства, должны без утрировки и насилования сделаться м узы кой правдивой, точной, но (читай: з на 14 и т) художественной, высокохудожественной. Вот идеал, к которому я стремлюсь..."). ^ Именно поэтому музыка, с одной сторЬны, - самое абстрактное искусство, а, с другой, - как проявлние отношения человека к жизни - наиболее связанное с влечением, чувством, стремлением, волей. Поэтому тем, кто считает эти последние антитезой интеллекту, разуму, всему рациональному, музыка представляется выразительницей темного, иррационального, стихийного начала в человеке (Шопенгауэр, Нищие и др.). Стоит в этой связи особо отметить отношение к музыке А. Блока. Ока для него - выразительница жизни как стихии в противоположность рассудочности и "цивилизации", но не "культуре" и разуму, поскольку "музыка" для Блока - выразительница жизни, которая стихийно разумна. (Блок А. Крушение гуманизма // Соч. М.: ГИХЛ, 1955. Т. 2. С. 305-327). 7* 195 которые открыли и запечатлели в песне, в музыке, в речи народ, человечество. Это менее всего значит, что способность большого музыканта не есть личная, иногда неповторимая и ни с чем не сравнимая способность именно этого человека - Бетховена или Баха, Глинки или Римского-Корсакова: это значит только, что способность каждого человека, как бы велика и своеобразна она ни была, есть человеческая способность: она взращена всей историей человечества и является его достоянием. Основные способы действий, которые в своей повседневной практической и теоретической деятельности пользуются люди, вырабатываются всем человечеством и осваиваются индивидом в процессе общения, обучения и воспитания. Эти общественно выработанные способы действия включаются в приро дн ы е способности индивида по мере того, как они стереотипизируются и превращаются в закрепленную в мозгу генерализованную систему рефлекторных связей. Сами природные способности человека выступают, таким образом, совсем конкретно - как продукт общественного развития. Из этого основного факта, характеризующего человека как общественное существо, для учения о способностях следуют важнейшие выводы. В силу этого факта духовная, как и физическая мощь человека и уровень его деятельности в значительной мере зависят не только непосредственно от анатомо-физиологических качеств его мозга, но в высокой степени и от уровня, достигнутого человечеством в процессе общественно-исторического развития. По мере продвижения последнего изменяются, совершенствуются и вышеуказанным образом формирующиеся в ходе индивидуального онтогенетического развития природные способности человека. В результате освоения этих общественно выработанных способов действия - техники как физической, так и умственной деятельности - выполнение всех массовых видов человеческой деятельности становится практически доступным для всех людей, не страдающих какими-нибудь органическими дефектами. Когда существуют легко приводимые в действие подъемные краны величайшей мощности, не требуется атлетической физической силы для перемещения тяжести; точно так же не обязательно быть Араго или Диаманди (знаменитые вычислители) для того, чтобы производить более или менее сложные подсчеты, если в ходе истрического развития математики выработаны необходимые для этих подсчетов способы исчисления: достаточно их знать, чтобы эти подсчеты произвести. Однако на основании зависимости возможностей человека от осваиваемых им общественных способов его деятельности никак нельзя заключить о независимости его способностей от его природных данных, от свойств корковой деятельности его мозга. Допустить такой вывод значило бы совершить грубейшую ошибку. Качества слухового анализатора - даже самые высокие - сами по себе еще не создают выдающегося музыканта (хотя и могут побудить человека к тому, чтобы признать музыкальную деятельность своим призванием); качества слухового анализатора - не достаточная, но необходимая предпосылка становления музыканта. Можно, располагая ими, не стать выдающимися музыкантом, но нельзя стать выдающимся музыкантом, вовсе ими не располагая. Недооценивать то, что дает нам сама природа, значит недооценивать и самого человека. Человек не может отрываться от природы и начисто противопоставлять себя ей. Он не должен забывать, что сам он - природное существо, сам - продукт ее развития. Какие совершенные способы действия, какую совершенную технику не только физического, но и умственного труда ни выработало бы человечество, каждый человек все же должен с а м ею овладеть. От его личных данных будет зависеть, как он их освоит - в смысле темпов и уровня этого освоения; от его личных 196 качеств будет зависеть, как - насколько творчески - он их будет применять и, тем более, то, какой вклад внесет он сам в дальнейший ход исторического развития культуры, техники, науки, искусства, какие новые способы (методы) в той или иной сфере человеческой деятельности, способные войти в общечеловеческий фонд, сам он создаст. Вопрос о способностях - это вопрос о личных, природных свойствах. Верно, что способности человека изменяются в ходе общественн о-исторического развития, но не верно противопоставлять их общественную обусловленность природному и личному характеру, так же как не верно противопоставлять их личный природный характер общественной природе: сама природа человека - продукт истории. В представлении о способностях как об общественно выработанных способах практической и теоретической деятельности, которые, генерализируясь, отвлекаясь от содержания, в котором они объективно отложились, и стереотипизируясь, превращаются в рефлекторно функционирующие природные способности человека, это положение выступает в совсем конкретной, непосредственно осязаемой форме. Надо помнить, что: а) природное не сводится к структурно-морфологическим особенностям мозга, безотносительно к рефлекторной деятельности мозга, а включает и эту последнюю; б) условно-рефлекторная деятельность мозга формируется в процессе индивидуального развития, детерминируясь объектами практической и теоретической деятельности человека, которые он осваивает в процессе своей деятельности. В связи с этим преодолевается мистификация, которой обычно окружено представление о способностях. В силу того, что образование и включение в действие способностей осуществляется посредством механизма рефлекторной деятельности мозга, которая не выступает видимым образом в сознании, они естественно, представляются природными свойствами человека. Пока природное - в духе старой психоморфологической концепции - сводится к строению организма, к структурным свойствам нервной системы, мозга, представление о способностях как о природных свойствах человека выступает в мистифицированной форме - как представление о таких заложенных в задатках свойствах, которые не поддаются развитию, формированию, воспитанию. Таким образом неправомерным оказывается внешнее противопоставление не только природного и общественного, так же как личного и общественного, но и противопоставление природного и воспитываемого, формируемого в процессе жизни: самая природа человека, его природные способности, развиваясь в процессе онтогенеза, формируются в результате воспитания и собственной деятельности. "Природные способности" человека обусловлены, как мы видели, общественноисторическими условиями. В условиях эксплуататорского классового общества формирование способностей у эксплуатируемых классов всячески тормозится. Затем результат этой классовой политики выдается за ее о снование: самое существование классового общества и положение в нем эксплуатируемых классов "обосновывается" отсутствим у представителей последних высокосформированных способностей. Таким образом только что вскрытая теоретическая мистификация, связанная с представлением о природных способностях, превращается в чудовищную политическую мистификацию. Порочное теоретическое положение становится идеологическим средством для оправдания эксплуатации человека человеком. Психоморфологической концепцией, проецирующей, как мы видели, способности, делающие человека пригодным той или иной профессиональной деятельности, в задатки, в морфологические особенности его организма, человек представлялся предназначенным самой своей организацией к определенной профессии. Так создавались теоретические предпосылки для того, чтобы, отбросив заботу о формировании людей, о развитии у них способностей, сосредоточить внимание на отборе людей, которые в силу тех или иных стихийно сложившихся условий оказапись годными для данной профессии. В таком отборе и состоит главная общественная функция психолога в условиях капиталистического общества. Такая практика оказывается возможной в силу наличия в условиях капиталистического общества постоянной армии безработных. Человек превращается, таким образом, в своего рода сырье для производства, цель которого - извлечение максимальной прибыли^. Порочная теоретическая концепция способностей, основанная на психоморфологических корреляциях, превращающих способности, их задатки в "духовные гены", и практика эксплутататорского капиталистического строя оказываются неразрывно связанными друг с другом. В социалистическом обществе, поскольку в нем все направлено на обеспечение максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей людей, не человек подчинен производству, а производство подчинено человеку, его интересам. Всестороннее развитие способностей всех членов общества, открывающее каждому человеку доступ к разным профессиям, становится важнейшей задачей. Подлинно научная теория о способностях и путях их формирования открывает пути для ее разрешения. Способности формируются в процессе взаимодействия человека, обладающего теми или иными природными данными, с миром. Результаты человеческой деятельности, обобщаясь и закрепляясь в человеке, входят как "строительный материал" в построение его способностей. Эти последние образуют собой сплав исходных природных данных человека и результатов его деятельности. Подлинные достижения человека откладываются не только вне его, в тех или иных порожденных им объектах, но и в нем самом; создавая что-либо значительное, человек и сам растет; в творческих, доблестных делах человека - важнейший источник его роста. Способности человека - это снаряжение, которое выковывается не без его участия. По мере того, как способности формируются, они, в свою очередь, обусловливают его деятельность, открывают все расширяющиеся возможности для достижения человеком все более высокого уровня. 3. О ЧЕЛОВЕКЕ^: ПРОБЛЕМА ЛИЧНОСТИ В ПСИХОЛОГИИ Не только решение, но и самая постановка проблемы личности в психологии существенно зависит от тех общих теоретических установок, из которых при этом исходят. В свою очередь, то или иное решение проблемы личности существенно определяет общую теоретическую концепцию психологии. Введение в психологию понятия личности означает прежде всего, что в объяснении психических явлений исходят из реального бытия человека как материального существа в его взаимоотношениях с материальным миром. Все психические явления в их взаимосвязях принадлежат конкретному, живому, действующему человеку; они зависимы и производны от природного и общественного бытия человека и его закономерностей. Это положение получает свое раскрытие и дальнейшее развитие в диалектикоматериалистическом понимании детерминации психических явлений. Психология личности часто исходит в объяснении психических явлений из позиции, прямо проти^ Психология может, конечно, и даже должна быть использована для рационального распределения кадров. Но самое существенное ее использование заключается в определении путей рационального обучения и формирования кадров. ^^Тема: Человек - это большая тема мировоззренческого плана и прежде всего этического порядка (при этом этическое для нас никак не сводится к морали в смысле морализирования, в смысле нравоучения со стороны; проблема этического - проблема самой сущности человека в его отношении к другим людям). Здесь мы берем лишь один специальный аспект этой темы: проблему личности в психологии. 198 воположной механистическому детерминизму. Механицизм хочет непосредственно вывести психические явления из внешних воздействий. Персоналистическая психология, т.е. психология, исходящая из личности, при объяснении психических явлений легко соскальзывает на противоположную позицию - на объяснение психических явлений, исходя лишь из внутренних свойств или тенденций личности. Попытка такого объяснения психических явлений представляет собой лишь оборотную сторону механистической концепции. Поэтому нельзя искать решения вопроса и преодоления этой антитезы в том, чтобы их соединить, утверждая, что надо учитывать и внешние воздействия и внутреннюю обусловленность психических явлений личностью, приняв, таким образом, теорию двух факторов. Внешние воздействия и внутренние условия должны быть определенным образом друг с другом соотнесены. Мы исходим из того, что внешние причины (внешние воздействия) всегда действуют лишь опосредствованно через внутренние условия. С этим пониманием детерминизма связано истинное значение, которое приобретает личность как целостная совокупность внутренних условий для понимания закономерностей психических процессов. При таком понимании детерминизма постановка проблемы личности освобождается от метафизики, субъективизма и приобретает все свое значение для психологии. При объяснении любых психических явлений личность выступает как воедино связанная совокупность внутренних условий, через которые преломляются все внешние воздействия. (В число внутренних условий включаются свойства высшей нервной деятельности, установки личности и т.д.). Поэтому введение личности в психологию представляет собой необходимую предпосылку для объяснения психических явлений. Положение, согласно которому внешние воздействия связаны со своим психическим эффектом, лишь опосредствованно, через личность, является тем центром, исходя из которого определяется теоретический подход ко всем проблемам психологии личности, как и психологии вообще. Во взаимосвязи внешних и внутренних условий главную роль играют внешние условия, но главная задача психологии заключается в выявлении роли внутренних условий. Закономерности психических явлений - это внешне обусловленные внутренние закономерности; такое их понимание и введение личности как необходимого звена в психологию - это равнозначные положения. Поскольку внутренние условия, через которые в каждый данный момент преломляются внешние воздействия на личность, в свою очередь, формировались в зависимости от предшествующих внешних взаимодействий, положение, согласно которому эффект внешних воздействий зависит от внутренних условий личности, которая им подвергается, означает вместе с тем, что психологический эффект каждого внешнего (в том числе и педагогического) воздействия на личность обусловлен историей ее развития, ее внутренними закономерностями. Говоря об истории, обусловливающей структуру личности, надо понимать ее широко: история включает как процесс эволюции живых существ, так и собственно историю человечества, так, наконец, и личную историю развития данного человека. В силу такой исторической обусловленности в психологии личности обнаруживаются компоненты разной меры общности и устойчивости, которые изменяются различными темпами (см. об этом гл. Ш, 4). Так, психология каждой человеческой личности включает в себя, как мы видели, черты, обусловленные природными условиями и общие для всех людей. (Таковы, например, свойства зрения, вызванные распространением солнечных лучей на земле, и детерминированное этим строение глаза.) Поскольку эти условия являются неизменными, закрепившимися в самом строении зрительного прибора и его функциях, общими для всех людей являются и соответствующие свойства зрения. Другие условия изменяются в ходе исторического развития человечества. Таковы, как уже отмечалось, например, особенности фонематического слуха, обусловленные фонематическим строем родного языка. Они различны не только у представителей различных народов, говорящих на разных языках; они изменяются и в ходе развития одного народа. Определенные сдвиги и изменения в психическом облике людей происходят с изменением общественной формации. Хотя существуют общие для всех людей законы мотивации, конкретное содержание мотивов, соотношение мотивов общественных и личных изменяется у людей с изменением общественного строя. Такие изменения являются типически общими для людей, живущих в условиях данного общественного строя. Они выступают у каждого человека в индивидуальном преломлении, обусловленном соотношением специфических для него внешних и внутренних условий. В силу этого соотношения с внутренними условиями формально одни и те же внешние условия (например, условия жизни и воспитания для двух детей в одной семье) оказываются по существу, по своему жизненному смыслу для индивида различными. В этой индивидуальной истории развития складываются индивидуальные свойства или особенности личности. Таким образом, свойства личности никак не сводятся к ее индивидуальным особенностям. Они включают и общее, и особенное, и единичное. Личность тем значительнее, чем больше в индивидуальном преломлении в ней представлено всеобщее. Индивидуальные свойства личности - это не одно и то же. что личностные свойства индивида, т.е. свойства, характеризующие его как личность. В качестве собственно личностных свойств из всего многообразия свойств человека обычно выделяются те, которые обусловливают общественно-значимое поведение или деятельность человека. Основное место в них поэтому занимают система мотивов и задач, которые ставит себе человек, свойства его характера, обусловливающие поступки, т.е. те действия, которые реализуют или выражают отношение человека к другим людям, и способности, т.е. свойства, делающие его пригодным к исторически сложившимся формам общественно-полезной деятельности. Нет нужды подробно останавливаться здесь на истории понятия личности. Она освещена в ряде работ Тренделенбурга, Рейнфельдера и других^. Беглую сводку их дает Оллпорт^. Согласно этим исследованиям, слово "личность" обозначало сначала у этрусков маску, которую надевал актер, а затем уже этого последнего и его р о л ь. У римлян слово "PERSONA" употреблялось не иначе как в контексте PERSONA PATRIS, REGIS, ACCUSATORIS (личность отца, царя, обвинителя и т.п.). Ссылаясь на исследование Тренделенбурга, в котором это устанавливалось, К. Бюлер отмечал, что сейчас понятие личности коренным образом изменилось: оно обозначает не общественную функцию человека, а его внутреннюю сущность (WESENART). Неверно, однако, и чисто внешнее противопоставление внутренней сущности и общественной функции человеческой личности, которое метафизически устанавливает К. Бюлер. Человеческая личность, конечно, не может быть непосредственно отождествлена со своей общественной и юридической или экономической функцией. Так, юридическим лицом может быть не только человек как индивид, как личность; и человек (индивид, личность) может выступать не в качестве юридического лица, и уж во всяком случае он никогда не бывает только юридическим лицом - персонифицированной юридической функцией. Подобному этому в политической экономии Маркс, говоря о "характерных экономических масках лиц", что "это только олицетворения экономических отношений, в качестве носителей которых эти лица противостоят друг другу"^, вслед за этим отмечает неправомерность рассмотрения лиц только как персонифицированных социальных категорий, а не как индивидуумов^. RENDELENBURG. ZLIR GESCHICHTE DES WORTES "PERSON" // KANTSTUDIEN. 1908. N 13. S. 4-5; RHEINFELDER H. DAS WORT "PERSON" //ZSCH. F. ROMAN. PHIL. 1928. BEIHEFT 77. S. 22-23. "ALLPORI G.W. PERSONALITY: A PSYCHOLOGICAL INTERPRETATION. N.Y., 1937. CH. II. DEFINING PERSONALITY. P. 24-54. ^Маркс К. Капитал. Т. 1. М.: Госполитиздат, 1949. С. 92. ^""Мы попали в затруднение, - пишет Маркс, - вследствие того, что рассматривали лиц только как персонифицированные [олицетворенные] категории, а не как индивидуумов". Там же. С. 169. 200 Однако из того представления о личности, которое заключено в первоначальном значении этого слова, указывающего на роль, которую актер играет в пьесе, и, значит, человек в жизни, мы все же удерживаем одну существенную черту. Она заключается в том, что личность определяется своими отношениями к окружающему миру, к общественному окружению, к другим людям. Эти отношения реализуются в деятельности людей, той реальной деятельности, посредством которой люди познают мир - природу и общество - и изменяют их. Никак нельзя вовсе обособить личность от роли, которую она играет в жизни. Значительность личности определяется не столько свойствами, которыми она, взятая сама по себе, обладает, сколько значительностью тех общественно-исторических сил, носителем которых она выступает, тех реальных дел, которые она благодаря им осуществляет. Дистанция, отделяющая историческую личность от рядового человека, определяется не соотношением их природных способностей самих по себе, а значительностью дел, которые в силу не только исходных природных способностей, но и стечения обстоятельств исторического развития и его собственной жизни человеку, ставшему исторической личностью, удалось свершить. Роль крупного исторического деятеля, а не сами по себе взятые его способности определяют соотношение масштабов данной исторической личности и рядового человека. Отнесение этих различий в масштабах между исторической личностью и простым человеком из народа целиком, исключительно к различию их исходных природных данных обусловлено ложным противопоставлением гения и толпы и создает неверные перспективы в оценке возможностей, открытых перед каждым человеком. Личность формируется во взаимодействии человека с окружающим миром. Во взаимодействии с миром, в осуществляемой им деятельности человек не только проявляется, но и формируется. Поэтому такое фундаментальное значение для психологии приобретает деятельность человека. Человеческая личность, т.е. объективная реальность, обозначаемая понятием "личность", которая выступает в этом качестве, - это, в конце концов, реальный индивид, живой, действующий человек. (Не существует никакой личности ни как психофизически "нейтрального" (Штерн), ни как чисто духовного образования (Клагес) и никакой особой науки о так понимаемой "личности".) В качестве личности человек выступает как "единица" в системе общественных отношений, как их реальный носитель. В этом заключается положительное ядро точки зрения, которая утверждает, что понятие личности есть общественна я, а не психологическая категория. Это не исключает, однако, того, что сама личность как реальность, как кусок действительности, обладая многообразными свойствами - в том числе и природными, а не только общественными - является предметом изучения разных наук, каждая из которых изучает ее в своих специфических связях и отношениях. В число таких наук необходимо входит психология, потому что нет личности без психики, более того, - без сознания. При этом психический аспект личности не рядоположен с другими; психические явления органически вплетаются в целостную жизнь личности, поскольку основная жизненная функция всех психических явлений и процессов заключается в регуляции деятельности людей. Будучи обусловлены внешними воздействиями, психические процессы определяют поведение, опосредствуя зависимость поведения субъекта от объективных условий^. Человек есть индивидуальность в силу наличия у него особенных, единичных, неповторимых свойств; человек есть личность в силу того, что он сознательно опре^Часто говорят, что личность не входит в сферу психологии. Это, конечно, верно в том смысле, что личность в целом не есть психологическое образование и не может быть поэтому только предметом психологии. Но если в этом смысле верно, что личность не входит в психологию, то не менее верно и то, что психические явления входят, притом необходимо входят, в личность: поэтому без психологии не может быть всестороннего изучения личности. деляет свое отношение к окружающему. Человек есть личность, поскольку у него свое лицо. Человек есть в максимальной мере личность, когда в нем минимум нейтральности, безразличия, равнодушия и максимум "партийности" по отношению ко всему общественно значимому. Поэтому для человека как личности такое фундаментальное значение имеет сознание не только как знание, но и как отношение. Без сознания, без способности сознательно занять определенную позицию нет личности. Подчеркивая роль сознания, надо вместе с тем учитывать многоплановость психического, протекание психических процессов на разных уровнях. Одноплановый, плоскостной подход к психике личности всегда есть поверхностный подход, даже если при этом берется какой-то "глубинный слой". При многоплановости целостность психического склада человека сохраняется в силу взаимосвязи всех его - иногда противоречивых - свойств и тенденций. Положение о протекании психических процессов на разных уровнях имеет фундаментальное значение для понимания психологического строения самой личности. В частности, вопрос о личности как психологическом субъекте непосредственно связан с соотношением непроизвольных и так называемых произвольных процессов. Субъект в специфическом смысле слова (как "я") - это субъект сознательной, произвольной деятельности. Ядро его составляют осознанные побуждения - мотивы сознательных действий. Всякая личность это субъект в смысле "я", однако, понятие личности применительно к психологии не может быть сведено к понятию субъекта в этом узком, специфическом смысле. Психическое содержание человеческой личности не исчерпывается мотивами сознательной деятельности; оно включает в себя также многообразие неосознанных тенденций - побуждений его непроизвольной деятельности. "Я" как субъект - это верхушечное образование, неотделимое от многоплановой совокупности тенденций, составляющих в целом психологический склад личности. В общей характеристике личности надо еще также учитывать ее "идеологию", идеи, принимаемые человеком в качестве принципов, на основе которых им производится оценка своих и чужих поступков, определяемых теми или иными побуждениями, которые, однако, сами не выступают как побуждения его деятельности. В психологию личности входит изучение всех этих образований в их взаимосвязи. Исчерпывающее рассмотрение всех психических процессов - восприятия, мышления (а не только, скажем, чувств) - должно включать и личностный, мотивационный аспект соответствующей деятельности, т.е. выявить отношение личности к задачам, которые перед ней встают. Однако это никак не значит, что можно рассматривать восприятие, мышление и т.д. только как частное проявление от случая к случаю изменяющегося отношения личности к ситуации. Нельзя игнорировать динамику этих отношений в рассмотрении психических процессов, но нельзя все растворить в этой динамике отношений, вовсе исключив статику относительно устойчивых свойств. Все растворять в динамике личностных отношений значит игнорировать наличие у человека устойчивых свойств, сложившихся и закрепившихся в ходе истории. Сводить все в психологии к динамике отношений личности к окружающему не менее неверно и односторонне, чем, игнорируя их вовсе, ограничиваться только статикой свойств. Нельзя рассматривать, например, восприятие только как выражение отношения человека к воспринимаемому, не принимая во внимание общих для всех людей и ситуаций психофизиологических закономерностей чувствительности, деятельности воспринимающих приборов. Ошибочно утверждать целостность и динамику так, чтобы тем самым отвергнуть всякую статику (все устойчивое) и всякую относительную самостоятельность частей (анализаторов и т.п.). Личностный аспект в изучении восприятия, мышления и т.д. необходим, без него не может быть исчерпывающего, конкретного изучения ни одного процесса; но это все-таки только аспект и сделать его единственным - значит закрыть себе путь для раскрытия всех, и прежде всего самых общих, закономерностей психической деятельности. В психических процессах, как и в психических свойствах личности, имеются и более общие и более специальные свойства. Выявление как одних, так и других является правомерной задачей исследования. В зависимости от того, какие из них должны быть изучены, исследователю приходится выбирать условия, при которых именно этот - более общий или более частный - аспект выступит на передний план. К психологии личности обычно относят прежде всего совокупность психических свойств человека (особенно свойств характера и способностей), взаимосвязанных, взаимообусловленных и находящихся друг к другу в отношении определенной субординации. (Существенно не только то, какими психическими свойствами обладает человек, но и то, какую роль - ведущую или служебную - каждое из них играет в общем строе данной личности). Однако неверно представление, будто психология личности, которая сводится при этом к совокупности ее психических свойств, и психология психических процессов образуют две обособленные области. Представление о психологии личности, обособленной от изучения психических процессов, и представление о психических процессах как абстрактных функциях, обособленных от личности, - это две стороны одной и той же ошибочной концепции. На самом деле нельзя построить ни учения о психических свойствах человека в отрыве от изучения его психической деятельности, ни учения о психической деятельности, о закономерностях протекания психических процессов, не учитывая их зависимости от психических свойств личности. Неправомерность такого обособления отчетливо выступает в учении как о способностях, так и о характере. Основной недостаток традиционных испытаний интеллекта заключается именно в их отрыве от психологии мышления. В тестовых испытаниях об интеллекте как способности судят, исходя из результата, который человек дает при испытании, минуя процесс, который к нему ведет. Результат деятельности, конечно, должен быть учтен, но взятый сам по себе, он не однозначный показатель для суждения об интеллекте, о способности. Психологически, личностно, диагностически результат существен именно как результативное выражение процесса мыслительной деятельности. Только учтя последнюю, можно достоверно судить о том, как мыслит и мыслит ли вообще данный человек, давая при испытании тот или иной показатель, определяемый достигнутым им результатом. (Уже эти соображения показывают, почему и в каком отношении неудовлетворительна тестовая диагностика.) Не только диагностирование, но и самое формирование способностей было бы невозможно, будь способности, свойства личности обособлены от психических процессов, от ее деятельности: закрепляющиеся, как бы оседающие в человеке ходы и результаты его деятельности - познавательной, эстетической и т.п. - входят, как мы видели, в самый состав его способностей. Аналогично обстоит дело и со свойствами характера. Каждое свойство характера всегда есть тенденция к совершению в определенных условиях определенных поступков. Истоки характера человека и ключ к его формированию - в побуждениях и мотивах его деятельности. Ситуационно обусловленный мотив или побуждение к тому или иному поступку это и есть личностная черта характера в ее генезисе. Поэтому пытаться строить характерологию как отдельную дисциплину, обособленную от психологии, - значит стать на ложный путь. Более динамические психические состояния личности еще менее могут быть обособлены от процессов. Психические состояния человека - это непосредственно динамический эффект его деятельности и фон, на котором они возникают. Таковы, прежде всего, аффективные состояния, связанные с успехом или неуспехом действий. Динамика этих состояний и закономерности, которым они подчиняются, несомненно составляют важный компонент психологии личности, совершенно очевидно неотрывный от динамики психических процессов. Эти же последние, в свою очередь, не могут быть обособлены от психических свойств и состояний личности, от соотношения уровня ее достижений и сложившегося в ходе предшествующей деятельности уровня ее притязаний (К. Левин). За обособлением психических свойств от психических процессов и тем самым от днеятельности, которая ими регулируется, таится мысль о детерминации поведения человека только изнутри, только внутренними условиями; обособление же психических процессов от психических свойств и состояний личности скрывает за собой отрицание роли внутренних условий в детерминации психических процессов. Значение, которое имеет личность именно в качестве совокупности внутренних условий всех психических процессов, исключает такое обособление психических процессов от личности, ее свойств и состояний. Обособление друг от друга психических свойств и психических процессов - это производный результат разрыва внешних и внутренних условий, продвинутый внутрь психического. Общая концепция, согласно которой внешние причины действуют через внутренние условия, определяющая в конечном счете наш подход к изучению психологии человеческой личности, определяет и понимание путей ее психического развития. В силу того, что внешние причины действуют лишь через внутренние условия, внешняя обусловленность развития личности закономерно сочетается со "спонтанностью" ее развития. Все в психологии формирующейся личности так или иначе обусловлено внешне, но ничто в ее развитии не выводимо непосредственно из внешних воздействий. Внутренние условия, формируясь под воздействием внешних, не являются, однако, их непосредственной механической проекцией. Внутренние условия, складываясь и изменяясь в процессе развития, сами обусловливают тот специфический круг внешних воздействий, которым данное явление может подвергнуться. Это общее положение имеет особое значение для понимания развития личности. Законы внешне обусловленного развития личности - это внутренние законы. Из этого должно исходить подлинное решение важнейшей проблемы развития и обучения, развития и воспитания. Когда исходят из наивного механистического представления, будто педагогические воздействия непосредственно проецируются в ребенка, отпадает необходимость специально работать над развитием, над формированием, строить педагогическую работу так, чтобы обучение давало образовательный эффект, не только сообщало знания, но и развивало мышление, чтобы воспитание не только снабжало правилами поведения, но и формировало характер, внутреннее отношение личности к воздействиям, которым она подвергается. Неверный подход к этой проблеме и ее неразработанность в нашей педагогике - одна из существенных помех в деле воспитания подрастающего поколения. Здесь, как и обычно, подлинно большая теоретическая проблема необходимо оборачивается другой своей стороной как проблема практическая, жизненная. Собственно всякое познание, как бы теоретично оно ни было, имеет, и не может не иметь, отношения к жизни, к практике, к судьбам людей, поскольку в качестве познания оно раскрывает нам действительность и обусловливает возможность действовать в ней. Теоретическое познание, таким образом, это тоже знание практическое, но только более далекой и широкой перспективы. В силу этой своей связи с практикой всякое научное познание имеет прямое отношение к судьбам людей. Поэтому отношение к науке - это вместе с тем и отношение к человеку; оно, следовательно, имеет и моральный аспект. Понимать людей, чтобы их совершенствовать, - таково истинное назначение психологии. Для этого и нужно понять, кик психические явления включаются в жизнь человека в качестве и обусловленных обстоятельствами его жизни и обусловливающих его деятельность, посредством которой он эти обстоятельства изменяет; это же - часть более общей проблемы о месте психического во всеобщей взаимосвязи явлений материального мира. В этой форме выступает для нас здесь основной вопрос философии о соотношении бытия и сознания. итоги Из всех проблем, которые ставит перед человеческой мыслью вселенная, самой трудной оказалась та, которая касается собственной природы мысли, сознания, вообще психического. Вопрос о природе психического и месте его в связи явлений испокон веков и по сегодняшний день - главное средоточие борьбы мировоззрений. В силу сложности психических явлений решение этой проблемы потребовало тысячелетних усилий человеческой мысли. Мы подошли к анализу этой проблемы, прослеживая основные связи и отношения, в которые реально включено психическое, с тем чтобы вскрыть, в каком качестве, с какой характеристикой оно выступает в каждой из этих систем связей. Решение вопроса о природе психического и месте его среди других явлений существенно осложняется тем, что определения психического как идеального, субъективного и т.д., которые в действительности характеризуют психическое в одной системе отношений, неправомерно генерализуясь, превращаются в универсальные, иррадиируя на сферы отношений, к которым они по существу не относятся. Примером может служить перенос противоположности субъективного и объективного, характеризующей психическое в его гносеологическом отношении к объективной реальности, на соотношение психического и физиологического, - перенос, неизбежно приводящий к отрицанию возможности объективного познания психического, к утверждению, будто отражательная деятельность мозга доступна объективному научному познанию только в своем физиологическом выражении. На самом деле в каждой существенной для него системе связей и отношений психическое выступает в особом качестве, в специфической понятийной характеристике. Фиксация одной из этих характеристик как универсальной для психического вообще, с иррадиированным распространением ее с одной системы отношений, в которых выступает психическое, на все остальные - серьезный тормоз на пути решения "психофизической проблемы". Ошибочное представление о дуалистическом раздвоении мира связано прежде всего с неправомерным распространением на психическое во всех связях и отношениях гносеологической противоположности психического как познания и материи как объективной реальности. Бесспорно, психическое в любой своей характеристике качественно отлично от всех других свойств материального мира. Значительность этого качественного своеобразия психического и порождает тенденцию противопоставить психическое всему на свете и на этом противопоставлении расколоть мир надвое. Однако такое противопоставление, приводящее к раздвоению мира, совершенно неправомерно. К тому же сплошь и рядом неверно определяется и коррелят, которому противопоставляется психическое. В формулировке так называемой психофизической проблемы психическое противопоставляется физическому. Физическое же нередко подставляется на место материального вообще; таким образом противопоставление психического и физического превращается в противопоставление психического и материального. На самом деле реально в ходе развития материального мира одно за другим выступают механические и физико-химические, биологические, в частности физиологические, свойства материального мира. Психическое выступает онтологически прежде всего как звено в этом ряду различных свойств материального мира, в ряду деятельностей или проявлений различных форм материи. Нет поэтому никаких оснований ни для того, чтобы из этого ряда выхватить толькое физическое, ни для того, чтобы противопоставлять именно ему психическое: психическое и физическое как таковые - в качестве членов ряда свойств или проявлений материального мира - не противопоставимы друг другу. Не приходится также противопоставлять психическое как таковое, как специфическую деятельность материи на высшей ступени ее развития материальному миру как таковому в целом: психическое - одна из форм деятельности одной из форм материального мира. Правомерное противопоставление психического и материального связано с гносеологическим отношением, в котором материальное выступает в качестве объективной реальности, а психическое - как субъективное и идеальное; в этом качестве психическое и материальное противостоят друг другу. Идеальным является р е - зультативное выражение психической деятельности - образ, идея, особенно когда, объективированные в слове, они выступают как относительно обособленные от психической деятельности. Психическая деятельность человека идеальна, поскольку она духовна, т.е. поскольку она вобрала, включила в себя определенное идейное содержание. Качественное своеобразие психического и противопоставимость психического как познания материальному бытию как объективной реальности не снимают "онтологического" единства бытия, внутри которого впервые возникает познавательное отношение субъекта к миру и вместе с ним противоположность психического как идеального и субъективного материальному бытию как объективной реальности, - относительная и ограниченная сферой именной этих гносеологических отношений. Единство мира, основывающееся на его материальности, выражается, во-первых, в том, что отражение одних явлений в других есть общее свойство всех сфер взаимодействия в материальном мире. В каждой сфере взаимодействия эффект отражения выступает конкретно в других явлениях. Вскрыть эту конкретную форму проявления отражения в каждой специфической сфере взаимодействия - дело в каждом случае особого, специального исследования. Здесь достаточно обозначить общую форму этого отражения; она заключается в том, что любое воздействие одного явления на другое преломляется через внутренние свойства того явления, на которое это воздействие оказывается. Выступая сперва в качестве общей онтологической характеристики бытия, теория отражения получает затем специфическоеЕдинство материального мира выступает, во-вторых, в том, что более общие законы элементарных, лежащих "ниже" сфер бытия распространяют свое действие на все лежащие "выше" области, не исключая при этом существования специфических закономерностей этих последних. Частным выражением этого общего положения является распространение физиологических закономерностей Нейродинамики на психические явления. Несмотря на характерную для гносеологического плана противоположность субъективного и объективного, единство бытия сохраняется и здесь. Оно основывается на том, что гносеологическое содержание восприятия, мышления неотрывно от его объекта, что в своем гносеологическом содержании само оно есть форма отраженного существования вещей и явлений материального мира. Не существует образов, обособленных от вещей; существуют лишь образы вещей. Образ - не идеальный предмет, существующий безотносительно к предмету как материальной вещи, а образ предмета, образ вещи. Сказать, что восприятие есть образ вещи, значит отвергнуть представление, будто образ есть идеальная вещь, существующая обособленно, независимо от материальных вещей, безотносительно к ним. Сказать, что понятие есть "образ" объективной реальности, значит сказать, что мыслительный психический процесс в своем результативном выражении через свои "продукты" (понятия) переходит в сферу объективного знания - арифметического, геометрического, физического и т.д., что понятия одновременно и продукт мыслительной деятельности людей и объективное содержание знания, отражение бытия, форма его отраженного существования. Материалистический монизм сохраняется и в плане гносеологии. Психическая деятельность субъекта не есть нечто чисто субъективное; связь с объективным миром не приходится привносить в нее извне как нечто для нее постороннее, чуждое. Вещи и явления материального мира причастны к самому возникновению психических явлений, так как эти последние возникают в результате воздействия вещей на органы чувств, на мозг в ходе рефлекторной нервной деятельности мозга. Здесь опять-таки не приходится извне соотносить психическую деятельность с мозгом, с его материальной нервной деятельностью психическая деятельность сама есть вместе с тем нервная, точнее высшая нервная деятельность. Отражательная психическая деятельность, являющаяся вместе с тем рефлекторной нервной деятельностью мозга, возникает в процессе взаимодействия индивида с миром и служит для его осуществления. Обусловленная воздействиями мира, она сама обусловливает поведение индивида. Таким образом психическая деятельность вплетается во всеобщую взаимосвязь явлений и как обусловленное, и как обусловливающее. Здесь также значит нет места для обособления психического, для выпадения психических явлений из общей взаимосвязи всех явлений мира. И существо сознательное, человек, при всем своем ни с чем не сравнимом и неповторимом своеобразии един с миром. Роль, которую психические явления играют в жизни и деятельности людей, связана с тем фундаментальным фактом, что с развитием-психической деятельности мир, который сначала действует на организм как совокупность раздражителей, выступает перед человеком как совокупность объектов и объективных обстоятельств, как раскрывающаяся перед ним, доступная созерцанию объективная реальность. Вместе с тем совершается переход от реакций на раздражители к действиям над объектами и к поступкам по отношению к людям. В переходе от слепых реакций на раздражители к сознательным действиям над все шире и глубже раскрывающимися объектами действия и познания закладываются существенные предпосылки человеческого поведения, человеческой жизни, человеческой истории. Здесь, в частности, - одно из условий сознательной практической деятельности, приводящей вещи во взаимодействие друг с другом и таким путем ведущей ко все более объективному, все более глубокому их познанию. По мере того как, изменяя мир, люди все глубже его осознают, сознание человека все полнее охватывает мир во взаимосвязи его явлений, все в большей мере превращается как бы в самосознание мира; мир осознает себя через человека. Прогрессирующее осознание мира, совершающееся в процессе его изменения, в свою очередь, открывает все расширяющиеся возможности для его дальнейшего изменения, дЛя переделки природы и перестройки общества, для построения сознательной деятельностью людей нового мира, новых человеческих отношений. Мы видели: сознание обусловливает поведение, деятельность людей; деятельность же людей преобразует природу и перестраивает общество. Таким образом, сознание входит как обусловливающее во все, на что распространяется деятельность человека, во всю бесконечную цепь событий, которые ею порождаются в жизни мира и в истории общества. Так, на основе фундаментального единства мира и в рамках его осязаемо, весомо, зримо раскрывается значение изменений, которые вносит в мир совершающееся в процессе эволюции, в ходе истории возникновения и развитие человеческого сознания. ПРИНЦИПЫ и ПУТИ РАЗВИТИЯ ПСИХОЛОГИИ ОТ АВТОРА Настоящая книга тесно связана с моей недавно вышедшей в свет книгой "Бытие и сознание". Принципы, развитые в "Бытии и сознании", и прежде всего принцип детерминизма в его диалектико-материалистическом понимании, распространены в моей новой работе на ряд основных проблем психологии. Предлагаемая вниманию читателя книга "Принципы и пути развития психологии" делится на две части. В первой части книги охватывается цикл таких основных и философски, мировоззренчески значимых проблем, как место психических явлений во всеобщей взаимосвязи явлений материального мира, природа ощущения и мышления, проблема личности и сознания. Трактовка большинства этих вопросов имеет единый теоретический стержень - диалектико-материалистическое понимание детерминации психических явлений. Во второй части книги принципиальные проблемы, касающиеся философских основ и естественнонаучных предпосылок психологии, рассматриваются в их историческом выражении. Эта часть книги состоит из ряда отдельных этюдов, но есть, по-видимому, известная объективная логика в том, что автор начинает с анализа психологических воззрений К. Маркса и, отправляясь от "Материализма и эмпириокритицизма" В.И. Ленина, затем переходит к рефлекторной концепции И.М. Сеченова и И.П. Павлова и после этого обращается к советской психологической науке, с позиций которой дается, наконец, анализ некоторых направлений зарубежной психологии XX столетия и ее основных проблем. Главная цель этой книги - популяризация основных положений, к которым я пришел в результате предшествующих работ (некоторые из них здесь непосредственно используются). Надеюсь, что эта книга будет доступнее для более широкого круга читателей, для молодежи, интересующейся психологией и изучающей ее, чем мои предыдущие работы. Работать над развитием науки хорошо, но сделать ее доступной людям не менее важно. Послужить хоть в какой-то мере решению обеих этих задач - мое величайшее желание. С. Рубинштейн Часть первая ВОПРОСЫ ТЕОРИИ 1. ОБЩИЕ ПРОБЛЕМЫ О месте психического во всеобщей взаимосвязи явлений материального мира Соотношение сознания, мысли, вообще психических явлений и материального мира - одна из труднейших и острейших, если не просто труднейшая и острейшая из всех проблем, которые когда-либо стояли перед человеческой мыслью. Именно она издавна и по сегодняшний день является главным средоточием борьбы мировоззрений. Трудность решения этой проблемы связана с тем, что мысль человека, обращенная на природу, на материальный мир, должна сделать самое себя объектом своего исследования, определить свою собственную природу, свое отношение к другим явлениям материального мира, свое место в нем. Трудность решения этой проблемы обусловлена и сложностью самого мышления, сознания как высшего продукта развития мира. Происхождение жизни, соотношение живой органической материи и материи неорганической и происхождение сознания, соотношение психических явлений, сознания и материального мира - это два главных проблемных узла принципиального значения во всей системе научного знания. Из этих двух проблем вторая, пожалуй, труднее и мировоззренчески острее, чем первая. Острота этой последней проблемы проявляется в борьбе двух главных полярных направлений - материализма и идеализма, - выступающих в истории философской мысли в различных формах, связанных с развитием естествознания и обусловленных ходом общественно-исторического развития. В связи с этим и самая проблема, о которой идет речь, выступает в разных формах или формулировках - как проблема психического и физического (так называемая психофизическая проблема), духа и природы, внешнего и внутреннего опыта и т.д. При решении и даже самой постановке этой проблемы сначала естественно выступает качественное своеобразие психического, мысли, сознания. Именно осознание этого своеобразия и приводит к постановке вопроса о соотношении сознания и материального мира. Одностороннее подчеркивание этого своеобразия не раз приводило философскую мысль к роковой попытке противопоставлением психического, духовного и физического, материального расколоть мир надвое. От картезианского дуализма философская мысль двигалась, с одной стороны, к спиритуалистическому монизму, к идеализму, с другой - к механистическому материализму, сводящему высшие формы бытия к низшим. В последние десятилетия под флагом "нейтрального монизма" в махизме, неореализме, прагматизме делались попытки растворить материю и сознание в идеалистически понимаемом опыте. В целом в до- и немарксистской философии до тех пор, пока различным разновидностям идеализма противопоставлялся лишь механистический материализм, философская мысль оказалась не в состоянии решить эту проблему - понять специфические особенности психических явлений, не обособляя их от материального мира. Вопрос о соотношении материи и сознания, материального мира и психических явлений сосредоточен в одном проблемном узле, который прежде всего требует анализа. Согласно диалектическому материализму, единство мира заключается в его материальности. Онтология, т.е. учение диалектического материализма о бытии, выдвигает именно это положение как основное. Из него и исходят те, кто все чаще и все настойчивее утверждает, что психическое материально. Сторонники этой точки зрения, получившей в последнее время некоторое распространение в нашей философской литературе, замыкаются в онтологическом плане и не дают себе труда соотнести его с гносеологическим. С другой стороны, те, кто исходит в рассмотрении проблемы материи и сознания из гносеологического плана, справедливо утверждают, что психическое - идеально, поскольку оно -образ вещи, не сама вещь, а ее отражение. Это правильное положение. Однако оно не дает исчерпывающего решения основного вопроса, пока гносеологический план не соотносится с онтологическим, с диалектикоматериалистическим учением о бытии и не учитываются требования, из него исходящие. Требования эти заключаются в том, чтобы не выводить психическое как идеальное за пределы материального мира, не допускать обособления идеального от материального и внешнего дуалистического противопоставления одного другому. Первый шаг к решению вопроса и устранению коллизии, здесь возникающей, заключается в разграничении обоих планов исследования. В.И. Ленин, как известно, указывал на то, что только в направлении гносеологических исследований оправдано противопоставление материи и духа. "За этими пределами, - писал он, - оперировать с противоположностью материи и духа, физического и психического как с абсолютной противоположностью, было бы громадной ошибкой"'. Для того чтобы прийти к окончательному решению, надо, далее, разграничив, еще и соотнести оба плана - гносеологический и онтологический - и учесть как выводы, вытекающие из одного - гносеологического - плана, так и требования, исходящего из другого - онтологического. Ключ к решению вопроса заключается в том, что, пользуясь выражением Гегеля, особо отмеченным Лениным, одна и та же вещь есть и она сама и нечто другое, поскольку она выступает в разных системах связей и отношений. Говоря конкретнее, психические явления - как и все прочие - в разных системах существенных для них связей и отношений выступают в разных качествах, т.е. другие качества, свойства, аспекты выступают в них как ведущие, определяющие. В гносеологическом плане психическое выступает как идеальное; идеальность является его ведущим, определяющим свойством. Однако идеальность не является при этом исчерпывающей характеристикой психического и не может быть подставлена на его место как нечто ему эквивалентное, его полностью заменяющее. Психическая деятельность идеальна в качестве познавательной деятельности человека, поскольку ее результативным выражением является образ, отражение объективной реальности (идеальным является собственно образ, идея); в качестве рефлекторной деятельности материального органа, мозга, психическая деятельность есть высшая нервная деятельность - не только психическая, но и нервная. Качество идеальности сохраняется за психическим и в этой связи психического и нервного, но на передний план как ведущее здесь выступает не противопоставление психического как идеального образа материальной вещи, а неотделимость психической деятельности от материального органа мозга и его материальной нервной деятельности. ' Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 14. М.: Госполитиздат, 1952. С. 233. Однако этим вопрос не исчерпывается. Недостаточно внешне разграничить и затем соотнести положение об идеальности психического, характеризующее его в гносеологическом плане, и положение о материальности мира как основы его единства. Это последнее положение должно быть учтено в самой трактовке отражения как идеального. Для реализации этого требования надо преодолеть ту точку зрения, господствовавшую в домарксовском материализме, согласно которой отражение мыслится как непосредственное отношение образа к вещи, помимо отражательной деятельности субъекта, так что образ, идеальное выступает как самостоятельный член основного гносеологического отношения. При такой трактовке отражения неминуемой становится опасность дуалистического противопоставления идеального материальному и выведения первого за пределы второго. На самом деле исходными членами основного гносеологического отношения являются не образ и вещь, а познающий, отражающий объективную реальность субъект и объективная реальность, с которой субъект взаимодействует. Это, конечно, не значит, что вопрос об отношении образа и вещи как таковой снимается; это значит только, что за этим отношением вскрывается другое, более фундаментальное, исходное. Поскольку на самом деле отражение - это процесс взаимодействия двух материальных реальностей, психическая деятельность, результативным выражением которой является образ вещи, сохраняет как познавательная деятельность субъекта характер идеальной и вместе с тем идеальное не выводится за пределы материального мира, не обособляется от него, не противопоставляется ему; основное положение "онтологии" диалектического материализма, согласно которому основой единства мира является его материальность, таким образом, сохраняется. Понимание отражения как познавательной деятельности субъекта, по отношению к которой идеальное (образ, идея) является чем-то производным, и учет того положения, что психическая деятельность как познавательная деятельность человека и она же как отражательная деятельность мозга могут выступать в разных качествах, что в разных связях разные качества могут выступать в них как ведущие, - таковы два первых условия правильного решения проблемы идеального и материального, в котором объединяются требования как гносеологии (теории познания), так и онтологии (учения о бытии) диалектического материализма. Таким образом, мы признали идеальность специфической чертой психического. Психическая деятельность идеальна в качестве познавательной деятельности человека, результативным выражением которой является "образ" предмета (или явления). Вместе с тем мы убедились, что признание идеальности психической деятельности не превращает ее в нечто чисто духовное, не выводит ее за пределы материального мира, не обособляет идеальное от материального, не противопоставляет одно другому. Теперь перед нами открыт путь для выяснения многосторонней связи психического, сознания с материальным миром. Мы начнем с вопроса о чертах или свойствах сознания, общих у него со всем материальным миром. Ленин, как известно, считал логичным предположить в самом фундаменте материального мира свойство отражения. Что же представляет собой отражение как общее свойство материального мира и что может дать признание, учет этого общего свойства для фундирования психического как отражения? Если говорить об отражении как общем свойстве материального мира, надо первым делом придать этому, как бы образному, фигуральному выражению определенный, точный, научный смысл. Отражение как общее свойство материи, всех сфер взаимодействия в материальном мире заключается, во-первых, в том, что внешние воздействия обусловливают и самое внутреннюю природу вещей и явлений, как бы откладываются в ней так, что в каждом явлении результатами своих воздействий на него как бы "представлены", отражены все взаимодействующие с ним предметы; при этом, во-вторых, любое воздействие одного явления на другое преломляется через внутренние свойства того явления, на которое это воздействие оказывается. Результат любого воздействия на явление или предмет зависит не только от явления или тела, на него воздействующего, но и от природы, от собственных внутренних свойств того предмета или явления, на которое это воздействие оказывается. Все в мире взаимосвязано и взаимообусловлено, в этом смысле все детерминировано, но это не значит, что все может быть однозначно выведено из причин, действующих в качестве внешнего толчка обособленно от внутренних свойств и взаимосвязи явлений. Эти положения, об истинности которых свидетельствует вся практика современных научных исследований любых явлений в самых различных областях знания, определяют ясный и точный смысл того содержания, которое мы вкладываем в понятие отражения как всеобщего свойства материального мира. "Отражение", взаимодействие, при котором одни явления своими воздействиями представлены или отражены в других, - это некоторый аналог психического отражения. Это не означает, само собой разумеется, что в самом фундаменте материи имеется сознание, психика, но это означает, что в материальном мире имеются черты, по крайней мере формально сходные с ними, некоторые исходные предпосылки для их развития. Сознание как отражение не вовсе чужеродно и "одиноко" в мире; оно не привнесено извне; в самом фундаменте материи есть свойства, аналогичные ему, предпосылки для его естественного и закономерного развития. Наличие в материальном мире "отражения" в вышеуказанном смысле получает свое выражение в диалектика-материалистическом принципе детерминизма - основном методологическом принципе научного познания психических явлений. В отличие от механистического детерминизма, с точки зрения которого внешние причины непосредственно определяют эффект своего воздействия, независимо от собственных свойств тела или явления, на которые это воздействие оказывается, согласно диалектико-материалистическому детерминизму, всякое действие есть взаимодействие, внешние причины действуют посредством внутренних условий. Так понимаемый принцип детерминизма является собственно не чем иным, как определяющим построение научной теории практическим, оперативным, методологическим выражением вышеустановленного характера взаимосвязи и взаимодействия самих явлений в материальном мире. Мы далее увидим, что это понимание детерминизма является решающим, в частности, для рефлекторной теории (отражательной) деятельности мозга и для теории отражения в теории познания. Общий принцип взаимодействия явлений (общее свойство отражения) осуществляется в столь же многообразных формах, как многообразна природа тех же явлений, которые вступают во взаимодействие. Вживой природе появляется своя специфическая форма отражения -раздражимость. В наиболее высоко организованной материи этот принцип выступает в виде рефлекторного характера деятельности мозга. Рефлекторная деятельность - это, говоря попросту, деятельность, ответная на действие раздражителей, это деятельность мозга, осуществляющая взаимодействие организма, индивида с миром. Принцип рефлекторности, относившийся сначала только к нижним этажам нервной системы, на деятельность головного мозга впервые всерьез со всеми из. этого вытекающими последствиями распространил И.М. Сеченов. Выясняя особенности рефлексов головного мозга ("выученных", т.е. временных, условных, прижизненно приобретаемых), И.М. Сеченов отметил, что они не связаны с раз и навсегда морфологически фиксированными путями. Он особенно подчеркнул, что рефлексы головного мозга - это рефлексы "с психическим осложнением", что психический процесс входит в рефлекторную деятельность головного мозга как ее "интегральная часть". Включаясь в рефлекторную деятельность, психические процессы и сами совершаются по рефлекторному принципу. Сеченов этим не свел психическую деятельность к деятельности нервной, физиологической, а распространил рефлекторный принцип на психическую деятельность. Рефлекторная деятельность - это деятельность и нервная и вместе с тем психическая. Эта капитальная мысль получила свое дальнейшее развитие в учении И.П. Павлова о высшей нервной деятельности. Исследование рефлекторной деятельности анализаторов показывает, как в процессе их рефлекторной нервной деятельности закономерно возникают ощущения, т.е. психические явления. Никак, значит, не приходится извне соотносить психическую деятельность как, якобы, по своей природе чисто духовную с материальной, нервной деятельностью материального органа - мозга; психическая деятельность неотделима от нее. Распространение принципа рефлекторности на психическую деятельность (или на деятельность мозга вкачестве психической) означает, что психические явления возникают в результате не пассивной рецепции механически действующих внешних воздействий, а обусловленной этими воздействиями ответной деятельности мозга, которая служит для осуществления взаимодействия человека как субъекта с миром. Зависимость психических явлений от внешних воздействий опосредствуется ответной деятельностью мозга. Рефлекторная теория психической деятельности в этом общем ее понимании это, таким образом, не что иное, как распространение диалектико-материалистического принципа детерминизма на психическую деятельность мозга. Это, таким образом, не непосредственно рефлекторная теория, как она была сформулирована Сеченовым и Павловым, а ее более или менее далеко идущее обобщение. Рефлекторная деятельность, в результате которой возникают психические явления, начинается с воздействия на человека раздражителей - вещей и явлений мира. Рефлекторный характер психической деятельности мозга означает, что вещи и явления материального мира изначально причастны к самому происхождению психических явлений, что психические явления связаны с ним в самом своем генезисе. Если сначала рассматривать психические явления как только чисто субъективные, то все попытки затем извне привнести в них связь с объективным миром оказываются тщетными, но на самом деле психические явления изначально, в самом своем происхождении - не чисто субъективные порождения органов чувств и мозга; отношение к миру, связь с ним никак не приходится устанавливать дополнительно, привносить в психические явления извне. Психические явления - продукт мозга, взаимодействующего с миром; значит, связь психических явлений с мозгом это и есть связь их с миром. Психическое, сознание, "дух" - это "функция мозга, отражение внешнего мира"^. В силу рефлекторного характера деятельности мозга психические явления, порожденные деятельностью мозга, являются вместе с тем отражением мира. Рефлекторная теория психической деятельности - связующее звено между положением, согласно которому психические явления по своему происхождению - продукт деятельности мозга, и другим, согласно которому они- отражение объективной реальности. 2 Ленин В.И. Соч. Т. 14. С. 78. 220 С возникновением в ходе рефлекторной деятельности ощущений, психических явлений возникает и познавательное отношение к объективной реальности; п с ихическая деятельность, выступившая сперва как рефлекторная деятельность мозга, выступает в этой связи в качестве познавательной деятельности человека. Каково же отношение познавательной деятельности человека к объективной реальности? Ответом на этот вопрос является теория отражения диалектического материализма. На уровне психической деятельности как познавательной деятельности человека общая теория отражения (т.е. взаимодейстия в вышеуказанном его понимании), основные черты которой выражены в обозначенном выше принципе детерминизма, переходит в специальную теорию отражения как принцип гносеологии. Под "отражением" мы разумеем не столько отражение объекта всубъекте, при котором образ объекта возникал бы непосредственно в результате механического воздействия объекта, воспроизводимого, таким образом, в субъекте, сколько отражение объекта субъектом, при котором воздействия объекта преломляются через субъект, опосредствуются его деятельностью. Отражение менее всего означает одностороннее воздействие и пассивное воспроизведение реального в сознании, мысли, в идеальном. Термин "отражение" фиксирует два обстоятельства: во-первых, вопреки агностицизму он утверждает возможность адекватного познания, идеального - чувственного, мысленного восстановления объекта и, во-вторых, он указывает на то, что это познание осуществляется благодаря преломлению воздействия объекта через субъект, через его деятельность - познание и действие, неразрывно друг с другом связанные. Образ вещи - результат взаимодействия субъекта с объектом. Процесс "отражения" совершается, согласно принципу детерминизма, в его указанном выше диалектик о-материалистическом понимании. Теория отражения диалектического материализма - это распространение диалектико-материалистического принципа детерминизма на познавательную деятельность человека, подобно тому как рефлекторная теория - это распространение того же диалектико-материалистического принципа на психическую деятельность мозга. Согласно теории отражения, познание детерминируется объектом, существующим вне и независимо от познания, от того, как он познается (и познается ли он вообще). Но объект детерминирует результат познавательной деятельности не прямо, не непосредственно, не механически, а опосредствованно - через подчиненную объективным закономерностям рефлекторную деятельность мозга, аналитико-синтетическую познавательную деятельность человека. В отношении психической деятельности как рефлекторной деятельности мозга имеет место опосредствование действия раздражителей ответной деятельностью мозга. Подобно этому в отношении психической деятельности мозга как познавательной деятельности человека в качестве опосредствования воздействий объективного мира выступает практическая деятельность человека. Это последнее положение имеет фундаментальное значение для понимания познания человеком действительности. При механической, непосредственной детерминации познавания объектом адекватность познания объекту была бы вопреки тому, что представляется на первый взгляд, невозможна. Поясним этот тезис на примере восприятия. Господствовавшей в средние века томистской теории восприятия Декарт, в соответствии с духом естествознания его времени, противопоставил причинную теорию восприятия. Согласно этой теории, чувственный образ, возникающий в нас, имеет действительность, воздействующую на нас (на наши органы чувств), своей причиной. Именно из этого положения последующая идеалистическая философия сделала тот субъективистский вывод, что мы познаем не объекты, а лишь эффект, который их воздействие производит на нас. Из того, что вещь является причиной восприятия, делается вывод, что она не является, более того, что она не может быть объектом восприятия. В наше время Рассел усиленно выдвигает и использует "причинную теорию" восприятия для того, чтобы, отправляясь от допущения причинного отношения между объектом и "причиняемым" им образом, отвергнуть возможность восприятия как чувственного познания вещей (см. об этом подробнее дальше). Указанный выше субъективистский вывод действительно следует из причинного понимания объекта и порождаемого им в нас чувственного образа, если исходить из механистического понимания причины и не учитывать обусловленной внешними воздействиями ответной деятельности субъекта, его мозга в ее как физиологическом, так и психологическом выражении. На самом деле чувственное познание, восприятие включает и внешне обусловленную ответную деятельность: внешние воздействия непрерывно подвергаются рефлекторно осуществляемому анализу, синтезу, обобщению, посредством которых совершается отражение действительности. Все более глубокое мысленное восстановление объекта опосредовано деятельностью анализа, синтеза, абстракции и обобщения, преобразующей те исходные чувственные данные, которые не в состоянии адекватно раскрыть "сущность" объекта в абстракции от маскирующих ее сторонних, несущественных, привходящих обстоятельств. В процессе познания внешние воздействия, причины, условия опосредованы внутренними закономерностями познавательной деятельности, направленной на мысленное восстановление объекта. Теория отражения диалектического материализма представляет собой, по существу, распространение выше сформулированного диалектико-материалистического принципа детерминизма на теорию познания. (Рефлекторная теория - это распространение диалектически понимаемого принципа детерминизма на психическую деятельность как деятельность мозга; теория отражения - распространение того же принципа на психическую деятельность как познавательную деятельность человека.) Говоря о теории отражения диалектического материализма, надо особенно отметить еще две ее черты. Первая из этих особенностей выражается в том, что преодолевается то дуалистическое обособление образа от вещи, от предмета, которое характеризовало теорию образов (Picture theory) так называемого репрезентативного реализма последователей Локка и, далее, Декарта. Согласно этой теории, образ мыслился как первично чисто субъективное образование, существующее в, якобы, замкнутом внутреннем мире сознания, как некая идеальная вещь, подобно тому, как материальная вещь существует во внешнем мире, и вместе с тем утверждалось, что образ как-то представительствует, репрезентирует вещь, соответствует ей. Исходные предпосылки этой теории обособляют образ от вещи, так что образ, согласно своей исходной характеристике, собственно перестает быть образом вещи, а, значит, и вообще образом в собственном смысле слова, так как образом в подлинном смысле слова нечто становится лишь через свое отношение к предмету, к отображаемому. Эти исходные предпосылки репрезентативного реализма исключают возможность "сличить" образ с вещью, с предметом. Истина в этих условиях превращалась в "соответствие" членов двух разнородных, друг с другом внутренне, по существу несвязанных рядов: дуалистическая теория параллелизма с соотношения психических и физиологических процессов распространялась, таким образом, и на гносеологическую область, на соотношение образа, мысли и ее объекта. Истина представлялась как соответствие того, что мы утверждаем о мыслях, тому, что имеет место в бытии; между тем на самом деле она есть адекватность того, что мы в мыслях утверждаем об их объекте, о бытии, тому, что есть в этом последнем. Теория образов старого, так называемого репрезентативного реализма строилась на дуалистической основе, теория отражения диалектического материализма - на основе материалистического монизма. В этом (и всем том, что отсюда вытекает) заключается первая существенная черта теории отражения диалектического материализма. Вторая ее черта, отличающая ее от теории образов Домарксового материализма, состоит в распространении диалектики на процесс познания. Эта черта непосредственно связана с положением, согласно которому основным гносеологическим отношением является отношение познающего субъекта к объективной реальности, так как диалектика, о которой здесь идет речь, это диалектика субъекта и объект а, их взаимоотношений, диалектика объективного и субъективного. Диалектична не только действительность, отражаемая познанием, но диалектичен и сам процесс познания. В процессе познания различные определенности одна за другой полагаются в образе как объективные, затем снимаются в поступательном ходе познания как субъективные, уступая место новым, все более объективным. Через весь процесс познания проходит диалектика объективного и субъективного, объекта и субъекта. Для Домарксового материализма, игнорировавшего субъект и его деятельность, отражение сводилось к статическому отношению образа и вещи. На самом деле образ существует лишь в отражательной деятельности субъекта, его мозга, лишь в процессе познания. Он - результат взаимодействия субъекта с действительностью, с объективной реальностью. В процессе этого взаимодействия один образ снимается другим, все более адекватным предмету, в результате каждый раз на новом уровне осуществляющейся связи внешних и внутренних условий познавательной деятельности. Объективные условия (воздействия объекта) преломляются через все новые внутренние условия, преобразованные в результате предыдущего взаимодействия внешних и внутренних условий. С пониманием познания как процесса взаимодействия субъекта с объективным миром связана и ведущая роль в процессе познания практики, которая все глубже выявляет свойства вещей, приводя их во взаимодействие друг с другом. Раскрытие за статическим отношением образа и вещи диалектики взаимоотношений субъекта и объективной реальности снимает, как мы видели, всякое выведение идеального за пределы материального мира, его обособление и дуалистическое противопоставление материальному миру; оно утверждает материалистический монизм. Таким образом мы видим, что и в сфере познания, где существенное значение имеет относительное противопоставление субъективного и объективного, сохраняется внутренняя связь психической деятельности как познавательной деятельности человека с объективной реальностью. Познавательная деятельность совершается в процессе жизни людей и на ее основе. И рефлекторная деятельность мозга, в качестве каковой первоначально выступает психическая деятельность, есть деятельность органа, служащего для осуществления взаимодействия организма, индивида, человека с окружающим миром - взаимодействия, составляющего процесс их жизни. Поэтому, желая выяснить вопрос о месте психических явлений во всеобщей взаимосвязи материального мира, нельзя не поставить в качестве завершающего и в этом смысле важнейшего вопроса - вопрос о месте и роли психических явлений в жизни людей. Прежде всего психические явления, психическая деятельность, психические свойства людей выступают как детерминированные условиями (и образом) жизни людей. При этом детерминация психических явлений происходит согласно схеме: внешние воздействия действуют через внутренние условия. Механистическая схема здесь еще менее применима, чем в какой-либо другой области. Здесь она терпит явный крах. Именно эту очевидную несостоятельность механистической схемы объяснения психических явлений и использовал индетерминизм, чтобы закрепиться в психологии. Заостренным выражением механистического понимания детерминации в психологии является схема "стимул-реакция" первоначального уотсоновского бихевиоризма. Механистичность этой схемы заключается в том, что она не учитывает опосредствующую роль психических явлений в детерминации поведения, деятельности человека объективными условиями его жизни. Психические явления выступают в жизни человека не только как обусловленные, но вместе с тем и как обусловливающие; определяемые условиями жизни человека, психические явления обусловливают его поведение, его деятельность. Нужно со всей определенностью сказать: не признание, а отрицание, игнорирование роли психических явлений в детерминации поведения людей ведет к индетерминизму. Так называемый эпифеноменализ м, т.е. концепция, согласно которой психические явления - это лишь бездейственные спутники единственно реальных и действенных физических явлений, которые, по образному выражению Джемса, так же мало влияют на реальный ход жизни, как тень, отбрасываемая путником, на его движение, этот эпифеноменализм - не что иное, как оборотная сторона вульгарного механицизма. Один так же несостоятелен, как другой. Нельзя дать подлинно детерминистическую трактовку поведения, не учтя роли психических явлений в его детерминации. Исследование показало, что движение, как правило, регулируется ощущением, чувственными сигналами, поступающими как от окружающей среды, так и от движущегося органа. Еще И.М. Сеченов сформулировал "начало", как он выражался, соответствия движения оущению. И.П. Павлов осветил роль чувственных сигналов в формировании произвольных движений; современные исследования "построения движений" и действий человека показали, что более сложные действия человека регулируются психическими явлениями все более сложного порядка. Так, движения пишущей руки, движения, посредством которых осуществляется письменная речь, - если говорить сперва только о буквенном начертании соответствующих слов, - регулируются ("афферентируются") фонематическими обобщениями, подчиненными смысловым соотношениям. (Фонема, как известно, это звук, который в данном языке выполняет функцию различения значений слов и их грамматических форм.) Характеризуя теорию так называемого "автоматизма" (т.е. механистического детерминизма и эпифеноменализма), Джемс писал, что, согласно этой теории, зная в совершенстве нервную систему Шекспира и все воздействия на нее со стороны окружающей среды, можно было бы полностью объяснить, почему в известный период его жизни его рука начертила какими-то неразборчивыми мелкими черными знаками известное число листов, которые мы для краткости называем рукописью "Гамлета"; мы могли бы объяснить причину каждой помарки и переделки, мы все бы это поняли, не предполагая при этом в голове Шекспира решительно никакого сознания. Таким образом психические явления выпадают, согласно Джемсу, из всеобщей взаимосвязи всех явлений материального мира; как будто на первый взгляд строго детерминистическая концепция - теория автоматизма - своей оборотной стороной имеет эпифеноменалистический индетерминизм. На самом деле, как уже было сказано, смысловое содержание участвует в "афферентации", в регулировании движений, и сами движения руки Шекспира, посредством которых он начертал текст своего бессмертного произведения, необъяснимы без учета их смыслового содержания. Замысливание "Гамлета" включалось в "афферентацию" движений, посредством которых был написан его текст; развертывание смыслового содержания "Гамлета" и начертание его текста составляют "афферентационную" и исполнительскую часть единого процесса. Многочисленные патопсихологические исследования показали, что за а пра кс и е и, то есть нарушением волевого, так называемого произвольного действия, обычно стоит агнозия - нарушение познания, мышления. В построении произвольных действий участвует их смысловое содержание, мысли человека^. Когда идеалист подчеркивает роль идей в жизни человека и утверждает, что мысли и помыслы людей управляют их поступками, ошибка его состоит совсем не в том, что он признает действенную роль идей; идеи, мысли, помыслы - такие, какими они бывают в действительности, насыщенные человеческими чувствами, пронизанные страстью, и в самом деле движут поступками людей; ошибка идеализма состоит в том, что он рассматривает идеи как нечто первичное, в том, что он не видит их производного характера, не учитывает того, что в качестве обусловливающих идеи, мысли, психические явления включаются в жизнь человека, будучи прежде всего сами обусловленными ходом его жизни. Подводя итоги, мы видим: психические явления, сознание не вовсе чужеродно материальному миру и не обособленно от него; с самым фундаментом материального мира его объединяет общее свойство отражения. Рефлекторная, отражательная деятельность мозга сама является и материальной нервной деятельностью материального органа мозга и вместе с тем деятельностью психической. Обращаясь к психической деятельности мозга как познавательной деятельности человека, мы опять-таки находим в познании взаимосвязь внешних воздействий и внутренних условий: познание детерминируется объектом, воздействие объекта, детерминирующего познание, преломляется через подчиненную объективным закономерностям познавательную деятельность, которая преобразует чувственные данные, не раскрывающие существенные свойства объекта, и приводит путем анализа и синтеза к мысленному восстановлению объекта. Наконец, всматриваясь в жизнь человека, мы видим, как психические явления вплетаются в ткань ее и как обусловленное и как обусловливающее, как зависящие от условий жизни и как обусловливающие поведение людей, посредством которого эти условия изменяются. Сознание обусловливает поведение, деятельность людей; деятельность же людей изменяет природу и перестраивает общество. Таким образом сознание человека входит как обусловливающее во все то, на что распространяется деятельность человека, во всю бесконечную цепь событий, которые ею порождаются в жизни мира и в истории общества. Мы отметили специфические особенности психического, сознания, но нигде это своеобразие сознания, идеального не ведет к раскалыванию мира надвое; единство мира, основывающееся на его материальности, сохраняется по всем линиям, во всех направлениях, в каждом из тех аспектов, в которых при конкретном рассмотрении выступает вставшая перед нами проблема: бытие, материальный мир и сознание. Эта большая теоретическая проблема, как и все проблемы большой теории, имеет не только отвлеченно-теоретическое, но и практическое, жизненное значение. Правильно поставленные вопросы познания мира в конечном счете связаны с задачами его преобразования. Вопрос о связи психического с материальным, о зависимости психического от материальных условий - это вопрос не только о познании, но и об управлении психическими процессами. Решение вопроса о зависимости того или иного протекания психических процессов либо формирования тех или иных психических свойств от объективных условий определяет пути направленного изменения психологии людей, пути их воспитания. ^ Goldsiein К.. Gelb A. Psychologie analyse himpathologischer. FSIIe, 1920; Head H. Aphasia und Kindred Disorders of Speech. Cambridge. 1926. Vol. I, II. CM. также: Новое в учении об апраксии, агнозии и афазии. М., 1934 (Особенно Кроль М.Б. "Старое и новое в учении об апраксии"); Лурия А.Р. Травматическая афазия. М" 1947. С. 188-196; Gritchley X. Parential lob. L" 1953. 8. Рубинштейн С.Л. 225 Вопросы психологической теории Основной акт, которым определяется право на существование новой научной области, заключается в открытии или выделении определенного круга явлений, развивающихся или функционирующих согласно своим собственным внутренним закономерностям. Марксизм утвердился как наука об общественных явлениях благодаря тому, что он вскрыл специфические законы их детерминации. И так же обстоит дело с каждой дисциплиной, поднимающейся до уровня науки. Главная задача всякой теории, в том числе психологической, - вскрыть основные специфические закономерности изучаемых явлений. Каждая теория строится на том или ином понимании детерминации явлений". Теоретическим фундаментом нашего подхода к построению психологической теории является принцип детерминизма в его диалектико-материалистическом понимании. Как нами уже отмечалось выше, он может быть кратко сформулирован в одном положении: внешние причины действуют через внутренние условия. Тем самым снимается антитеза между внешней обусловленностью и внутренним развитием или саморазвитием (самодвижением). Именно их внутренняя взаимосвязь образует основу для объяснения всех явлений, в том числе и психических. С понятием детерминизма часто связывают механистическую концепцию, которая господствовала в науке XVU-XVIII вв. Она исходила из понятия причин как внешнего толчка, непосредственно определяющего эффект, вызываемый ею в другом теле или явлении. Эта механистическая теория детерминизма лишь по видимости, с некоторым приближением могла быть применена в классической механике к механическому движению точки. Она оказалась в такой форме не всегда применимой уже в квантовой механике. Она явно не в состоянии дать адекватное объяснение явлений органической жизни. Здесь одно и то же воздействие дает разный эффект по отношению к организмам с разными свойствами и по отношению к одному и тому же организму в разных условиях. Эффект внешнего воздействия зависит от внутреннего состояния организма, на который это воздейстие оказывается. Это положение, относящееся ко всем органическим явлениям, имеет еще бблыпую силу по отношению к психическим явлениям. Таким образом коренная слабость механистического детерминизма заключается в том, что он пытался - безуспешно - установить непосредственную зависимость конечного результата внешнего воздействия от этого последнего, минуя внутренние условия того явления (или тела), на которое это воздействие оказывалось. Выражением механистической концепции детерминизма в психологии является, как уже " Кибернетика, поскольку она - учение об информации, или обратных связях, является собственно учением об одном виде или аспекте детерминации процессов. Именно этим обусловлена ее универсальная применимость к разным областям. Она - учение о детерминации процессов, в ходе которых каждый последующий обусловлен результатами предыдущего. В докибернетических машинах, машинах без обратных связей, каждое действие машины было обусловлено ее устройством и не зависело от предыдущих ее действий; в кибернетических машинах информация о результатах каждого действия машины, о внесенных им изменениях включается в число условий, от которых зависит следующее действие машины. Притязания кибернетики на то, что ей "подчиняются" самые различные области знаний (теория машин, физиология мозга, общественные науки) или виды изучаемых ими процессов, опираются на то или означают только то, что во всех этих областях имеются процессы, детерминация которых обнаруживает эту зависимость каждого следующего действия от результатов предыдущего; изменения, вносимые результатом одного про4"ееея1ли действия, "ходя^в число условий, которыми определяется последующее. Учение об информации, или обратных связях, кибернетика - это учение об одном определенном виде или аспекте детерминации. В этом во всяком случае ее ядро, суть, все остальное - техника. Кибернетика - лишь частный случай общего учения о детерминации процессов и явлений. Разработка этого последнего во всем его многообразии таит в себе огромные возможности и открывает безграничные перспективы. Разработка учения о детерминации - одна из грандиознейших задач науки. Здесь нами предвидятся принципиальные возможности построения целой системы алгоритмов для различных сторон или моментов детерминации явлений, отмечалось, первоначальная схема строгого, уотсоновского бихевиоризма "стимулреакция". Слабость механистического понимания детерминизма и использовал индетерминизм, издавна закрепившийся в идеалистической психологии и ныне проникающий, как известно, и в физику - в квантовую механику. Преодолевая механистическое понимание детерминизма, детерминизм в его диалектико-материалистическом понимании, отмечая значение внутренних условий и подчеркивая их взаимосвязь с ведущими внешними условиями, выбивает почву из-под индетерминизма, лишая индетерминизм основных его аргументов. Примером детерминизма нового типа может служить и павловское учение. Для того чтобы это стало ясным, нужно (быть может, больше, чем это обычно делается) подчеркнуть в концепции И.П. Павлова один аспект, который не всегда достаточно отчетливо осознается и надлежащим образом освещается. Говоря об учении И.П. Павлова, обычно подчеркивают, что оно исходит из внешних отношений организма со средой, с условиями его жизни, и самый мозг, по Павлову, его высшие этажи служат осуществлению этих внешних отношений. Однако Павлов смог создать научную теорию, подлинное учение об этих внешних отношениях организмов со средой, вскрыть закономерности, которым они подчиняются, только благодаря тому, что он обратился к изучению внутренних закономерностей мозговой деятельности, опосредствующих связь внешних воздействий на организм и его реакции^. Павловское учение раскрывает внешние отношения организма с условиями его жизни в их закономерностях именно потому, что оно вскрывает внутренние взаимоотношения процессов, которыми эти внешние отношения опосредствуются. Учение И.П. Павлова нашло специфическую форму выражения этого общего принципа, отвечающую задачам физиологического изучения высшей нервной деятельности. Задача психологии заключается в том, чтобы найти для тех же философских принципов, которые лежат в основе учения о высшей нервной деятельности, новую, специфическую для психологии форму их проявления. Общность принципов, которые по-своему выступили бы в учении о высшей нервной деятельности и психологии, есть единственно надежная основа для того, чтобы психология "наложилась" на учение о высшей нервной деятельности и сомкнулась с ним без ущерба для специфики каждой из этих наук. "Рефлекторное" понимание психической деятельности, как выше отмечалось, означает, что психическая деятельность есть внешне обусловленная ответная деятельность; она - внешне обусловленная ответная деятельность мозга человека. Это значит, что психические явления определяются взаимодействием человека как субъекта с объективным миром. В этом положении в неразвернутой и частной форме заключена мысль, которая получила развернутое и обобщенное выражение в диалектико-материалистическом понимании принципа детерминизма. Этот общий принцип осуществляется в столь же многообразных формах, как многообразна природа явлений, вступающих во взаимодействие. В этой своей общности как философский принцип он относится не к одной какой-нибудь специальной области явлений, а ко всем явлениям. В каждой специальной области явлений, применительно к каждой особой форме взаимодействия, он должен поэтому получить свою особую форму проявления. Строя психологию на основе диалектического материализма, надо найти ту специальную форму проявления, которую диалектикоматериалистический принцип детерминизма должен получить применительно к психическим явлениям. Решение вопроса об этой специфической форме его проявления упирается в вопрос о соотношении физиологического и психологического в учении о высшей нервной деятельности и психологии. - См. об этом подробнее раздел "О рефлекторной теории И.М. Сеченова и И.П. Павлова". 8* 227 В ходе развития рефлекторной деятельности мозга возникают новые - психические - явления: ощущения, восприятия и т.д. Тем самым закономерно возникает новый объект исследования и встают новые задачи его изучения - задачи психологии. Рефлекторная деятельность коры - это одновременно деятельность и нервная (физиологическая) и вместе с тем психическая (поскольку это одна и та же деятельность, выступающая в различных отношениях). Поэтому возникает задача ее изучения, во-первых, в качестве нервной деятельности, определяемой физиологическими законами нервной динамики (процессов возбуждения и торможения, их иррадиации, концентрации и взаимной индукции), во-вторых, в качестве психической (как восприятия и наблюдения, запоминания, мышления и т.д.). Однако здесь - как и вообще - определяющим предмет науки является высшая, т.е. более специфическая, его характеристика. Каждая наука изучает явления действительности в специфических для данной науки отношениях. Для физиологии действительность выступает как совокупность раздражителей, воздействующих на м о з г, на анализаторы; для психологии - в качестве объектов познания и действия, объектов, с которыми взаимодействует человек как субъект. Сначала - до возникновения организма, способного реагировать на раздражители, - бытие, действительность существует в виде процессов и вещей. С возникновением организмов явления материального мира (вещи, процессы) выступают соотносительно с организмами, на которые они воздействуют, и в качестве раздражителей. Это взаимодействие совершается в "онтологическом" плане. Пока вещи выступают только в качестве раздражителей, еще отсутствует гносеологический план; здесь нет еще ни объектов, ни субъекта в собственном смысле слова. В процессе воздействия раздражителей на организмы, обладающие рецепторами (анализаторами, органами чувств), и их ответной деятельности возникают ощущения. Раздражители, отраженные в ощущении, могут действовать в качестве сигналов, не осознаваясь как объекты. Экспериментальным доказательством этого положения являются опыты, свидетельствующие о том, что испытуемый может правильно реагировать на чувственный сигнал, не осознавая сигнала, на который он отвечает (Э. Торндайк, Л.И. Котляревский и др.). Явления (вещи, процессы), служащие раздражителями и выступающие по отношению к организму, его органам (анализаторам) в качестве таковых, осознаются, когда они выступают в качестве объектов. Осознание вещи или явления как объекта связано с переходом от ощущения, служащего только сигналом для действия, для реакции, к ощущению и восприятию как образу предмета (или явления). Собственно сознание (в отличие от психического вообще) начинается с появлением образа предмета (объекта) в специальном гносеологическом значении этого термина. Раздражители, отраженные в ощущении, в сознании, выступают в качестве объектов. Понятие объекта - это гносеологическая категория; понятие раздражителя - категория физиологическая. Так как все научное рассмотрение мира не может быть сведено к физиологическому рассмотрению мира, а необходимо заключает в себе гносеологический (и психологический) аспекты, понятие объекта не может быть сведено к понятию раздражителя^ ^ Это различение понятий раздражителя и объекта, связанное с различием, с одной стороны, физиологического, с другой стороны, гносеологического и психологического аспекта научного рассмотрения взаимоотношений индивида и окружающего мира, носит принципиальный характер. Поэтому о простом недопонимании смысла этого разграничения понятий и аспектов свидетельствовала бы попытка, признав невозможность подстановки на место объекта простого раздражителя, подставить на его место комплексный раздражитель. Последний относится к тому же плану физиологических отношений, как и 228 Отношение к объекту существенно как для гносеологического, так и для психологического плана. Различие между гносеологическим и психологическим углом зрения заключается в том, что гносеология делает предметом своего изучения само это отношение к объекту, а психология рассматривает психический процесс в этом отношении к объекту. Специфические задачи психологии начинаются в связи с переходом к изучению осуществляемой мозгом психической деятельности человека. Психология, изучающая психическую деятельность людей -одна из наук о человеке. Это наука, вскрывающая закономерности осуществляемой мозгом психической деятельности человека. Два положения принципиального характера определяют наш подход к психологии человека. Это, во-первых, понимание психических явлений вообще, как продукта развития материального мира; это, во-вторых, понимание психологии человека в ее специфических особенностях, как общественно обусловленного продукта истории^. Вопрос о месте психологии в системе наук обычно осложняется тем, что его пытаются решить, исходя из противопоставления естественных и общественных наук, исключая всякие переходы между ними. В термине "общественные науки" при этом стираются более тонкие различия между собственно науками об обществе и науками о явлениях, общественно обусловленных, к числу которых принадлежит психология человека. Психология - одна из наук о природе человека, общественно обусловленном продукте истории. Этим обусловлена связь психологии как с науками о природе (прежде всего с учением о высшей нервной деятельности), так и с науками общественно-историческими. Поскольку психическая деятельность есть деятельность, осуществляемая мозгом, она подчиняется всем законам нейродинамики: без их привлечения объяснение психических явлений не может быть полностью осуществлено. Психологическое исследование может быть противопоставлено физиологическому изучению нейродинамики и обособлено от него; при объяснении психических явлений все результаты физиологического исследования нейродинамики должны быть учтены и использованы. Вместе с тем продукты этой нейродинамики, возникающие в результате ее новые - психические - явления обусловливают новый план психологического исследования, в котором процессы, которые изучают физиологическое учение о высшей нервной деятельности, выступают в новом, специфическом качестве. Взятые в этом качестве, они детерминируются отношениями, от которых абстрагируется физиология. Заучивание, например, т.е. определенным образом организованное запоминание, рассматриваемое в физиологическом плане, является организацией подачи воздействующих на мозг раздражителей. Поэтому оно подчиняется всем законам нейродинамики корковых процессов. Однако, когда мы объясняем результат заучивания действием этих закономерностей, мы абстрагируемся от целого ряда взаимоотнопростой раздражитель; так же как и простой раздражитель, он не в состоянии заменить и упразднить гносеологический аспект проблемы (с которым связан и его психологический аспект). Не может изменить этого положения и то обстоятельство, что павловская физиология имеет дело не только с раздражителями как таковыми, но и с их сигнальным значением. Это последнее обстоятельство действительно имеет очень большое значение. Благодаря ему вскрывается физиологический механизм восприятия тех важнейших "функциональных" свойств объекта, которые характеризуют его в практическом отношении к жизни и деятельности индивида. Но и здесь мы остаемся в области физиологических отношений и физиологического восприятия объекта. Но объяснение факта должно ли быть его ликвидацией? Бывают, конечно, случаи, когда объяснение чего-то, что принималось за факт, обнаруживает иллюзорность предполагаемого факта. Но физиологическое объяснение восприятия объекта не может быть превращено в отрицание тех гносеологических отношений, которые анализируются физиологически. Подлинный научный смысл павловских понятий и законов, конечно, не заключается в замене и, значит, отмене гносеологических (и связанных с ними психологических) категорий. ^Подробнее об основных принципиальных положениях, определяющих марксистское понимание человеческой психологии, см. дальше раздел о философских основах. 229 шений, которые характерны для заучивания как особого вида психической деятельности. Когда тот же процесс, который в физиологическом плане представляет собой ответ мозга на определенным образом организованную подачу раздражителей, в психологическом исследовании рассматривается как заучивание, неизбежно выступают новые зависимости - зависмость от деятельности человека, от тех отношений, в которые в ходе этой деятельности человек вступает, к тому, что им запоминается (например, к учебному материалу, к другим людям, к учителю, школьному коллективу и т.д.). В этих новых зависимостях данный процесс и изучается психологией. Каждое психологическое исследование вскрывает ту или иную из зависимостей этого рода. Физиология же от них отвлекается. Для организации деятельности человека знание именно этих зависимостей и закономерностей, которым они подчиняются, особенно важно. Задача их раскрытия падает на психологию. Мы сказали, что физиология абстрагируется от отношений, существенных для психических явлений как таковых. Это значит, что физиологические явления многозначны по отношению к психическим явлениям, взятым в специфических для них свойствах и отношениях. Различные в своем конкретном выражении, психические явления отвечают одному и тому же физиологическому процессу. К тому же не существует точечного соотношения между психическими и физиологическими процессами или явлениями: каждый конкретный психический процесс в своем физиологическом выражении представляется более или менее сложной динамической системой или совокупностью различных физиологических процессов. В силу этого никак невозможно, не утрачивая специфических различий одного психического процесса или явления от других, подставить на место какого-либо психического явления "соответствующее" ему физиологическое как его полноценный эквивалент, способный дифференцировать данное психическое явление от других, в психологическом плане от него отличных. Одному и тому же физиологическому значению переменных, фигурирующих в формулах физиологических законов, всегда соответствует целая шкала различных психологических значений. Поэтому психические явления, оставаясь неотделимыми от физиологических процессов, все же отличаются от них. Физиологические и психологические законы не могут быть непосредственно приведены к совпадению путем подстановки в психологические законы физиологических терминов. Физиологические термины не адекватны тем отношеням, которые выражаются в психологических законах. Подчиняясь физиологическим законам высшей нервной деятельности (законам динамики нервных процессов), психические явления выступают как эффект действия физиологических законов, и так же как сами физиологические, вообще биологические, явления, подчиняясь, например, законам химии, выступают как эффект действия химических закономерностей. Однако физиологические процессы представляют собой новую своеобразную форму проявления химических закономерностей, и именно эта новая, специфическая форма их проявления выступает в законах физиологии. Подобно этому психические явления представляют собой новую, своеобразную форму проявления физиологических законов нейродинамики. Эта их специфика получает свое выражение в законах психологии. Иными словами, психические явления остаются своеобразными психическими явлениями и вместе с тем выступают как форма проявления физиологических закономерностей, подобно тому, как физиологические явления остаются физиологическими, выступая, однако, в результате биохимических исследований и как форма проявления законов химии. Низшие закономерности включаются в высшие области, но лишь в качестве момента подчиненного, не определяющего их специфику. Таково вообще соотношение между ниже- и вышележащими областями научного исследования. Более общие законы нижележащих областей распространяются и на вышележащие области, но не исчерпывают закономерностей этих последних. Ведущими закономерностями каждой области являются ее специфические закономерности, определяющие ведущие специфические свойства данной области явлений. В результате раскрытия биохимической природы физиологических явлений происходит не их исчезновение как явлений специфических, а углубление знаний о них. Как бы глубоко ни были вскрыты биохимические закономерности замыкания корковых связей, рефлексы не перестанут быть рефлексами; то же самое нужно сказать и о любых физиологических явлениях. С прогрессом биохимии пищеварения, например, знание этого процесса углубится, он выступит как специфический эффект химических реакций, но останется при этом специфической формой их проявления - процессом пищеварения, в этой специфической форме характеризующим жизнь живых существ, а не реакции химических элементов. Собственная природа явлений всегда определяется их специфическими закономерностями. Подобно этому психические явления в результате нейродинамического анализа выступают как эффект действия нейродинамических законов отражательной деятельности мозга. Но этим не упраздняется специфичность психических явлений. От того, что психические явления выступают как эффект, производный от действия закономерностей высшей нервной деятельности, знание законов, устанавливаемых психическим исследованием, не теряет своего значения. Взаимоотношение психологии и учения о высшей нервной деятельности укладывается в общие рамки взаимоотношений между ниже- и вышележащими областями научного знания. Отношение между психологией и учением о высшей нервной деятельности аналогично не отношению между биологией и химией, а между биологией и биохимией. Учение о высшей нервной деятельности тоже изучает психическую деятельность, но в специальном аспекте. Законы высшей нервной деятельности играют важную роль в объяснении психической деятельности. Однако они не исчерпывают ее закономерностей и не являются ее специфическими закономерностями, т.е. закономерностями, определяющими ее ведущие специфические свойства. Таковыми являются законы психологии. Из такого понимания соотношения физиологических и психологических закономерностей, физиологической и психологической характеристики деятельности мозга явствует несостоятельность ряда формулировок, ставших ходовыми. Очевидна прежде всего несостоятельность формулы, в которой психическое и физиологическое представляются как две координированные стороны одного процесса. Ошибочность ее заключается в том, что она маскирует ту иерархию первичного и производного, основы и формы ее проявления, которая выражает существо отношения между физиологической и психологической характеристиками и ошибочно представляет их как равноправно соотнесенные, как координированные, параллельные. Ошибка ее в том, что указываются разные "стороны" и не указывается соотношение этих "сторон". Несостоятельно также иногда противопоставлявшееся этой формуле положение, согласно которому физиологическая и психологическая характеристики являются рядоположными "компонентами" характеристики, которую дает психическим явлениям психология, в то время как физиология ограничивается частичной (физиологической) их характеристикой. Это положение своим теоретическим содержанием выражает концепцию старой "физиологической психологии", одновременно механистической и идеалистической. Рядоположность физиологической и психологической характеристик или включение первой во вторую приводит к тому, что физиологическая характеристика явлений теряет свою эффективность, поскольку при таком рядоположении физиологических и психологических данных психические явления не выступают в их специфичности как новая, своеобразная форма проявления физиологических закономерностей, которая получает свое выражение в законах психологии. Поэтому поиски специфичности психологических закономерностей при такой исходной позиции выражаются в принципиально неверном противопоставлении . психологических и физиологических закономерностей. Это неправомерное их противопоставление и обособление дрУР от друга являются лишь другим выражением их исходного внешнего рядоположного сочетания. Очень распространенной, но порочной является и та формула, согласно которой физиологические законы нейродинамики относятся только к материальной основе психических явлений, а психологические законы - к психическим явлениям, "надстраивающимся" над этой материальной, физиологической основой. Эта формула особенно вредна и опасна, потому что, характеризуя физиологические закономерности высшей нервной деятельности как "основу" психологии, она по внешнему выражению кажется близкой к истинному пониманию соотношения физиологических закономерностей и психологии. В действительности же по своему внутреннему смыслу и подлинной направленности она выражает заостренный дуализм. Она как бы в вертикальном направлении (от физиологической "основы" к психическим явлениям, которые над ней "надстраиваются") устанавливает такую же внешнюю между ними рядоположность, какую предшествующие формулы устанавливали в направлении "горизонтальном". Согласно смыслу этой формулы, законы высшей нервной деятельности относятся вовсе не к психическим явлениям, а лишь к их физиологической "основе", к физиологическим явлениям. Психические явления вовсе не выступают, согласно этой формуле, как форма проявления нейродинамических законов. Связь между ними разорвана. Это - реставрация старой схемы, одновременно механистической и идеалистической. Все содержание павловского учения о высшей нервной деятельности, весь ход развития науки опровергает скрытую в этой формуле концепцию. Пути психологического, как и всякого вообще научного исследования, всегда более или менее осознанно определяются той теоретической концепцией, которая лежит в его основе. Эта теоретическая концепция определяет построение исследования. Каковы должны быть построение и пути психологического исследования? Решающим здесь должно явиться диалектико-материалистическое понимание детерминизма. Прямым выражением этого понимания является положение, что внешние причины действуют через внутренние условия. Нетрудно показать, что именно это положение определяет ту "модель" исследования, которую реализовал И.П. Павлов в учении о высшей нервной деятельности. Обычно - и совершенно справедливо - подчеркивают, что И.П. Павлов понимал деятельность мозга как осуществляющую внешнее взаимоотношение организма с условиями жизни. Но не менее важно подчеркнуть и другое: И.П. Павлов смог раскрыть закономерность этих внешних соотношений только в силу того, что, изучая их, он вскрыл внутренние закономерности нейродинамики корковых процессов, законы их собственного протекания (законы иррадиации и концентрации), их взаимоотношения друг к другу (закон индукции). Без знания этих внутренних законов можно было бы лишь описательно констатировать, что такое-то внешнее воздействие вызвало в данном случае такую-то реакцию (непосредственно соотнося их по схеме: "стимул - реакция"). В лучшем случае можно было бы указать группы или типы воздействий, соотнося с ними также описательно выделенные группы или типы реакций. Именно этим путем идет, как известно, бихевиоризм. В противоположность Павлову, он следует механистической схеме: "стимул - реакция". Описание внешних соотношений стимула и реакции отвечает прагматической, вообще позитивистской методологии, из которой исходят бихевиористы. К раскрытию подлинных закономерностей этот путь не ведет. В ходе павловских исследований изучаемые явления (отделение слюны в ответ на раздражитель, образование условной связи) превращаются в индикаторы лежащих в их основе закономерностей. Преломившись через внутренние взаимоотношения, через внутренние закономерности деятельности мозга, внешние соотношения организма с условиями его жизни выступают у И.П. Павлова в их подлинной закономерности. Только этот путь ведет к действительно научному познанию. Только благодаря раскрытию внутренних законов нейродинамики корковых процессов И.П. Павлов создал научную теорию - учение о высшей нервной деятельности. Не иначе должно обстоять дело и в психологии. Иным путем, на основании иной "модели" не может строиться и психологическая наука. Коренная слабость психологической теории сказывается именно в том, что до сих пор психология не шла сознательно по пути такого построения исследований. Возьмем для примера изучение мышления. В литературе, в частности, посвященной мышлению учащихся, мы находим указания на случаи наличия или отсутствия переноса решения с одной задачи на другую, аналогичную ей. Это факты, с которыми на каждом шагу приходится встречаться учителю в работе с учениками в школе, факты, весьма важные для суждения о мыслительной деятельности. В качестве причины переноса или непереноса обычно указывается на варьирование условий при предъявлении задачи. Итог подобных исследований грубо, схематически и поэтому, конечно, предельно упрощенно можно выразить как зависимость переноса от варьирования условий. Но перенос - это, собственно, метафорическое описание какого-то внешнего происшествия без раскрытия внутреннего психологического его содержания. Психологически перенос - это обобщение. Варьирование же условий, в которых ученику предъявляется задача, - это описание действия не ученика, а учителя. Связывать перенос с варьированием - это значит непосредственно соотносить внешнее воздействие (деятельность учителя по варьированию условия задачи) с результатом мыслительной деятельности учащихся, минуя эту последнюю, т.е. строить объяснение по схеме: "стимул - реакция", не раскрывая внутреннего содержания мыслительной деятельности, ее внутренних закономерностей. Что может означать варьирование условий по отношению к мыслительной деятельности учащегося? Только одно: варьирование создает благоприятные условия для анализа, для выделения существенных условий из несущественных, т.е. условий задачи в собственном, точном смысле из привходящих обстоятельств, в которых эта задача в том или ином частном случае выступила. За зависимостью: варьирование -перенос перед нами выступает другая зависимость: анализ - обобщение. Приведем другой пример, в котором обозначается иной ход мыслей. Мышление трактуется как совокупность умственных действий, а сами эти умственные действия - как ряд в процессе развития научного знания общественно выработанных и в процессе обучения усвоенных способов решения умственных задач и т.п. (мы обозначаем этот ход мысли снова так же упрощенно, грубо схематически, как первый). На передний план в учении о мышлении здесь выдвигается усвоение знаний и умений (способов решения задач) в процессе обучения. Спору нет: усвоение знаний и умений есть капитальной важности дело и вне его формирование мышления невозможно. Но что собственно значит совершающееся в процессе обучения усвоение? Это есть некоторый педагогический факт. Оставаясь в плане изучения самого этого факта, исследование естественно упирается как в свою основную задачу в описание этапов усвоения и тех условий, от которых зависит его успешность. Исследованию грозит опасность остаться по существу в сфере педагогической проблематики. Для того чтобы перейти в план собственно психологического исследования, надо выяснить, что психологически значит усвоение, т.е. раскрыть внутреннее психологическоеЭлементарные мыслительные операции совершаются в плане практического действия (счет руками), а затем уже переходят в умственный план (счет в уме), но это лишь констатация факта. В психологическом исследовании его надо психологически проанализировать. Психологически переход от "внешнего действия" к "внутреннему" - это процесс обобщения, абстракции, движение которых и надо проследить. Мыслительная деятельность непосредственно выступает в виде множества разнообразных операций. Каждая из них должна быть подвергнута специальному изучению и объяснению, учитывающему ее своеобразие. Для того, чтобы все эти частные объяснения частных операций могли в конечном счете сомкнуться в одну общую теорию мыслительной деятельности, необходимо, чтобы все частные операции, не теряя своего своеобразия, выступили как осуществляемые в разных условиях, на разном материале и на разном уровне акты анализа и синтеза и зависимые от них процессы обобщения и абстракции. Они представляют собой как бы "общие знаменатели" разнообразной мыслительной деятельности, позволяющие дать обобщенную трактовку ее. Анализ и синтез и производные от них абстракции и обобщение являются необходимыми понятиями общей теории мыслительной деятельности. При изучении мыслительной деятельности надо прослеживать их движение. Охарактеризовать любую умственную деятельность в психологии - значит, в конечном счете, показать ее как производное от деятельности анализа, синтеза и т.д. В свою очередь, самый анализ, синтез, обобщения принимают разные формы и дают разные результаты в зависимости от того, в системе какой конкретной мыслительной деятельности они выступают. Закономерные соотношения между анализом и синтезом и производными от них - обобщением и абстракцией - составляют основные внутренние закономерности мышления. Задача психологического исследования заключается в том, чтобы выявить эти основные внутренние закономерности, не исчерпывающие собой того, что нужно для объяснения мыслительной деятельности, но совершенно необходимые для ее объяснения. Мыслительная деятельность, как и всякая деятельность человека, должна быть понята, исходя из внешних взаимоотношений, складывающихся у человека в процессе обучения, усвоения знаний, накопленных человечеством, из соотношения с задачами, которые в ходе общественной жизни, учебной деятельности и т.д. ставятся перед человеком. Но не раскрыв внутренних закономерностей, внутренних соотношений, через которые преломляются эти внешние взаимоотношения, нельзя понять мыслительную деятельность человека и сами эти взаимотношения в их закономерности. Не существует двух возможных путей построения психологической теории: одного, опирающегося на внутренние соотношения мыслительных деятельностей друг с другом, и другого, ориентирующегося на внешние отношения мышления к объекту. Существует один - и только один - путь психологического исследования и построения подлинной теории мышления. Он заключается в том, чтобы, изучая внешние взаимоотношения мыслительной деятельности с ее объектом, с задачами, которые ставятся в этих случаях, раскрыть ее внутренние законы и, преломляя внешние взаимоотношения через эти внутренние законы мыслительной деятельности, понять и сами эти взаимоотношения в их закономерности. Исходя из внутренних законов генерализации (обобщения) самих по себе, нельзя определить, ч т о именно и по каким признакам будет генерализоваться. Это зависит от особенностей самих объектов и внешних взаимоотношений, которые сложатся у субъекта с объектом. Но без внутренних закономерностей нельзя понять, к а к совершится генерализация, какой результат она даст. Внешние взаимоотношения выступают как закономерные, только когда раскрываются внутренние взаимоотношения, их закономерности. (Подробнее о закономерностях мыслительной деятельности см. дальше, в главе "О мышлении"). Так же в принципе стоит вообще вопрос о психологической теории: надо выразить жизненные явления в психологических понятиях, выделяя в них ту сторону, которая составляет специальный предмет психологического исследования: надо выразить зависимость между ними посредством внутренних психологических закономерностей и, таким образом, идти к психологическому пониманию закономерности исходных внешних взимоотношений человека с объективным миром, с другими людьми, его отношения к общественному опыту, к системе знаний, усваиваемых в процессе обучения, и т.д. Мы наметили в общих чертах структуру психологической теории. Спрашивается: что входит в ее содержание? Необходимо хотя бы схематически очертить его. Центральное место в системе психологии должно занимать психическое как процесс, как деятельность. (Это положение Сеченова сохраняет свою силу). Под психическим как деятельностью мы разумеем психический процесс или совокупность процессов, которые удовлетворяют какой-либо жизненной потребности человека и направлены на определенную цель, более или менее непосредственно связанную с удовлетворением этой потребности. Речь идет, значит, о деятельности человека, субъекта, личности, а не просто какого-либо органа (хотя бы и мозга), об осуществляемой мозгом деятельности человека. Такой деятельностью может быть, например, эстетическое восприятие или мышление, поскольку они удовлетворяют эстетическую или познавательную потребность человека и направлены на эту цель. Психический процесс, который сам не является деятельностью человека в этом смысле, всегда входит в какую-либо другую деятельность и зависит от нее. Изучение психического как процесса или деятельности - первая задача психологии. Оно включает и изучение сознания как процесса осознания мира. Правильно понятое изучение психического как процесса или деятельности снимает абстрактную идеалистическую функциональную концепцию психологии. "Функции" так называемой функциональной психологии - будь то память или воображение, внимание или воля, - это психические процессы, превращенные в психических "деятелей". Если в идеалистической психологии вообще субъектом, деятелем выступает вместо самого человека его сознание, то в идеалистической функциональной психологии особыми "деятелями", субъектами соответствующих деятельностей становятся отдельные стороны психической деятельности. Сознание превращается в сцену, на которой выступают эти "деятели", внешние взаимодействия друг с другом. Построение научной психологии требует устранения этих "деятелей" и раскрытия тех закономерностей психической деятельности, различных ее аспектов или сторон, которые этими фиктивными "деятелями" прикрываются. Возьмем, например, воображение. Для функциональной психологии это - особый деятель; в качестве ему присущих свойств в него проецируются закономерности или специальные операции преобразующей деятельности отражения. Каждый акт отражения объекта субъектом, осуществляющийся посредством анализа и синтеза, абстракции и генерализации необходимо представляет собой не механическое воспроизведение объекта, а более или менее значительное его идеальное - чувственное, мысленное - преобразование. В образе объекта одни его стороны акцентируются, выступают на передний план, восприятие других в результате отрицательной индукции со стороны "сильных" раздражений тормозится. Они "маскируются", сходят на нет. Образ предмета, таким образом, в самом процессе восприятия ретушируется, моделируется, преобразуется в зависимости от взаимоотношения субъекта и отражаемого объекта, жизненного значения этого последнего для субъекта и отношения субъекта к нему. "Воображение", т.е. процесс преобразования образа предмета, - это аспект, сторона и притом необходимая сторона всякого процесса чувственного отражения действительности. Затем из непроизвольного, каким он выступает сначала, он превращается в так называемый произвольный, т.е. сознательно регулируемый в соответствии с определенным замыслом, и из плана восприятия переходит в план представления. Задача научного исследования заключается в том, чтобы изучить общие и специальные закономерности этого процесса преобразования (составляющего аспект, сторону единого общего процесса психического отражения мира человеком). Превращение воображения из процесса, или, точнее, специфической стороны, аспекта процесса психического отраженя мира человеком, в особого "деятеля" есть дело по меньшей мере бесполезное, праздное, потому что "свойства" этого "деятеля" все равно можно определить, лишь выявив закономерности соответствующей деятельности или процесса. Это дело- вредное, мистификаторское, поскольку ссылка на воображение (так же как на любую другую "функцию") создает видимость того, что можно не исследовать закономерности процесса, что достаточно сослаться на соответствующего "деятеля" и "объяснить" все, что угодно, ничего по существу не исследуя и не объясняя, ссылкой на его с этой целью специально ему приписанные свойства. Философский смысл функциональной психологии заключается в подстановке в качестве субъекта вместо человека различных сторон его психики, его сознания (в этом заключается и ее коренная ошибка). Функциональная психология - это частное специальное выражение в построении психологии общей тенденции идеализма подставить в качестве субъекта вместо человека его сознание, мышление, дух и т.п. (О критике этой постановки вопроса у Гегеля Марксом см. ниже). Ясно, что для построения научной психологии нужно решительно покончить с так понимаемой функциональной психологией. Следует еще раз учесть, что понятие функции, как и понятие деятельности и процесса, выражает определенное понимание детерминации психических процессов. С понятием функции связано представление о детерминации всего процесса только изнутри. В так называемой психоморфологической концепции (а также в понимании вульгарного материализма) понимание психического как функции мозга стало означать трактовку его как отправления клеточной ткани, определяемого ее морфологической структурой; в идеалистической функциональной психологии понятие функции означало детерминированность психического процесса свойствами соответствующего "деятеля", т.е. опять-таки исключительно изнутри безотносительно к внешнему миру. В отличие от функции, понимаемой как отправление, целиком детерминированное изнутри, понимание психического как процесса или деятельности открывает возможность рассматривать психические явления как результат взаимодействия человека с миром. Специально подчеркивая при изучении психического процесса (см. дальше раздел о мышлении) роль "внутренних" условий мыслительной деятельности, мы создаем, таким образом, предпосылки для перехода от функционального к личностному рассмотрению мышления. Мыслит не мышление, а человек, человек, а не само его мышление является субъектом мыслительной деятельности. Всякий психический процесс включен во взаимодействие человека с миром и участвует в регуляции его действий, его поведения; всякое психическое явление - и отражение бытия и звено в регуляции поведения, действий людей. То, что в функциональной трактовке выступает как внимание и воля, является собственно регуляционным аспектом психической деятельности человека (см. об этом подробнее "Бытие и сознание", гл. IV). Поэтому в сферу психологического исследования входят и движения, действия, поступки людей, т.е. не только "психическая", умственная деятельность, но и та практическая деятельность, посредством которой люди изменяют природу и перестраивают общество. Однако предметом психологического изучения в них является только их специфически психологическое содержание, их мотивация и регуляция, посредством которой действия приводятся в соответствие с отраженными в ощущении, восприятии, сознании объективными условиями, в которых они совершаются. Всякий психический процесс, всякая психическая деятельность - это всегда связь индивида с миром. В психической деятельности всегда возникает то, что отраженно представляет объективную действительность, т.е. образ ее. Сам по себе образ, вне психического процесса или деятельности, не является и не может являться предметом психологического исследования. Вне всякого процесса он и существовать не может. Но при некоторых условиях для субъекта он выступает вне процесса, поскольку процесс, в котором формируется образ, сам не осознается субъектом. В этих случаях задача психологического исследования заключается в том, чтобы, меняя условия протекания процесса восприятия, обращаясь к формированию соответствующей деятельности, выявить все же процесс. При затрудненных условиях, равно как и на начальных этапах формирования соответствующей деятельности (например, зрительного восприятия предмета или ситуации), выступают зрительный анализ, синтез, обобщение и на этой основе - интерпретация, словом, весь психический состав процесса восприятия. Итак, предметом психологического исследования образ является в неразрывной связи с психической деятельностью. Вместе с тем и психические процессы, психическая деятельность могут быть поняты в своей специфичности, лишь будучи взяты в связи с образом, который в ходе их возникает. Зрительное восприятие, например, выделяется в своей специфичности лишь в связи с образом, который в процессе его появляется. Получая конкретное выражение в образе, в котором отраженно представлен объективный мир, всякий психический процесс, с другой стороны, предполагает субъекта, который опять-таки всегда связан с объективным миром. Учение о психических процессах и психической деятельности приходит к неразрешенным противоречиям, если, вопреки их пониманию как одной из форм связи субъекта с объективным миром, оно не смыкается с учением о психических свойствах человека, если психические процессы не получают своего выражения не только в образе предмета, но и в характеристике субъекта. Вопрос о связи психической деятельности с психическими свойствами человека - один из коренных вопросов психологической теории. Только через связь психических свойств человека с его деятельностью открывается путь для их формирования. От правильного решения именно этого вопроса более всего зависит способность самой психологии внести сколько-нибудь значительный и притом свой специфический вклад в великое дело воспитания людей и формирования их способностей. Между тем учение о способностях, о психических свойствах личности, вообще о ее психологической характеристике, является в настоящее время самой неразработанной частью психологии. Здесь больше, чем где-либо в психологии, сильна субстанциализация психического, которая сочетается с мнимой наукообразностью посредством грубейшего психоморфологизма, непосредственно соотносящего способности с морфологическими структурами мозга, помимо динамики рефлекторной деятельности. Рефлекторное понимание психического относится не только к психическим процессам, оно распространяется и на психические свойства. Психическое свойство - это способнось при известного рода условиях на определенным образом генерализируемые воздействия отвечать определенной психической деятельностью. Распространение рефлекторной концепции на психические свойства с необходимостью ведет к смыканию учения о психических свойствах с учением о психических процессах. Традиционная точка зрения под свойствами личности обычно разумела лишь черты характера или способности к сложным видам профессиональной деятельности (музыканта, ученого-математика и т.д.). Эти свойства трактовались как индивидуальные особенности, выделяющие одного человека из числа прочих людей. Между тем нельзя рассмотрение выдающихся индивидуальных особенностей отрывать от изучения элементарных, "родовых" свойств, общих всем людям. При отрыве от этой почвы выдающиеся способности отдельных людей неизбежно мистифицируются и путь к их изучению обрывается. В противоположность такому подходу надо все свойства человека рассматривать в их взаимосвязи и исходить при этом из "родовых" свойств, общих всем людям. Таким исходным общим свойством является чувствительность во всем многообразии ее форм и уровней, понимаемая не как величина, обратно пропорциональная порогам, а прежде всего как способность на определенные воздействия при определенных объективных условиях отвечать ощущениями и восприятиями. В основе ее лежит сплав безусловных и условных связей. При этом всякая сколько-нибудь сложная чувственная деятельность, - скажем, зрительное восприятие пространственных свойств и отношений предметов - функционирует как целое, включающее как врожденные безусловно-рефлекторные, так и прижизненно, в процессе данной деятельности формирующиеся условно-рефлекторные компоненты. Формирование соответствующей деятельности необходимо совершается вместе с формированием соответствующего "функционального органа" (Ухтомский) - функциональной системы, приспособленной к выполнению данной функции (в данном случае - зрительного восприятия пространственных свойств предметов). В процессе разрешения этой задачи, заключающейся в формировании образа предмета, формируются и соответствующая психическая деятельность, и "орган" для ее выполнения - функциональная система, избирательно включающая морфологически (в анализаторах) закрепленные функции и связи, образующиеся на их основе в процессе соответствующей деятельности. Такой "функциональный орган" и образует нейрологическую основу психического свойства; это и есть свойство или способность в ее физиологическом выражении. Формирование чувственных психических деятельностей и соответствующих свойств представляет собой два выражения, по существу, единого процесса. Выступая физиологически как система нервных связей, психические свойства как таковые существу^от^ виде закономерно наступающей психической деятельности. К этому нельзя не добавить еще одного. Психологическая характеристика человека (личности), очевидно, не может состоять из простой суммы свойств, каждое из которых выражалось бы психологически специфическим ответом на обращенное к нему воздействие. Это означало бы полное расщепление личности и вело бы к порочному механистическому представлению о том, будто бы каждое воздействие на человека "поштучно" определяет свой эффект, независимо от той, обусловленной другими воздействиями динамической ситуации, в которой это воздействие осуществляется. Раскрытие внутренних закономерностей динамических соотношений, через которые преломляются в человеке все внешние воздействия на него, - важнейшая из важнейших задач психологии^. ^Значение установки на раскрытие внутренних условий процесса в их взаимосвязи с внешними мы далее покажем конкретно на исследовании мышления. 238 2. ОБ ОЩУЩЕНИИ Некоторые философские вопросы теории ощущения и принцип детерминизма Исходные философские проблемы теории ощущения неразрывно связаны с проблемами детерминации деятельности органов чувств' и их продукта - ощущения. В этом нетрудно убедиться. Стоит только обратиться хотя бы к давнишним и не утратившим и ныне своего значения рассуждениям И. Мюллера. Мюллеровская трактовка специфической энергии органов чувств привела к "физиологическому идеализму" именно в силу того, как она решала проблему детерминации. Согласно этой концепции, ощущение - это отправление органа чувств, целиком детерминированное изнутри; раздражитель собственно выключается из детерминации ощущения, он лишь вызывает разрядку специфической энергии органа чувств, которая и выражается ощущением. В своем "Курсе физиологии человека" И. Мюллер писал: "Одна и та же внешняя причина вызывает разные ощущения в разных органах в зависимости от их природы". Этим Мюллер справедливо отвергал механистическую детерминацию ощущения внешними причинами, не учитывающую внутренние условия. Тут же он писал: "Мы не можем иметь никаких ощущений, вызванных внешними причинами, кроме таких, которые могут вызываться и без этих причин - состоянием наших чувствительных нервов". Этим Мюллер вовсе снимал со счета внешнюю детерминацию, сводя все только к внутренней. Отсюда и вытекает как вывод положение: "Ощущение передает в сознание не качества или состояния внешних тел, но качества или состояния чувствительного нерва, определяемые внешней причиной, и эти качества различны для разных чувствительных нервов"^. Ошибка Мюллера заключалась, само собой разумеется, не в том, что он признавал специфичность органов чувств: этим он признавал наличие внутренних условий их функционирования, отрицать которые было бы неверно. Ошибка Мюллера заключалась в том, что он исходил только из внутренних условий, отрывал их от внешних. Этот отрыв проявлялся у него как в генетическом, так и в функциональном плане. В генетическом плане Мюллер не учитывал, что специфичность органа формируется в ' Рефлекторная концепция Сеченова-Павлова внесла чрезвычайно существенные изменения в само понятие "орган чувств". Таковым для допавловской физиологии был и для современной непавловской физиологии в значительной мере остается периферический рецептор как таковой. Согласно сеченовской и павловской концепциям, как известно, этот последний является лишь периферическим концом единого прибора - анализатора, имеющего и центральную корковую часть (и проводящие пути, соединяющие корковую и периферическую части прибора). Конечно, и физиология, стоящая на позициях периферической теории, признает участие мозга, коры в деятельности, приводящей к возникновению ощущений. Но согласно этой периферической концепции, мозг является либо только полем, через которое возбуждение попросту передается с периферического сенсорного на периферический же двигательный прибор, либо инстанцией, в которой происходит необходимая для возникновения ощущения регистрация поступающих с периферии импульсов, либо, наконец, высшей ступенью, дополняющей работу, независимо от мозга проведенную на низших этажах. Решающим для новой концепции является признание того, что анализатор работает как единый прибор, что центральная его часть участвует уже в том, что происходит на периферии. Вопрос о том, что представляет собой орган чувств по своей морфологической структуре, подчинен другому - функциональному: по какому принципу он работае т? Рецепторной концепции здесь противостоит рефлекторная. Сама рецепция - как экстеро-, так и интероцепция - совершается по рефлекторному принципу. В подтверждение этого положения современная наука накопила многочисленные данные как морфологические, свидетельствующие о наличии в рецепторах эфферентных волокон, проводящих воздействие центра на периферию (данные Рамон-и-Кахала, Школьник-Яррос, Гранита и Гринштейна, Ханта, Квасова и др.), так и функциональные, говорящие о роли двигательных и вообще эффекторных реакций в формировании ощущения. ^ MiillerJ. Handbuch der Physiologic des Menschen. Goblenz, 1837-1840. Bd. 2. 239 ходе развития в результате внешних воздействий, так что, подходя к проблеме генетически, можно говорить об адекватности формирующегося органа раздражителям, под воздействием которых он формируется, а не только об адекватности раздражителей уже сформировавшемуся органу. В функциональном плане обособление и абсолютизация внутренних условий - специфической энергии органов чувств - заключались в том, что внешний раздражитель по существу вообще выключался из детерминации ощущений, а рассматривался лишь как пусковой сигнал, служащий для разрядки специфической энергии органа, которая одна и детерминирует качество ощущения. Такова одна сторона вопроса. Но без раскрытия оборотной его стороны нельзя вскрыть существа вопроса, корень всего здесь заключенного проблемного узла. Исходная позиция Гельмгольца - на это стоит обратить внимание - была в одном отношении прямой противоположностью мюллеровской, а конечный результат, к которому он пришел, практически почти совпадал с концепцией Мюллера. К общей им кантианской дуалистической концепции, согласно которой идея и объект относятся к двум различным мирам и ощущение является в лучшем случае лишь символом, или знаком, объекта, Мюллер и Гельмгольц прошли физиологически разными путями. В своей физиологической оптике и физиологической акустике - основных великих своих творениях - Гельмгольц, как известно, ставил себе целью установить непосредственную однозначную зависимость ощущения от раздражителя - от физического агента, его вызывающего. В этом основном вопросе он стоит на детерминистических, материалистических позициях. Гельмгольц утверждает в качестве исходной детерминацию извне, но мыслит ее механически как непосредственную детерминацию ощущения физическим агентом, минуя всякое внутреннее опосредствование его воздействия деятельностью по взаимосвязанному с синтезом анализу раздражителей, их генерализации и т.д. - как мы это имеем в рефлекторной теории Сеченова - Павлова. В результате ощущение, механически следуя за изменяющимися в зависимости от условий внешними воздействиями раздражителей, оказывается сплошь и рядом неадекватным постоянным свойствам объекта. Символическое, знаковое понимание ощущения является у Гельмгольца и его продолжателей производным от механистического понимания детерминации ощущения раздражителем. Гельмгольц сам обнажает эту связь, говоря, что наши ощущения - качества, которые мы "приписываем" предметам, - выражают лишь действие предметов на наши органы чувств. Потому-то они и являются лишь знаками предметов. Здесь в специальном (психофизиологическом) плане повторяется то самое, что в философском плане составило один из главных проблемных узлов философии нового времени -от Декарта к Беркли и, дальше, вплоть до таких современных философов, как Рассел. В противовес схоластической теории восприятия Декарт выдвинул свою причинную теорию восприятия. Прогрессивная тенденция этой теории, связанной с естественнонаучной теорией зрения, с исследованиями по "диоптрике", несомненна. Но так же несомненно, что в силу механистического понимания причинности, связанного с общей концепцией механистического детерминизма, причинная теория восприятия могла быть и была использована идеалистами, начиная с Беркли, как аргумет в пользу идеализма. Если вещь - причина наших ощущений, а ощущение - результат ее воздействия на нас, на наши органы чувств, то не значит ли это, что мы ощущаем, воспринимаем не вещи, а лишь результат их воздействия на нас, те изменения, которые они в нас производят, что ощущения выражают лишь ту модификацию, которую вещи производят в наших органах чувств? При механистическом понимании причинной зависимости так действительно и получается. Эти соображения, использованные в свое время Беркли, выступили в современной философии совсем обнаженно у Рассела. Свою очень распространенную в современной англоамериканской гносеологической литературе, выдвинутую им совместно с Муром (G. Moore) теорию, так называемую Sense-data, воспроизводящую берклианский тезис о том, что единственным доступным нам объектом являются сами наши ощущения (чувственные данные), Рассел прямо обосновывает причинной теорией восприятия, сторонником которой он поэтому себя объявляет^. Рассел как бы выводит Беркли из Декарта, используя для этого механистическое понимание им причинности, вообще детерминизма. Таким образом адекватность ощущения и восприятия, вообще познания объекту (теория отражения) подрывается не только мюллеровским утверждением исключительно внутренней зависимости ощущения от специфической энергии органа чувств, т.е. отрицанием внешней детерминации, но и механистическим пониманием этой последней. Механистическая детерминация извне исключает возможность адекватного познания объективного мира. Она несовместима с теорией отражения. С позиции гельмгольцевской концепции ощущение неизбежно представляется "аконстантным": следуя за изменяющимся с каждым изменением условий действием раздражителей, ощущение неизбежно оказывается неадекватным свойствам предмета, остающимся при этих изменениях условий неизменными, константными. В связи с этим и возникает проблема константности. Факт константности восприятия, т.е. адекватного восприятия остающихся константными постоянных свойств предмета при изменении в известных пределах условий восприятия (в связи с изменением расстояния от нас до предмета, угла зрения, под которым мы его видим, его освещенности и т.д.), превращается в загадочную проблему константности. Психология и психофизиология органов чувств, стоящая на позициях механистического понимания действия раздражителей, никак с ней не могут справиться. Для того чтобы объяснить адекватное восприятие объекта при изменяющихся в известных пределах условиях восприятия, старая психология и психофизиология органов чувств предполагали, что особая, недоступная физиологическому анализу духовная деятельность ("Seelentatigkeit", как писал Гельмгольц^) "трансформирует" аконстантное ощущение в константное восприятие. В результате учение о восприятии стало строиться на теории двух факторов: оно представляется производным от двух разнородных компонентов, из которых один - ощущение - детерминирован только извне - раздражителем, а другой - мыслительная деятельность субъекта - только изнутри. С этой концепцией, согласно которой восприятие оказывается в специфических своих особенностях, отличающих его от ощущения, производным от мышления (в широком смысле слова), связана и идущая еще от Вундта - ученика Гельмгольца - трактовка восприятия в его отличие от ощущения как представления. Ощущение же, которое, механически следуя за раздражителем, оказалось неадекватным объекту превратилось в нечто скрытое, собственно появляющееся лишь при смотрении сквозь редуцирующий экран, в реальном процессе восприятия действительности в естественных условиях нигде, как правило, не обнаруживаемое. Таким образом, под вопросом оказалось самое существование ощущения. По пути его устранения и пошла гештальт-психология. Заодно с ощущением была ликвидирована и всякая связь восприятия с внешним раздражителем. Вся детерминация восприятия была перенесена во внутренние динамические взаимоотношения его собственного содержания. Положение о "гештальте" (Gestalt) отнюдь не сводится к одному лишь утверждению целостности и структурности; оно заключает в себе и определенное понимание детерминации восприятия, и именно это является самым существенным в нем. ^Russell В. The analysis of matter // Dover Publications. N.Y., 1954. Part 2. Ch. XX. The causal theory of perception. P. 197-217. * Helmholtz H. Handbuch die Physiologischen Optik. Hamburg: Leipzig. 1910. Bd. III. S. 26. UBER DIE WAHRNEHMUNGEN IM ALLGEMEINEN. 241 Утверждение, согласно которому структура целого - всего "поля" восприятия - определяет каждый входящий в состав этого целого элемент, вовсе снимает всякую внешнюю детерминацию ощущения раздражителем: его детерминация всецело переносится во внутренние структурные взаимоотношения восприятия. Таким образом в гештальт-психологии ликвидируется зависимость восприятия от объекта. Она снимается сведением объекта к содержанию восприятия. Все закономерности восприятия сводятся к динамическим соотношениям "полей" восприятия, якобы имманентно обусловливающим переход от одной феноменальной ситуации к другой. Динамика же этих феноменальных полей или ситуаций выводится из их отношения к потребностям субъекта. Таким образом вся детерминация восприятия сводится только к внутренним условиям в отрыве от внешних. В этом и заключается основной порок гештальтистской теории и главная причина тупика, в который эта теория заводит учение о восприятии. С позиции старой традиционной периферической рецепторной теории деятельности органов чувств, непосредственно соотносящей образ предмета с периферическим сетчатковым образом, константность восприятия необъяснима. Константное восприятие, т.е. адекватное восприятие остающихся постоянными свойств вещей при изменении в известных пределах условий их восприятия (условий их воздействия на воспринимающего), обусловлено тем, что воздействие раздражителей опосредствуется рефлекторной деятельностью по их анализу. Таково исходное условие. Нейрологически образ представляет собой более или менее сложную систему рефлекторных связей. Для объяснения константности восприятия нужно еще выяснить, что и к а к анализируется. Для ответа на первый вопрос надо прежде всего понять и учесть, что восприятие - это чувственное познание объекта, вещи, явления, предмета; восприятие - это процесс детерминации (в смысле определения, выявления) свойств объекта и его отношений к другим объектам. Каждая детерминация в процессе восприятия - это определение свойств не восприятия, а его объекта, не образа, а предмета этого образа. При восприятии, скажем, величины, речь идет о величине предмета, а не величине образа. Величина предмета определяется соотношением целого ряда, если не всей совокупности, показателей (переменных), относящихся к предмету (его величиной, отдаленностью и т.д.) Величина, взятая сама по себе, в абстракции от остальных данных о предмете, однозначно вообще не определена; она - переменная, значение которой определяется соотношением целого ряда показателей о предмете, как-то его удаленностью и т.д. Показания о величине предмета, обособленные от других данных о предмете, - это и есть то, что в традиционной дуалистической и идеалистической психологии принимается за субъективно видимую величину образа, обособленную от объективной величины предмета. В восприятии величины всегда имеется ввиду величина предмета; никакой иной величины образа нет и быть не может. То, что принимается за величину образа, якобы, адекватную или неадекватную величине предмета, это на самом деле показатель величины не образа, а предмета, взятой обособленно от показателей остальных свойств предмета. В обычных условиях восприятия не бывают даны особо эта величина плюс его трансформация или коррекция; при восприятии действительности бывает непосредственно дан сразу итоговый результат рефлекторного соотнесения всех показателей, от которых зависит восприятие величины предмета. То, что я в данный момент вижу, может быть, если руководствоваться размерами в абстракции от других данных, в равной мере малым предметом, расположенным близко от меня, и больши м, расположенным далеко. Вопрос о больших или малых размерах (величине) объекта решается заодно с вопросом о его удаленности. То же относится к соотношению изменения объема и движения, цвета и освещенности и т.д. Вся проблема восприятия вообще и проблема константности, в частности, это по существу вопрос о детерминации восприятия, о выявлении тех детерминант (показателей), соотношением которых определяется адекватное восприятие свойств вещей. Уже и вышесказанное, пожалуй, достаточно показывает, что основной проблемный узел теории ощущения и восприятия связан с вопросом о его детерминации. Здесь корень главных трудностей, с которыми столкнулась психология восприятия. Ключ к решению проблем, встающих в этой области, - в правильной постановке вопроса о детерминации ощущения и восприятия^. Решающими для правильной постановки этого вопроса являются два положения. Первое из них заключается в том, что действие раздражителей - простых и комплексных - на органы чувств опосредствовано ответной деятельностью мозга, что ощущения и восприятия являются продуктом рефлекторной деятельности анализаторов, нервной системы. В результате этой рефлекторной деятельности вещи, воздействующие на анализаторы как раздражители, выступают перед человеком как объекты. Зависимость восприятия от объекта опосредствована практической деятельностью человека с вещами: в этом заключается второе - важнейшее - из двух основных положений, определяющих правильное понимание детерминации чувственного познания. Именно в силу этой связи с практикой в восприятии вещей, являющихся объектами и орудиями практической деятельности (ттра-уцата - как обозначили их греки), на передний план выступают их ведущие свойства (признаки, характеризующие то, что в них практически существенно), а все остальные отступают на задний план, сходят на нет. Практика, таким образом, как бы ретуширует, моделирует восприятие вещей, определяет рельеф, в котором выступают в восприятии их свойства. (Это положение относится не только к восприятию, но и ко всему процессу познания в целом.) Ключ к правильному решению спорных вопросов, касающихся деятельности "органов чувств" и теории познания, как и ряда других важнейших и наиболее дискуссионных проблем различных областей современной науки (как-то, квантовой механики, биологии, где центральным является вопрос о характере детерминации изменчивости внешними условиями), лежит в правильном понимании детерминации явлений, в преодолении индетерминизма и механистического детерминизма, в реализации диалектико-материалистического понимания детерминизма, согласно которому, говоря кратко, внешние причины действуют через внутренние условия^. ^ Мы рассмотрели здесь некоторые из коренных вопросов теории ощущения и восприятия под углом зрения их детерминации. Под тем же углом зрения должна строиться и теория других психических процессов. При этом рассмотрению подлежит как детерминированность психических процессов условиями жизни, так и их роль в детерминации поведения, деятельности людей. При рассмотрении ощущения мы остановились на первом аспекте проблемы. Не трудно показать значение второго аспекта, например, на учении о памяти. Память - это природное устройство, посредством которого обеспечивается образование на уровне психической детерминации внутренних условий поведения человека; благодаря памяти результаты всех предшествующих действий человека, весь его прошлый опыт может включаться в число условий, детерминирующих каждое последующее его действие. (Именно такое понимание памяти лежит, между прочим, в основе употребления этого термина в кибернетике.) ^ В этом кратком тезисообразном очерке мы коснулись только одной - методологической - проблемы общей теории ощущения и восприятия. Более подробно об ощущении и восприятии см. в кн. "Бытие и сознание", гл. II, "4. Процесс познания. Восприятие как чувственное познание внешнего мира". Обобщение итогов работы советских психологов по проблемам ощущения и восприятия см. в кн. "Советская психология за 40 лет" (М.: Изд-во АПН РСФСР, 1959) статьи Б.Г. Ананьева "Вклад советской психологии в теорию ощущений", Е.Н. Соколова "Рефлекторные основы восприятия", Е.Н. Семеновской "О некоторых физиологических закономерностях и механизмах зрительных ощущений", П.А, Шеварева "Исследования в области восприятий", Ф.Н. Шемякина "Ориентация в пространстве", Д.Г. Элькина "Восприятие времени". 243 3.0 МЫШЛЕНИИ Принцип детерминизма и психологическая теория мышления Положение, сформулированное нами при анализе философских проблем теории ощущения, имеет фундаментальное значение и для психологической теории м ы ш лени я, к которой мы теперь и переходим. Внутренние и внешние условия мышления взаимосвязаны.Исходными являются внешние условия, но они действуют через внутренние. Неразрывная взаимосвязь внешних и внутренних условий мыслительной деятельности - основа теории мышления'. Мышление определяется объектом, но объект детерминирует мышление не прямо, не непосредственно, не механически, а опосредствованно через процесс анализирования, синтезирования, обобщения, преобразующий те исходные чувственные данные, в которых существенные свойства объекта не выступают в чистом виде. Познание идет, таким образом, ко все более полному, глубокому и многостороннему мысленному восстановлению объективной реальности, исходя из чувственных данных, возникающих в результате воздействия объекта на человека. Распространение на мышление принципа детерминизма в его диалектико-материалистическом понимании означает вместе с тем распространение на мышление рефлекторной теории психической деятельности, являющейся частным проявлением вышеуказанного принципа применительно к отражательной деятельности мозга. Мышление, в принципе так же, как и ощущение и восприятие, - это рефлекторная деятельность мозга, хотя и специфическая. Мышление, в каких бы сложных процессах все более высокого порядка оно ни выражалось, в принципе доступно неврологическому анализу (другой вопрос, в какой мере физиология в состоянии в настоящее время его осуществить). Внутренние условия, посредством которых детерминируется мышление, имеют и физиологический и психологический аспекты. Специфика человеческого мышления выражается при этом в том, что оно является взаимодействием мыслящего человека не только с непосредственно чувственно воспринимаемой действительностью, но и с объективированной в слове общественно выработанной системой знаний, общением человека с человечеством. Общественная обусловленность человеческого мышления выражается конкретно в том, что его развитие у индивида осуществляется в процессе усвоения знаний, выработанных человечеством в процессе общественно-исторического развития. Усвоение знаний и развитие мышления - диалектический процесс, в котором причина и следствие непрерывно меняются местами. Каждый акт освоения тех или иных знаний предполагает в качестве своего внутреннего условия соответствующую продвинутость мышления, необходимого для их освоения, и, в свою очередь, ведет к созданию новых внутренних условий для освоения дальнейших знаний. В процессе освоения некоторой элементарной системы знаний, заключающей в себе определенную объективную логику соответствующего предмета, у человека формируется логический строй мышления, служащий необходимой внутренней предпосылкой для освоения системы знаний более высокого порядка. Все умственное развитие человека совершается в спиральном процессе такого взаимодействия развивающегося мышления человека с объективным содержанием системы общественно выработанного знания. В этом знании запечатлены итоги общественной практики. В ходе индиви' Критику с этих позиций наиболее распространенных психологических теорий мышления см. в нашей кн. "О мышлении и путях его исследования". Гл. 1. (М.: Изд-во АН СССР, 1958.) дуального развития сперва, особенно на ранних его стадиях, особенно заметную роль играют действия ребенка с предметами, воспроизводящие общественно выработанные способы оперирования с предметами, сообразующиеся с их свойствами и служащие для их познания; в дальнейшем все бблыыую роль играет опосредствованное освоение результатов общественной практики через освоение в процессе познания системы знания. Освоенные индивидом знания, выработанные в процессе общественно-исторического развития, включаются в процесс мышления индивида и непрерывно функционируют в нем. Таким образом не только развитие мышления индивидуума, но и процесс его функционирования общественно обусловлен; весь процесс мышления представляет собой оперирование общественно выработанными знаниями. Мышление - это познание (хотя, конечно, познание не сводится к мышлению). Основным для мышления является его отношение к бытию. Мышление в подлинном смысле слова - это проникновение в новые слои сущего, взрывание и поднятие на белый свет чего-то, до того скрытого в неведомых глубинах; постановка и разрешение проблем бытия и жизни; поиски и нахождение ответа на вопрос: как оно есть в действительности - нужного для того, чтобы знать, как верно жить, что делать. Мышление исходит из проблемной ситуации. Проблемной является ситуация, в которой имеется нечто имплицитно в нее включающееся, ею предполагаемое, но в ней не определенное, не известное, эксплицитно не данное, а лишь заданное через свое отношение к тому, что в ней дано. Отношение неизвестного, заданного, искомого к исходным данным проблемы определяет направление мыслительного процесса. Единство этого направления обусловливает единство мыслительного процесса, направленного на разрешение определенной проблемы. Основным предметом психологического исследования является мышление индивидов как процесс в причинной зависимости результатов мыслительного процесса от его условий. Процесс мышления и его результаты, конечно, взаимосвязаны. Результаты мыслительной деятельности - понятия, знания, вообще обобщения - сами включаются в процесс мышления и, обогащая его, обусловливают его дальнейший ход. Сотношение процесса и его результатов изменяется в ходе процесса в результате изменяющегося соотношения анализа и обобщения. При включении в процесс достигнутое в результате анализа и синтеза обобщение начинает обусловливать дальнейший ход анализа (и синтеза). Связанный с синтезом анализ и обобщение, таким образом, взаимообусловливают друг друга. Процесс мышления - анализ и синтез - есть одновременно и движение знания в нем; именно это составляет содержательную сторону мышления. Таким образом, результаты мышления - и притом не только индивидуального, но и общественного - функционируют внутри мышления индивида. Основной способ существования психического - это существование его в качестве процесса или деятельности. В соответствии с этим - основным предметом психологического исследования вообще и мышления, в частности, является мышление как процесс, как деятельность. (Мы продолжаем в этом линию И.М. Сеченова.) Установка на исследование процесса составляет принципиальную черту наших исследований. Большинство имеющихся работ о мышлении направлено на констатацию и описание внешних результатов мышления: состоялось или не состоялось решение задачи, произошло ли усвоение понятий и перенос знаний с одного случая на другой и т.д. В зарубежных работах это объясняется прагматической методологией, из которой они исходят. В наших советских исследованиях преимущественная нацеленность на результат процесса объясняется их практической направленностью на требования школьногоо обучения, задачу которого видят по преимуществу в том, чтобы учащийся легко оперировал уже готовым или прочно усвоенным обобщением. В отличие от большинства наличных работ наши исследования нацелены на раскрытие процесса, который вскрывается за этими внешними результатами и к ним приводит. Мы ставим себе при этом задачи брать мышление не только и даже не столько тогда, когда оно более или менее автоматически оперирует уже готовыми, сложившимися обобщениями, сколько тогда, когда, впервые анализируя предметные отношения, мышление идет к этим обобщениям, само добывает их. Таким образом мы проникаем во внутреннюю лабораторию подлинного мышления, идущего к новым для него результатам. Мышление выступает по преимуществу как деятельность, когда оно рассматривается в своем отношении к субъекту и задачам, которые он разрешает. В мышлении как деятельности выступает не только закономерность его процессуального течения как мышления (как анализа, синтеза, обобщения и т.д.), но и личностномотивационный план, общий у мышления со всякой человеческой деятельностью. Мышление выступает как процесс, когда на переднем плане стоит вопрос о закономерностях его протекания. Этот процесс членится на отдельные звенья или акты (мыслительные действия, если руководствоваться аналогией мыслительной деятельности с практической). Отдельные акты мышления (анализа и т.д.) членятся по объектам, на которые они направлены, или результатам, к которым они приводят. Переход от одного звена мыслительного процесса (от одного мыслительного действия) к другому совершается, когда мыслительный процесс (скажем, анализа) переходит от одного объекта к другому или от рассмотрения данного объекта и его свойств в одном каком-нибудь отношении к его рассмотрению в других связях и отношениях. Эти акты ("действия" или операции), закономерно следуя один за другим, образуют единый процесс мышления, в ходе которого совершается во все новых формах анализ данного и заданного, условий и требований задачи через синтетический акт их соотнесения друг с другом. Мышление как процесс и мышление как деятельность - это два аспекта одного и того же явления. Деятельность мышления - это всегда вместе с тем и процесс мышления, а процесс мышления - это или сама деятельность в определенном ее аспекте или компонент ее. Личностный план выступает в мышлении, взятом как в одном, так и в другом аспекте. В мышлении как процессе он выражается вообще в роли внутренних условий, в мышлении как деятельности еще, в частности, и в роли мотивов, установок, отношения личности к окружающему. Тезис о мышлении как процессе направлен против распространенных в последнее время в психологии осознанных или неосознанных бихевиористических, прагматических, позитивистских тенденций, выражающихся в сведении психологического исследования к "чистому описанию" внешних результатов мыслительного процесса (например, усвоения знаний) без раскрытия внутреннего хода процесса, который за этими внешними фактами стоит и к ним приводит. Мы стремимся повсюду исходить из объективно контролируемых "внешних" фактов, но видим задачу психологического исследования в том, чтобы вскрыть внутренние условия и закономерности того скрытого, непосредственно не выступающего процесса, который к ним приводит^ ^ Так, наблюдая внешний ход мыслительной деятельности, можно, например, констатировать, что на ранних стадиях мыслительный процесс выступает в развернутом, а затем во все более свернутом виде. В конце концов, самый процесс исчезает из поля зрения и непосредственному наблюдению оказывается доступным лишь как бы сразу выступающий результат, за которым можно гипотетически представлять себе как бы одномоментный акт. На самом деле за этим внешне выступающим различием свернутого или развернутого процесса исследование мышления раскрывает разное соотношение анализа и обобщения. Процесс мышления тем более "свернут", чем в большей мере он оперирует уже сложившимися, готовыми 246 Два основных положения определяют наш подход к проблеме мышления, а именно: во-первых, диалектико-материалистический принцип детерминизма и рефлекторная теория, являющаяся его специальным выражением, и, во-вторых, положение о процессе мышления как исходном предмете психологического исследования. Эти два положения в нашем их понимании образуют, как теперь видно, единое целое. Выдвигая тезис о процессе, его внутренних условиях и закономерностях, мы имеем ввиду не просто вообще процессуальность, динамику, а правильное соотношение внешних и внутренних условий, их взаимосвязь. Эта взаимосвязь выражается в том, что внешние условия (причины) действуют не в качестве внешнего толчка, непосредственно, механически определяющего результаты мыслительной деятельности, а опосредствованно - через внутренние условия этой деятельности в их физиологическом и психологическом выражении. Таким образом происходит не совместное действие двух детерминаций - внешней и внутренней, а осуществляющаяся через вышеуказанное соотношение внешних и внутренних условий единая детерминация мышления. Совершенно очевидно при этом, что термин "внутренний", который мы употребляем, не имеет ничего общего с субъективистическим значением этого термина, который он имел в интроспективной психологии, а связан целиком и полностью с тем, совсем от него отличным значением, которое он приобретает в диалектико-материалистической трактовке соотношения внешнего и внутреннего. Положение о мышлении как процессе оказалось бы бессодержательным, если бы не был определен состав этого процесса. Процесс мышления - это анализ и синтез (в их взаимосвязи и взаимообусловленности), абстракция и обобщение. Как известно, Сеченов и Павлов характеризуют всю отражательную деятельность мозга как аналитико-синтетическую. Всякий психический процесс (анализ, синтез) есть вместе с тем и физиологический процесс, но он имеет и свою специфическую характеристику. ПсихологическоеХарактеризуя свой метод, метод научного мышления, Маркс рассматривал его как метод аналитический и синтетический. Эта характеристика научного мышления вытекает из самого существа той задачи, решению которой оно служит и которая заключается в том, чтобы проанализироватьПсихологический аспект анализа (как и всякого познавательного процесса) неразрывно связан с гносеологическим - с отражением объективной реальности. Вместе с тем не трудно обозначить, чем отличаются друг от друга анализ (и синтез), а также абстракция и обобщение в теории познания и логике, с одной стороны, и в психологии - с другой. В центре гносеологической проблемы стоит вопрос об истине, т.е. о том, адекватно ли результативное выражение мыслительного процесса (то или обобщениями, он тем более развернут, чем меньше в нем готовых обобщений и больше необходимость впервые идти к ним посредством первоначального анализа предметных отношений, лежащих в основе этих обобщений. Для психологического исследования мышления наиболее существенное значение имеет раскрытие этих внутренних соотношений. 247 иное мыслительное образование) объективной реальности. Логика специально фиксирует те условия, которым удовлетворяют соотношения мыслей, когда эти последние адекватны своему объекту. Логика, конечно, тоже рассматривает объект своего изучения в развитии, в процессе. Но процесс, с которым имеет дело логика, - это процесс развития научного знания в ходе исторического развития. В отношении же мышления как деятельности индивида ее задача ограничивается фиксацией самых общих условий, которым должен удовлетворять результат мыслительной деятельности, чтобы быть адекватным своему объекту. Психология же изучает мыслительную деятельность индивида, процесс мышления в закономерности его протекания. Таким образом в теории познания речь идет о проанализрованности, обобщенности и т.д. продуктов научного мышления, складывающегося в ходе исторического развития научного знания; в психологии речь идет об анализировании, синтезировании и т.д. как деятельностях мыслящего индивида. Конечно, мышление человека-индивида всегда опосредствовано и обусловлено результатами исторического развития научного знания, а это последнее совершается не помимо деятельности мыслящих индивидовученых, двигающих науку вперед. Они, таким образом, взаимосвязаны, но не тождественны. Характеристика мышления как процесса анализа и синтеза, абстракции и обобщения есть лишь самая общая его характеристика. Она не исключает, а предполагает многообразие различных мыслительных операций (математических, грамматических и т.д.) со своими специфическими особенностями, связанными с особенностями объективного содержания, к которому они относятся. В своем предметном содержании каждая из этих операций является продуктом исторического развития соответствующих областей знаний, функционирующим внутри мышления индивида. Функционирование (и усвоение) каждой из этих операций требует изучения и своей специальной характеристики. Но, идя только путем выявления этих специфических особенностей, никак не построить общей психологической теории мышления. Для того чтобы прийти к общей теории мышления, надо от единичных и особенных перейти ко всеобщим чертам мышления. Таковыми и являются анализ, синтез и т.д. При этом речь идет вовсе не о том, чтобы все свести к этим всеобщностям - анализу, синтезу и т.д. "вообще"; речь идет о том, чтобы проследить движение анализа, синтеза и т.д. так, чтобы сами они выступили применительно к различным конкретным условиям в виде различных операций, а различные конкретные операции, в свою очередь, - как формы проявления анализа и синтеза, абстракции и обобщения. Психология мышления изучает и самый анализ, синтез и т.д. в их движении, в качественном многообразии тех форм, в которых они выступают. Характеризуя основные принципиальные установки психологии мышления, надо специально подчеркнуть одно положение: мышление в понятиях - это оперирование понятиями объектов, т.е. объектами, в этих понятиях определенными. Подобно этому рассуждение - это соотнесение друг с другом не суждений или положений самих по себе, а предметов, о которых в них идет речь, их свойств и отношений^. Оперирование понятиями самими по себе, обособление от предметов этих понятий (составляющее суть формализма), неизбежно превращается в оперирование не с понятиями, а с терминами (логический формализм неизбежно приводит к формализму - Поясним это положение на примере геометрического доказательства. В геометрическом доказательстве существенную роль играют построения; построение - душа, нерв геометрического доказательства. Но что собственно представляют собой построения? Построение - это соотнесение не понятия, например, окружности с понятием треугольника, как они даны в их определениях, а определенной в соответствующих понятиях окружности, проходящей через такие-то точки (например, вершину данного треугольника), с треугольником, вершины которого лежат в данных точках А, В, С. Построение как звено геометрического доказательства - это соотнесение геометрических образований через подстановку в общие формулы (прямые, треугольники, окружности и т.п.) частных значений. 248 семантическому). Возможность в ходе доказательного рассуждения приходить ко все новым выводам основывается именно на том, что мышление в понятиях оперирует с объектами этих понятий. Мышление в ходе рассуждения добывает все новые данные выходящие за пределы исходных условий, и, используя их, приходит ко все новым выводам в силу того, что, включая объекты исходных положений во все новые связи, оно, как бы поворачивая их каждый раз новой стороной, открывает и как бы черпает из них все новые свойства и отношения, в этом источник "продуктивности" мышления. Оборотной стороной этого исходного положения о роли объекта в процессе мышления является другое, с ним связанное положение о мышлении как деятельности субъекта. У истоков познания стоит действие. Познание и действие взаимосвязаны. Сначала познание непосредственно вплетено в практическое действие; лишь затем оно выделяется в особую познавательную, теоретическую "деятельность". Никак не приходится противопоставлять действие и познание как внешние по отношению друг к другу и не приходится, значит, представлять себе в генетическом плане дело так, будто сначала было действие без познания (а затем, соответственно, познание без действия). Во всяком практическом действии человека уже заключено чувственное познание, которое, отражая объективную действительность, условия, в которых совершается действие, регулирует это последнее. Действие никак нельзя сводить только к его исполнительской части и считать лишь чем-то чисто внешним, лишенным всякого внутреннего содержания. Переход от решения задачи посредством проб в плане практического действия к ее решению в плане чувственного (зрительного) или "умственного" познания, выделившегося из действия, имеет своим условием развитие познания, формирующегося в процессе практического действия. Сначала познание включено в практическое действие, а затем, по мере своего формирования, оно выделяется из практического действия, приобретает по отношению к нему относительную самостоятельность. Отображая вообще действительность, познание отображает, воспроизводит и действия человека над предметами действительности. Исходные элементарные мыслительные (например, арифметические) операции воспроизводят в идеальном плане практические действия людей с вещами (например, арифметическое действие вычитания - практическое действие изъятия одного или нескольких предметов из данного множества). При этом результаты этих действий над предметами (как практических, так и мысленных) определяются соотношением предметов, над которыми они производятся, их свойств и отношений. Этими соотношениями определяются правила, которым в науке подчиняются соответствующие мыслительные операции. Действия не только мыслительные, но и практические служат средствами анализа, выявления этих объективных соотношений между предметами, их свойствами и отношениями. В познании практическое действие выполняет функцию практического анализа действительности. Поэтому психологическое исследование познавательной деятельности должно проследить линию развития познания - анализа, синтеза, обобщения, их уровней и форм, в которых они выступают. В плане онтогенетическом, психологическом - когда ребенок сначала решает практическую задачу, которая перед ним ставится, посредством проб - в плане практического действия, то и в выполнении этого практического действия уже участвует зрение. Если сначала задача оказывается неразрешимой без помощи практических действий, проб, а затем она становится разрешимой чисто зрительно, это свидетельствует о совершающемся в процессе действия изменении, эволюции самого зрительного восприятия: само оно стало иным, а не только внешние его проявления. Задача психологического исследования - вскрыть эту линию развития познания, восприятия, подъема его на высший уровень анализа, синтеза, генерализации и выявить скрытые внутренние условия перехода от решения посредством проб в плане практического действия к ее решению в плане зрительного или умственного познания, выделившегося из действия. Выяснению этого вопроса были посвящены эксперименты, проведенные у нас И.М. Жуковой. Решение задачи, предъявлявшейся в этих опытах детям, требовало выбора адекватного "орудия". "Орудия" (палочки с крючками и без крючков) предъявлялись разной формы и разного цвета. Для решения задачи требовался двойной анализ: 1) вычленение формы как существенного признака (абстракция от цвета) и 2) анализ различных форм орудия для выделения той, которая отвечает требованиям задачи. Во 2-й и 3-й сериях опытов, в отличие от 1-й серии, одно из этих двух звеньев анализа снималось (так, во 2-й серии все орудия были окрашены в один цвет и различались только по форме). Оказалось, что снятие одного из двух звеньев анализа примерно вдвое ускоряло переход к решению задачи в плане познания без практических проб "с места". Значит, условием этого перехода является анализ средств решения задачи через синтетический акт их соотношения с ее требованием. В результате этого анализа "орудия" выступают в их существенных для задачи свойствах. Пока ребенок не выделил анализом существенные для задачи свойства и не произошло соответствующего обобщения, пока ребенок вынужден оперировать вот с этой единичной вещью, а не с "орудием" определенной формы, ему не остается ничего другого, как испробовать каждую вновь предъявленную вещь. Но когда в результате анализа орудия выступили в обобщенном виде и выяснилось, что годно орудие такой-то формы и негодно - другой, отпадает всякая нужда в том, чтобы сызнова испробовать каждый вновь предъявляемый предмет, и ребенок прекращает пробы действием. Таким образом этим исследованием экспериментально показано, что выделение познавательной деятельности из практической деятельности обусловлено возникновением обобщения в результате анализа, вычленяющего существенные для задачи свойства. Характеризуя исходные теоретические установки психологии мышления, нельзя не отметить связь мышления (даже отвлеченного) с чувственным содержанием и со с ловом, с языком. Всякое мышление, как бы отвлеченно и теоретично оно ни было, начинается с анализа эмпирических данных и ни с чего другого оно начинаться не может. Но наглядные, чувственные элементы образуют не только отправной пункт мышления, от которого мышление исходит, чтобы затем его покинуть, от него освободиться. В реальном мыслительном процессе понятия не выступают в отрешенном, изолированном виде; они всегда функционируют в единстве и взаимопроникновении с наглядными моментами представлений и со словом, которое, будучи формой существования понятия, всегда является вместе с тем и неким слуховым или зрительным образом. Не только отвлеченное значение слова, но и наглядный образ может быть носителем смыслового содержания и выполнять более или менее значительные функции в мыслительном процессе, потому что образ является не замкнутой в себе данностью сознания, а семантическим образованием, обозначающим предмет и отражающим предметные отношения. Наглядные элементы включаются в мыслительный процесс в виде более или менее генерализованного содержания восприятия, в виде обобщенных образных представлений и схем, которые как бы антиципируют и предвосхищают словесно еще не развернутую систему мыслей^. Чувственное содержание включается в мыслительный процесс и как обусловливающее его ход и как обусловленное им. Очень отчетливо это выступает при решении геометрических задач, где большую роль играет зрительный анализ чертежа. Увидеть чертеж по-иному - это, собственно, значит выделить определенный элемент его (отрезок, угол) из одной фигуры и включить в другую, т.е. совершить акт чувственного анализа и синтеза. Данные экспериментов отчетливо показали, что чувственный анализ и синтез чертежа органически вплетены в мыслительный процесс решения соответствующей геометрической задачи, определяемый анализом понятийно * См. об этом: Рубинштейн CJI. Основы общей психологии. М., 1946. С. 348-352. О мышлении и чувственном познании в гносеологическом плане см.: Рубинштейн CJI. Бытие и сознание. М., 1957, С. 7072 и 102-105. сформулированных условий и требований задачи. При решении геометрических задач динамика чувственного анализа и синтеза или видения чертежа обусловливает ход мыслительного процесса и сама обусловливается им. Необходимо также подчеркнуть как принципально важное положение, выражающее общественную природу человеческого мышления, связь его с речью, с языком. Человеческое мышление совершается в обобщениях, которые фиксируются в словах, в речи. На этом вопросе о мышлении и речи мы остановимся далее особо. Таковы в самых общих чертах основные установки, из которых исходит наша психологическая теория мышления. Мы дадим здесь общий абрис психологии мышления, ряда основных ее проблем в том виде, как он выявился в ходе наших исследований мышления. Выше сформулированные исходные методологические установки получили практическое выражение в применявшемся нами методе исследования. Содержательный метод, приспособленный к тому, чтобы действительно вскрывать природу данного круга явлений, всегда возникает в науке как результат изучения. Так, например, условные рефлексы, сначала сделавшись предметом углубленного исследования, потом превратились в метод исследования, посредством которого стала изучаться деятельность коры, динамика корковых процессов. Результат исследования, вскрывающего какие-либо существенные зависимости исследуемой области явлений, затем превращается в метод, в инструмент дальнейшего исследования. Так обстоит дело и с исследованием мышления. Метод изучения мышления тоже складывается из результатов его исследования. В метод исследования мышления обращается тот установленный нашими исследованиями фундаментальный факт, что возможность переноса решения со вспомогательной задачи, актуализации соответствующих знаний (теорем), использования прямых "подсказок", заключающих в себе недостающее звено анализа, - все это оказывается зависимым от того, насколько продвинут собственный, анализ испытуемым стоящей перед ним задачи; все это предполагает наличие соответствующих внутренних предпосылок, внутренних условий. Метод, о котором здесь идет речь, основан на соотношении внешних и внутренних условий мыслительной деятельности; он, значит, строится на применении основного принципа - принципа детерминизма в очерченном выше его понимании. Испытуемых обычно делят на тех, которые могут, и тех, которые не могут самостоятельно, без чужой помощи решить задачу. Эта альтернатива недостаточна, чтобы проникнуть во внутренние закономерности мышления. К тому же это фиктивное, метафизическое разделение. Умение самостоятельно решить данную задачу предполагает умение использовать данные прошлого опыта, решение других задач. Существенное значение имеет дальнейшее подразделение испытуемых, в распоряжение которых предъявляются дополнительные средства для решения стоящей перед ними задачи, на тех, которые в состоянии и которые не в состоянии их освоить и использовать как средство дальнейшего анализа. В ходе мышления непрерывно те или иные данные, сообщаемые субъекту другими или обнаруживаемые им самим, - сначала внешние по отношению к мыслящему субъекту, к процессу его мышления, - становятся звеньями мыслительного процесса; в результате произведеного субъектом анализа эти данные превращаются в средства дальнейшего анализа стоящей перед ним задачи. Какие данные человек в состоянии использовать при решении той или иной задачи зависит от того, насколько он продвинулся в анализе решаемой задачи. Конечно, возможность решения обусловлена и наличием у испытуемого соответствующих знаний, но самая актуализация тех или иных знаний зависит от анализа задачи (см. дальше). Если мы так подчеркиваем значение внутренних условий, то это делается потому, что в психологии - под прямым и осознанным либо косвенным и неосознанным влиянием позитивистских тенденций - эта внутренняя, на поверхности явлений непосредственно не выступающая, скрытая сторона процесса вовсе игнорируется. Но для нас и речи не может быть о пренебрежении внешними условиями, диалектической взаимосвязью внутреннего и внешнего. Поскольку возможность использовать те или иные подсказки, вспомогательные задачи и т.п. зависит от того, насколько продвинут анализ задачи, предъявленные в ходе эксперимента вспомогательные задачи, точно дозируемые подсказки и т.п. могут служить средством своеобразного "зондирования" мышления, объективным индикатором внутреннего хода мысли, ее продвижения в решении задачи. Мы пользовались в наших исследованиях этим методом. Наши "подсказки" заключались в основном в выделении того объекта, того звена, на которое на данном этапе должен быть направлен анализ (в соответствии с этим наши подсказки осуществлялись, например, при решении геометрических задач путем выделения жирным шрифтом определенного отрезка, в других случаях мы достигали той же цели интонационным выделением определенных условий в задаче или соответствующей ее формулировкой). Подсказки лишь определяли направление анализа, предоставляя его выполнение самому испытуемому, а не осуществляли этот анализ вместо испытуемого. Они ставили себе целью выявить собственное мышление наших испытуемых и вскрыть условия, содействующие его продвижению. Результаты так поставленного исследования, естественно, должны открыть пути для развития самостоятельного, продуктивного мышления, для формирования людей, способных не только автоматически пользоваться заученными приемами, но и открывать нечто новое. Мышление - это прежде всего анализ и синтез. Анализ, как и синтез, выступает в многообразных формах. Мы различаем, во-первых, два разных уровня анализа - анализ чувственных образов вещей и мыслительный анализ словесных "образов". Различаются далее: 1) анализ-фильтрация при отсеивании одной за другой не оправдавших себя проб решений (это элементарный анализ проблемной ситуации тгосредствомтгроб^ и 2) направленный анализ через синтез, когда самый анализ определяется и направляется к определенной цели через синтетический акт соотнесения условий с требованиями поставленной задачи. Современная кибернетика пытается воспроизвести это различие форм анализа в построении автоматов, когда наряду с автоматами, работающими по принципу "фильтра" поступающих извне сигналов, она проектирует машины, снабженные "компаратором"^. Мыслительный процесс начинается с анализа проблемной ситуации. Анализ расчленяет данное, известное и неизвестное, искомое. С этого начинается формулировка задачи, которую мы таким образом, отличаем от самой проблемной ситуации. Задача выступает в той или иной формулировке в результате анализа проблемной ситуации. Формулировка задачи зависит от того, как был произведен анализ проблемной ситуации. В свою очередь анализ обусловлен ее формулировкой. Роль формулировки задачи в ее решении была выявлена у нас специальным исследованием (Н.С. Мансурова), в котором испытуемым предлагалась, по существу, одна и та же задача в двух различных формулировках. В зависимости от того, какой была речевая формулировка, что в ней особо подчеркивалось, осуществлялся и процесс решения задачи*. См, дальше о двух формах анализа в кибернетике. К "подчеркивающим" моментам следует отнести также интонацию. В контрольной серии экспериментов по решению последней задачи словесная формулировка оставлялась без изменения, но интонацией подчеркивалась та ее часть, где говорилось об угле при вершине и о равных сторонах. Подобное интонационное подчеркивание оказывалось равносильным изменению речевой формулировки, оно могло изменять направление анализа и ход всего мыслительного процесса. 252 Так, двум группам предлагалась задача: "Даны три равных вектора, приложенные к точке под углом 120° друг к другу. Найдите их равнодействующую". Словесная формулировка той же задачи в двух других группах была иная: "К точке приложены три равных вектора. В каком направлении, куда будет двигаться точка под действием приложения сил, если векторы действуют под углом в 120° в отношении друг друга?". Результаты решения задачи показали зависимость его от речевой формулировки. В том случае, когда спрашивалось о равнодействующей, все школьники (100%) решили задачу путем определения равнодействующей по правилу параллелограмма. В другом случае, когда требовалось определить направление движения точки, все участники математического кружка находили правильный ответ без определения равнодействующей, на основании которой и можно определить направление движения точки, так как замечали, что силы, приложенные к точке, взаимно уничтожают друг друга. Анализ данных приводит к вычленению условий задачи в собственном смысле слова и ее требований. Под условиями задачи в собственном смысле слова мы разумеем те данные, которые включаются в качестве необходимых посылок в ход рассуждения, ведущего к решению. Обычно задача заключает в себе ряд привходящих обстоятельств, не являющихся условиями задачи в вышеуказанном специфическом, собственном смысле слова. Таково, например, то или иное расположение фигуры на чертеже, предъявляемом при формулировке задачи. Анализ, выделяющий условия задачи в точном смысле из совокупности привходящих обстоятельств, с которыми они оказываются объединенными при предъявлении задачи, - очень важное условие полноценного ее решения. Если, решив задачу или доказав теорему при одном, первоначальном расположении фигур, учащийся оказывается не в состоянии сделать это при другом их расположении, это значит, собственно, что он не проанализировал исходный комплекс обстоятельств, в которых ему была предъявлена задача, и не отчленил друг от друга подлинных ее условий от привходящих обстоятельств. Если бы это было сделано, то решение задачи или доказательство теоремы при ином расположении фигур не составило бы особых трудностей. Возможность переноса решения в новые условия предполагает обобщение, обобщение же является результатом анализа, вычленяющего существенные, необходимые связи - в данном случае между решением и его условием в собственном смысле слова. Для получения такого обобщенного решения надо вычленить связь решения с условием из комплексной связи с привходящими обстоятельствами. Общая схема решения задачи заключается в соотнесении условий задачи с ее требованиями и анализе условий и требований через их соотнесение друг с другом. Таким образом уже самая общая схема решения задачи показывает, что оно представляет собой анализирование и синтезирование в их взаимозависимости и взаимосвязи. Сам же анализ условий и требований задачи осуществляется через синтез, через синтетический акт их соотнесения. Анализ условий и требований задачи через их соотнесение друг с другом выражается, во-первых, в изменении понятийных характеристик объекте в, о которых идет речь в задаче, т.е. в совершающемся в процессе ее разрешения преобразовании проблемной ситуации (таково предметное выражение процесса), и, во-вторых, впереформулировках задачи, ее условий и требований. В ходе этих последних происходит многократная подстановка следствия из условий задачи как нового ее условия и ближайшего условия требования задачи как ее нового требования, продолжающаяся до тех пор, пока более или менее отдаленное следствие условий задачи и ближайшее условие ее требований не сомкнутся друг с другом (таково логическое выражение того же процесса). Подстановка на место условия его следствия и, наоборот, на место следствия - его условия, означает совершающийся в процессе разрешения проблемы переход от имплицитного к эксплицитному определению ее содержания. Переформулирование условий и требований задачи, происходящее при ее решении, является словесным выражением осуществляющегося синтетическим актом нового соотнесения выделенных анализом элементов задачи или их свойств. Взаимосвязь переформулирования задачи как нового синтеза с ее анализом отчетливо выявилась в наших исследованиях. Всякое переформулирование задачи как акт синтеза обусловлено движением анализа: будучи подготовлено уже проведенным анализом задачи, переформулирование осуществляет новый синтез и создает этим предпосылки для его дальнейшего движения. Переформулирование совершается по мере того, как посредством анализа вскрывается зависимость и потому заменяемость одного положения другим. Особенную роль играет раскрытие зависимости между основанием и следствием и возможность в силу этого заменить в условиях задачи основание следствием, а в требованиях следствие его основанием, сближая их таким образом друг с другом. Именно поэтому мы, решая какую-либо задачу, ее переформулируем, и, переформулируя, решаем. Переформулирование никак не означает, что мыслительное содержание выступает лишь в новой форме - переструктуируется (согласно гештальтистской интерпретации). Переформулирование, совершающееся в процессе анализа, это не только речевой, но вместе с тем и мыслительный факт. Суть его заключается в выявлении нового мыслительного содержания. Взаимосвязь переформулирования с анализом и синтезом является конкретным, содержательным выражением в динамике мышления единства, взаимосвязи языка, речи и мышления. Поскольку переформулировка в процессе решения задачи, с одной стороны, выражает новый синтез, подготовленный в итоге проведенного анализа, и с другой - обусловливает направление дальнейшего анализа, можно говорить о выражающейся в этом взаимной зависимости речи (речевой формулировки) и мышления (анализа и синтеза). Но поскольку речевая формулировка и переформулировка задачи - это не только речевой, но, как мы видим, и мыслительный факт, можно сказать, что по существу здесь имеет место обусловленность каждого последующего звена мышления - речи предыдущим. Это единство или взаимосвязь имеет фундаментальное значение для общего понимания мышления и языка. Человеческое отвлеченное мышление - это мышление языковое. Язык же есть фиксированная народом система анализа, синтеза и обобщения явлений. Он внутри себя несет определенное мыслительное (смысловое, семантическое) содержание. Роль анализа условий задачи очень демонстративно выступает в так называемых задачах-головоломках. Головоломки возникают в результате формулировки задачи, создающей условия, благоприятствующие неправильному направлению ее анализа. В одних случаях формулировка задачи толкает на абстракцию от условий, существенных для ее решения. В других случаях формулировка задачи прямо толкает на неверное решение, маскируя существенные для решения условия, хотя эти последние даны в условии задачи. В этом случае в формулировке задачи даны и существенные и несущественные условия, но несущественные выдвинуты на передний план как существенные, а существенные замаскированы так, что они представляются несущественными. В-третьих, несущественные условия, толкающие на неверный путь, даны не прямо, а скрыто. Так обстоит дело с известной задачей: из шести спичек построить четыре равносторонних треугольника. В силу того, что треугольник является плоскостной фигурой, задача толкает на поиски плоскостного ее решения. Свойство прямых быть геометрическим местом точек пересечения плоскостей в пространстве и связанный с этим путь решения задачи не 6 плоскости, а в пространстве, оказываются в данных условиях скрытыми. В обычных задачах часто приходится проделать анализ, отчленяющий собственные существенные условия задачи от привходящих обстоятельств, так как в первоначальной формулировке, в которой задача предъявляется, этот анализ еще совсем не произведен. Составители задач-головоломок анализируют задачу и формулируют ее так, что в ней выделяются и выдвигаются на передний план несущественные обстоятельства, в результате чего существенные для решения задачи условия оказываются замаскированными. При решении такой задачи надо не просто начать анализ с самого начала, ибо ее формулировка еще не заключает его в себе: здесь приходится снова вернуться к заключенным в формулировке задачи результатам анализа, а иногда и совершить пройденный составителем задачи путь в обратном направлении. Составители головоломок - это, собственно, практические знатоки общих законов мышления. Они используют знание закономерностей мышления, провоцируя его в силу формулировки условий задачи-головоломки на ложные ходы. В связи с вопросом о задачах-головоломках стоит вопрос о так называемой догадке как способе их решения. Дело обычно представляется так, будто сначала при решении, например, задачи построить четыре равных треугольника из шести спичек исходят из предположения, что задача должна быть решена на плоскости. Затем наступает догадка о том, что решение должно быть перенесено в трехмерное пространство, после этого начинается новый процесс мышления, который приводит к решению задачи. Этим вносится индетерминизм в трактовку мышления: решение задачи, начинающееся с неудачных проб, предшествующих догадке, догадка и последующий ход мысли, приводящий к решению задачи, перестают выступать как единый процесс, в котором каждое последующее звено обусловлено предыдущим. На самом деле догадка ("инсайт") - это не какой-то инородный акт, извне вклинивающийся между двумя разрозненными актами мысли. Догадка сама - своеобразное, но органическое звено единого процесса мышления, охватывающего догадку, то, что ей предшествует и что за ней следует. На протяжении всего этого процесса предшествующий его этап (звено) обусловливает дальнейшее его течение, является внутренним его условием. Покажем это на конкретном примере. Требуется из шести спичек сложить четыре равносторонних треугольника, длина сторон которого равна длине спички. Это типичная задача-головоломка, т.е. задача, провокационно направляющая анализ в ложном направлении. В данном случае то обстоятельство, что исходные данные-спички, из которых должны быть построены треугольники, предъявляются на плоскости, толкает на мысль, что и решение должно быть дано на плоскости. Между тем, задача может быть решена только посредством построения не на плоскости, а в пространстве. Поэтому она, говорят, требует догадки о выходе из плоскости в третье измерение. Догадка нужна, значит, только для преодоления ложной предпосылки, заключенной в задаче, постановка которой толкает анализ на неверный путь. Решение этой задачи, как и решение других задач-головоломок, было подвергнуто у нас специальному исследованию (в опытах Д.Б. Туровской). Оно показало, что за догадкой стоит преодолевающий искусственно созданные трудности анализ условий задачи. Приводим протокол (протокол № 116). После ряда безуспешных проб испытуемый заявляет: "Это решить нельзя. Невозможно, Потому невозможно, что в треугольнике три стороны, а в четырех треугольниках их будет двенадцать. Еще раз проанализируем. Нужно девять, если три общих. Каждая общей быть не может. Наружная не может быть общей. А если чисто спекулятивно, то все стороны должны быть внутренними. Каждая. Ведь нет же такой фигуры, где все стороны внутренние. А если сторона не будет внутренней, т.е. общей, то мы не решим задачу. Сторона - это один из компонентов, составляющих треугольник. Это прежде всего линия. А что такое линия? Какое определение линии в геометрии? Как же быть? Вы мне не напомните определение линии? Я без этого не знаю, сможет ли она быть внутренней в данном случае или нет. Линия всегда связана с точками. Это расстояние между двумя точками. След точки, но это нам ничего не говорит. Нам нужно не точку, а линию получить. Она находится на одной поверхности. А как ее получить? При пересечении плоскости дают линию. Значит в пространстве надо". Приведем еще выдержки из двух протоколов. В протоколе № 127 говорится: "Все предыдущее не приводило к результатам. Раз спичка - целая сторона, значит шесть вместо двенадцати. Каждая должна быть общей. В это все упирается. Как ни перекладывай, ничего не будет. Надо решить, возможно ли это, чтобы каждая была общая. Плохо, что забыла геометрию, там прямая рассматривается в связи с плоскостью, по обе стороны пересекает ее. А как еще? Она связана с плоскостью? Если, например, плоскости пересечь, то получится прямая. А в каждой плоскости по прямоугольнику. Значит, надо строить в пространстве". В протоколе № 150 записано: "Из условия взято как максимальная возможность, что все стороны общие, может ли это быть геометрически? В геометрии сторона может быть общей для двух треугольников. Ну конечно, сама сторона, если ее рассматривать как пересечение, может быть общей и для большого количества треугольников, но это возможно в п р остранс'т в е. А у нас задача плоскостная. Может быть применить?". Последний протокол отчетливо вскрывает источник трудностей, превращающий эту задачу в головоломку: подача материала на плоскости негласно вводит мнимое дополнительное условие, якобы, требующее решения задачи на плоскости. 255 Анализ вышеприведенных протоколов раскрывает примерно следующий ход решения задачи. Сначала испытуемый прибегает к различным пробам разрешения задачи на плоскости. Анализ этих проб приводит его к выводу об их безуспешности, после чего он переходит к рассуждению, соотносящему требования задачи с исходными данными, и выявлению путем их анализа условий, при которых требование задачи (построение четырех равносторонних треугольников) могло бы быть удовлетворено. Рис. 1 Исходя из того, что в четырех самостоятельных треугольниках должно быть 12 сторон, а спичек имеется шесть, испытуемый приходит к выводу, что стороны у построенных треугольников должны быть общие, более того, что общими должны быть у них все стороны. Такой вывод приводит далее испытуемого к мысли, что для этого все стороны треугольников должны быть внутренними. В связи с этим возникает мысль о линиях, ограничивающих фигуру, и она подвергается следующему анализу: сначала линия выступает в своем отношении к точкам, которые она соединяет, потом к точке, которая является пересечением двух линий; наконец, линия, являющаяся общей стороной искомых треугольников, выступает как пересечение двух плоскостей. Так возникает догадка о переносе решения из плоскости в пространство. Быстрота или внезапность, с которой на известном этапе совершается решение, не так уж важна; важнее, что, по существу, мы за догадкой находим анализ, продуктом которого она является. Думать, что все сводится к тому, решит ли испытуемый рассматривать задачу на плоскости или в пространстве, значит рассматривать решение как акт произвола. На самом деле оно всегда детерминировано. Детерминированность перехода от решения задачи на плоскости к решению в трехмерном пространстве отчетливо выступает, как только вскрывается тот путь анализа, который к такому переходу приводит^ Основной формой анализа - как показали все наши исследования - является анализ через синтез. Он образует ведущее звено всякой мыслительной деятельности. Это основная форма анализа, основной нерв процесса мышления заключается в следующем: объект в процессе мышления включается во все новые связи и в силу этого выступает во все новых качествах^ которые фиксируются. & новых понятиях; из объекта, таким образом, как бы вычерпывается все новое содержание; он как бы поворачивается каждый раз другой своей стороной, в нем выявляются все новые свойства, которые фиксируются в новых понятийных характеристиках. Так, например, прямая, определенная в условиях задачи как биссектриса определенного угла, выступает затем как медиана и в ы сотаи затем как секущая при двух параллельных прямых и т.п. (Таким образом, в мышлении индивида непрерывно функционируют в виде понятий продукты общественно-исторического развития знания.) Во всех проведенных у нас работах на передний план как основное и действительно фундаментальное явление выступает именно этот процесс. Изменение в ходе решения задачи понятийных характеристик объектов, о которых в ней идет речь, совершается в результате именно этой формы анализа. Приведем пример того, как при решении геометрических задач осуществляется это важнейшее звено мыслительного процесса. В задаче дано, что биссектрисы угла А и C треугольника ABC пересекаются в точке О, через которую проведена прямая, параллельная AC. Надо доказать, что она равна сумме отрезков боковых сторон (AD + ЕC) (рис. 1). Решение задачи: доказывается, что треугольники ADO и ОЕC - равнобедренные; тогда сумма " Отвергая индетерминистическое толкование догадки, мы не отрицаем вовсе роли случайности. Случайная "подсказка" нередко играет роль в открытиях и изобретениях, однако, в использовании подсказки, возникающей в результате влияния случайных обстоятельств, проявляется закономерность процесса мышления. Ее-то и надо в конечном счете вскрыть. 256 AD+EC = DO+ОЕ; AD = DO, а ОE=EC,так как угол DOA = углу OAC (как накрест лежащие при параллельных прямых DO и AC и секущей AО, а угол DAO = углу OAC, т.е. АО - биссектриса, следовательно, угол DOA = углу OAD и треугольник DAO - равнобедренный); аналогично доказывается, что треугольник ОЕC - равнобедренный. Испытуемый анализирует биссектрисы, данные в условии задачи (отрезки АО и ОC), выделяя их свойство делить углы пополам; затем он соотносит тот же отрезок АО, являющийся биссектрисой, с прямыми DE и AC, которые по условию параллельны. Тем самым он рассматривает отрезок АО уже как секущую и выделяет ее новое свойство - образовывать равные углы при параллельных прямых. Наконец, в ходе анализа задачи испытуемый включает искомые отрезки в систему треугольников, и поэтому отрезок АО выступает уже не только как биссектриса и не только как секущая, но и в качестве стороны треугольника ADO. Таким образом каждый раз та же прямая АО включается испытуемым в новую систему связей, и в ней каждый раз вычленяется новое свойство - то биссектрисы, то секущей, то основания треугольника. Все эти свойства прямой АО, выделенные таким образом, соотносятся друг с другом, и только это их соотнесение дает решение задачи. Процесс анализа через синтез, как бы поворачивание объекта новой стороной, раскрытие в нем новых аспектов при включении его в новые связи выступает как основной нерв мыслительного процесса во всех исследованиях. В исследовании Л.И. Анцыферовой очень рельефно выявилась его роль в процессе познания причинно-следственных отношений. Мыслительная задача, которая решалась испытуемыми в этом исследовании, заключалась в том, чтобы по данному следствию определить его неизвестную причину, - задача, которую часто приходится решать в практических целях, в поисках эффективного средства для получения требуемого технического результата. Экспериментальные данные показали, что при решении этой задачи существенную роль играет именно вышеуказанная форма анализа через синтез. Испытуемые приходили к обнаружению в окружающих их предметах причины данного следствия, включая анализируемые в этом плане предметы в причинно-следственной связи с данным следствием и выявляя их в том именно качестве, в котором они выступают как причина данного следствия. В ходе рассуждения ближайшая причина первоначально данного следствия подставлялась на его место, а в качестве его ближайшей причины выступало следствие искомой конечной причины. Из соображений методических, в целях максимально возможного выключения привходящих обстоятельств и выявления таким образом основного хода мысли в его основных чертах, в "чистом виде" взята была не какая-либо производственно-техническая, а специальная лабораторно-экспериментальная задача, представляющая собой как бы модель задачи, в которой требовалось определить неизвестную причину определенного следствия. В этих целях была использована та же задача, которой пользовался Секей, но в существенно иной интерпретации. Согласно этой задаче, от испытуемых требовалось, чтобы они уравновесили чашки весов так. чтобы по прошествии некоторого времени это равновесие нарушилось без всякого вмешательства со стороны решающего эту задачу. Для уравновешивания весов испытуемым предъявлялось несколько предметов, в числе которых была свеча и спички. Решение задачи могло заключаться попросту в том, чтобы уравновесить чашки весов, установив на одной из них зажженную свечу. При горении, в результате происходящего при этом уменьшения ее веса, первоначально установленное равновесие неизбежно должно нарушаться без всякого дополнительного вмешательства со стороны. При всей простоте этого решения найти его оказалось для испытуемых нелегким делом. Основная трудность, как показывает анализ экспериментальных данных, заключалась в том, что предъявленные испытуемым предметы и действия, которые с ними можно было произвести, выступали первоначально для них в привычных, закрепленных повседневной практикой и потому сильных свойствах (основное свойство свечи - давать при горении свет, а вовсе не уменьшаться в весе). Главный путь к преодолению этой трудности заключался соответственно в том, чтобы в предъявленных предметах и действиях, которые с ними могут быть произведены, выделить тот именно аспект, который мог выступить в качестве причины требуемого следствия. Для этого необходимо было включить предъявленные предметы в соответствующие причинно-следственные отношения и проанализировать их, ^ Szekely L. Knowledge and thinking // Acta Psychologica. 1950. № 1. При анализе решения этой и других задач Секей отметил важный факт: наличие у предметов, включенных в задачу, "латентных" свойств, которые актуализируются в процессе мышления. Секей ограничился описанием этого факта в вышеуказанных терминах. Мы видим в этом факте дифференцировку, выявление в предметах и явлениях новых свойств в результате включения явления или предмета в новые связи. Физиологически в основе такой дифференцировки свойств, которые до того не дифференцировались, лежит растормаживание соответствующих раздражителей, выявление которых было первоначально заторможено в результате действия других раздражителей. 9. Рубинштейн С.Л. 257 исходя из этих отношений. Первый шаг той мыслительной работы, который, как показал экспериментальный материал, проделывали испытуемые, приходящие к решению задачи, заключался в анализе первоначально неопределенно сформулированного следствия -"нарушение равновесия" весов. Анализ этого требования соотносительно с условиями задачи, в которых предъявлялись разные предметы, приводил испытуемых первым делом к переформулировке данного следствия: нарушение весов начинало рассматриваться не в качестве изменения положения чашечек весов в пространстве, а как изменение веса лежащих на них предметов, Анализ следствия, выражающийся в его переформулировании, представлял собой, по существу, уже подстановку на место следствия его ближайшей причины. Именно эта причина выступала в дальнейшем ходе решения задачи как данное следствие, неизвестную причину которого надо было найти. Экспериментальный материал показывает далее, что испытуемые, перед которыми ставится эта задача, как правило, не находят сразу решения, основанного на уменьшении веса горящей свечи. Сам по себе этот факт им, конечно, хорошо известен. Однако формулировка задачи не содержит в себе оснований для возникновения самой мысли о свече и процессе ее горения; главное же - с горением свечи связан наиболее существенный ее эффект - давать свет, освещать, а не уменьшать вес свечи. В обычных условиях более значимое, более "сильное" функциональное свойство свечи - светить - "маскирует", тормозит осознание другого эффекта ее горения - изменение объема и вместе с тем веса. Осознание этого второго следствия, свойства процесса горения надо специально демаскировать, открыть. Анализ экспериментальных данных свидетельствует о том, что решение данной задачи испытуемые вначале ищут, непосредственно исходя из данного следствия, в использовании испаряющихся, улетучивающихся веществ (например, эфира). Использование быстро испаряющихся веществ было первым решением, предложенным испытуемыми, справившимися с решением этой задачи. Наряду с этим, некоторые испытуемые приходили к мысли об использовании мокрых тел, вес которых уменьшается при высушивании, при нагревании. Лишь после этого при соотнесении наличных предметов с этим контекстом из предъявляемых испытуемому предметов выделяется и соотносится с требованиями задачи свеча как предмет, который при горении уменьшается в весе, и ее горение как процесс, дающий именно этот требуемый задачей эффект (а не служащий для освещения)^. Вычленение анализом тех или иных свойств предметов зависит от того, в какие причинно-следственные отношения включались рассматриваемые предметы. Какие же именно причинные отношения выделялись в процессе, их заключающем (например, в горении), в свою очередь, зависело от того, в каком аспекте в результате его анализа выступало следствие (как изменение положения чашек весов в пространстве, как изменение соотношения в весе предметов, положенных на чашки весов, и т.п.). В процессе анализа предметного содержания следствия на его место подставляется его ближайшая причина, которая в дальнейшем ходе мышления сама выступает как данное следствие искомой причины. В целом анализ причинио-следственного мышления, в частности мышления, направленного на раскрытие неизвестной причины данного следствия, показывает, что и в нем ведущую роль играет анализ через синтез, выявление новых свойств предметов через включение их в новые (в данном случае причинно-следственные) отношения и выявление новых отношений, новых сторон, аспектов, зависимостей в подвергающихся при этом анализу процессах (в нашем примере горения как процесса, дающего, скажем не освещение, а уменьшение веса). Процесс анализа через синтез играет такую большую роль в мышлении, что он не мог не привлечь внимания и ряда других исследователей. Он выступает в ряде работ как изменение "функционального значения", в других - как "переосмысливание" одного и того же элемента. В обеих этих интерпретациях явления, о котором здесь ^ Испытуемая, в течение длительного времени (40 мин) не справлявшаяся с задачей, затем, как будто внезапно, после четырех минут молчания, возбужденно глядя на экспериментатора, говорит: "А если перед тем как класть свечу, зажечь ее... Зажечь ее перед тем, как уравновесить... И она сгорит... и равновесие нарушится..." Затем на вопрос экспериментатора, как она пришла к этому решению, испытуемая отвечает: "Я подумала, что надо что-то испаряющееся, но смотрю ничего испаряющегося нет; тогда стала смотреть, что же есть, смотрю - свечка, можно ее зажечь". Таким образом и при видимой внезапности решения оно было опосредствовано анализом: сначала, исходя из соответствующего проанализированного следствия, была выделена отвечающая ему причина - испаряющееся вещество как предмет, который, будучи положен на чашку весов для уравновешивания, может, испаряясь, привести к нарушению равновесия, и лишь затем выделена в наличных предметах свеча как предмет, способный при горении включаться в те же причинно-следственные отношения. 258 идет речь, выпадает основное - вскрытие анализом новых свойств объекта, нового объективного содержания, как бы вычерпываемого из объекта. Это явление не может быть сведено ни к изменению функционального значения какого-либо компонента проблемной ситуации, ни к ее "переосмысливанию". Трактовка этого явления как переосмысливания создает ложную видимость, будто дело здесь в чисто субъективном акте придания другого значения тому же содержанию; между тем речь идет о выявлении посредством анализа нового объективного предметного содержания: новое "осмысливание" задачи имеет место, но оно основывается на раскрытии нового ее объективного содержания. Неудовлетворительно и сведение процесса, о котором здесь идет речь, к изменению "функционального значения" какого-нибудь элемента ситуации. Такое толкование процесса связано с гештальтистской концепцией, согласно которой мышление сводится к трансформации переходящих друг в друга ситуаций: с изменением ситуации меняется и "функциональное значение" входящих в нее элементов. В действительности же происходит нечто другое, не сводимое к динамике феноменальных ситуаций: в процессе мыслительной деятельности субъект раскрывает все новое содержание объекта: объект, включаясь в новые связи, как бы выступает во все новых качествах, выражаемых новыми понятиями. В новых связях те же элементы выступают в новом качестве, а новые качества, в которых они вступают, позволяют включать их во все новые связи и отношения. Изменение "функциональных значений" отдельных элементов имеет место, но дело не сводится к этим изменениям "функциональных значений". В основе изменения "функциональных значений" тех или иных элементов лежит раскрытие нового объективного содержания - новых свойств исходных элементов и новых отношений между ними. Эта форма анализа через синтез играет очень существенную роль и при научных открытиях, в технических изобретениях, где чуть ли не главная трудность часто заключается в том, чтобы выявить в вещи не привычные, закрепленные повседневной практикой, а новые, обычно не выступающие ее свойства. Это происходит у изобретателей порой, когда в силу аналогии, подсказанной какой-нибудь случайностью или в других случаях в результате сознательных поисков вещи включаются в новые связи и в них при этом открываются новые свойства. Физиологически в основе этого явления лежит растормаживание восприятия свойств объекта, дифференцировка которых как "слабых" раздражителей заторможена - по закону отрицательной индукции - восприятием свойств, являющихся более сильными раздражителями. Этот же вид анализа через синтез играет существенную роль и в процессе понимания текста, ситуации. Непонимание осмысленного текста читателем часто обусловлено тем, что элементы его выступают для читателя не в том качестве, в каком они входят в данный контекст. Понимание совершается по мере того, как в результате выявления анализом существенных, исходных для понимания связей и отношений контекста выявляют ту сторону, те качества элементов, которыми они входят в данный контекст. Мы говорили о роли анализа через синтез. Но тем самым встает вопрос и о роли самого синтеза. Роль синтетической деятельности соотношения также очень велика. Она никак не ограничивается соотношением условий и требований внутри одной задачи в пределах одной проблемной ситуации и их переформулированием. Особенно большое значение имеет как раз соотнесение проблемной ситуации или задачи с другими задачами, выходящими за пределы данной проблемной ситуации. "Продуктивность", плодотворность мышления, пожалуй, более всего зависит от того, в какой мере человек в состоянии рассмотреть проблемную ситуацию в разных контекстах и, соотнося ее с ними, увидеть не только отдельные элементы внутри задачи, но и всю задачу или проблемную ситуацию в целом в новом аспекте, в новом свете. Отсюда чаще всего проистекают новые, иногда неожиданные решения, све9* 259 жий, оригинальный взгляд на вещи. Чем ббльшими количествами различных отправных точек, с которыми он может соотнести встающие перед ним проблемы, располагает человек, тем богаче, многостороннее, гибче его мышление, тем больше у него возможностей для свежего, нового подхода к проблеме, выходящей за пределы того, что непосредственно диктуется данной проблемной ситуацией. Выход за пределы данной проблемной ситуации осуществляется посредством синтетического акта соотнесения ее с другими. Имея постоянное дело с анализом и синтезом, мы не могли пройти мимо поисковых проб решения как начальных, элементарных форм анализа и синтеза. Понимание проб как элементарной формы анализа и синтеза снимает в самой своей основе бихевиористическое сведение проб к самым хаотическим реакциям, превращая их во внешнюю форму мышления, исследования проблемной ситуации'^. Анализ и синтез не сразу выступают в виде сложившихся операций. В начальных своих формах, еще не сложившихся в определенную структуру, в мыслительный процесс, анализ и синтез совершаются в виде проб, посредством которых осуществляются поиски решения. "Пробы", "пробы и ошибки" - вот понятия, которыми оперирует бихевиоризм. Они служат ему для описательной характеристики поведения, которое путем хаотических реакций после многократных неудач достигает цели. Назначение этих понятий в бихевиористской трактовке в том, чтобы объяснить решение "задач", не прибегая к "менталистическому" понятию мышления. Эта трактовка поисковых проб так укрепилась, что и некоторые противники бихевиористической концепции, как, например, гештальтисты, отстаивая роль мышления, внешне противопоставляют мышление и "пробы", сохраняя при этом механистическое понимание роли "проб". В результате решение задачи выступает в виде "инсайта", не подготовленного и не обусловленного всем предшествующим ходом мыслительного процесса; таким образом в порядке оппозиции к механистическому сведению мышления к "пробам", по-прежнему понимаемых механистически, создается индетерминистическая теория мышления. Поисковые пробы - это первые действия, с которых начинают осуществляться анализ и синтез. (Так по существу рассматривал их И.П. Павлов). Когда, решая геометрическую задачу, испытуемый в порядке пробы проводит какую-нибудь линию на чертеже, он этим изменяет проблемную ситуацию, что позволяет соотнести в ней элементы, которые ранее не могли бы быть непосредственно соотнесены, и таким образом в новых связях, в которые включаются элементы задачи, выявить их в новом качестве. И ошибочная проба может привести и закономерно приводит человека к анализу через синтез. При неудачной пробе, естественно, встает вопрос о том, почему она не удалась. Причину неудачи приходится искать в неучете или недоучете какого-нибудь условия задачи. Поэтому при неудаче проба соотносится с условием, которое в результате этого синтетического акта анализируется; этот анализ приводит к выделению первоначально неучтенных условий. В ходе анализа через синтез исходные элементы задачи (в геометрической задаче - ^ В современной кибернетической литературе проводилось различие между автоматами, действующими по методу проб, и автоматами, внутреннее устройство которых снабжено "компаратором" - прибором, благодаря которому действия машины, направленные вовне, определяются не непосредственно сигналами и "информацией", поступающей извне, а "переработкой" и "расшифровкой" этих извне поступающих сигналов согласно определенной программе, которой снабжен "компаратор". Это различие двух типов автоматов стремится отразить различие, которое в мышлении выражается в двух формах анализа: 1) ненаправленном анализе, который заключается по преимуществу в "фильтрации", в постепенном отсеивании одной за другой не оправдавших себя проб решения, и 2) направленном анализе через синтез, когда самый анализ условий задачи совершается и определяется через соотнесение условий с требованиями задачи. Нужно к тому же сказать, что у мыслящего человека схема анализа-фильтра, отбрасывания не оправдавших себя решений, как правило, не действует в сколько-нибудь чистом виде: неудачная "проба", решение, окончившееся неудачей, обычно само вызывает анализ условий и требований задачи, из-за неучета которых испробованный путь решения оказался неудачным. отрезки и т.п.), включаясь в новые связи, вступают, как мы видели, каждый раз в новом качестве и потому в новой понятийной характеристике (то как биссектриса угла, то как медиана, то как секущая двух параллельных линий); они поэтому требуют нового соотнесения осуществляемого посредством переформулирования задачи. Здесь снова выступает связь, притом взаимосвязь речи и мышления. Если выше мы видели, как каждое изменение формулировки задачи обусловливало процесс ее решения, направление анализа, то теперь мы видим, что и обратно движение анализа, ход мыслительного процесса с внутренней необходимостью выступает как речевой факт, как переформулирование задачи. Переформулирование задачи при ее решении - настолько очевидный факт, что он не мог не отмечаться. Но дело заключается совсем не в том только, чтобы его констатировать: дело в том, чтобы выяснить, что за ним стоит, каковы его внутренние условия, внешним результативным выражением какого мыслительного процесса он является. Сам по себе термин "переформулирование" указывает как будто лишь на языковое явление, на новую словесную форму задачи. В действительности же переформулирование является словесным выражением мыслительной работы. Переформулирование задачи - это внешнее результативное выражение процесса анализа задачи, в ходе которого ее элементы выступают в новом качестве, новых понятийных характеристиках и сама она - соответственно - в новых формулировках. Приведем конкретный пример того, как в ходе решения геометрической задачи осуществляется этот процесс переформулирования условий и требования задачи. В задаче дан четырехугольник, середины сторон которого соединены между собой (рис. 2); требуется доказать, что полученная фигура - параллелограмм. Испытуемый анализирует условия задачи, выделяя и отмечая на чертеже равные отрезки Bb=bC, Cc= cD и т.д., и требование задачи-"доказать, что abcd -параллелограмм". Он соотносит требование задачи с соответствующей теоремой о свойствах параллелограмма; на основании которой он переформулирует первоначальное требование задачи таким образом: "доказать, что аb = cd и аb || cd" (первая переформулировка задачи) (рис. 2). Затем испытуемый соотносит и требование задачи, включая данные в условии отрезки и входящие в требование прямые аb и cd в треугольники аBb и cDd. Он хочет доказать равенство этих треугольников, затем их подобие, чтобы, исходя из этого, доказать, что аb = cd; аb || cd. Таким образом, требование задачи переформулируется: "доказать равенство треугольников аBb и cDd" (вторая переформулировка задачи). Однако дальнейший анализ, направленный на доказательство этого положения, выявляет, что условие задачи неправильно учтено в рассматриваемой системе треугольников (из равенства Bb = bC; Cc = cD и т.д. не следует, что Bb = cD и Bа = dD). Этот анализ неудачной пробы выявляет также возможность более расширенного использования условий задачи (о равенстве отрезков), а именно: возможность соотносить отрезки, лежащие на противоположных сторонах четырехугольника, не как равные, а как "пропорциональные". На основании этого испытуемый соотносит условия с теоремой о средней линии, которая соединяет середины сторон, и проводит на чертеже линию db. Задача переформулируется так: "доказать, что db -средняя линия четырехугольника" (третья переформулировка задачи) (рис. 2). Это новое требование задачи соотносится с ее исходным требованием так: средняя линия обладает свойством параллельности основанию, основанию, отсюда мы затем докажем нужную нам параллельность. Однако дальнейший конкретный анализ полученной системы связей (каким основанием параллельна "средняя" линия db) и соотнесение с требованием задачи ("доказать параллельность аb и cd") показывает, 261 что произведенное переформулирование не удовлетворяет действительному требованию задачи. Испытуемый пытается иначе соотнести условия задачи с теоремой о средней линии. Он соотносит ее с требованием задачи и на этом основании проводит среднюю линию kl параллельно одной из прямых (аb), входящих в требование задачи. Задача переформулируется снова: "kl - средняя линия; докажем, что kl || аb, тогда ab будет параллельна cd" (четвертая перефор мулировка задачи). Выявленная система опять подвергается анализу, который обнаруживает, что, во-первых, проведенная средняя линия не включает условия задачи о равенстве отрезков на сторонах (а делит еще раз аb и Bb пополам) и, во-вторых, не удовлетворяет действительному требованию задачи, так как из параллельности kl и аb не следует параллельность аb и cd. "А нам надо, чтобы включалось cd", - говорит испытуемый. Следующая система связей, выделяемая испытуемым, соответствует обоим этим моментам: испытуемый строит среднюю линию так, чтобы она проходила через данные в условии середины стороны (db) и включала бы прямую dc, входящую в требование задачи. "Докажем, что ab - средняя линия треугольника MBN, тогда она будет параллельна осно ванию MN, которое и есть dc" (пятая переформулировка задачи). Доказательство этого положения выявляет, что аЬ, удовлетворяя условию задачи, не является средней линией в выделенном треугольнике MBN. На этом основании испытуемый так переформулирует задачу: "найти такой треугольник, где бы аb была средней линией и параллельна dc" (шестая переформулировка задачи). Анализ на основе этого в обобщенном виде сформулированного требования и учет предыдущих неудачных проб приводят к вычленению нужной фигуры: "чтобы аb была средней линией, т.е. проходила через середины сторон, стороны треугольника должны кончаться в точках А и C",- говорит испытуемый. Он соотносит выделенную систему с требованием задачи -"докажем сначала, что ab || АC, потом dc || AC и отсюда, что аb || dc" (седьмая переформулировка задачи). Эта последняя переформулировка задачи совпадает с ее решением. Таким образом весь процесс решения задачи представляет собой сплошной ряд переформулирований. А каждое переформулирование является синтетическим актом нового соотнесения элементов, выделенных анализом. Таким образом через весь мыслительный процессе решения задачи проходит не только анализ, но и непрерывная цепь связанных с анализом звеньев синтеза. Переформулирования, о которых шла речь до сих пор, возникали в силу того, что при включении объектов в новые связи анализ выявлял в тех же объектах новые свойства, выражающиеся в новых понятийных характеристиках. Переформулирование задачи происходит также в результате раскрытия закономерной взаимозависимости и потому взаимозаменяемости двух положений. В результате одно положение заменяется другим, открывающим бблыпие возможности для дальнейшего анализа и решения задачи. Например, дается задача: биссектрисы прилежащих углов взаимно перпендикулярны; надо доказать, что точки А, B и D лежат на одной прямой (рис. 3). Требование задачи относится к прямой линии ABD. Испытуемый говорит: "Значит, надо доказать, что угол ABD равен 180%%, или углы АBC и CBD смежные, т.е. в сумме равны 180%%". Таким образом, он относит требование задачи к углам. Движение анализа осуществляется от одного объекта (прямая ABD) к другому (углы), который выявляется как связанный с первым и поэтому один заменяется другим, что и выражается в переформулировании испытуемым требования задачи. В условии задачи даны биссектрисы. Испытуемый говорит: "Значит, углы равны". Таким образом он в результате анализа заменяет исходное положение (о биссектрисах) другим, ему равнозначным (равенство углов), на основе их взаимосвязи. В условии задачи дано, что биссектрисы перпендикулярны. Испытуемый говорит: "Значит, угол ЕBЕ - прямой", т.е. опятьтаки заменяет в ходе анализа одно положение другим и идет к решению задачи, исходя, отправляясь от этого последнего положения. В результате такого переформулирования задачи путем замены одного положения другим, с ним взаимосвязанным, Рис. 2 открывается возможность дальнейшего анализа задачи: все элементы задачи оказываются однородными (углами) и поэтому легко соотносимыми. В результате одно положение заменяется другим, открывающим ббльшие возможности для дальнейшего анализа, для решения задачи. Переформулировки задачи ведут к ее решению, поскольку они выражают результаты все дальше продвигающегося анализа задачи и нового соотнесения (синтеза) выделенных им элементов. Как говорилось выше, анализ условий задачи направлен на вычленение из привходящих обстоятельств, в которых была предъявлена задача, условий задачи в собственном смысле. Под условиями задачи в собственном смысле разумеются при этом те условия или данные, которые входят в качестве посылок в процесс рассуждения, приводящий к решению задачи. Анализ условий задачи заключает в себе далее выделение тех наиболее с у щ ественн ы х условий, которые позволяют придти к обобщенному решению. Следует различать исходные условия задачи, как они даны в первоначальной словесной ее формулировке, - отправной пункт, процесса (анализа и т.д.), который приводит к решению задачи, - и те искомые условия, через которые непосредственно связаны с ее решением (осуществляются через их соотнесение с требованиями задач). Этот анализ условий (осуществляющийся через их соотнесение с требованиями задачи) выражается в переформулировке условий задачи, иногда многократной. Всякая содержательная переформулировка задачи, ее условий и требований означает по существу новый этап ее анализа. В своем конечном виде условия задачи вступают тогда, когда они в результате анализа задачи раскрываются в тех же характеристиках, что и требования задачи, которые подвергаются аналогичному анализу через соотнесение с условиями и соответствующей переформулировке. Таким образом анализ условий задачи в конечном счете совпадает с анализом и решением самой задачи. Они взаимосвязаны: анализ условий задачи есть не только предпосылка, но и следствие процесса ее решения. Следовательно, исходная формулировка задачи определяет направление анализа, а движение анализа приводит к переформулированию; так в динамике,в процессе мышления выступает взаимосвязь мышления и речи. Весь мыслительный процесс в целом, совершаясь в многократных изменениях понятийных характеристик своих объектов, выступает как непрерывный процесс актуализации знаний. Включение данного элемента (объекта) в новые связи, в которых раскрываются новые его свойства, и особенно определение или характеристика этих вновь открывающихся сторон объекта новым понятием представляют собой актуализацию знаний. В этом получает свое конкретное выражение положение, согласно которому процесс мышления есть вместе с тем и движение знания в нем: в мышлении индивида непрерывно функционируют продукты общественно-исторического развития научного знания; индивидуальное мышление человека есть в этом смысле по своему внутреннему содержанию общественно обусловленный процесс. Выделенная нами форма анализа через синтез, вскрывающая в анализируемых объектах при включении их в новые связи все новые свойства, имеет существенное значение и для понимания доказательного рассуждения, выведения в ходе рассуждения все новых положений; она дает далее ключ, отправной пункт для ответа на вопрос, издавна представлявшийся "загадкой": как возможно путем теоретического рассуждения, исходящего, казалось бы, из какого-то конечного числа первоначально данных условий (аксиом и т.п.) приходить ко все новым выводам? Добывание новых данных, не заключенных в исходных условиях или посылках, и введение, таким образом, ходом рассуждения все новых "малых" посылок совершается в силу того, что рассуждение является соотнесением положений об объектах; объекты же рассуждения в результате анализа при включении их в новые связи выступают во все новых качествах, в новых понятийных характеристиках. Таким образом вводятся новые посылки, не данные в исходных условиях. Рассуждение приводит ко всем новым выводам просто в силу того, что самим ходом в него вводятся все новые посылки, все новые данные. Это введение новых посылок в ход доказательного рассуждения возможно в силу того, что всякое рассуждение извлекает, "вычерпывает" из своего объекта новое содержание. Предметное содержание вводимых таким образом малых посылок определяет актуализацию тех или иных принци^эв, теорем, больших посылок". (Самые посылки ^ Собственно в мыслительном процессе, в процессе рассуждения его звенья первоначально не выступают в качестве больших или малых посылок. Эти последние выступают в этом качестве только тогда, когда освоив правила силлогизма, человек в ходе рассуждения сознательно пользуется формулой силлогизма; и в этом случае формула силлогизма является звеном в процессе мышления, а не схемой или формулой этого процесса. теоретического мышления добываются в результате мысленной переработки данных чувственного созерцания и проверяются общественной практикой.) Проблема актуализации тех или иных знаний, теорем, принципов не сводима к проблеме репродукции, памяти. Это прежде всего проблема анализа условий задачи и знаний, принципов, теорем, которые могут быть привлечены к решению данной задачи. Знания, принципы выходят за пределы задачи, они привлекаются извне, но в самом анализе задачи должны заключаться внутренние условия для привлечения тех, а не иных знаний теорем, принципов. Никакие ссылки на память не могут снять вопрос о закономерном ходе мышления. Он не снимается также логическим соотношением посылок (больших или малых) и вывода. "Актуализация" знаний - привлечение и применение не являются неразложимыми актами. Это процессы, которые требуют анализа и поддаются ему. За фактом актуализации теоремы, общего положения стоит, как правило, мыслительный процесс, который должен быть раскрыт в своих закономерностях. Актуализируемая теорема, казалось бы, извне привлекаемая к решению задачи, на самом деле как бы изнутри воссоздается анализом задачи. Конкретный ход "актуализации", как показало исследование, проведенное у нас К.А. Славской, определяется прежде всего моментом, когда происходит привлечение теоремы и анализ задачи начинает осуществляться не только через соотнесение ее условий и требований, но и через соотнесение задачи и теоремы (подобно тому как при переносе решения с одной задачи рис 4 на другую он осуществляется через соотнесение основной и вспомогательной задачи; см. дальше 3). В ходе актуализации соответственно выделяются следующие типичные случаи: 1) актуализация теоремы на поздних стадиях анализа задачи; предельной разновидностью этого случая является актуализация теоремы в самом конце, в заключение всего процесса анализа и решения задачи; 2) актуализация теоремы на ранних стадиях анализа задачи; предельной разновидностью этого второго случая является актуализация теоремы в самом начале, до всякого анализа задачи. Основным является случай актуализации теоремы на поздних этапах анализа задачи. В этом случае актуализация теоремы осуществляется, когда анализ задачи приводит к понятийным характеристикам элементов, фигурирующих в задаче, и формулировке их взаимоотношений, совпадающих с понятийными характеристиками и формулировками теоремы. Приводим для пояснения по протоколу (№ 22) исходную формулировку задачи, первое и последнее ее переформулирование и теорему, актуализированную в процессе ее решения. Формулировка задачи: "В параллелограмме середины противоположных сторон соединены с вершинами B и D. Доказать, что полученные прямые рассекут диагональ параллелограмма на три равные части" (рис. 4). Первое переформулирование задачи, произведенное испытуемым: "Точки Е и F лежат на серединах сторон, значит BE = ЕC, A AF = FD. Дальше, AC - диагональ делится на три равные части, это значит, надо доказать АC : 3, нет, просто АК = KL = LC... доказать равенство отрезков...". Таким образом, уже в первом переформулировании намечается более тесное сближение условий и требования задачи: в условии выделяются равные отрезки и требование переформулируется - "доказать равенство отрезков"; выделяется отношение равенства. Когда первоначально рассуждают, не пользуясь специальной формулой силлогизма, в мышлении соотносятся не большие и малые посылки, а те предметные отношения, которые в них выражаются. Процесс мышления может совершаться не по формуле силлогизма и тогда, когда его результат находится в соответствии с этой формулой: соответствие этой формуле результата мышления достигается посредством адекватного анализа и обобщения предметных отношений. Анализ первичного процесса мышления находит в нем процессы, выражаемые не в логических терминах силлогизма, а в психологических понятиях анализа, синтеза, обобщения, и, соответственно, он не находит в мышлении при его психологическом анализе больших и малых посылок, а только то, что в терминах логического анализа выступает в качестве таковых. Воспроизведем по протоколу последнее переформулирование: "Нужно рассматривать эти отрезки не в равных фигурах, а в одной... Но в какой? Возьмем треугольник ALD. И на другой стороне этого треугольника есть что-то равное... Запишем АК = KL - доказать, AF = FD - уже дано. А третья сторона этого треугольника... Основание параллельно этой прямой KF, которая и рассекает на равные отрезки: KF || LD. Но ведь это и есть теорема, что на одной стороне угла равные отрезки равны между собой и на другой тоже... Значит, угол DAL и в нем - АК = KL". Приводим, наконец, формулировку теоремы: "Если на одной стороне угла отложены равные отрезки и через их концы проведены параллельные прямые, то и на другой стороне угла отложатся равные отрезки". Итак, в формулировке задачи фигурируют параллелограмм, его диагональ и некоторые точки параллелограмма; требуется доказать, что параллелограмм делится на три равные части. При первом переформулировании внутри параллелограмма и в условии и в требовании отыскиваются и размещаются равные отрезки- данные и искомые. Но как они будут связаны - неизвестно. При последнем переформулировании внутри треугольника выступают (искомые) равные отрезки на одной его стороне, равные отрезки (данные) на другой и они соединяются параллельными прямыми, которые и делят их пополам - на равные отрезки. Таким образом, внутри треугольника уже найдена связь между искомыми и данными (равными) отрезками через параллельность соединяющих их прямых, которая в актуализируемой теореме имеет место в соотношении сторон угла. Актуализация теоремы наступает тогда, когда анализ условий и требований задачи, выражающийся в их переформулировании, сближает их настолько, что выступает основное отношение, связывающее элементы (объекты) условий и требований задачи. Теорема, подлежащая актуализации, это и есть не что иное, как сформулированное безотносительно к условиям данной частной задачи, в этом смысле обобщенное выражение именно этого отношения между элементами условий и требований задачи, к решению которой она должна быть применена. Мы можем по тому же протоколу проследить и процесс выявления основного отношения задачи. В исходной формулировке задачи внутри параллелограмма выступают и диагональ, и вершины, и середины сторон, и множество скрытых отношений, вытекающих из свойств параллелограмма, его диагоналей и пр. Основное отношение еще не выделено. В первом переформулировании задачи уже и в условии и в требовании выделено одно отношение -равенств а, но еще неизвестно, между чем оно будет установлено и как будет доказано. При последнем переформулировании задачи выделяется основное отношение между параллельностью прямых и равенством отрезков на сторонах треугольника. В актуализируемой теореме фигурирует отношение между параллельностью прямых и равенством отрезков на сторонах угла. С того момента, когда теорема оказывается, таким образом, привлеченной к решению задачи, "актуализированной", дальнейший анализ задачи и ее решение осуществляются через соотнесение задачи с теоремой. При этом если раньше восстановление понятийных характеристик и формулировок теоремы совершалось, исходя из понятийных характеристик и формулировок условий и требований задачи, то с момента актуализации теоремы формулировки и понятийные характеристики теоремы определяют направление дальнейшего анализа и ход решения задачи. Теорема, на которой основывается решение задачи, является, как сказано, не чем иным, как обобщенным выражением основного отношения между элементами (объектами) условий и требований задачи, выступающего в результате их анализа и переформулирования. Когда это отношение полностью вычленено анализом, решение задачи собственно уже произошло. Поэтому и возможен вышеупомянутый предельный случай, когда "актуализация" теоремы происходит совсем под конец, как заключительное звено. В этом случае теорема не участвует уже в анализе и решении задачи; ссылка на нее служит лишь подтверждением или "обоснованием" правильности уже состоявшегося решения. В других случаях привлечение теоремы происходит на более или менее ранних этапах анализа задачи. В этом случае решение проблемы или задачи совершается через предварительное составление общего "замысла" решения и его дальнейшую реализацию (поскольку составление "замысла" заключается в определении общего положения, теоремы и т.п., на основе которых будет строиться решение). В случае актуализации теоремы на ранних этапах анализа задачи сначала часто актуализируется не надлежащая теорема, не та, которая должна быть привлечена для решения задачи, а другая, иногда несуществовавшая ранее (сконструированная испытуемым в процессе решения задачи, в результате анализа ее условий и требования), более или менее отличная от надлежащей или более или менее искаженный вариант этой последней. "Искажение" надлежащей теоремы, ее подмена другой или введение несуществующей теоремы не являются ни актом произвола, ни просто дефектом памяти. Введение испытуемым в ход решения несуществовавшей, "на ходу" им сконструированной или измененной теоремы так же строго обусловлено результатами анализа задачи к моменту ее актуализации, как и актуализация надлежащей теоремы на поздних этапах анализа задачи. Этот акт строго детерминирован ходом анализа задачи. Анализ экспериментального материала показывает, что содержание каждой "актуализируемой" теоремы - будь она искаженной, переконструируемой испытуемым или вовсе несуществующей, им сконструированной, - в любом случае определяется результатами анализа задачи к моменту "актуализации". Можно проиллюстрировать зависимость актуализированной теоремы от анализа задачи на конкретном примере (из протоколов К.А. Славской). Испытуемый Ю.М. (протокол № 4) говорит: "Нам дан параллелограмм и в нем диагональ: нужно доказать, что а = B = C. Здесь параллельные прямые (обводит BC и АD), на них равные отрезки, должны быть равные отрезки на АC (обводит BF и ED). Надо доказать, что эти прямые параллельны. Докажем сначала, что они равны. Тогда все отрезки будут равны... Есть теорема, что все параллельные прямые при пересечении их третьей делятся на равные отрезки". (Делает чертеж) (рис. 5), Как видно из приведенного отрывка, испытуемый выделил равные отрезки в условии, искомые равные отрезки и соединяющие их параллельные прямые. Основное, что собирается доказывать испытуемый, это равенство отрезков друг другу на одной прямой. Это отношение и выступает в приводимой им формулировке теоремы: параллельные прямые при пересечении их третьей делятся на равные отрезки. Теорема в том виде, как она действительно существует, формулируется так: отрезки параллельных, заключенные между параллельными, равны между собой. Испытуемому нужно доказать равенство отрезков друг другу на одной стороне, поэтому он и искажает формулировку теоремы. Вообще же вся актуализируемая испытуемым теорема соответствует данному этапу анализа задачи: испытуемый выделил параллельные прямые BC и AD и BF и ED. а между ними и заключена та самая "третья" прямая АC, на которой лежат искомые равные отрезки и которую поэтому испытуемый и вводит в формулировку теоремы: "при пересечении их третьей", искажая в соответствии с условиями задачи формулировку теоремы. Актуализация несуществующей или искаженной теоремы совершается в принципе так же, как и актуализация подлинной, надлежащей теоремы, совершающаяся на поздних этапах анализа задачи. Теорема появляется как обобщенное, отвлеченное от некоторых частных условий задачи выражение того отношения между условиями и требованиями задачи, которое к моменту актуализации успел или смог вычленить испытуемый анализом задачи (через соотнесение ее условий и требований). С момента "актуализации" дальнейший анализ задачи совершается через соотнесение теоремы с задачей. В ходе этого анализа надлежащая теорема восстанавливается в ее адекватной формулировке. В этом восстановлении надлежащей теоремы, на которой объективно основывается решение задачи, путем анализа, совершающегося через соотнесение ее с неадекватной теоремой, отчетливо сказывается ведущая роль анализа задачи в актуализации теоремы. Дальнейший ход анализа и решения задачи совершается в этом случае так же, как и в предыдущем - при актуализации теоремы на поздних этапах анализа задачи. Собственно в обоих примерах актуализация надлежащей теоремы - той, которая приводит к решению задачи, - совершается на поздних этапах анализа задачи. Предельным случаем актуализации теоремы на ранних стадиях является актуализация теоремы в самом начале еще до всякого анализа задачи. Налицо действительно акт "памяти", более или менее механического воспроизведения теоремы, ее "репродукция". Но и здесь дело не обходится без анализа задачи. Реальное осуществление актуализации теоремы применительно к задаче, то есть актуализация и применение теоремы, требует анализа задачи. Только анализ ее в данном случае происходит не до, а после актуализации теоремы. Ходом анализа задачи определяется применение теоремы к решению задачи, т.е. полностью реализованная ее актуализация. Конечно, с другой стороны, и во всех прочих случаях актуализации теоремы участвуют процессы памяти - припоминание, узнавание и т.п. Так, испытуемый М.Ф. в результате анализа задачи приходит к выводу: "основное заключается в том, как от равенства отрезков на сторонах параллелограмма перейти к искомым отрезкам. Я плохо помню все эти теоремы. Это было так давно. Но я все-таки помню, что есть такая теорема..." (протокол № 41). Испытуемый приводит несуществующую или в соответствии с требованием задачи сконструированную теорему, пытается применить ее к решению задачи и отбрасывает эту бесперспективную попытку: "Нет, это слишком сложно. Там была более простая теорема и более похожая на наш случай". Затем, исходя из анализа задачи, испытуемый снова пытается найти нужную ему для решения задачи теорему и опять отказывается от своей попытки: "нет, это стереометрия..., а ведь это из планиметрии задача?". Припоминание, иногда мнимое, часто приводящее к ненужному результату, уводящее в сторону, и анализ, рассуждение переплетаются в процессе актуализации, так что никак невозможно рассматривать память и мышление как две порознь действующие "функции"; они сливаются в единую деятельность, в которой анализ и синтез играют ведущую роль. Таким образом актуализация теорем, общих положений - привлечение и применение их к решению проблем или задач, - в каких бы конкретных формах они не совершались, - всегда являются результатом процесса мышления, подчиненного определенным закономерностям; актуализация теоремы при решении задачи определяется закономерным ходом анализа этой последней. Таким образом, хотя мы пользовались термином актуализации, вошедшим в обиход в психологической литературе, результат наших исследований показывает, что по существу за простым как будто актом, обозначаемым этим термином, вскрывается в конечном счете сложный мыслительный процесс. Всякое мышление совершается в обобщениях. Одним из центральных является поэтому вопрос об обобщении и его зависимости от анализа. Мы выделяем две формы обобщения: первичное эмпирическое обобщение посредством соотнесения и выделения общего в двух или нескольких различных явлениях или ситуациях и высшую форму научного обобщения, основанного на выделении существенных сторон явления и их взаимосвязи. Первая форма обобщения была в качестве, якобы, единственной выдвинута эмпирической философией, прежде всего Локком; вторую имел ввиду В.И. Ленин, когда писал: "Самое простое обобщение, первое и простейшее образование понятий означает познание человека все более и более глубокой объективной связи мира". "Всякое общее есть (частичка или сторона или сущность) отдельного", в общем "мы отделяем существенное от являющегося"^, от случайного. В процессе познания мы идем ко все более глубокому раскрытию существенного, выражая его в обобщениях все более высокого порядка. К общим понятиям или положениям приходят в науке двумя путями: 1) в результате процесса обобщения, т.е. прямого перехода от одного поня^Ленин В.И. Философские тетради. М.: Госполитиздат, 1947. С. 153, 329. тия или положения к другому, более общему; это - путь индукции простой, или так называемой полной или совершенной; 2) в результате анализа, выделяющего существенные свойства, стороны и соотношения явления; такой анализ лежит в конечном счете и в основе первого пути. В наших исследованиях мы изучали зависимость обобщения от анализа. Как отмечалось выше, обобщенность решения задачи зависит от того, насколько чисто анализ ее условий соотносительно с ее требованиями отчленил те существенные условия, от которых зависит решение, от привходящих обстоятельств, в которых задача была первоначально предъявлена (то или иное расположение фигуры в пространстве). Пока не проанализированы обстоятельства, в которых была предъявлена задача, и не вычленены ее условия в собственном смысле через их соотнесение с требованиями задачи, решение задачи не может выступить в обобщенном виде. Внешним выражением и индикатором отсутствия обобщенности решения является неспособность испытуемого "перенести" решение в новые условия: доказать ту же теорему или решить ту же задачу при изменении ее положения в пространстве и т.п. Зависимость обобщения от анализа с разных сторон и применительно к разным видам обобщения была вскрыта рядом наших исследований. В частности, данные экспериментов И.М. Жуковой показали, что чем меньше звеньев анализа требует решение задачи, тем соответственно скорее совершается необходимое для решения задачи обобщение ее данных'^ Зависимость обобщения от анализа выявилась также и при изучении процесса обобщения отношений (в опытах А.М. Матюшкина). В качестве экспериментального материала в опытах были использованы позиционные системы счисления. Исследовался процесс обобщения отношений, лежащих в основе выражения числа в различных позиционных системах, т.е. в системах с различным основанием. Обычно все мы пользуемся десятичной позиционной системой, основанием которой является единица второго разряда (число 10). Позиционной эта система, как известно, называется потому, что исчисляемое выражается не только с помощью абсолютного значения цифр, но и позиции - местом цифры в числе, - выражающей ее разрядные единицы. Эксперименты носили характер последовательного решения испытуемыми системы задач, требующих выделения отношений, составляющих закономерность, и построения действий обозначения, основанных на этих отношениях. Испытуемыми были студенты и аспиранты МГУ, не изучавшие специальных курсов по теории числа и не знакомые с другими системами счисления, кроме десятичной. В предварительной серии опытов испытуемым, которые умели обозначать числа в десятичной системе. предлагалось выразить в пятиричной системе числа, данные им в десятичной системе. Несмотря на то, что пятиричная система отличается от десятичной только основанием, а закономерность принципа обозначения чисел у них общая, поскольку как одна, так и другая является позиционной системой, в которой ее основание определяет разрядные единицы, однако испытуемые не смогли сразу решить предложенную им задачу. Это заставило предположить, что испытуемые, хотя и обозначали числа в десятичной системе, но не вычленяли тех отношений, которые лежали в ее основе, и потому не могли их обобщить и перенести в пятиричную систему. Таким образом уже из этой предварительной серии экспериментов вытекало, что в основе обобщенного понимания позиционной системы счисления лежит анализ тех отношений, которые заключены в основе ее построения. Для проверки этого вывода была проведена серия экспериментов, в которых перед испытуемыми, пользующимися десятичной системой, ставилась сначала задача найти ф ормулу обозначения л ю - б о г о числа в десятичной системе. Написать общую формулу числа - значит установить закономерные отношения между основанием системы счисления (10), количеством цифр (п) и их "абсолютным" значением (количеством единиц) в цифре. ГТозиционный принцип выражается в формуле закономерным отношением между основанием системы счисления (10) и количеством цифр в числе (л) (так называемый мультипликативный принцип образования разрядов числа). Второе отношение, которое должно быть выделено для составления общей формулы любого числа в данной системе счисления, - это отношение, определяющее способ соединения разрядов в числе с помощью сложения (коммуникативный принцип). Второе отношение подчинено первому, поскольку здесь имеются в виду числа, уже выраженные на основе позиционного принципа^. ^См.: Рубинштейн СЛ. О мышлении и путях его исследования. М.: Изд-во АН СССР, 1958. Гл. III. С. 59-65. '^Ср. протокол из опытов А.М. Матюшкина в книге: Рубинштейн СЛ. О мышлении и путях его исследования. Гл. V. С. 117-120. В ходе эксперимента перед испытуемым была поставлена задача: найти общую формулу выражения в десятичной системе любого числа. Испытуемый пришел к этому обобщению, лишь проанализировав отношения, лежащие в основе десятичной системы, которую он до тех пор не изучал, над которой он не думал. Испытуемые (как и все мы) знакомы с формой написания чисел в десятичной системе, но они не знали лежащей в основе этой формы написания формулы построения числа в десятичной системе, поскольку они не проанализировали и не обобщили тех отношений, на которых эта формула строится. Анализ отчетливо выступает здесь как условие обобщения, обобщение - как результат анализа и условие принципа в другие условия, на другую систему. Однако и после того, как испытуемый нашел общую формулу для выражения любого числа в десятичной системе, он оказался не в состоянии распространить (перенести) ее на пятиричную систему. Причина этого заключалась в том. что, уже придя к общей формуле для выражения любого числа в десятичной системе в результате анализа отношений, связывающих основание системы с остальными элементами формулы, испытуемый взял эту формулу в нерасчлененном, непроанализированном виде: не вычленил основания и отношений, в которых она в формуле включена. Поэтому он и не пришел к обобщению более высокого порядка - к общей формуле, выражающей не только любое число в десятичной системе, но и любое число в любой системе счисления (в системе счисления с любым, переменным основанием); испытуемому пришлось вновь специальным анализом в пределах пятиричной системы находить, по существу, ту же формулу, т.е. ту же систему отношений при основании "пять". Для этого он вынужден был сначала строить ряд чисел в пятиричной системе и, соотнося эти числа, выраженные в пятиричной системе, вычленять отношения, общие для обозначения любого числа в пятиричной системе. Лишь посредством соотнесения этой формулы с прежде найденной формулой для любого числа в десятичной системе испытуемый произвел дальнейший анализ каждой из этих формул, вычленив в них различные (переменные) основания в общую систему отношений, в которую эти основания включаются в соответствующих формулах. В результате этого анализа испытуемый пришел к новому обобщению, к общей формуле для любого числа влюбой позиционной системе счисления, т.е. в позиционной системе счисления с л ю б ы м основанием. Как только это обобщение было совершено, испытуемый сразу же (с места) находил формулу числа в четвертичной, двоичной, тринадцатиричной - в любой позиционной системе счисления. Перед нами, таким образом, отчетливо выступают два последовательно совершаемых обобщения: 1) нахождение формулы любого числа в десятичной системе и 2) нахождение формулы любого числа в любой позиционной системе счисления (позиционной системе с любым основанием). Эти два последовательных обобщения совершались в результате двух этапов анализа: 1) сначала анализа, в результате которого выступила формула выражения числа в позиционной системе счисления, причем основание системы еще не было отчленено от отношений, в которые оно в этой формуле включено, а затем 2) анализа, отчленившего систему отношений, которая составляет основное инвариантное содержание формулы, выражающей числовое содержание в позиционной системе, от переменного основания этой системы. В результате этого двойного анализа испытуемый и пришел к формуле, выражающей любое число вл юбой позиционной системе счисления. Такая обобщенная формула и позволила переходить от одной позиционной системы счисления к любой другой. При выделении общей формулы построения числа в десятичной или какой-либо другой системе испытуемый исходил из анализа отдельных чисел. Но ход экспериментов показал, что и уже найденная обобщенная формула не всегда обеспечивает возможность обозначения конкретного числа в соответствующей системе счисления. Анализ затруднений, на которые наталкиваются при этом испытуемые, показывает, что не только обобщение, приводящее от обозначения конкретных чисел к формуле его построения, но и обратный процесс конкретизации общей формулы, необходимый для написания определенного числа, требует анализа, в данном случае анализа соотношений между разрядом числа, выраженным в общей формуле показателем степени основания системы, и местом (справа или слева) числа, которым' разряд выражается при написании числа. Применение формулы на практике, в действии (в данном случае при написании числа) - это не только обобщение, но и конкретизация, а конкретизация тоже требует анализа, неотделимого от синтеза, - анализа условий, в которых должна быть применена общая формула, и соотнесения общей формулы с ними. Это применение формулы в различных условиях происходит тем совершенней, чем совершенней ее анализ. Возможность обозначения числа в другой системе счисления, так же как и возможность осуществления любого действия в новых условиях, зависит от того, насколько проанализированы и обобщены условия, регулирующие действия. Чем менее глубок анализ и широко обобщение, тем более действие фиксировано, приковано к исходным условиям; чем глубже анализ, тем шире обобщение и возможность осуществления его в новых условиях новыми способами. С проблемой обобщения тесно связано исследование переноса решения с одной задачи на другую. Механистическое представление о переносе решения с одной задачи на другую как объяснение решения последней идет от бихевиоризма. Для бихевиоризма, связанного с позитивистической прагматической философией, все дело сводится к тому, чтобы описательно констатировать внешний факт, что тот же "ответ", который имел место в одних условиях, повторяется в других - при решении новой задачи. Основной вопрос о процессе, который стоит за этим внешним фактом переноса, для бихевиоризма с его прагматической философией вовсе отпадает. Для того чтобы перенести решение с одной задачи на другую, надо вскрыть то, что есть между ними существенно общего; раскрытие этого общего в результате анализа является внутренним условием переноса'^ Опыты К.А. Славской показали, что перенос решения совершается в том, и только в том случае, когда обе задачи соотносятся и включаются испытуемыми в процессе единой аналитико-синтетической деятельности. Конкретно это выражается в том, что условия одной задачи анализируются через их соотнесение с требованиями другой. Для осуществления переноса решения требуется обобщение, связанное с абстракцией от несущественных моментов первой задачи и конкретизацией его применительно ко второй. Главную роль при переносе играет анализ основной задачи, подлежащей решению. Течение процесса обобщения и осуществление переноса зависят главным образом от степени проанализированности основной задачи. Ход переноса решения зависит от того, на каких - ранних или поздних - этапах анализа он совершается. В качестве ранних этапов в специальном смысле слова выделялись те, на которых испытуемые оперировали с непосредственно данными условиями задачи; под поздними этапами анализа соответственно разумелись те стадии решения задачи, на которых испытуемые уже выделяли новые условия, выходящие за пределы того, что было непосредственно дано в исходных условиях задачи. Когда перенос решения совершается на ранних этапах анализа задачи, вспомогательная задача решается как самостоятельная, не связанная с основной. Выделение общего совершается постепенно в ходе дальнейшего анализа основной задачи, который осуществляется через соотнесение сначала с требованием вспомогательной, затем основной задачи. Движение процесса идет в направлении от выявления сходного к выделению существенного через анализ и соотнесение обеих задач. Когда перенос происходит на поздних этапах анализа основной задачи, нахождение решения, общего для обеих задач, совершается уже в ходе решения вспомогательной задачи. Вспомогательная задача решается уж не как самостоятельная, а в связи с основной. Условия вспомогательной задачи анализируются через соотнесение с требованием основной задачи, а не только через соотнесение с ее собственным требованием. Решение вспомогательной задачи служит как бы ответом на основную задачу и включается как недостающее звено анализа в решение последней. Перенос, обобщение совершаются "с места", сразу, и нет необходимости в специальном действии применения одной задачи к другой. Таким образом обобщение и перенос, к которому приводит обобщение, зависят прежде всего от включения обеих задач в единый процесс аналитико-синтетической деятельности, т.е. анализ условий одной задачи производится через соотнесение с требованиями другой, причем решающую роль играет анализ основной задачи. Самый ход обобщения (и переноса) зависит от того, на каких этапах - ранних или поздних - анализа задачи совершается соотнесение задач. Таким образом - и это надо особенно подчеркнуть - результат процесса (перенос решения с одной задачи на дру^В реальном ходе мышления у индивидуумов выступает и обратная зависимость. Сама формулировка задачи и понятия, которые она вводит, уже заключают в себе фиксированное в понятиях обобщение, которое обусловливает анализ задачи. Данные испытуемому и усвоенные им понятия, в аспекте которых могут быть рассмотрены обе задачи, играют роль и в переносе (и это обычно подчеркивается). Она выступает тем очевиднее, как показывают наши исследования, чем больше мышление человека уже сформировалось, чем дальше продвинулся процесс обучения. Но для того, чтобы выявить исходные закономерности мышления вообще и, в частности, обобщения, надо исходить не из данного, готового обобщения, а выявить процесс, который к нему ведет. гую) зависит как от внутреннего своего условия от собственной проведенной испытуемыми работы по анализу задачи. Этот вывод позволяет объяснить неоднозначность результатов, полученных при рассмотрении вопроса об эффективности подачи вспомогательных задач д о или после основной. В проводившихся у нас экспериментах Е.П. Кринчик вспомогательные задачи предъявлялись испытуемым как д о, так ипосле предъявления основной, При предъявлении вспомогательной задачи д о основной из 35 испытуемых 26 решили основную задачу исходя из вспомогательной - путем переноса; остальные ее не решили. При предъявлении вспомогательной задачи после основной из 35 испытуемых 23 не решили основной, не совершили переноса; 5 человек решили основную задачу независимо от вспомогательной и только 7 испытуемых совершили перенос и решили ее. Эти данные, казалось бы, наталкивают на мысль, что предъявление вспомогательной, наводящей задачи оказывается более продуктивным при предъявлении ее д о основной. Помимо этих экспериментальных данных и теоретические соображения как будто говорят за то, что такое предъявление вспомогательной, наводящей задачи, с которой решение переносится на основную, является важнейшим, привилегированным, основным, так как именно с этим случаем мы имеем дело при использовании прошлого опыта. Однако эти результаты экспериментов Е.П. Кринчик находятся в прямом противоречии с данными других исследований (Я.А. Пономарева, Ю.Б. Гиппенрейтер), согласно которым предъявление наводящей задачи оказывалось эффективным только при предъявлении еще и после основной^. В пользу того положения, что предъявление вспомогательной задачи после основной может быть продуктивным, говорит помимо экспериментальных данных только что указанных исследований также и следующий факт. На мысль о решении технической задачи, над которой бьется изобретатель, нередко его наводит соотнесение стоящей перед ним задачи с задачей, на которую он наталкивался после того, как перед ним вставала его основная задача и он более или менее длительное время бился над ее разрешением. Из разнобоя всех этих противоречивых данных мы делаем прежде всего один вывод, вытекающий из сформулированных выше общих положений, которые нашли себе подтверждение в ряде экспериментальных данных: вообще не существует и не может существовать никакой непосредственной однозначной зависимости между тем, когда испытуемому предъявляется вспомогательная задача, и эффектом, который дает ее предъявление. Признать такую зависимость - значит стать на позиции механистического детерминизма, рассматривающего причину как внешний толчок, и принять схему: стимул - реакция. Вышеупомянутые экспериментальные данные свидетельствуют о том, что вообще не существует однозначной зависимости между временем предъявления вспомогательной задачи (до и после) и ее эффективностью. Решающим является не то, в какой момент испытуемому предъявляют вспомогательную задачу, а то, когда, на какой стадии анализа он ее соотносит с основной. Продуктивность этого соотнесения зависит именно от того, на какой стадии анализа основной задачи происходило ее соотнесение со вспомогательной. Решает дело не внешний ход событий сам по себе, а те внутренние соотношения, которые при этом складываются. Вспомогательная задача может быть предъявлена испытуемому экспериментатором до основной, а соотнесена с ней на поздних этапах анализа последней; она может быть предъявлена испытуемому после основной, а соотнесена с ней на ранних этапах анализа последней. Таким образом, как менее эффективное действие вспомогательных задач при предъявлении их после основной, так и бблыпая их эффективность при их ^См.: Пономарев Я.А. Исследование психологических механизмов творческого (продуктивного) мышления. Автореф. дис. ... канд. педагог, наук. М., 1958. 271 предъявлении до основной при тщателном анализе экспериментального материала согласуются с основным положением о большой эффективности переноса решения с других задач и их использования для решения новой задачи, когда анализ последней создал для этого необходимые внутренние предпосылки. Как только, не оставаясь на поверхности явлений, мы переходим к анализу и внешних и внутренних соотношений, в каждом из разноречивых как будто бы случаев все сходится, выступает единая, общая для них всех закономерность. Зависимость решения от момента соотнесения обеих задач испытуемым выявляет роль внутренних условий, зависимость же решения от момента предъявления вспомогательной задачи до или после основной обнаруживает роль внешних условий. Конкретный анализ различных случаев предъявления вспомогательной задачи может выявить, от чего зависят относительные преимущества ее предъявления в одних случаях до основной задачи, в других - после. Но мы уже видели, что предъявленная до основной вспомогательная задача может быть соотнесена с основной на поздних этапах анализа последней и потому окажется эффективной; она может быть предъявлена после предъявления основной и соотнесение ее может произойти на ранних стадиях решения основной задачи, когда еще не созданы внутренние условия для продуктивного использования вспомогательной задачи, и оказаться неэффективным. Самый общий и важнейший вывод, который может быть сделан из этого анализа, заключается в том, что, ограничиваясь внешними данными (например, временем предъявления задачи и т.п.), нельзя прийти ни к каким однозначным результатам в отношении мышления и его закономерностей. Для этого необходимо вскрыть стоящий за этими внешними данными внутренний процесс и закономерные отношения, которые складываются в нем. В анализе задачи, подлежащей решению, заключены внутренние условия использования при ее решении других задач и любых "подсказок". Отдельные звенья решения задачи могут быть прямо даны испытуемому экспериментатором, и тем не менее они не будут, не смогут быть использованы испытуемым, если его собственный анализ задачи не продвинулся настолько, чтобы он мог включить их как звенья в общий ход решения задачи. Для использования в процессе мысленного решения задачи любых извне поступающих данных должны иметься соответствующие внутренние предпосылки, определяемые закономерностями процесса анализа, синтеза и обобщения. Мы шли до сих пор аналитическим путем, вычленяя и анализируя одно за другим различные звенья мыслительного процесса. Теперь мы можем в заключение дать синтетическую характеристику мыслительного процесса решения задачи или проблемы в целом. Мышление исходит из проблемной ситуации. Когда проблема отформулирована как задача, в которой отдельно зафиксировано данное и искомое, условия и требования (указание, чтб надо найти или определить), весь ход мышления определяется соотношением условий задачи и ее требований. В их соотнесении и заключается, говоря совсем общо, мыслительный процесс решения задачи. Таким образом исходным в мышлении является синтетический акт - соотнесение условий и требований задачи. Анализ совершается в рамках этого соотнесения, этого синтетического акта и посредством него - как анализ через синтез. Анализ каждого элемента задачи зависит от тех связей, в которые он включается; связи же эти определяются соотношением этого элемента и требований задачи. В силу того, что анализ осуществляется через синтез, через синтетический акт соотнесения условий с требованиями задачи, каждый акт анализа всегда включен в единый процесс, определяемый соотношением условий и требований задачи, поскольку он из этого соотношения в конечном счете и исходит. Переход от одного акта анализа к следующему определяется в каждом случае соотношением результата, полученного анализом на данном этапе, и оставшимися невыполненными требованиями задачи. Исходная детерминация процесса соотношением условий и требований задачи, выступая по ходу процесса каждый раз в новых формах, сохраняется на протяжении всего процесса. Мы сформулировали исходные принципы психологической теории мышления и зафиксировали основные факты, добытые нашими исследованиями. В заключение ст(5ит их соотнести. Не трудно убедиться в том, что факты, собранные нами в ходе исследования, обобщаясь, и принципы, из которых оно исходит, конкретизируясь, в ходе исследования вплотную сходятся. Наше исходное понимание детерминации мышления устанавливало определенное соотнесение внешних и внутренних условий процесса мышления. Связь исходных внешних объективных условий мышления и его результатов опосредствована внутренними условиями, закономерным внутренним ходом мыслительного процесса. Но именно об этом и свидетельствуют основные факты, установленные нашим исследованием. Все они говорят, в первую очередь, и более всего, о роли той внутренней мыслительной работы, которая лежит в основе внешних результатов мыслительной деятельности и обусловливает их. Так, совершится ли перенос решения с одной задачи на другую, ей аналогичную, как оказалось, зависит от того, насколько проанализированы обе задачи и, в первую очередь, основная, та, которая подлежит разрешению через соотнесение условий одной с требованиями другой. Возможность использования вспомогательной задачи зависит, как от своего внутреннего условия, от того, насколько продвинулась работа по анализу основной задачи. Подобно этому возможность использовать даже прямую подсказку решения со стороны оказалась обусловленной продвинутостью анализа подлежащей решению задачи самим испытуемым. Не существует однозначной зависимости между временем предъявления вспомогательной задачи д о или после основной и ее эффективностью. Существенную роль играет не только сам по себе внешний факт предъявления испытуемому вспомогательной задачи до или после основной, но также и даже особенно то, к огд а, т.е. на каких (ранних или поздних) стадиях собственного анализа задачи соотносит их испытуемый. Внешние условия, минуя внутренние, не определяют однозначно результата мышления; для механистического детерминизма здесь нет места. От внутренних условий, от продвинутости собственной внутренней работы по анализу задачи, от того, на каких стадиях анализа происходит соотнесение вспомогательной задачи и основной, зависит и то, как совершается самый перенос решения с одной задачи на другую - постепенно, в виде развернутого процесса или "с места". Так же как отказ от механистического детерминизма, и отрицание индетерминизма не является для нас только голым принципом; и этот отказ и отрицание индетерминизма воплощаются в реальных фактах, установленных нашими исследованиями. Излюбленным пристанищем индетерминизма в трактовке мышления, укромным прикрытием, в котором он, притаившись, гнездится, является догадка. Дело представляется так, будто при решении трудных творческих задач, а также задач-"головоломок" безрезультатный сначала ход мышления, упираясь в тупик, обрывается; затем вдруг приходит догадка, которая и открывает путь к решению, порывая с предшествующим ей тупиковым ходом мысли. Она обусловливает дальнейший ход мышления, сама как будто не будучи обусловлена ходом мысли, ей предшествующей. Но здесь-то и заключается прорыв детерминации, тем самым и вводится индетерминизм. Наши исследования (см. выше) показали далее, что за догадкой стоит анализ задачи, проведенный в ходе предшествующих ей неудачных поисков решения. В догадке стремительно кристаллизируются результаты в процессе этих поисков проведенного анализа; она - его закономерный результат. И эта лазейка таким образом закрывается. Положение, согласно которому внешние причины действуют посредством внутренних условий, является лишь исходной формулой. В процессе нашего исследования мышления оно получило дальнейшее развитие и конкретизацию. Отказ от непосредственного соотнесения конечных результатов процесса с внешними условиями и введение внутренних условий, опосредствующих их связь, не решают дела, если при этом отношение внешних условий к внутренним и внутренних условий к результатам, вообще всех или друг к другу остается внешним, односторонним, если они не образуют единого процесса и не взаимодействуют в нем. Существенно подчеркнуть, что сама подверженность тем или иным внешним воздействиям обусловлена внутренними условиями, существенными специфическими особенностями того, на кого или на что оказывается воздействие. Это, во-первых. Вовторых, внутренние условия - это не только то или иное состояние, но и процесс, в ходе которого внутренние условия изменяются, а с их изменением изменяются и возможности воздействия на индивида путем изменения внешних условий (так, в процессе мышления дальнейшее продвижение анализа позволяет включить новые вспомогательные задачи или "подсказки"). В-третьих, новые результаты, включаясь в ход процесса, изменяют внутренние условия его протекания (так, в процессе мышления, обобщения, полученные в результате продвижения анализа, обусловливают дальнейшее направление и уровень анализа); изменение внутренних условий протекания процесса тем самым открывает возможность новых воздействий на процесс. В суммарной форме все психические процессы - это компоненты жизни человека; они обусловлены ее ходом и вместе с тем, выполняя функцию регуляции наших действий, обусловливают ее, опосредствуя зависимость всего того, что мы делаем, от условий, в которых мы действуем. Таким образом непредвзятое рассмотрение намеченных выше реальных взаимоотношений решительно выводит понимание детерминации явлений за пределы механистического понимания причины, действующей в порядке внешнего толчка, и представления о внешней односторонней зависимости следствия от причины. Лишь вся совокупность этих взаимоотношений преодолевает механистическое понимание детерминации. Уделив значительное внимание раскрытию внутренних условий мыслительной деятельности, мы сделали первый, решающий шаг к изучению процесса мышления в личностном, а не только функциональном плане. Внутренние условия, о которых при этом шла речь, выступили непосредственно как степень продвинутости собственного анализа задачи испытуемым, но в "снятом виде" эта разная у различных индивидов продвинутость анализа заключает в себе его способности, прежде приобретенные знания, опыт решения аналогичных задач и в какой-то мере мотивацию, благоприятствующую или неблагоприятствующую их актуализации. Выявление внутренних условий мыслительной деятельности в их взаимоотношении с внешними неразрывно связывает мышление с проблемой личности, к рассмотрению которой мы далее перейдем. Выявление в ходе наших исследований мышления взаимозависимости внешнего и внутреннего очерчивает общую схему построения психологического исследования. То, что мы реализуем здесь в отношении мышления, относится, само собой разумеется, ко всем психическим процессам; теория и остальных процессов - вся психологическая теория во всех ее частях - должна быть в дальнейшем перестроена на тех же основах, на которых мы стремимся перестроить психологическую теорию мышления. Трактовка мышления, вскрывающая роль внутренних условий в процессе мыслительной деятельности, имеет и существенное практическое значение. Психологическое исследование, направленное на раскрытие процесса мышления, вскрывает предпосылки для воспитания не только умения пользоваться уже готовыми приемами, включаемыми по заранее заданным признакам, но и вскрывать новые связи, открывать новые приемы, решать новые задачи, одним словом, мыслить. Мы выше видели, как основной методологический принцип детерминизма в его диалектическом понимании, примененный к процессу мышления, воплотился в метод психологического исследования. Этот же метод изучения мышления в экспериментальной ситуации, в свою очередь, может при соответствующей методической обработке превратиться в педагогический метод воспитания мышления. Наши исследования показали, что предъявляемые человеку звенья анализа задачи, при учете сложившихся у решающего задачу внутренних условий для освоения той или иной помощи извне, превращаются им в средства дальнейшего анализа, во внутренние условия дальнейшего самостоятельного движения мысли; таким образом процесс мышления приходит в дальнейшее движение. Это открывает новые возможности для умственного воспитания людей. Когда человек оказывается не в состоянии проанализировать задачу и решить ее без всякой помощи, не обязательно сообщать ему готовое решение или заставить его выучить данный ему в готовом виде способ действия. Предъявляя отдельные звенья анализа, притом именно те, которые он в состоянии использовать как средства дальнейшего анализа, можно таким образом сдвинуть с мертвой точки и привести в движение собственную мыслительную деятельность человека, не только снабдить его теми или иными знаниями или сформировать у него раз и навсегда данные и закрепленные навыки шаблонного решения типовых задач, но и научить мыслить. Из психологического исследования, вскрывающего внутренние условия движения мысли, можно извлечь существенные психологические предпосылки для решения вопроса о тех условиях, в которые надо ставить обучающегося, чтобы вызвать у него к жизни мышление, способное не только автоматически пользоваться заученными приемами, но и открывать нечто новое. В наше время построения коммунистического общества и развития новой техники это особенно важно. Человек будущего общества - да и человек нашего времени - менее всего может и должен быть существом, руководствующимся в своих представлениях и действиях лишь готовыми шпаргалками и с чужих слов затверженными истинами, неспособным самостоятельно думать, искать и находить новые пути. Без воспитания способности самостоятельно мыслить нет и не может быть подлинного воспитания человека. Мышление, язык и речь Анализ мышления вскрывает теснейшую связь мышления с речью, с языком. Мы видели, что каждый шаг анализа задачи выступает как переформулирование задачи; формулировка задачи, в свою очередь, обусловливает направление анализа, обобщения и т.д. Таким образом взаимосвязь мышления и речи, мышления и языка выступает в самой динамике мыслительного процесса. Общая теория мышления включает в себя как необходимый компонент вопрос о соотношении мышления и речи, мышления и языка. Отвлеченное мышление невозможно без языка. Надо, значит, включить в наш анализ мышления и это звено. Только с его включением мышление выступает в своей подлинной природе - как общественно обусловленная познавательная деятельность человека. Человеческое познание есть историческая категория. Оно не сводимо к моментальному акту, в котором знание возникает, чтобы тут же угаснуть. Познание в собственном смысле слова предполагает преемственность приобретаемых познаний и возможность их фиксации, осуществляемой посредством слова. Трудность решения вопроса о соотношении мышления и я з ы к а, мышления и речи связана в значительной мере с тем, что при постановке ее в одних случаях имеется ввиду мышление как процесс, как деятельность, в других - мысль как продукт этой деятельности; в одних случаях имеется ввиду язык, в других - речь. Соотношение языка (или речи) и мышления берется то в функциональном, то в генетическом плане, причем в первом случае имеются ввиду способы функционирования уже сформировавшегося мышления и роли, которую при этом играют язык и речь, во втором случае вопрос заключается в том, являются ли язык и речь необходимыми условиями возникновения мышления в ходе исторического развития мышления у человечества, или в ходе индивидуального развития ребенка. Понятно, что, если принимается во внимание главным образом одна из сторон проблемы, а решение относится затем ко всей проблеме в целом без дифференциации различных ее аспектов, то решение уже в силу этого неизбежно оказывается неоднозначным'. Для того чтобы однозначно поставить и решить вопрос о соотношении мышления (и мысли) и его языковой оболочки, надо прежде всего различить и правильно соотнести языки речь. Лишь рассматривая язык и речь в их различии и взаимосвязи, можно разрешить вопрос об отношении каждого из них и их обоих вместе к мышлению. Различие языка и речи было, как известно, введено в языкознание еще Ф. де Соссюром. Он различал "la langue" и "ie langage"^. Мы не можем принять общей концепции Соссюра, прежде всего того, что и речь и язык оказываются в его представлении в конечном счете психологическими образованиями, с той лишь разницей, что язык относится к социальной психологии, а речь - к индивидуальной. Неприемлемы и основания, по которым Соссюр различал язык и речь, поскольку они строились на противопоставлении общественного и индивидуального^. Вместе с тем самое различение языка и речи, вопреки высказывавшимся в последнее время взглядам^, должно быть сохранено. Вопрос заключается лишь в том, к^к, по каким линиям их следует разграничивать. Различая речь и язык, надо вместе с тем и соотнести их. Прежде всего, нельзя, на наш взгляд, изъять из речи и отнести к языку все языковые образования, оставляя за речью лишь деятельность как таковую, лишенную всякого языкового содержания. Язык - это национальный по своему характеру, данным народом общественно обработанный словарный состав и грамматический строй, выражающийся в определенных правилах (закономерностях) сочетания слов в предложения. Сами же конкретные предложения, которые непрерывно высказываются людьми устно и формулируются письменно, относятся не к языку, а к речи: Продемонстрировать этот разнобой может, например, "симпозиум", посвященный речи и мышлению, в котором приняли участие выдающиеся зарубежные ученые, занимающиеся указанными проблемами (См.: Acta psychologica. 1954. Vol. X. № 1-2 (Amsterdam). ^ Saussure F. de. Cours de linguistique generale. P., 1922 (русск, пер.: Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики. М., 1933. См. особенно гл. III. Объект лингвистики и гл. IV. Лингвистика языка и лингвистика речи). О я^ыке и речи см. также: Garctiner А.Н. The theory of spech and language. Oxford, 1951. В советской литературе вопрос о взаимоотношении языка и речи получил оригинальное и интересное освещение в работах акад. Л.В. Щербы (См.: ЩербаЛ.В. О трояком аспекте языковых явлений ^1-^б-^ксперимснгс в языкознании //Изв. АНСССР. Отд. обществ, наук. 1931. №1 и др. работы). О соотношении языка и речи см. также: СмирницкийА.И. Объективность существования языка, М,, 1954. ^ Формулировки де Соссюра по этому вопросу не однозначны; так, на с. 38 русск, пер. он пишет: "Разделяя язык и речь, мы тем самым отделяем: 1) социальное от индивидуального". Наряду с этим на с. 34 мы находим правильное положение: "У речевой деятельности есть и индивидуальная и социальная сторона, причем нельзя понять одну без другой". * См., н&пр."Шемякин Ф.Н. Вопросы языка и мышления в свете трудов И.В. Сталина по языкознанию // Учение И.П. Павлова и философские вопросы психологии. М., 1952. Ф.Н. Шемякин справедливо отвергает попытку противопоставить друг другу речь и язык как индивидуальное и общественное, социальное. Но из несостоятельности такого их разделения не следует, мы полагаем, делаемый Ф.Н. Шемякиным вывод, вообще снимающий какое бы то ни было различение речи и языка. они образуют языковый материал, в котором только реально и существует язык. Из этого языкового материала языковед узнает словарный состав и грамматику данного языка. Но ни один язык (русский, украинский, французский и т.д.) не есть совокупность всего сказанного и написанного на этом языке. Отождествлять язык - предмет языкознания - с совокупностью всего сказанного и написанного на данном языке, всего высказанного людьми - значило бы отнести к языкознанию всеРечь- это использование средств языка индивидом сообразно с задачами, которые перед ним стоят, и с условиями, в которых эти задачи возникают; этот процесс совершается в виде речевой деятельности и выражается в речевых образованиях, посредством которых совершается общение; язык же - та совокупность средств, которые речь при этом использует. Речевые "произведения" или образования (речь как текст в отличие от деятельности по его созданию) могут относиться к любой области знания. Однако речь как таковая - все же языковое явление. Языковедческая задача при его изучении заключается в раскрытии законов языка (грамматика и т.д.), согласно которым он строится. Мы различаем языковые явления и языковедческие категории. Языковедческие категории раскрываются в результате изучения языковых явлений. Проводимое здесь различение языка и речи никак не должно и не может означать их противопоставления и отрыва речи от языка или языка от речи. Язык и речь взаимосвязаны: речь осуществляется средствами языка; язык реально существует лишь в речи. Различение языка и речи никак нельзя смешивать (как это сплошь и рядом делается) с соотношением языковедческого и психологического подхода к языку - речи. Психологический подход возможен только в отношении речи; при этом сама речь - это прежде всего языковедческая, а не психологическая категория. Психологический подход к языку вообще неприменим и ведет к неправомерной психологизации языковедческих явлений. Проблема речи с точки зрения психологии - это прежде всего проблема общения посредством языка (и проблема мышления при овладении речью и использовании ее)^. Психологическое изучение развития речи раскрывает, как в процессе общения и обучения ребенок овладевает языком, лексическими и грамматическими обобщениями, создавая из языкового материала соответствующие речевые "произведения". Охарактеризовав взаимоотношения языка и речи, можно теперь поставить вопрос о соотношении как языка, так и речи с мышлением. Первым, естественно, встает вопрос о мышлении и языке. Язык, созданный народом и воспринимаемый каждым к нему принадлежащим индивидом в качестве некой общественно отработанной и от него независимой "объективной реальности", является необходимой языковой (в широком смысле слова) базой отвлеченного человеческого мышления. Отвлеченное человеческое мышление это мышление языковое. Язык, слово является необходимым условием его возникновения и существования. Лишь с появлением слова, позволяющего отвлечь от вещи то или иное свойство и объективизировать представление или понятие о нем в слове, зафиксировав таким образом продукт анализа, впервые появляются абстрагируемые от вещей "идеальные" объекты мышления как "теоретической" деятельности, а отсюда - и сама эта деятельность. Применение анализа, синтеза, обобщения к этим "объектам", которые сами являются продуктами анализа, синтеза, обобщения, позволяет затем выйти за пределы исходного чувственного содержания в сферу абстрактного мышления и раскрыть стороны и свойства бытия, недоступные непосредственно чувственному ^ Обзор советской психологической литературы о речи см.: Раевский А.Н. Психология речи в советской психологической науке. Киев: Изд-во Киевского гос. ун-та им. Т.Г. Шевченко, 1958. восприятию. Будучи прежде всего условием возникновения мышления, язык, слово является вместе с тем необходимой материальной оболочкой мысли, ее непосредственной действительностью для других и для нас самих^. У человека со сформировавшимся речевым мышлением фактически всякое мышление происходит на языковой базе. В самом процессе своего становления - даже еще до того, как оно породило и оформило определенные мысли, мышление совершается на основе грамматической схемы предложений как высказывание чего-то о чем-то^. Самые же мысли, формирующиеся в процессе мышления, возникают на базе слов, мыслятся посредством слов. Неверно было бы, однако, на этом основании утверждать единство языка и мышления как формы и содержания, если при этом разуметь, что мышление сводится к содержанию языка, т.е. к значениям слова, а форма мысли - к языку, языковым формам. Мышление имеет свою форму - логическую, а язык свое содержание - значение слов, их фиксированную семантику, которая не изменяется в результате каждого мыслительного акта индивида, а образует устойчивую основу, из которой исходит и посредством которой осуществляется его мыслительная деятельность. Семантика языка, значения слов, входящих в его словарный состав, представляют собой фиксированный итог предшествующей работы мысли народа. Каждый язык, фиксируя в значениях слов результаты познания действительности, по своему их анализирует, по-своему синтезирует выделенные анализом в значении слов стороны действительности, по-своему их дифференцирует и обобщает - в зависимости от условий, в которых этот язык формировался. Различие в степени обобщения и дифференциации явлений в системе языка выступает особенно резко, если сравнить языки, сформировавшиеся в очень разнородных условиях, и взять в них слова, непосредственно обозначающие эти условия. Так, например, в языке саамов, как известно, имеется 11 слов, обозначающих холод, 20 разных слов для обозначения различных форм и сортов льда, 41 слово для обозначения снега. Различие в степени дифференциации явлений, фиксируемой в словарном составе языка, выступает в данном случае особенно рельефно. Изучая ход исторического развития познания мира человеком, зафиксированный в языках разных народов, можно - мы полагаем - выявить различия не только в степени, но и в формах, в структуре обобщения, характерных для разных языков. При этом различия в форме и в степени обобщения, запечатлевшиеся в разных языках, не означают, конечно, что народы, у которых в ходе их развития сложилась та или иная система языка, не могут, пользуясь им, мыслить сейчас сообразно логическому строю современного научного знания. Им только нужно формулировать в речи результаты своего мышления, продвинувшегося на более высокую ступень, чем та, которая зафиксирована в системе значений их языка. Различия в способе анализирования и синтезирования явлений выступают и на ряде более частных примеров. Так, некоторые языки, например русский, фиксируют в самом словарном составе различие речи и языка, обозначая их разными словами; в немецком же языке имеются слова "Sprache", "sprechen" и "Rede". Из них первое означает язык, второе и третье относятся к речи,, но одно из них (sprechen) значит собственно говорить, а другое обозначает речь в смысле выступления (речь, произнесенную таким-то по такому-то случаю). Русский язык не дифференцирует в своем словарном составе речь как единичное выступление и речь как деятельность, использующую язык для сообщения, выражающуюся в неограниченном числе отдельных речей - выступлений и отдельных высказываний, но зато фиксирует в самом языке вышеприведенное различие речи и языка. В русском и немецком языках отразились различные линии анализа языковых явлений. Совершенно очевидно, что это различие языков не исключает возможности высказать те же мысли и провести ту же точку зрения на соотношение языка и речи на немецком языке. ^ В свою очередь, возникновение языка тоже, конечно, имеет своим условием мышление. Однако элементарное мышление, которое существовало до возникновения языка, это, конечно, не то абстрактное мышление, которое становится возможным лишь после его возникновения. " На такой вывод толкает проведенное под нашим руководством исследование Л.И. Каплан (Каплан Л.И. Психологический анализ понимания научного текста. Автореф. дис. ... канд. педагог, наук. М., 1953); в пользу этого положения говорят и данные Г. Ревеша (G. Revesz), которые он сообщает в своей статье "Deuken und Sprechen" (Acta psychologica. 1954. Vol. X, № 1-2. Amsterdam). 278 какая здесь была высказана на русском. Но в русском языке различие языка и речи зафиксировано в языке, а на немецком языке его надо провести в речи. Таким образом конкретное соотношение языка и речи по отношению к разным языкам складывается по-разному. Значение слов разных языков по-разному фиксирует и синтезирование явлений. Так, например, русское слово "рука" объединяет, синтезирует в единое целое то, что французский, немецкий и английский языки анализируют, расчленяя на две составные части: bras-main и Arm-Hand. Это опять-таки, конечно, не исключает возможности, говоря на русском языке, дифференцировать разные части руки, а говоря на французском, немецком или английском, высказать нечто о руке в целом. Но то, что в одном случае зафиксировано в самом языке, в других надо средствами языка осуществить в речи*. То же можно сказать и об обобщении. В русском и английском языках фиксировано, например, обобщенное понимание познавательной деятельности: знать (по-английски know) и понимать (по-английски understand). В немецком и французском языках нет таких обобщенных обозначений знания и понимания. Вместо этого для обозначения знания во французском языке имеются слова "savoir" и "connaitre", а в немецком - "wissen" и "kennen". Из этих пар слов первые означают знание в смысле познания, а вторые - в смысле знакомства. Подобно этому в немецком языке нет слова, которое по своей обобщенности соответствовало бы русскому обобщенному "понимать" (французскому "comprendre" и английскому "understand"). Вместо него в немецком языке имеются лишь более частные - "verstehen" и "begreifen". Из них первое означает понимание с оттенком - уловить смысл, второе - постичь. Это опять-таки, само собой разумеется, не значит, что нельзя, пользуясь любым из этих языков, сформулировать ту же теорию познания, высказать те же мысли о природе знания и понимания как в обобщенном, так и в дифференцированном их понимании. Но то обобщение и ту дифференциацию, которые в одном языке зафиксированы в самом словарном составе, в другом языке надо сформулировать в речи, пользуясь средствами языка и результатами дополнительной работы мысли. На базе различных языков, в которых зафиксированы некоторые итоги анализа и синтеза, дифференциации и обобщения, требуется разная дополнительная работа мысли, формулируемой в речи. Средствами разных национальных языков с разной исторически сложившейся семантикой словарного состава (лексики) можно, пользуясь средствами стилистики, выразить одно и то же общечеловеческое содержание мышления^. Итак, язык - это определенная, в ходе исторического развития народа фиксируемая система анализа, синтеза, обобщения явлений. Овладевая в процессе обучения * Стбит отметить, что и числовой род анализируется и синтезируется в значениях слов в каждом языке по-своему. Так, например, число 95 по-русски - девяносто пять (т.е. 90 + 5), по-немецки funf und neunzig (5 + 90), по-французски quatre-vingt quinze (4х20+15). Таким образом, одно и то же число выражено на разных языках разной системой словесных значений при одном и том же понятийном содержании. ^ Как известно, еще В. Гумбольдт утверждал, что различия языков по их структуре связаны с национальными различиями миросозерцания, с различиями "национального духа" (Гумбольдт В. фон). (" различии организмов человеческого языка и о влиянии этого различия на умственное развитие человеческого рода. СПб., 1859). Идеи В. Гумбольдта усиленно развиваются современной идеалистической неогумбольдтианской этнолингвистикой. пытающейся доказать, что разные языки представляют различные "картины мира", что миропонимание человека детерминируется его родным языком (см.: Weisgerber J.L. Muttersprache und Geistbildung. Gottingen, 1929; Vom Weitbild der deutschen Sprache. 1950). Близкие к этому идеи высказывал американский исследователь этнолингвист Б. Уорф, утверждавший, что человек воспринимает действительность через призму структуры языка, языковых категорий. Грамматика каждого языка, писал Уорф, есть не просто репродуцирующий инструмент для выражаемых идей (for voicing ideas), скорее она сама создает, формирует идеи (it is shaper of ideas), является программой и гидом (guide) для умственной (mental) деятельности индивидуума, для его анализа впечатлений (impressions). Формирование идей не есть независимый процесс, строго рациональный в старом смысле; этот процесс есть часть данной (particular) грамматики. "Мы рассекаем (dissect) природу по линиям, предписанным нашим родным языком" (Whorl B.L. Language thought and reality. Chicago, 1956. P. 212-213). Эти положения, выдвинутые в контексте проблемы "язык, сознание и культура", были предметом специального обсуждения на конференции языковедов, этнографов и психологов, состоявшейся в 1953 г. (Language in culture: Proceeding of a conference on the interrelations et language and other aspects of culture /Ed. by H. Hoider. Chicago, 1954). Эта концепция не учитывает того, что в ходе развития языковые образования, выполняющие грамматические функции, формализируются. Становясь лишь грамматическими средствами построения речи, входя в грамматику языка, они начинают уходить из сознания народа, их грамматические функции вытесняют их семантическое содержание. Они утрачивают свое исходное семантическое содержание. Поэтому, если грамматика - тоже, конечно, не непосредственно - и выражала в какой-то мере миропонимание, мысль народа в момент, когда грамматический строй языка начинал формироваться, то неверной все же является теория, предполагающая, что грамматика родного языка определяет мышление человека, который им пользуется. 279 родным языком, ребенок в умственном отношении делает именно это приобретение - он осваивает определенную систему анализа, синтеза и обобщения явлений окружающего его мира'". В языке - в отличие от речи - заключен относительно фиксированный результат познавательной работы предшествующих поколений, результат предшествующей работы мысли с фиксированной в нем системой анализа, синтеза и обобщения явлений. (Всякий язык поэтому более или менее архаичен по отношению к мышлению). Мышление человека не ограничено отложившимися в языке результатами анализа, синтеза и обобщениями явлений действительности, фиксированными в системе языка. Опираясь на них, мышление людей продолжает анализировать, синтезировать и обобщать, непрерывно углубляя эту работу и оформляя результаты ее в речи. Благодаря этому одну и ту же логическую структуру современного научного мышления можно реализовать средствами разной более или менее от нее отстоящей грамматической структуры. Совершаясь на базе языка, мысль формируется в речи. Мысль не существует без языковой оболочки, которую она получает в речи. Однако мышление и речь не совпадают. Говорить - еще не значит мыслить. (Это банальная истина, которая слишком часто подтверждается жизнью). Мыслить - это значит познавать; говорить - это значит общаться. Мышление предполагает речь: речь предполагает работу мысли: речевое общение посредством языка - это обмен мыслями для взаимопонимания. Когда человек мыслит, он использует языковый материал, и мысль его формируется, отливаясь в речевые формулировки, но задача, которую мышление разрешает, - это задача познавательная. Познавательная работа над мыслями, облеченными в речевую форму, отлична от работы над самой речью, над текстом, выражающим эти мысли. Работа над текстом, над речью - это отработка языковой оболочки мыслей для превращения последних в объекты осуществляемого средствами языка речевого общения. В этой связи решается и вопрос о "функциях" речи. Рушится концепция (сформулированная особенно остро К. Бюлером"), согласно которой у речи несколько, по крайней мере две, равноправные функции: 1) функция обозначения (или DarstelIling), вообще семантическая функция и 2) коммуникативная функция - функция общения^. У речи одна основная функция, ее назначение -служить средством общения. Но речевое общение - общение посредством языка - специфично. Специфика его заключается в том, что это общение мыслями; связь речи с мышлением - выражение специфической природы общения, осуществляемого посредством речи. С другой стороны, у мышления одна "функция", одно назначение - познание бытия; связь его с речью, с языком не прибавляет мышлению новую "функцию", а выражает специфику человеческого мышления как общественно обусловленного явления и создает новые условия для мыслительной деятельности. '" Безнадежна, таким образом, попытка представителей современного семантического идеализма, как и всех их предшественников (номиналистов и пр.), свести мышление к языку или к речи - к совокупности слов и предложений, а эти последние - к лишенным смыслового содержания знакам и их сочетаниям. Нельзя свести мысль к языку и, таким образом, отделаться от нее, потому что в самом языке мы опять-таки находим^мысль; в нем заключено познавательное содержание, ' ^ Изложение учения К. Бюлера о функциях речи см. в следующих его работах: BUhler К. Uber den Begriff der sprachlichen Darstellung // Psychologiche Forschung, 1923. Bd. III. Heft 3 (Berlin); Он же. Die Symbolik der Sprache // Kantstudien. 1928. Bd. XXX. Heft 3-U (Berlin); Он же. Zur Gnindlegung der Sprachpsychologie // Vlll-th international congress of psychology. Groningen, 1927; Он же. Die Krise der Psychologie. Jena, 1927 (2-е Aufl., 1929) (см. в этой книге специальную главу, посвященную речи); Он же. Sprachtheorie. Die Darstellungsfunktion der Sprache. Jena, 1934 (основной труд автора); и др. ^ В современной советской лингвистической литературе эта точка зрения представлена у Чикобавы (Чикобава А.С. Учение И.В. Сталина о языке как общественном явлении // Вопросы языкознания в свете трудов И.В. Сталина. М., 1950 (см. особенно с, 47-50). 280 Функция общения - основная функция речи - включает в себя "функции" коммуникаций: сообщения, обмена мыслями в целях взаимопонимания, экспрессивную (выразительную) и воздейственную (побудительную) функцию. Неправильно было бы целиком интеллектуализировать речь. Живая человеческая речь не является только "чистой" формой абстрактного мышления; она не сводится лишь к совокупности значений. Она обычно выражает и эмоциональное отношение человека к тому, о чем он говорит, к тому, к кому он обращается. Будучи средством выражения, речь является вместе с тем и средством воздействия. Человек говорит для того, чтобы воздействовать, если не непосредственно на поведение, то на мысль или чувства, на сознание других людей. Речь имеет социальное предназначение, она - средство общения, и эту функцию она выполняет в первую очередь, поскольку она служит средством воздействия. Речь в подлинном смысле слова является средством сознательного воздействия и сообщения, осуществляемых на основе семантического содержания речи; в этом - специфика речи в подлинном смысле слова, речи человека. Положение о единстве мышления и речи, об их необходимой взаимосвязи, утверждающее, что отвлеченное человеческое мышление есть мышление языковое, речевое, сталкивается с рядом фундаментальных психологических фактов, которые говорят как будто против него. Так, прежде всего - как каждому должно быть известно по собственному опыту - бывает, что мы еще как бы ищем речевую формулировку для своей мысли; мысль как будто уже имеется, а речевое ее выражение еще не найдено. В ходе этих поисков мы принимаем не каждую нам подвернувшуюся речевую формулировку; мы иногда отвергаем ту, которая нам сперва подвернулась, как не отвечающую нашей мысли, более или менее длительно преодолевая значительные трудности, работаем над подысканием адекватной речевой формулировки для нашей мысли. Если бы мысль, не получившая речевой формулировки, вообще отсутствовала, то она не могла бы контролировать подбираемую для нее речевую формулировку. Таким образом как будто получает какую-то опору представление о первично вовсе бестелесной, "чистой" мысли, которая затем лишь облекается в речевую оболочку. Но что представляет собой мысль до того, как она выражена в речи? Это мысль еще только заданная, т.е. данная лишь "имплицитно" - через свои отношения к мысли, уже данной эксплицитно в речи. По мере того, как мысль определяется эксплицитно, она получает и речевую формулировку. Не получает речевого выражения только то в мысли, что эксплицитно в ней вообще не дано. Процесс, который сначала представляется как дополнительно - post factum - совершающееся облачение уже без того готовой мысли в речевые формы, на самом деле является вместе с тем и мыслительным, а не только речевым процессом: это процесс перехода от "пропозициональной функции"^ к предложению, от имплицитно к эксплицитно данной мысли, процесс раскрытия и эксплицитного определения собственного содержания мысли, исходя из тех отношений, посредством которых она сначала была задана^. Процесс облачения мысли в слова есть процесс ^ Под "пропозициональной функцией" разумеется выражение (формула), которое превращается в предложение, истинное или ложное, когда на место заключенных в нем переменных подставляются определенные их значения. ^ Существует некоторая аналогия между тем, как не данная в речи мысль контролирует ее формулировку, и тем, как забытая мысль контролирует процесс ее припоминания. При припоминании забытого, если нам вспомнится не то, что мы старались припомнить, мы обычно сейчас же констатируем: нет, это не то! Эта возможность констатировать соответствие или несоответствие того, что вспомнилось, тому, что припоминалось, свидетельствует о том, что забытое и припоминаемое нами, несмотря на то, что оно забыто, в каком-то смысле дано нам. В этих случаях обычно действует некоторое функциональное развития и более содержательного определения самой мысли. Всякое отвлеченное дискурсивное мышление человека совершается в речи; вовсе без речи оно совершаться не может. Этим мы утверждаем только то, что вовсе без речевой опоры оно совершаться не может, но этим мы отнюдь не утверждаем, что мышление, хотя бы и абстрактное, дискурсивное мышление опирается только на речь, что в нем не могут играть роль - и иногда довольно значительную - также нагляднообразные элементы, как это уже отмечалось выше в статье о мышлении. Поскольку образы у человека имеют предметное значение, семантическое содержание, они могут, как и речь, выполнять в процессе мышления функцию, аналогичную той, которую выполняет речь. Ведь и слово есть звуковой или зрительный образ, являющийся носителем смыслового содержания, значения; но только для того, чтобы слово было совсем пластичным носителем отвлеченного понятийного значения, чувственной, наглядной его основой берется образ, не имеющий собственного предметного значения; образы же в отличие от слова черпают свое значение непосредственно из отношения к предмету, образом которого они являются. Нужно к тому же учесть, что чувственно данный, да и всякий вообще предмет, фигурирующий в речи, как правило, лишь означается (или обозначается) словом. Но означенность его в речи словом никак не означает, что все его содержание выражено в речи, вобрано в речь; на самом деле все означенное словом всегда тянет за собой бесконечно его превышающий груз не вобранного в речь; содержание слова - лишь светящаяся точка над остающимися в тени массивом того, что им обозначается. То, что обозначается словом, лишь имплицитно дается эксплицитным содержанием слова. Оперируя в процессе мышления словами, мы орудуем и грузом их эксплицитно в речевых формулировках не выраженного содержания. (Это положение является сформулированным применительно к речи эквивалентом того нашего положения, согласно которому в процессе рассуждения мы соотносим не сами по себе те или иные положения; соотнося эти положения, мы соотносим объекты этих положений или мыслей, их свойства и отношения.) Образы, которыми оперирует человек, это "означенные", как бы речевые образы. Поэтому образы могут функционировать в мышлении наряду с речью, со словом и выполнять в нем функцию, аналогичную той, которую выполняют эти последние. Наглядные образы играют разную роль у разных людей, у одних - большую, у других - меньшую, но никогда образы, несущие какие-то функции в мышлении, не являются "первосигнальными", они всегда в той или иной мере означенные и означающие образы. Роль образных элементов в мышлении различна также на разных этапах оформления мысли. Она особенно велика на начальных стадиях. На начальной стадии ббльшая часть мысли дана лишь имплицитно через свое отношение к другим частям контекста, в котором движется мысль. Эти соотношения и выступают (таков по крайней мере мой личный опыт) в виде интуитивных схем: в такой схеме мысль, знание о связях, в которых стоит забытое нами. Припоминая забытое, мы ищем носителя определенных отношений, нечто, стоящее в определенных связях с известным нам. В процессе припоминания мы признаем соответствие или несоответствие того, что нам вспомнилось, тому, что мы припоминаем, в зависимости от того, соответствует ли то, что нам вспомнилось, тем связям и отношениям, из которых мы исходим при припоминании. Многочисленные факты подтверждают роль этого "функционального" принципа в процессе запоминания. Я одно время жил на Украине в Одессе и мне довольно часто приходилось ездить в Наркомпрос в Харьков. Когда затем, по переезде в Ленинград, мне приходилось ездить в Накомпрос или Комитет по делам высшей школы в Москве, я в течение некоторого времени нередко говорил, что еду в Харьков. Я, очевидно, ехал в столицу; город, в который я ехал, был более фундаментально определен "функционально" в качестве столицы; была ли это Москва или Харьков - в данном случае являлось производным обстоятельством, которое укладывалось в общие рамки, определяемые таким "функциональным", имплицитным определением. (Ср. Основы общей психологии. М., 1946. С. 293-294). 282 находящаяся еще в начальной стадии своего эксплицитного выявления, представлена в виде некой светящейся туманности в месте, определяемом соотношениями к совокупности точек, через отношение к которым она задана (имплицитно дана). Интуитивно, наглядно в схеме представлена как бы "дислокация" зарождающейся, эксплицитно еще не данной, в речи не оформленной мысли по отношению к обозначенным речью другим определениям объекта мысли, к другим мыслям, к опорным точкам данного контекста как исходным "координатам". На начальных стадиях процесс мышления выражается как бы в мысленных движениях по этой схеме, в ее преобразованиях. "Интуитивное", без развертывания в речевом плане схватывание сложного умственного целого совершается через осознание его замысла. Интуитивно данное целое - это целое, имплицитно данное его "замыслом", или это "замысел" этого целого в его не только эксплицитном, но и имплицитном содержании. (О "замысле" см. выше в разделе мышлении.) Обратимся к другой стороне вопроса о взаимоотношении мышления и речи. Наблюдения в ходе экспериментов показывают, что некоторые испытуемые затрудняются решить задачу, пока они не формулируют свои рассуждения вслух в громкой речи. Формулирование хода своих рассуждений облегчает им решение задачи; после того, как оно состоится, наблюдается определенное продвижение. Формулируя свои размышления вслух, для других, человек формулирует их и для себя. Самое же это формулирование, фиксация мысли в словах, неизбежно означает членение мысли, т.е. ее анализ, и связано с обобщением ее содержания, поскольку всякое слово всегда выражает общее. Таким образом, формулирование мысли в речи - это анализирование и обобщение. Посредством выражения в слове одновременно происходит и осознание, так как осознание вообще совершается через соотнесение со словом, через выражение осознаваемого посредством общественно выработанного содержания знания, объективированного в слове. В слове, в формулировании мысли заключены, таким образом, необходимые предпосылки дискурсивного, т.е. расчлененного и осознанного, мышления. Формулирование в речи означает помимо того объективацию мышления, выделение из процесса мышления его результата в качестве мысли, объективированной в слове. Такая объективация мысли, превращение уже достигнутого результата мыслительного процесса в объект дальнейшего анализа, к которому можно всегда, когда потребуется, возвратиться, чтобы выяснить, доанализировать то, что осталось еще невыясненным, естественно облегчает дальнейшее движение мышления. Поэтому формулирование мышления в речи является существенным условием его продвижения. Взаимосвязь мышления и речи выступает на всем протяжении мыслительного процесса; эта взаимосвязь конкретно проявляется - как выяснилось в ходе наших исследований мышления - в переформулированиях задачи (см. выше). С одной стороны, результат анализа задачи и нового синтеза (соотнесения) ее элементов выражается в переформулировании задачи; с другой - каждое переформулирование обусловливает дальнейший ход мыслительного процесса. То, что таким образом представляется как взаимозависимость речи и мышления, выступает, в другой стороны, и как зависимость последующего хода мышления от предыдущего, так как всякое новое формулирование или переформулирование мыслительной задачи является не только речевым, но и мыслительным фактом. Притом переформулирование никак не сводится к тому, что, якобы, то же мыслительное содержание выступает в новой форме (перецентрирование и т.д., согласно гештальтистской концепции). Суть дела заключается как раз в том. что при каждом переформулировании на передний план выдвигается новое содержание; в переформулированиях выражается движение мысли, продвигающее решение задачи. В итоге: мышление и речь взаимосвязаны, но связь их не представляет собой механического их совпадения. Потому-то вопрос об их взаимоотношениях представляет собой, как мы видим, содержательную проблему, требующую углубленного и всестороннего анализа. 4. О ЛИЧНОСТИ Принцип детерминизма и проблема личности 1. Проблема личности^ Постановка и решение проблемы личности в психологии существенно зависят от общих теоретических установок, из которых при этом исходят. В свою очередь, то или иное решение проблемы личности существенно определяет общую теоретическую концепцию психологии. Теоретические предпосылки, из которых мы исходим, с необходимостью выдвинули эту проблему на передний план, и конкретный анализ проблемы мышления, в котором наши теоретические предпосылки получили экспериментальную реализацию, показал, что изучение психических процессов, вскрытие их внутренних условий с необходимостью переходит в личностный план и предполагает его. Только введя в сферу психологического рассмотрения личность, человека как реального общественного индивида, можно перейти к рассмотрению его сознания. Введение в психологию понятия личности означает прежде всего, что в объяснении психических явлений исходят из реального бытия человека как материального существа в его взаимоотношениях с материальным миром. Все психические явления в их взаимосвязях принадлежат конкретному, живому, действующему человеку; все они являются зависимыми и производными от природного и общественного бытия человека и определяющих его закономерностей. Это положение раскрывается и дальше развивается в диалектико-материалистическом понимании детерминации психических явлений. Психология личности нередко исходила в объяснении психических явлений из позиции, представляющей прямую антитезу позиции механистического детерминизма. Механицизм пытается непосредственно вывести психические явления из внешних воздействий. Персоналистическая психология легко соскальзывает на позицию, прямо противоположную механистическому детерминизму, исходя при объяснении психических явлений из внутренних свойств или тенденций личности. Поэтому нельзя искать решения вопроса и преодоления этой антитезы в том, чтобы их соединить, утверждая, что надо учитывать и внешние воздействия и внутреннюю обусловленность психических явлений личностью, приняв, таким образом, теорию двух факторов. Внешние воздействия и внутренние условия должны быть определенным образом соотнесены друг с другом. Мы исходим из того, что внешние причины (внешние воздействия) всегда действуют лишь опосредствованно через внутренние условия. С этим пониманием детерминизма связано истинное значение, которое приобретает личность как целостная совокупность внутренних условий для понимания закономерностей психических процессов. Только при таком понимании детерминизма постановка проблемы личности освобождается от метафизики, субъективизма, от всего несовместимого с подлинной наукой и приобретает все свое значение для психологии. При объяснении любых психических явлений ' Для характеристики трактовки проблемы личности в советской психологии см.: Докл. на совещ. по вопросам психологии личности (сокр. тексты). М.: Изд-во АПН РСФСР, 1956. свойства и состояния личности выступают как единая совокупность внутренних условий, через которые преломляются все внешние воздействия. Важные физиологический компонент этих внутренних условий составляют свойства нервной системы. Введение личности в психологию представляет собой необходимую предпосылку для объяснения психических явлений. Исследование любого психического процесса требует раскрытия его внутренних условий. (Наши исследования показали это конкретно в отношении мышления. Это же положение относится и ко всем другим процессам.) Раскрытие же внутренних условий процесса связывает его с личностью. Психологический анализ всего происходящего с человеком предполагает соотнесение с внутренними условиями, созданными предшествующим развитием личности. В воспоминаниях о Ленине Н.К. Крупская писала: "Судьба брата имела, несомненно, глубокое влияние на Владимира Ильича. Большую роль при этом сыграло то, что Владимир Ильич к тому времени уже о многом самостоятельно думал, решал уже для себя вопрос о необходимости революционной борьбы. Если бы это было иначе, судьба брата, вероятно, причинила бы ему только глубокое горе или в лучшем случае вызвала в нем решимость и стремление идти по пути брата. При данных условиях судьба брата обострила лишь работу его мысли, выработала в нем необычайную трезвость, умение глядеть правде в глаза, не давать себя ни на минуту увлечь фразой, иллюзией, вырабатывала в нем величайшую честность в подходе ко всем вопросам"^. Воздействие, оказываемое на нас любым событием в жизни, всегда обусловлено тем, что мы до того пережили и передумали, какую внутреннюю работу проделали. Положение, согласно которому внешние воздействия связаны со своим психическим эффектом опосредствованно через личность, является тем центром, исходя из которого определяется теоретический подход ко всем проблемам психологии личности, как и к психологии вообще. Закономерности психических явлений также, и даже еще более, чем все остальные, можно выявить, лишь исходя из диалектико-материалистического понимания детерминизма. Такое понимание психологических закономерностей и введение личности как необходимого звена в психологию - это, в известном смысле, эквивалентные положения. Поскольку внутренние условия, через которые в каждый данный момент преломляются внешние воздействия на личность, в свою очередь, формировались в зависимости от предшествующих внешних воздействий, положение о преломлении внешних воздействий через внутренние условия означает вместе с тем, что психологический эффект каждого внешнего (в том числе и педагогического) воздействия на личность обусловлен историей ее развития. Говоря об истории, обусловливающей структуру личности, надо понимать ее широко: она заключает и процесс эволюции живых существ, и собственно историю человечества, и, наконец, личную историю развития данного человека. В силу такой исторической обусловленности в психологии личности обнаруживаются компоненты разной меры общности и устойчивости, которые изменяются различными темпами. Так, психология каждого человека включает в себя черты, обусловленные природными условиями и являющиеся общими для всех людей. Таковы, например, свойства зрения, обусловленные распространением солнечных лучей на земле и детерминированным им строением глаза. Поскольку эти условия являются неизменными, закрепившимися в самом строении зрительного органа и его функциях,' общими для всех людей являются и соответствующие свойства зрения. Другие черты изменяются в ходе исторического развития человечества. Таковы, ^ Крупская Н.К. Воспоминания о Ленине. М" 1947. С. 12. например, особенности фонематического слуха, обусловленные фонематическим строением родного языка. Они различны не только у представителей различных народов, говорящих на разных языках, но и изменяются в ходе развития одного народа. Так, в XII-XV вв. произошли существенные изменения в фонематическом строе русского языка. В этот период появилась соотносительность глухих и звонких согласных и стали самостоятельными фонемами появившиеся в это время соотносительные твердые и мягкие согласные и т.д. В соответствии с этим у русских людей стали формироваться особенности фонематического слуха, которые сейчас для них характерны. Таким образом формы чувствительности - в данном случае речевой слух - меняются в результате исторического развития. То же можно сказать и о музыкальном слухе. Существенные сдвиги и изменения в психическом облике людей происходят с изменением общественной формации. Хотя существуют общие для всех людей законы мотивации, конкретное содержание мотивов, соотношение мотивов общественных и личных изменяется у людей с изменением общественного строя. Эти изменения являются типически общими для людей, живущих в условиях определенного общественного строя. С этим сочетается индивидуальная история развития личности, обусловленная соотношением специфических для нее внешних и внутренних условий. В силу этого одни и те же внешние условия (например, условия жизни и воспитания для детей в одной семье) по существу, по своему жизненному смыслу для индивида оказываются различными. В этой индивидуальной истории развития складываются индивидуальные свойства или особенности личности. Таким образом, свойства личности никак не сводятся к ее индивидуальным особенностям. Они включают и общее, и особенное, и единичное. Личность тем значительнее, чем больше в индивидуальном преломлении в ней представлено всеобщее. Индивидуальные свойства личности - это не одно и то же, что личностные свойства индивида, т.е. свойства, характеризующие его как личность. В качестве собственно личностных свойств из всего многообразия свойств человека обычно выделяются те, которые обусловливают общественно значимое поведение или деятельность человека. Основное место в них поэтому занимают система мотивов и задач, которые ставит себе человек, свойства его характера, обусловливающие поступки людей (т.е. те их действия, которые реализуют или выражают отношения человека к другим людям), и способности человека, т.е. свойства, делающие его пригодным к исторически сложившимся формам общественно полезной деятельности. Нет нужды здесь подробно останавливаться на истории понятия личности. Она освещена в ряде работ - Тренделенбурга^ (1903), Рейнфельдера^ (1928) и др. [Краткую сводку их дает Оллпорт (Allport)^]. Согласно этим исследованиям, слово "личность" (Person) обозначало сначала маску, которую надевал актер, затем самого актера и его роль. У римлян слово "persona" употреблялось не иначе как в контексте persona patris, regis, accusatoris (личность отца, царя, обвинителя и т.п.). Ссылаясь на имеющиеся исследования, К. Бюлер^ утверждал, что сейчас понятие личности коренным образом изменилось: оно обозначает не общественную функцию человека, а его внутреннюю сущность (Wesensart). Неверно, однако, чисто в нешн е е противопоставление внутренней сущности и общественной функции личности, которое метафизически устанавливает К. Бюлер. Личность человека, конечно, не может быть непосредственно отождествлена со своей общественной - юридической ^ Trendelenburg A. Zur Geschichte des Wortes "Person" // Kantstudien. 1908. N 13. S. 4-5. - '^Rneinfe!a^^rH.Dг^sWм"Petson"//Ъ,ch.fRomг^n:PM. 1928.Beiheft77. S.22-25. ' Allport C.W. Personality: A psychological interpretation. N.Y., 1938. Ch. II. * Buhter K. Die Kriese der Psychologie. Jena. 1929. 286 или экономической - функцией. Так, юридическим лицом может быть не только человек как индивид, как личность. Вместе с тем человек (индивид, личность) может выступать не в качестве юридического лица и уж во всяком случае никогда не бывает только юридическим лицом - персонифицированной юридической функцией. Подобно этому в политической экономии Маркс, говоря о "характерных экономических масках лиц", что "...это только олицетворения экономических отношений, в качестве носителей которых эти лица противостоят друг другу"^, вслед за этим отмечает неправомерность рассмотрения лиц только как персонифицированных социальных категорий, а не как индивидуумов. "Мы попали в затруднение, - пишет Маркс, - вследствие того, что рассматривали лиц только как персонифицированные (олицетворенные) категории, а не как индивидуумов"^. Однако из представления о личности, заключенного в первоначальном значении этого слова и указывающего на роль, которую актер играет в пьесе (а в дальнейшем -и на ту реальную роль, которую человек играет в жизни), должна быть все же удержана одна существенная черта. Она заключается в том, что личность определяется своими отношениями к окружающему миру, к общественному окружению, к другим людям. Эти отношения реализуются в деятельности людей, в той реальной деятельности, посредством которой люди познают мир (природу и общество) и изменяют его. Никак нельзя вовсе обособить личность от той реальной роли, которую она играет в жизни. Значительность личности определяется не только самими по себе ее свойствами, но значительностью тех общественно-исторических сил, носителем которых она выступает. Дистанция, отделяющая историческую личность от рядового человека, определяется не соотношением их природных способностей самих по себе, а значительностью тех дел, которые человеку, ставшему истерической личностью, удалось совершить в силу не только его исходных, природных способностей, но и стечения обстоятельств исторического развития и его собственной жизни. Роль крупного деятеля в истории, а не просто непосредственно сами по себе взятые его способности, определяет соотношение масштабов его личности и рядового человека. Отнесение этих различий между исторической личностью и "простым" человеком исключительно за счет различий их исходных данных обусловливает ложное противопоставление гения и толпы и создает неверные перспективы в оценке возможностей, открытых перед каждым человеком. Личность формируется во взаимодействии, в которое человек вступает с окружающим миром. Во взаимодействии с миром, в осуществляемой им деятельности человек не только проявляется, но и формируется. Поэтому-то такое фундаментальное значение для психологии приобретает деятельность человека. Человеческая личность, т.е. та объективная реальность, которая обозначается понятием "личность", - это, в конце концов, реальный индивид, живой, действующий человек. Не существует никакой личности ни как психофизически "нейтрального" (В. Штерн)^, ни как чисто духовного образования и никакой особой науки о так понимаемой личности. В качестве личности человек выступает как единица в системе общественных отношений, как реальный носитель этих отношений. В этом заключается положительное ядро той точки зрения, которая утверждает, что понятие личности есть общественная, а не психологическая категория. Это не исключает, однако, того, что сама личность как реальность, обладая многообразными свойствами - и природными, а не только общественными, - является предметом изучения разных наук, каждая из которых изучает ее в своих специфических для нее связях и отношениях. В число этих наук необходимо входит психология, потому что нет личности без психики, более того - без сознания. При этом психический аспект " Маркс К. Капитал. М.: Госполитиздат, 1953. Т. 1. С. 92. * Там же. С. 169. ^ Sleirn W. Person und Sache: System des Kritischen Personalismus. Leipzig, 1923. Bd. 2. Die Menschliche PersonlichkeiL личности не рядоположен с другими; психические явления органически вплетаются в целостную жизнь личности, поскольку основная жизненная функция всех психических явлений и процессов заключается в регуляции деятельности людей. Будучи обусловлены внешними воздействиями, психические процессы обусловливают поведение, опосредствуя зависимость поведения субъекта от объективных условий^. Человек есть индивидуальность в силу наличия у него особенных, единичных, неповторимых свойств; человек есть личность в силу того, что он сознательно определяет свое отношение к окружающему. Человек есть личность, поскольку у него свое лицо. Человек есть в максимальной мере личность, когда в нем минимум нейтральности, безразличия, равнодушия, максимум "партийности" по отношению ко всему общественно значимому. Поэтому для человека как личности такое фундаментальное значение имеет сознание, не только как знание, но и как отношение. Без сознания, без способности сознательно занять определенную позицию нет личности. Подчеркивая роль сознания, надо вместе с тем учитывать многоплановость психического, протекание психических процессов на разных уровнях. Одноплановый, плоскостной подход ктгсихикеличносттгвсегда есть поверхностный подход - даже если при этом берется какой-то "глубинный слой". При этой многоплановости целостность психического склада человека сохраняется в силу взаимосвязи всех его иногда противоречивых свойств и тенденций. Положение о протекании психических процессов на разных уровнях имеет фундаментальное значение для понимания психологического строения самой личности. В частности, вопрос о личности как психологическом субъекте непосредственно связан с соотношением непроизвольных и так называемых произвольных процессов. Субъект в специфическом смысле слова (как "я") - это субъект сознательной, произвольной деятельности. Ядро его составляют осознанные побуждения - мотивы сознательных действий. Всякая личность есть субъект в смысле "я", однако, понятие личности применительно и к психологии не может быть сведено к понятию субъекта в этом узком, специфическом смысле. Психическое содержание человеческой личности не исчерпывается мотивами сознательной деятельности; оно включает в себя также многообразие неосознанных тенденций - побуждений его непроизвольной деятельности. "Я" как субъект - это образование, неотделимое от многоплановой совокупности тенденций, составляющих в целом психологический склад личности. В общей характеристике личности надо особо учитывать ее "идеологию", идеи, применяемые человеком в качестве принципов, на основе которых им производится оценка своих и чужих поступков, определяемых теми или иными побуждениями. Исчерпывающее рассмотрение психических процессов - восприятия, мышления (а не только, скажем, чувств) должно включить и "личностный", и, в частности, мотивационный аспект соответствующей деятельности, т.е. выявить в них отношение личности к задачам, которые перед ней встают. Однако это никак не значит, что можно рассматривать восприятие, мышление и т.д. только как частное проявление от случая к случаю изменяющегося отношения личности к ситуации". Нельзя '° Часто говорят, что личность не входит в сферу психологии. Это, конечно, верно в том смысле, что личность в целом не есть психологическое образование и не может быть поэтому только предметом психологии. Но не менее верно и то, что психические явления входят - и притом необходимо входят - в личность: поэтому без психологии не может быть всестороннего изучения личности, " Считая, что не только чувство и воля, но также и восприятие и мышление, взятые в их конкретности, включают в себя и отношение личности к ситуации, мы все с осторожностью отнеслись бы к формулировкам, встречающимся, например, у К. Готтшальдта, который превращает, например, восприятия в более или менее самостоятельные моменты в осуществлении отношений человека к определенной жизненной ситуации (см. Gottschaldt К. Zur Theorie der Persunlichkeit und ihrer Entwickklung // Zeitschrift fur Psychologie. 1954. Bd. 157. H. 1-2. -Leipzig. игнорировать динамику этих отношений в рассмотрении психических процессов, но нельзя все растворить в этой динамике отношений, вовсе исключив статику относительно устойчивых свойств^. Все растворять в динамике личностных отношений значит игнорировать наличие у личности, у человека устойчивых свойств, сложившихся и закрепившихся у него в ходе истории. Сводить все в психологии к динамике отношений личности к окружающему не менее неверно и односторонне, чем, игнорируя их вовсе, ограничиваться только статикой свойств. Нельзя рассматривать, например, восприятие только как выражение отношения человека к воспринимаемому, игнорируя общие для всех людей и ситуаций психофизиологические закономерности чувствительности, деятельности воспринимающих приборов. Неверно утверждать целостность и динамику так, чтобы этим самым отвергнуть всякую статику (все устойчивое) и всякую относительную самостоятельность частей (анализаторы и т.п.). Мотивы, отношение, установки - это необходимый аспект, который должен быть учтен при изучении восприятия, мышления и т.п.; без этого не может быть исчерпывающего, конкретного изучения ни одного процесса. Но это все-таки только аспект и сделать его единственным - значит закрыть себе путь для раскрытия всех и прежде всего самых общих закономерностей психической деятельности. Связь с личностью при изучении восприятия, мышления и т.д. устанавливается уже тогда, когда раскрываются внутренние условия закономерного протекания этих процессов. В психических процессах, как и у личности, имеются и более общие и более специальные свойства. Выявление как одних, так и других является правомерной задачей исследования. В зависимости от того, какие из них должны быть изучены в каждом данном случае, исследователю приходится выбирать условия, при которых именно этот - более общий или более частный - аспект выступит на передний план. При изучении психических процессов обычно на передний план выступает закономерность, определяющая, к а к протекает восприятие, мышление и т.д. Но восприятие, мышление человека как некое конкретное переживание, как содержание жизни личности заключает в себе, как правило, не только отражение тех или иных явлений или предметных отношений, но и выявление их смысла или значения для человека. Это как раз характеризует душевную или духовную жизнь человека. Эта последняя представляет собой в ходе жизни каждый раз изменяющуюся расстановку акцентов, ударений, интонационных подчеркиваний, т.е. выделений то тех, то иных аспектов жизни, непрерывную переоценку ценностей. Именно эту душевную или духовную деятельность обычно описывает художник; именно она представляет действительно жизненный, подлинно человеческий интерес. (Так называемая психическая деятельность - это лишь процессуальный или функциональный аспект этой более целостной и полнокровной душевной или духовной деятельности.) К психологии личности обычно относят прежде всего совокупность психических свойств человека (особенно свойств характера и способностей), взаимосвязанных, взаимообусловленных и находящихся друг к другу в отношении определенной субординации. (Существенно не только то, каким "инвентарем" психических свойств обладает человек, но и то, какую роль - ведущую или служебную - каждое из этих свойств играет в общем строе данной личности.) Однако неверно представление, будто психология личности, которая сводится при ^ Поэтому, считая, как и В.Н. Мясищев, необходимым включить в психологию личности динамику отношений, мы все же с осторожностью относимся к тезису, требующему отказа отстатической характерологии свойства и перехода кдинамической характерологии отношений (См.: Мясищев В.Н. Структура личности и отношение человека к действительности // Докл. на совещ. по вопросам психологии личности. М.: Изд-во АПН РСФСР, 1956. С. 13). 10. Рубинштейн С.Л. 289 этом к совокупности ее психических свойств, и психология психических процессов образуют две обособленные области. Представление о психологии личности, обособленной от изучения психических процессов, и представление о психических процессах как абстрактных функциях, обособленных от личности, - это две стороны одной и той же ошибочной концепции. На самом деле нельзя построить ни учения о психических свойствах человека в отрыве от изучения его психической деятельности, ни учения о психической деятельности, о закономерностях протекания психических процессов, не учитывая их зависимости от психических свойств личности. Всякое противопоставление общей психологии (психических процессов, их закономерностей) и какой-то от нее обособленной психологии личности, которое иногда у нас встречается'^, в корне ошибочно. Психические деятельности - это тот "строительный материал", из которого складываются психические свойства и способности человека. Способност и^ - это закрепленная в индивиде система обобщенных психических деятельностей. В отличие от навыков способности - результаты закрепления не способов действия, апсихических процессов ("деятельностей"), посредством которых действия и деятельности регулируются. Подобно этому и характер представляет собой обобщенную и в личности закрепленную совокупность не способов поведения, а побуждений, которыми оно регулируется. Для формирования способностей нужно, чтобы соответствующие психические деятельности обобщились и, став таким образом доступными переносу с одного материала на другой, закрепились в индивиде. Качество способности, ее более или менее творческий характер существенно зависит от того, как совершается эта генерализация. Всякий психический процесс или психическая деятельность как форма связи субъекта с объективным миром предполагает соответствующее психическое свойство или "способность" в широком смысле слова. Способностью в этом смысле является, например, чувствительность, способность ощущения и восприятия (см. об этом выше, в "Вопросах психологической теории"). Способности формируются в результате устанавливающейся в психической деятельности связи субъекта с объектами деятельности, жизненно важными для субъекта, являющимися условиями его жизни. Под способностью в более специальном смысле слова обычно разумеют сложное образование, комплекс психических свойств, делающих человека пригодным к определенному, исторически сложившемуся виду общественно-полезной деятельности. Поэтому вопрос о способностях и их формировании приобретает сейчас особое значение: если в условиях общества, построенного на индивидуалистических началах, вопрос о способностях касается лишь личного преуспеяния, то в обществе социалистическом, коммунистическом он приобретает общественный смысл; создание условий для широкого и всестороннего развития способностей становится делом первостепенной государственной важности. Способность в специальном значении нельзя определить безотносительно к тому, способностью к чему она является, безотносительно к общественной организации труда и приспособленной к ней системе образования. Вопрос о способностях человека неразрывно связан с вопросом о его роли и месте в общественной жизни. Когда человек приступает к определенному виду конкретной профессиональной деятельности или начинает готовиться к ней, происходит прежде всего отбор или ^ См., например, редакционную статью журнала "Вопросы философии" "О философских вопросах психологии (к итогом дискуссии)" (1954, № 4). Ту же точку зрения защищал К.Н. Корнилов (см.: Корнилов К.Н. Принципы изучения психологии советского человека // Докл. на совещ.: по вопросам психологии личности (сокращ. тексты), М., 1956. С. 7 и 9). Против противопоставления общей психологии и психологии личности справедливо возражает А.С. Прангишвили (см.; Его же. О некоторых вопросах общепсихологической теории личности // Сообщения Акад. наук Грузинской ССР. 1956. Т. XVII. № 9. '* Общие сведения о проблеме способностей и нашем подходе к ней см. в 2 гл. IV кн. "Бытие и сознание", Об отношении способностей и деятельности человека см. также гл. XVIII "Основ общей психологии". подбор тех "психических деятельностей" (или сложившихся элементарных способностей), которых объективно требует данный вид деятельности. Проблема способностей - одна из самых острых, если не самая острая проблема психологии. Именно в ее решении особенно резко проявляются классовые позиции реакционных направлений буржуазной психологии, особенно в США. "Доказательство" - путем ненаучно поставленных тестовых обследований высшей одаренности господствующих эксплуататорских классов капиталистического общества и представителей главных империалистических держав - стало, особенно в последние десятилетия, главным делом целого ряда открытых апологетов капиталистического строя. Теоретической основой порочных реакционных, в частности расистских, трактовок проблемы способностей является психоморфологизм в учении о способностях. Этот психоморфологизм проявляется в концепции задатков, согласно которой для каждой способности предуготован свой задаток, заложенный в фиксированных особенностях морфологической структуры мозга, нервной системы организма. Таким образом способность как сложное образование, обусловливающее пригодность человека к определенному виду общественно-полезной профессиональной деятельности, непосредственно проецируется в морфологические особенности организма. Никак не приходится отрицать значение для способностей человека свойств его мозга, тех или иных анализаторов (например, слухового - для развития музыкальных способностей) как наследственных предпосылок, которые обусловливают, но не предопределяют фатально развитие его способностей. В этом смысле не приходится отрицать существование и значение задатке в'^. Порочным в учении о задатках является не то, что оно признает существование врожденных органических предпосылок способностей, а то, как оно их трактует. Порочным в учении о задатках является проецирование способностей, делающих человека пригодным к определенному роду профессиональной деятельности, в задаток и возникающее отсюда представление, что человек по самой своей врожденной организации предназначен для того, чтобы раз и навсегда быть прикованным к определенной профессии, и в соответствии с тем, как общественно расценивается эта профессия, занимать то или иное место в общественной иерархии классового общества. В этом зло. Оно должно быть преодолено. Преодоление непосредственных психоморфологических корреляций в учении о способностях и задатках - такова первая предпосылка для построения подлинно научной теории о способностях. Психоморфологической концепцией, которая, как мы видели, проецирует способности, делающие человека пригодным к той или иной профессиональной деятельности, в задатки, в морфологические особенности его организма, человек представлялся предназначенным самой своей организацией к определенной профессии. Так создавались теоретические предпосылки для того, чтобы, отбросив заботу сформировании людей, о развитии у них способностей, сосредоточить внимание на отборе людей, которые в силу тех или иных стихийно сложившихся условий оказались годными для данной профессии. В таком отборе и состоит главная общественная функция психолога в условиях капиталистического общества. Такая практика оказывается возможной в силу наличия в условиях капиталистического общества постоянной армии безработных. Человек превращается, таким образом, в ^ Как бы ни продвинулись сейчас исследования в области экспериментальной генетики, они могут лишь вскрыть физико-химический механизм наследственности, но не могут нечего изменить в том положении, что наследственность и изменчивость взаимосвязаны, что человек и его духовные способности развиваются во взаимодействии его с миром. Понятие "духовного гена", которым применительно к человеку и его роли в общественной жизни оперирует, например, Торндайк (CM,: THORNDIKE Е. MAN AND HIS WORKS. HARVARD UNIVER. PRESS. 1943. P. 3-21), мало общего имеет с этими экспериментальными достижениями современной генетики. 10* 291 своего рода сырье для производства, цель которого - извлечение максимальной прибыли'^. Порочная теоретическая концепция способностей, основанная на психоморфологических корреляциях, превращающих способности, их задатки в "духовные гены", и практика эксплуататорского капиталистического строя оказываются неразрывно связанными друг с другом. В социалистическом обществе, поскольку в нем все направлено на обеспечение максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей людей, не человек подчинен производству, а производство подчинено человеку, его интересам. Всестороннее развитие способностей всех членов общества, открывающее каждому человеку доступ к разным профессиям, становится важнейшей задачей. Подлинно научная теория о способностях и путях их формирования открывает пути для ее разрешения. Способности формируются в процессе взаимодействия человека, обладающего теми или иными природными данными, с миром. Результаты человеческой деятельности, обобщаясь и закрепляясь, входят как "строительный материал" в построение его способностей. Эти последние образуют собой сплав исходных природных данных человека и результатов его деятельности. Подлинные достижения человека откладываются не только вне его, в тех или иных порожденных им объектах, но и в нем самом; создавая что-либо значительное, человек и сам растет; в творческих, доблестных делах человека - важнейший источник его роста. Способности человека - это снаряжение, которое выковывается не без его участия. По мере того как способности формируются, они, в свою очередь, обусловливают его деятельность, открывают все расширяющиеся возможности для достижения человеком все более высокого уровня. Рефлекторное понимание психического распространяется и на психические свойства. Психическое свойство - это способность индивида на определенные объективные воздействия закономерно отвечать определенными психическими деятельностями. Распространение рефлекторной концепции на трактовку психических свойств необходимо ведет к слиянию учения о психических свойствах с учением о психических процессах. Материальный органический "субстрат" способностей человека надо искать в свойствах аналитико-синтетической деятельности его мозга, в тех приуроченных к структуре мозга особенностях динамики его высшей нервной деятельности, которые характеризуют типы (сила, уравновешенность и подвижность) нервных процессов, главным образом, первая и последняя. Так называемая общая одаренность человека связана со свойствами его высшей нервной деятельности и обусловленным ими уровнем протекания психических процессов. При этом свойства высшей нервной деятельности - это не сами способности, а лишь внутренние физиологические условия их формирования. Вопрос о формировании способностей неразрывно связан с вопросом об их детерминации. Собственно, всякое подлинное развитие человека - это становление или развитие его способностей, а развитие способностей, скажем, умственных - это не что иное, как умственное развитие человека (в отличие от простого овладения знаниями). Развитие умственных способностей, или умственное развитие человека, совершается в процессе овладения знаниями (вообще достижениями развивающейся в ходе исторического развития культуры), но процесс овладения знаниями и процесс развития не совпадают, хотя они взаимосвязаны и взаимообусловлены. Освоение тех или иных знаний предполагает некоторые внутренние условия для их освоения и ведет '* Психология может, конечно, и даже должна быть использована для рационального распределения кадров. Но самое существенное ее использование заключается в определении путей рационального обучения и формирования кадров. 292 к возникновению новых внутренних условий для освоения дальнейших знаний. Способности человека определяются диапазоном тех новых возможностей к освоению новых знаний, их применению к творческому развитию, которые открывает освоение данных знаний. Развитие любой способности совершается в виде движения по спирали: реализация возможностей, которые представляет способность данного уровня, открывает новые возможности для развития способностей более высокого уровня. Способность более всего сказывается в возможности использовать знания как методы, результаты предшествующей работы мысли как средства ее деятельного развития. Отправным пунктом развития многообразных способностей человека является функциональная специфика различных модальностей чувствительности. Отправляясь от функциональной специфики соответствующего вида чувствительности в процессе взаимодействия человека с миром, совершается его дальнейшее развитие. Так, на базе общей слуховой чувствительности в процессе общения человека с другими людьми, осуществляемого посредством языка, у человека формируется речевой, фонетический слух, детерминированный фонематическим строем родного языка. Существеннейшим "механизмом" формирования речевого (фонематического) слуха - как закрепленной у данных индивидов способности, а не просто того или иного слухового восприятия как процесса - является закрепляющаяся в слухе генерализованная система определенных фонетических соотношений. Генерализация соответствуюиТИх отношений, всегда более широкая, чем генерализация входящих в нее членов, обусловливает возможность отделения общих свойств чувствительности от данных конкретных восприятий и закрепления этих свойств чувствительности (в данном случае слуховой) в индивиде как его способности. Направленность же генерализации и, соответственно, дифференциации тех, а не иных звуков (фонем), свойственная данному языку, определяет специфическое содержание или профиль этой способности. Существенную роль в формировании способностей к освоению языка играет не только генерализация (и дифференциация) фонетических отношений. Не меньшее значение имеет генерализация грамматических отношений; существенным компонентом способности к освоению языков является способность к генерализации отношений, лежащих в основе словообразования и словоизменения. Способным к овладению языком является тот, у кого легко и быстро, на основании небольшого числа случаев, совершается генерализация отношений, лежащих в основе словообразования и словоизменения, и в результате - перенос этих отношений на другие случаи. Генерализация тех или иных отношений, естественно, предполагает анализ, способный их выделить. Свойственные данному индивидууму тонкость анализа и широта генерализации, легкость и быстрота, с которой эти процессы у него совершаются, образуют отправный пункт, исходную предпосылку формирования его способностей - языковых, математических^ и т.д. " Уже после того, как настоящие соображения о способностях были написаны и эта книга находилась уже в производстве, мы тюзнакомились (^работой В.А, Крутецкого "Ольп^анализа способностей к усвоению математики у школьников" (Вопр. психологии. 1959. № 1). В этой статье автор ее на основании обследования нескольких групп школьников высказывает предположение, что решающими для математических способностей являются быстрота обобщения математического материала и быстрота "свертывания" мыслительного процесса, а также легкость перехода от прямых к обратным операциям. Оставляя пока в стороне этот последний критерий, отметим прежде всего, что "свертывание" процесса рассуждения является производным внешним проявлением обобщения. Свернутый процесс от развернутого отличается иным соотношением анализа и обобщения; свернутым является процесс, оперирующий готовыми, уже сложившимися или быстро складывающимися обобщениями, развернутым - процесс, в котором эти обобщения лишь шаг за шагом добываются анализом. Таким образом, два эмпирически выделенных критерия способности теоретическим анализом мыслительного процесса объединяются, сводятся к одному. Что касается положения об обобщении математического материала как ядре или стержне математических способностей, то мы можем с удовлетворением отметить эмпирическое подтверждение данного положения и к этому добавить, что это положение может быть не только эмпирически констатировано, но и 293 С ролью генерализации отношений как общего компонента различных способностей, каждая из которых обладает и своими специфическими особенностями, связана и роль, которую играют основывающиеся на этих отношениях операции. Генерализация отношений - фонетических и грамматических или количественных и порядковых отношений - образует внутреннее условие формирования у человека соответствующих - языковых или математических - операций. Интеллект, т.е. мышление как способность, представляется на первый взгляд как более или менее слаженная и более или менее исправно функционирующая система операций. Именно такая система операций, которой владеет человек, обусловливает его продуктивность в избранной им сфере деятельности. Основные способы действий, которыми в своей повседневной практической и теоретической деятельности пользуются люди, вырабатываются всем человечеством и осваиваются индивидом в процессе общения, обучения и воспитания. Эти общественно выработанные способы действия включаются вприродн ы е способности индивида по мере того, как они стереотипизируются и превращаются в закрепленную в мозгу генерализованную систему рефлекторных связей. Сами природные способности человека выступают, таким образом, совсем конкретно - как продукт общественного развития. В силу этого факта духовная, как и физическая, мощь человека и уровень его деятельности в значительной мере зависят не только непосредственно от анатомофизиологических качеств его мозга, но в высокой степени и от уровня, достигнутого человечеством в процессе общественно-исторического развития. По мере продвижения последнего изменяются, совершенствуются и вышеуказанным образом формирующиеся в ходе индивидуального онтогенетического развития природные способности человека. В результате освоения этих общественно выработанных способов действия - техники как физической, так и умственной деятельности - выполнение всех массовых видов человеческой деятельности становится практически доступным для всех людей, не страдающих какими-нибудь органическими дефектами. Два положения должны быть здесь отмечены и подчеркнуты. Первое из этих теоретически осмыслено. Способность как свойство личности должна выражаться в действиях, допускающих перенос из одних условий в другие, с одного материала на другой. Поэтому в основе способности должно заключаться обобщение. Говоря об обобщении, мы, не ограничиваясь вообще обобщением материала, считаем необходимым особенно подчеркнуть обобщение (или генерализацию) отношений, так как именно генерализация отношений дает особенно широкий перенос. (Отсюда путь и к обратимости операций.) Но генерализация вообще, и в частности генерализация отношений, предполагает возможность вычленить и эти отношения, и члены, между которыми они устанавливаются. Отсюда вытекает наш ответ на вопрос, который ставит перед собой В.А. Крутецкий в конце своей статьи. Он спрашивает, является ли обобщение компонентом всякой способности или только математической, и высказывается в пользу второго предположения. В подтверждение этого он ссылается на наблюдения, согласно которым испытуемые, проявлявшие способности к обобщению в отношении математического материала, не проявляли ее в других областях. Вполне учитывая эти факты, мы, руководствуясь, правда, пока лишь теоретическими соображениями, требующими еще экспериментальной проверки, дали бы другой ответ на поставленный В.А. Крутецким вопрос: обобщение или генерализация тех или иных отношений является необходимым компонентом всех способностей, но в каждой способности роль играет обобщение других отношений, другого материала. Обобщение предполагает анализ - выделение тех именно отношений, которые подлежат обобщению, и членов, между которыми они устанавливаются. Таким образом из того факта, что испытуемые, проявляющие способности к математике, хорошо обобщающие математический материал, плохо обобщают материал других областей знания, не следует, что способность к обобщению не входит в структуру других способностей помимо математических, из этого факта может следовать и, надо думать, следует, что другие специальные способности предполагают способность обобщать другие отношения. Наличие быстрой и широкой обобщаемости в одной области и одновременное отсутствие ее в другой объясняется тем, чтообобщете^обусповленаанализом.астепеш, проанализированности, дифференцированности разных областей у каждого человека более или менее различна. Для построения учения о способностях нужны еще многочисленные экспериментальные исследования и притом исследования, сопряженные с теоретическим анализом. положений заключается в том, что в состав способностей человека входят общественно выработанные, исторически складывающиеся операции, которые опираются на генерализацию существенных для данной области отношений. Вместе с тем - таково второе из этих положений - способности образуют не сам по себе набор операций, в них входящих, а характер тех процессов (генерализации отношений и т.д.), которые являются внутренним условием превращения этих операций в способности. Таким образом здесь соотнесены: 1) свойства высшей нервной деятельности, характер (быстрота и т.д.) генерализации отношений, 2) исторически вырабатываемые операции или способы деятельности, 3) основные для данной предметной области отношения, на генерализации которых основываются соответствующие операции. Ни одна способность не является актуальной способностью к определенной деятельности, пока она не вобрала в себя, не инкорпорировала систему соответствующих операций, но способность никак не сводится только к такой системе операций. Ее необходимым исходным компонентом являются процессы генерализации отношений, которые образуют внутренние условия эффективного освоения операций. Актуальная способность необходимо включает оба эти компонента. Продуктивность непосредственно зависит от наличия соответствующих операций, но функционирование самих этих операций, в свою очередь, зависит от вышеуказанных внутренних условий; от характера этих последних зависит эффективность освоения и функционирования (применения) операций, входящих в состав или структуру способности. Это строение способностей объясняет трудности, с которыми сталкиваются в жизни суждения о способностях людей. О способностях человека обычно судят по его продуктивности. Эта же последняя непосредственно зависит от наличия у человека хорошо слаженной и исправно, гладко функционирующей системы соответствующих операций или способов действия в данной области. Но, наблюдая людей в жизни, нельзя отделаться от впечатления, что продуктивность и одаренность людей не прямо, не механически совпадают, что люди как будто чрезвычайно одаренные, иногда оказываются не очень продуктивными, дают не столько, сколько обещали, и, наоборот, люди как будто не очень даровитые оказываются весьма продуктивными. Эти несоответствия объясняются разными соотношениями между совершенством, с которым осуществляются у человека процессы анализа и генерализации отношений, существенных для данной сферы деятельности, и обработанностью, слаженностью надстраивающихся на этой основе операций, освоенных индивидом. В некоторых случаях бывает, что на базе генерализованных процессов, открывающих большие возможности, надстраивается слабо отработанная и недостаточно слаженная система операций из-за несовершенства этого компонента способностей продуктивность оказывается относительно незначительной; в других же случаях, наоборот, на базе генерализованных (аналитико-синтетических) процессов невысокого уровня достигается относительно высокая продуктивность благодаря большой отработанности опирающихся на эту базу операций. Продуктивность, конечно, важна как таковая, сама по себе, но она не непосредственно, не однозначно определяет внутренние возможности человека. В принципе таким же должен быть подход и ко второй группе свойств личности - к свойствам характера. Характер человека - это закрепленная в индивиде система генерализованных обобщенных побуждений. Обычно, рассматривая отношение мотивов и характера, подчеркивают зависимость побуждений, мотивов человека от его характера: поведение человека, мол, исходит из таких-то побуждений (благородных, корыстных, честолюбивых) потому, что таков его характер. На самом деле таким выступает отношение характера и мотивов, лишь будучи взято статически. Ограничиться таким рассмотрением характера и его отношения к мотивам - значит закрыть себе путь к раскрытию его генезиса. Для того чтобы открыть путь к пониманию становления характера, нужно обернуть это отношение характера и побуждений или мотивов, обратившись к побуждениям и мотивам не столько личностным, сколько ситуационным, определяемым не столько внутренней логикой характера, сколько стечением внешних обстоятельств. И несмелый человек может совершить смелый поступок, если на это его толкают обстоятельства. Лишь обращаясь к таким мотивам, источником которых непосредственно выступают внешние обстоятельства, можно прорвать порочный круг, в который попадаешь, замыкаясь во внутренних взаимоотношениях характерологических свойств личности и ими обусловленных мотивов. Узловой вопрос - это вопрос о том, как мотивы (побуждения), характеризующие не столько личность, сколько обстоятельства, в которых она оказалась по ходу жизни, превращаются в то устойчивое, что характеризует данную личность. Именно к этому вопросу сводится, в конечном счете, вопрос о становлении и развитии характера в ходе жизни. Побуждения, порождаемые обстоятельствами жизни, это и есть тот "строительный материал", из которого складывается характер. Побуждение, мотив - это свойство характера в его генезисе. Для того чтобы мотив (побуждение) стал свойством личности, "стереотипизированным" в ней, он должен генерализоваться по отношению к ситуации, в которой он первоначально появился, распространившись на все ситуации, однородные с первой, в существенных по отношению к личности чертах. Свойство характера - это, в конечном счете, и есть тенденция, побуждение, мотив, закономерно появляющийся у данного человека при однородных условиях. Это понимание характера, связывающее его с побуждениями, как будто приходит в противоречие с житейскими наблюдениями, говорящими о том, что иногда у людей большого дыхания, живущих высокими благороднейшими побуждениями, бывает нелегкий характер, делающий их в повседневном общении не очень приятными компаньонами, а с другой стороны, нередко можно встретить человека, о котором все окружающие говорят: "какой у него хороший, легкий характер!", а у человека этого вы не найдете ни высоких целей, ни поистине больших душевных побуждений. Объяснения этому надо искать не только в том, что у людей первого и второго рода центр душевного внимания обращен на другое, но и в следующем обстоятельстве: подобно тому, как в способности инкорпорируются общественно выработанные операции или способы действия, - в характер как бы инкрустируются общественно выработанные способы поведения, отвечающие требованиям, предъявляемым обществом к своим членам. Эти способы поведения, не выражающие непосредственно соответствующих личных побуждений человека, осваиваются им в силу побуждений или соображений другого порядка. Между способами поведения и побуждениями человека, являющимися результатами его поведения, нет поэтому непосредственного совпадения или соответствия. В результате и получается, или может получиться, расхождение между побуждениями человека, являющимися результатами его поведения, и освоенными им по привходящим соображениям побуждениями, готовыми способами поведения. Характер человека состоит, таким образом, из сплава побуждений и не непосредственно ими порожденных способов поведения, усвоенных человеком. Основу характера образуют не сами способы поведения, а регулирующие соответствующие способы поведения генерализованные побуждения, которые в силу своей генерализованности могут абстрагироваться от отдельных частных ситуаций и закрепляться в человеке, в личности. Над побуждениями надстраиваются, тоже входя в характер, освоенные человеком шаблоны поведения. Тот, кто за ними не видит их основы и судит о людях только по их "манерам", плохо судит о них. Исследование характера и его формирования, до сих пор мало продвинутое, должно было бы сосредоточиться, в первую очередь, на этой проблеме - проблеме перехода ситуационно, стечением обстоятельств порожденных мотивов (побуждений) в устойчивые личностные побуждения. Этим в педагогическом плане определяется и основная линия воспитательной работы по формированию характера. Исходное здесь - это отбор и "прививка" надлежащих мотивов путем их генерализации и "стереотипизации", перехода их в привычки. Истоки характера человека и ключ к его формированию - в побуждениях и мотивах его деятельности. Ситуационно обусловленный мотив или побуждение к тому или иному поступку - это и есть личностная черта характера в его генезисе. Поэтому пытаться строить характерологию как отдельную дисциплину, обособленную от психологии, значит стать на ложный путь. Подобно этому в отношении интеллекта неправильным является отрыв испытаний интеллекта как способности от психологии мышления. В тестовых испытаниях интеллекта как способности о нем судят, исходя из результата, который человек дает при испытании, минуя процесс, который к нему ведет. Результат деятельности, конечно, должен быть учтен, но сам по себе он неоднозначный показатель для суждения об интеллекте, о способности. Психологически результат существен именно как результативное выражение процесса мыслительной деятельности. Исходя только из результата, нельзя достоверно судить о том, как мыслит и мыслит ли вообще данный человек, давая при испытании тот или иной показатель, определяемый достигнутым им результатом. Не только диагностирование, но и самое формирование способностей было бы невозможно, будь способности, свойства личности обособлены от психических процессов, от ее деятельности: закрепляющиеся, как бы оседающие в человеке результаты его деятельности - познавательной, эстетической и т.п. - включаются в самый состав его способностей. Особенно динамичные психические состояния личности тем более не могут быть обособлены от процесса. Психические состояния человека - это непосредственно динамический эффект его деятельности и фон, на котором возникают психические процессы. Таковы прежде всего аффективные состояния, связанные с успехом или неуспехом действий. Динамика этих состояний и закономерности, которым они подчиняются, несомненно составляют важный компонент психологии личности, совершенно очевидно неотрывный от динамики психических процессов. Эти же последние, в свою очередь, не могут быть обособлены от психических свойств и состояний личности, от соотношения уровня ее достижений и сложившегося в ходе предшествующей деятельности уровня ее притязаний. За обособлением психических свойств от психических процессов и тем самым от деятельности, которая ими регулируется, таится мысль о детерминации поведения человека только изнутри, только внутренними условиями. Обособление же психических процессов от психических свойств и состояний личности скрывает за собой отрицание роли внутренних условий в детерминации психических процессов. Значение, которое имеет личность именно в качестве совокупности внутренних условий всех психических процессов, исключает такое обособление психических процессов от личности, ее свойств и состояний. Обособление друг от друга психических свойств и психических процессов - это производный результат разрыва внешних и внутренних условий, продвинутый внутрь психического. На самом деле все в жизни личности взаимосвязано. 2. Проблемы воспитания Общая концепция, согласно которой внешние причины действуют через внутренние условия, определяющая наш подход к психологическому изучению человеческой личности, определяет и понимание путей ее развития, ее формирования. В силу того, что внешние причины действуют через внутренние условия, внешнг" обусловленность развития личности закономерно сочетается с ее "спонтанностью" Все в психологии формирующейся личности так или иначе внешне обусловлено, но ничто в ее развитии не выводимо непосредственно из внешних воздействий. Внутренние условия, формируясь под воздействием внешних, не являются, однако, их непосредственной механической проекцией. Складываясь и изменяясь в процессе раза внутренние условия сами обусловливают тот специфический круг внешних воздев вий, которым данное явление может подвергнуться. Из этого должно исходите^ подлинное решение важнейшей проблемы развития и обучения, развития и воспитания. У нас нередко еще исходят из наивного механистического представления, будто педагогические воздействия непосредственно проецируются в ребенка. При таком представлении отпадает необходимость специально работать над развитием, над формированием, строить педагогическую работу так, чтобы обучение давало образовательный эффект - не только сообщало знания, но и развивало мышление, чтобы воспитание не только снабжало правилами поведения, но и формировало характер, внутреннее отношение человека к окружающему и к воздействиям, которым он подвергается. Неверный подход к этой проблеме и ее неразработанность в нашей педагогике - одна из существенных помех в деле воспитания подрастающего поколения. Правильное решение этого вопроса важно не только для воспитания детей; не меньшее, если не большее, значение оно имеет и для формирования молодежи, взрослых. В ходе воспитательной работы надо исходить и обычно исходят из требований, предъявляемых обществом, общественной моралью. Но общественные требования не проецируются механически в человека; эффект всех внешних воздействий, общественных в том числе, зависит от внутренних условий, от той "почвы", на которую эти воздействия падают. Всякая эффективная воспитательная работа имеет своим внутренним условием собственную нравственную работу воспитуемого, которая, естественно, завязывается в каждом сколько-нибудь вдумчивом и чутком человеке вокруг собственных поступков и поступков других людей при наблюдении последствий человеческих поступков - того, как наши поступки сказываются на других людях и поступки других людей - на нас самих. Успех работы по формированию духовного облика человека зависит от этой внутренней работы, от того, насколько воспитание оказывается в состоянии ее стимулировать и направить. В этом - главное. Воспитательная работа, ограничивающаяся предъявлением определенных общественных требований, не учитывает, что выполнение извне предъявляемых требований легко может оказаться внешним их выполнением. Целью же должно быть не одно лишь формальное соответствие внешнего поведения требованиям общества, не внешнее приспособление к ним; целью должно быть формирование у человека таких внутренних устремлений, отвечающих не букве, а духу моральных требований общества, из которых в порядке внутренней закономерности вытекало бы моральное поведение^. Именно этого должна добиваться настоящая воспитательная работа. Для формирования этого внутреннего отношения нужна большая внутренняя работа. Без надлежащего внутреннего отношения соответствие поведения этим требованиям очень хрупко, очень ненадежно. К тому же, если воспитание ограничивается предъявлением голых требований, результат может быть, и нередко бывает, еще хуже: извне предъявляемые требования без внутренней опоры в том, к кому они обращены, могут вызвать отпор, более или менее решительный протест, - они, естественно, не всегда '*То же относится и к требованиям, которые общество предъявляет к художнику (как-то требование писать в духе социалистического реализма). Трудность для художника заключается не в том, чтобы соблюсти вытекающие отсюда внешние требования; трудность для настоящего художника, любящего свое искусство, заключается в том, чтобы найти свой, складывающийся в напряженных поисках и большой внутренней работе творческий путь, отвечающий его художественной манере, для нешаблонной реализации предъявляемых ему обществом требований. В наших исследованиях мышления мы убедились в том, что для актуализации и применения каких-нибудь общих принципов и даже для использования прямых "подсказок" необходимо наличие внутренних условий, собственной работы над подлежащей разрешению задачей. Это положение сохраняет свою силу и для художественного творчества. приемлются. Все дело как раз в том, чтобы сделать моральные требования внутренне значимыми для людей, не просто вообще предъявить требования, а сделать это так, чтобы тот, к кому они обращены, принял их, - в этом главное. А для этого нужно нащупать внутреннюю зацепку. Добиться успеха в борьбе с дурными и слабыми сторонами человека можно верней всего, нащупав его сильные стороны - те силы в нем, которые при надлежащем их направлении могут быть обращены на благую цель. За озорными выходками нередко стоят избыточные силы, которым не сумели вб-время дать надлежащее применение. На знании одних слабостей и недостатков ничего не построить. Поэтому воспитание, которое видит только их и одних их лишь подчеркивает, - бесперспективное дело. Кто хочет исправить недостатки человека, должен искать и его достоинства, хотя бы потенциальные, те свойства его, которые могут быть обращены в достоинства при надлежащем направлении заключенных в нем сил. На них надо опираться в борьбе с недостатками человека. Вступая в борьбу с недостатками человека, надо искать себе союзников в нем самом. Так, в самой практике воспитания сказывается значение общих положений о роли внутренних условий. Социалистический строй, уничтожив эксплуатацию человека человеком, создал исключительные условия для переделки и внутреннего нравственного облика людей. Но не следует думать, будто эта переделка осуществляется без того, чтобы к этому были приложены специальные сознательные усилия. Социалисты-утописты возлагали, как известно, все свои надежды на одно лишь воспитание, считая его как бы независимым от условий общественной жизни. Они хотели сначала в рамках старого общества путем воспитания создать нового, идеального человека и уже затем его руками построить новое, совершенное общество. Это была утопия. Научный социализм пошел другим путем. Ленин особенно подчеркнул, что строить новое общество надо силами наличных людей (как бы ни были они покалечены веками рабства и эксплуатации). Самое перевоспитание масс возможно только в процессе борьбы за новое общество, в процессе строительства нового социалистического общества. Воспитание само зависит от общих условий общественной жизни. Однако внутри одного и того же общественного строя существуют, как всякий знает, люди очень разного внутреннего облика; хотя они и живут в одном и том же социалистическом обществе, поведение их различно, как различны и они сами. Общественный строй формирует людей не помимо воспитания, а посредством его. Нельзя предъявлять моральные требования к людям, не заботясь об объективных условиях их жизни. Но неверно также думать, что изменение внешних условий жизни само собой, механически, помимо воспитания и внутренней работы над собой все разрешает в отношении внутреннего облика людей. Условия общественной жизни являются необходимым, но не единственным условием формирования нравственного облика людей. До построения социалистического общества массовое воспитание людей в духе социалистических отношений между людьми было невозможно; но это не значит, что после его построения работа, направленная на формирование внутреннего морального облика людей, становится излишней. Между тем такая точка зрения у нас еще не изжита. Нам пришлось слышать, как очень культурная молодежь одного научного коллектива, обсуждая малоприглядные поступки некоторых членов этого коллектива, склонна была усматривать причину этих неполадок в том, что в социалистическом обществе люди еще получают блага не по своим потребностям, и возлагать все свои надежды на то, что осуществление перехода от социализма к коммунизму само собой, автоматически, механически устранит все их недостатки. Удобная теория, позволяющая в ожидании коммунизма не работать над собой! Но напрасные надежды: работать над собой надо будет и при коммунизме! Для того, чтобы каждый мог получать по потребностям, нужно, чтобы у людей было правильное отношение к своим потребностям, к тому, что считать и что не считать потребностью. Потребность потребности рознь. Коммунизм строится не для того, чтобы удовлетворять разнузданные потребности развращенных баричей. 299 Воспитательный эффект - положительный или отрицательный - имеет не только деятельность, специально направленная на воспитание как свою прямую цель. Главный воспитатель - это жизнь. Важно, чтобы она воспитывала хорошо. Каждый поступок человека несет в себе положительный или отрицательный заряд нравственного содержания, поскольку он так или иначе отзывается на судьбе других людей и оказывает на них положительное или отрицательное воспитательное воздействие. Поэтому все действия людей - каково бы ни было их прямое практическое назначение - должны рассматриваться и расцениваться также под углом зрения того воспитательного, нравственного воздействия, которое они оказывают на других людей. Недаром каждое государственное мероприятие - каково бы ни было его непосредственное практическое назначение - расценивается у нас и с точки зрения того воспитательного воздействия, которое оно оказывает на массы. Воспитывать должна - без нарочитого морализирования - вся жизнь. Главное дело воспитания как раз в том и заключается, чтобы тысячами нитей связать человека с жизнью - так, чтобы со всех сторон перед ним вставали задачи, для него значимые, для него притягательные, которые он считает своими, в решение которых он включается. Это важней всего потому, что главный источник всех нравственных неполадок, всех вывихов в поведении - это та душевная пустота, которая образуется у людей, когда они становятся безучастными к окружающей их жизни, отходят в сторону, чувствуют себя в ней посторонними наблюдателями, готовыми на все махнуть рукой, - тогда все им становится нипочем. Надо, чтобы человек чувствовал, что он нужен, что ход и успех дела реально от него зависит; надо, чтобы наша молодежь, чтобы все люди жили в социалистическом обществе не так, как обитают меж четырех стен в доме, который строился другими без нашего участия и кем-то без нашего участия будет достраиваться. Для того, чтобы идеалы нового общественного порядка вошли в плоть и кровь человека, необходимо, чтобы они проникли в него, а он в них - посредством его собственной деятельности. Прекрасные образы революционеров, отдавших свою жизнь на благо народа, формировались в борьбе за новое общество; внутренний облик наших людей, нашей молодежи может верней всего сформироваться в процессе их личного участия в строительстве общественного порядка, исключающего эксплуатацию человека человеком, и .борьбе со встающими на этом пути трудностями. Для этого необходимо, чтобы как общая задача построения нового общества, так и те конкретные, более частные задачи, на которые в ходе жизни членится эта общая задача, были для каждого человека его собственным делом, решение которого в известной мере зависит от него, за решение которого он чувствовал бы поэтому личную ответственность. Создание объективных условий, обеспечивающих такое положение, - существеннейшая предпосылка успешного разрешения задач по формированию внутреннего морального облика людей. В ходе развития и в процесс воспитания существенное значение имеет рост сознательности. Мы говорим о растущей сознательности людей при социализме. Сознательность предполагает и означает знание, понимание путей и закономерностей развития социалистического общества, причин возникающих трудностей и путей их преодоления. Но сознательность не сводится только к знанию и пониманию. Сознательность - это также непримиримость по отношению ко всякой мерзости, которая калечит, портит и уродует жизнь человека. Сознателен тот, для кого все, что грязнит и уродует человеческую жизнь, - это враг, с которым невозможно никакое примирение. Настоящая, действенная сознательность означает и это. Воспитывать такое отношение к жизни - важнейшая задача воспитания. Воспитывать такое отношение к жизни - это значит оказывать действенную помощь построению нового общества, созданию новых, человеческих отношений между людьми. Три основных положения можем мы сформулировать в заключение. Первое. Невозможно оторвать формирование нового человека от формирования нового общества, но построение нового общества, новых условий общественной жизни не автоматически, не механически влечет за собой возникновение нового морального облика людей. Нужна специальная работа для того, чтобы, отправляясь от условий жизни и опираясь на них, формировать моральный облик людей. В рамках одногои того же общества существуют люди самого различного морального облика. Условия социалистического и коммунистического общества, как и всякого другого, не сами собой, не механически проецируются на человека. Воздействие на человека внешних условий общественной жизни опосредствовано внутренним к ним отношением. Нужно при этом отдать себе отчет еще в том, что, хотя этику нельзя оторвать от политики, политика все же не поглощает этику; их сферы не полностью перекрывают друг друга. Требования политики относятся к человеку, поскольку он олицетворение или носитель определенной общественной функции (поскольку он, говоря словами Маркса, "маска" или олицетворенная общественная категория); требования этики относятся ко всей совокупности отношений человеческих индивидов друг к другу. Они заключают в себе область, на которую не распространяется политика. Однако все политические действия как поступки людей имеют и этический смысл. Отвергая сведение этики к политике, мы не рассматриваем человека как лишь частное лицо и не обособляем его частную жизнь от общественной; все общественное есть вместе с тем не частное, но личное. Второе. Общество предъявляет к своим членам определенные требования. Но не достаточно предъявлять моральные требования; не достаточно даже (хотя и необходимо) добиваться, чтобы они не нарушались, чтобы они внешне соблюдались, формально выполнялись (это может быть иногда сделано и в порядке внешнего приспособленчества); надо, чтобы они были внутренне приняты так, чтобы поведение, не только внешне, формально, но и по самому существу, вытекало из собственных внутренних побуждений человека. Воспитание может быть доподлинно успешным, только если оно может нащупать, отчасти выявить и развить, отчасти породить внутри человека, в нем самом опорные точки для предъявляемых к нему моральных требований. Третье. Говоря о воспитании - по крайней мере по отношению к взрослым людям - надо отбросить представление о человеке лишь как объекте воспитательных воздействий, скрыто предполагающее деление людей на две категории - воспитателей и воспитуемых. Каждый человек является не только объектом, но и субъектом воспитания, а процесс воспитания неотделим от самой жизни людей. Каждый человеческий поступок, поскольку он так или иначе отражается на судьбе других людей, несет в себе тот или иной - положительный или отрицательный - нравственный заряд и воспитательный эффект. Важно, чтобы каждый человек осознал это и оценивал каждое свое действие под углом зрения, не только его предметного, вещного эффекта, но и того, чтб оно вносит во взаимоотношения людей (за отношениями вещей надо видеть те отношения людей, которые стоят за ними и посредством них осуществляются). Одно из важнейших звеньев всего этого процесса - та внутренняя работа, которая естественно и неизбежно завязывается у каждого сколько-нибудь вдумчивого, не совсем отупевшего человека при повседневном наблюдении того, как поступки одних людей сказываются на жизни других. Здесь опытная основа этики. В этом повседневном нравственном опыте, во внутренней нравственной работе, которую он вызывает, и заключается неиссякаемый источник, порождающий внутренние предпосылки, которые опосредствуют отношения человека к моральным идеям и требованиям общества, те внутренние условия, от которых зависит, как решает человек моральные задачи, выдвигаемые перед ним жизнью. 5. О СОЗНАНИИ Два подхода к проблеме сознания Основной порок идеалистической психологии, исходящей из идеалистической философии, заключается в том, что представители ее превращают психику в особую сферу идеального, оторванную от материальной действительности. Это "обособление" психического имеет давнюю историю и проходит через всю идеалистическую философию. Свое наиболее законченное философское оформление оно получило в концепции сознания, данной Декартом; свое наиболее заостренное выражение - в противопоставлении сознания и поведения, внешнего и внутреннего бытия человека. Идеалистическая трактовка сознания обособляет последнее от реального бытия человека и рассматривает само сознание в качестве идеального духовного субъекта; субъектом оказывается, таким образом, не человек, а его сознание. На самом же деле субъект - это человек, и его сознание может быть понято, лишь исходя из реального бытия; сознание вплетено в бытие, в жизнь человека как обусловленное и как обусловливающее; будучи обусловлено обстоятельствами жизни человека, сознание вместе с тем регулирует его поведение. В идеалистической трактовке сознания особенно отчетливо выступают следующие черты. 1. Сознание обращается не на объективный мир, а на самого себя. Оно превращается в интроспекцию и переходит в самосознание. При этом идеалистическая трактовка выступает то в рационалистической форме, превращающей сознание, "дух" в "мысль мысли", то в опытной, эмпирической, в виде локковской рефлексии или самонаблюдения последующей психологии. Исторически эта интроспективная концепция сознания, подготовленная предшествующим развитием, оформляется у Декарта, который прямо определяет mens как "все то, что происходит в нас так, что мы сами непосредственно это в себе воспринимаем"'. Эта концепция, эмпирически интерпретированная Локком, определяет традиции последующей эмпирической психологии. При этом самосознание выступает либо как у Декарта в качестве отправной точки и основы всякого достоверного знания, либо как уГегеля в качестве конца и завершения самосознания, "снимающего" всякое предметное знание внешнего мира в самопознании субъекта. Сознание, таким образом, опять-таки поглощается самосознанием - у Гегеля самосознанием "абсолютного духа". Согласно первой, картезианской традиции, оказавшейся определяющей для идеалистической психологии, наличие психического совпадает с его осознанностью^; сущность психики в том, что она есть непосредственно знание о самом себе; психическое отождествляется с сознанием, сознание - с самосознанием. В результате психическое ограничивается сферой осознанного, его осознание и познание - содержанием непосредственно данного. Интроспективная психология соответственно берет показания самосознания (самонаблюдения) так, как они непосредственно даны, и принимает их за то, за что они себя сами выдают и чем они непосредственно представляются; она не вскрывает, что они означают на самом деле, будучи соотнесены с реальными обстоятельствами, которые их в действительности обусловливают. Такая трактовка показаний сознания приводит к явному противоречию с жизнью: в действительности люди сплошь и рядом оказываются совсем не такими, какими они себе представляются. Тем самым обнаруживается необходимость принципиально иного подхода к показаниям сознания. Замкнув сознание в самом себе, интроспективная психология оторвала его от объективного бытия, от поведения, от практической деятельности, в ходе которой Descartes. Principia. Part 1. 9. ^ Там же. 302 складываются реальные, материальные отношения человека с объективным внешним миром. Поведение человека, оторванное от сознания, в силу этого стало представляться лишь совокупностью реакций. Вся "поведенческая" психология различных видов и толков (как бехтеревская рефлексология, так и американский бихевиоризм), противопоставившая себя идеалистической психологии сознания, была на самом деле лишь оборотной стороной все той же интроспективной идеалистической психологии сознания: бездейственная сознательность, с одной стороны, и бессознательная действенность слепых реакций и "навыков" - с другой, были лишь двумя проявлениями одного и того же разрыва, одного и того же "обособления" сознания. Так обособление сознания от реального бытия индивида, выключение из него всякого жизненного содержания приводит, в конце концов, к ликвидации сознания, расчищая путь для отрицающего сознание механицизма бихевиористов различных толков. 2. Сознание субъекта, обращенное с мира на него самого, "обособляется" в идеалистической трактовке не только от объективной реальности, но и от собственного реального бытия субъекта. Субъектом представляется не реальный индивид, а лишь его сознание. Конкретно этот отрыв сознания от жизни и деятельности индивида выражается в том, что из сознания выключается переживание чего-то значимого для человека в мире, способное служить мотивом поведения, выключается практическое отношение человека к миру, в силу которого из задач, встающих перед человеком в жизни, для него выделяются те, которые он не только понимает, но и принимае т, внутренне включаясь в их разрешение. Весь внутренний план человеческой жизни сводится к совокупности "представлений" или "идей". Самое сознание превращается в их вместилище или в идеальное пространство, в котором они дефилируют, управляемые ассоциативными или какимилибо другими связями. В психологии сохраняется лишь проблема "механизмов", посредством которых осуществляется происходящая на этой идеальной сцене смена "представлений" и "идей"; из нее выпадает, как это наблюдалось в "классической" интеллектуалистической психологии XIX столетия, вопрос о мотивах, о побуждающих силах, о двигателях поведения, связанных с реальными потребностями и интересами людей. Сознание человека - зоркий и страстный участник всей его жизни и борьбы - представляется безучастным по отношению к жизни, абстрактным созерцанием и сводится к одной лишь гипостазированной функции обособленного от жизни "чистого" познания. 3. Обособление сознания от реальной жизни человека выражается, наконец, в своеобразном "отчуждении" самого знания от реального сознания человека. Из теоретической деятельности реального субъекта, движимой определенными мотивами, связанными с реальными потребностями человека, мышление в виде "идеи" - превращается в самостоятельного идеального субъекта, наделенного способностью к самодвижению (как это имело место у Гегеля). С другой стороны, в различных старых и новых разновидностях платонизма содержание мышления выступает в виде "идеального бытия", противостоящего лишенному всякого объективного содержания сознанию индивида. В результате объективное содержание знания, выключенного из деятельности людей, теряет всякую жизненность и действенную силу, а сознание реального индивида, лишаясь всякого объективного идейного содержания, оказывается опустошенным и сведенным и субъективности беспредметного переживания. Особенно показательно это проявилось в отчуждении объективного общественного содержания мотивов человеческого поведения. В идеалистической этике - особенно отчетливо в этике кантовской, противопоставившей должное сущему, долг - влечению, - общественно-значимое содержание воли человека выступает отчужденным от реального индивида и превращается либо в трансцендентного субъекта ("интеллигибельный характер" у Канта), либо в противостоящее всем реальным влечениям человека идеальное долженствование. В результате в сфере реальных мотивов человеческого поведения остаются узко личностные элементарные чувственные влечения и органические потребности. Как ни парадоксально это кажется на первый взгляд, но надо признать, что грубо натуралистическая позиция той психологии, которая в начале XX столетия, занявшись изучением динамической стороны психики, мотивов поведения, свела их к элементарным ч^ственным влечениям и органическим потребностям (Фрейд), была лишь оборотной стороной идеалистического учения платоновского или кантианского толка о трансцендентности должного. Внешне противопоставленное индивидуальному сознанию должное, моральное, общественно-значимое именно поэтому выпало из сферы психической реальности и психологического изучения. Отчуждение основного общественного содержания человеческого сознания неизбежно привело к тому, что все жизненно-значимое, действенное содержание психики, заключающее в себе мотивы поведения, его динамические тенденции, погрузилось в темные глубины инстинктивного, иррационального, бессознательного (Бергсон, Фрейд). Основной путь для преодоления их внешнего противопоставления заключается в выяснении генезиса новых, специфически человеческих форм мотивации. Специфически человеческие, общественные, моральные мотивы поведения должны быть поняты в их качественном своеобразии, но не в отрыве от органически обусловленных потребностей и влечений. Не вдаваясь в специальное рассмотрение этого вопроса, можно здесь лишь указать на то, что самый факт общественной жизни и общественного разделения труда закономерно, с внутренней необходимостью приводит к тому, что деятельность человека направляется непосредственно на удовлетворение не собственных, личных его, а общественных потребностей. Для того, чтобы были удовлетворены его потребности, человек должен сделать прямой целью своих действий удовлетворение общественных потребностей. Таким образом цели человеческой деятельности отвлекаются от непосредственной связи с его личностными потребностями, и - пусть сначала косвенно, опосредствованно - значимое для общества начинает определять поведение человека. Здесь в принципе заключен переходк новым, специфическим человеческим формам мотивации, одновременно и генетически связанным с органически обусловленными потребностями и качественно от них отличными. Через свою общественно организованную деятельность человек становится членом и представителем общественного целого: общественные мотивы становятся личными его мотивами, поскольку сам он становится членом и представителем коллектива. Он поднимается, таким образом, над планом одного лишь органического существования и включается в план общественного бытия. С этим новым планом общественного бытия связаны новые, чисто человеческие формы поведения и мотивации. Характер и действенная сила моральных мотивов обусловлены формами общественной жизни и отношением к ним индивида. Общественно-значимое, становясь личностно-значимым и вовсе не переставая из-за этого быть общественно-значимым, порождает в индивиде реальные тенденции и силы величайшей действенности. Неоспоримые, ставшие почти повседневными, факты жизни показывают нам, как общественно-значимое, становясь личностно-значимым для человека, порождает в нем как нельзя более реальные, властные силы, более мощные, чем любые личностные влечения, - силы, отличные от них по своему содержанию, источнику и значению, но аналогичные по своему динамическому эффекту. Задача психологии в этой связи - одна из величайших ее задач - изучить: а) как зарождаются и действуют эти моральные мотивы, как индивид поднимается от только личностного к общественно-значимому и как общественно-значимое становится личностно-значимым для него и б) каким образом в процессе развития личности эти мотивы выступают и в качестве результата и в качестве предпосылки формирования моральных качеств личности. Выключение сознания из реального бытия индивида, из его жизни и деятельности, его обособление привело, как мы видим, по всем направлениям к его искажению и опустошению, к распаду его содержания. Это теоретическое его опустошение явилось более или менее опосредствованным отражением фактического опустошения человеческой жизни в обществе, построенном на частной собственности и эксплуатации. Интересы господствующих классов этого общества закрепляют субъективизм и односторонность идеалистической концепции, имеющей свои, вскрытые Лениным, гносеологические корнит Эту столетиями складывавшуюся идеалистическую концепцию сознания ломает сейчас современная советская философско-психологическая мысль, опираясь на марксистско-ленинскую философию. Разработка на ее основе нового учения о сознании - важнейшее дело и первейшая задача современной советской философско-психологической мысли. 1. Сознание - это осознание независимого от него объективного мира; обращение сознания с мира, познаваемого в ощущениях, представлениях и т.д., на них самих - это установка, возможная лишь как нечто производное. Человек познает и самого себя лишь опосредствованно, отражено, через других, выявляя в действиях, в поступках свое отношение к ним и их к нему. Наши собственные переживания, как бы непосредственно они ни переживались, познаются и осознаются лишь опосредствованно, через их отношение к объекту. Осознание переживания это, таким образом, не замыкание его во внутреннем мире, а соотношение его с внешним, объективным, материальным миром, миром, которым является его основой и источником. Предметность сознания, вопреки Гегелю, в действительности не снимается и в самом самосознании. Это положение, которое было в ранних работах Маркса одним из важнейших отправных пунктов критики гегелевской концепции и построения Марксовой диалектики и теории познания, сохраняет свою силу и специально для теории психологического познания. Как в познании психологии других людей, так и в самосознании и самонаблюдении сохраняется отношение непосредственных данных сознания и предметного мира, определяющего их значение. В силу этого данные самонаблюдения требуют истолкования, допускают проверку и могут оказаться обманчивыми, поскольку то, что они непосредственно утверждают, и то, о чем они фактически свидетельствуют, если взять их в их реальной обусловленности обстоятельствами, в которых они возникают, может очень существенно расходиться. Сознание, по самому существу своему, - не узко личностное достояние замкнутого в своем внутреннем мире индивида, аобщественное образование. Сознание в психологическом его выражении - это процесс осознания субъектом объективного бытия, находящегося вне сознания; сознание включено в бытие и обращено на него; из бытия черпает сознание свое содержание и к нему относит его как к независимому от него предмету. Процесс осознания совершается через соотнесение впечатлений, непосредственно данных с фиксированным в слове общественно выработанным знанием, закрепленным в значении слова. Нечто осознается, выражаясь через систему общественно выработанных знаний. В этом выражается совсем глубоко и интимно общественная обусловленность всякого человеческого сознания. Индивидуальное сознание человека, т.е. сознание человека, индивида, всегда есть о б щественн ы и продук т. 2. Реальное сознание человека - это не только теоретическое, это первично практическое сознание. Сознание неразрывно связано с сознательной практической деятельностью, посредством которой человек преобразует мир. "Сознание человека не только отражает объективный мир, но и творит его""*. Будучи отображением бытия, сознание также является практическим отношением к нему индивида. Сознание человека включает поэтому не только знание, но и пере^ См.: Ленин В.И. философские тетради. М., 1947. С. 330. *Там же. С. 184. живание того, что в мире значимо для человека, в силу отношения к его потребностям, интересам и т.д. Отсюда в психике динамические тенденции и силы; отсюда действенность и избирательность, в силу которых сознание - это не пассивное отражение, но и отношение, не только познание, но и оценка, утверждение или отрицание, стремление или отвержение. Действительное сознание меньше всего походит на пустую абстракцию "чистого" сознания идеалистов, являющуюся лишь гипостазированием абстрактно взятой функции познания. Оно включает в форме переживания мотивы практической и теоретической деятельности человека. 3. В сознании индивида объективное содержание знания и общественной морали живет всей полнотой конкретной индивидуальной жизни, в неразрывной связи с этими мотивами и побуждениями. Знание, содержание общественного сознания перестает, таким образом, быть отчужденным, формальным, а сознание индивида - чисто субъективным образованием. Вхождение в индивидуальное сознание означает не субъективизацию или "психологизацию" объективного содержания знания, а включение его в обрамляющий и пронизывающий личностный контекст мотивов и целей (задач) человеческой деятельности, посредством которого оно входит в жизнь и приобретает действительную силу. (Таким образом, между прочим, снимается в основе своей ложная антитеза психологизма и антипсихологизма, разъедавшая идеалистическую философию и психологическую мысль начала XX в.) Переживание обусловлено реальными жизненными отношениями, в которые включена жизнь индивида, реальным контекстом его жизни и деятельности. Говоря о том, что сознание человека не может быть ни чем иным, как осознанным бытием, Маркс продолжает: "а бытие людей есть реальный процесс их жизни"^. Всякое переживание, всякое явление сознания - это свидетельство и показание не только о бытии, являющемся его объектом, но и о самом субъекте: сознание отражает бытие объекта и выражает жизнь субъекта в его отношении к объекту. Задача подлинно психологического познания состоит в том, чтобы раскрыть переживание человека как показание о жизни субъекта. Для этого необходимо расшифровать его содержание и внутренний смысл, исходя из контекста реальной жизни и деятельности, которым переживание субъекта определяется. Именно такое изучение сознания, раскрывающее смысл его показаний - в соотнесении мотивов и целей - как свидетельства о жизни субъекта, составляет преимущественную, наиболее специфическую задачу психологического изучения сознания. Показания сознания, "непосредственные данные" переживания подлежат в целях подлинного их познания такому же истолкованию, как текст речи. Чтобы понять речь не как предмет грамматических упражнений, а как жизненный факт в подлинном его значении, понять говорящего, а не только формальный текст его речи, надо за текстом расшифровать его "подтекст", выявив не только то, что человек формально сказал, но и то, что он хотел или имел ввиду сказать, т.е. мотив и цель его речи, определяющие ее внутренний смысл. Так же раскрываем мы и подлинный смысл переживаний человека, явлений его сознания. Так же, кстати, поступает и психологпрактик, например актер и режиссер, в своей профессиональной деятельности. Имея в качестве исходного документа текст высказываний действующего лица, в котором герой выражает свои мысли и чувства, режиссер составляет, как это практиковалось К.С. Станиславским, к ним "подтекст". В "подтексте" психология действующего лица раскрывается из соотношения содержания высказанных мыслей и чувств действующего лица с реальной жизненной ситуацией, в которой он находится, с совокупностью жизненных отношений, в которые он своими делами и поступками включается. Психология людей в их сложных, целостных проявлениях, в жизненно-значимых их переживаниях и поступках раскрывается из контекста их жизни и деятельности. Лишь на его основе возможно жизненно-значимое психологическое познание. ' Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 3. М., 1955. С. 25. 306 Подлинное понимание психических фактов требует не их "обособления" от материального жизненного контекста, а включения в него, потому что этот реальный контекст жизни и деятельности людей в действительности их определяет и в себя включает: бытие людей, реальный процесс их жизни определяют их сознание. Основные положения теории сознания Сознание реально выступает как осознание субъектом объективной реальности. Сознание есть знание о чем-то, что вне его, об объекте, противостоящем познающему субъекту. В процессе осознания объект выступает опосредствованным жизнью и деятельностью субъекта. Сознание есть отражение объекта, знание о нем и форма жизни субъекта. Сознание имеется у человека, поскольку он как субъект выделяет себя из окружающего и окружающее выступает для него или перед ним как объект или предмет. Психические процессы, не входящие в сознание, регулируют действия человека непосредственно, в качестве сигналов. Для сознания условия действия выступают не просто как сигналы, которые помимо него регулируют действие, а как объективные обстоятельства, которые учитываются при его выполнении. Процесс выделения сознания связан с переходом к обобщенному отражению окружающего и фиксацией обобщений в слове, в языке - продукте общественноисторического процесса. Сознание - это система или совокупность объективированных в слове знаний, которая складывается у человека в процессе осознания действительности. Осознание окружающего совершается посредством соотнесения непосредственных впечатлений с общественно выработанными и закрепленными в слове, в языке значениями и выражения первых посредством вторых. Именно в этом проявляется общественный характер человеческого сознания. Сознание человека общественно и по своему содержанию и по его детерминации. Общественный характер сознания человека, его общественная обусловленность не снимает различия между индивидуальным и общественным сознанием. Под общественным сознанием разумеют систему идей, посредством которых общество, класс осознает общественное бытие. В общественное сознание входит все то и только то, что вытекает из условий общественной жизни и ими определяется. Человек - общественный индивид; каждый индивид живет в условиях определенным образом организованной общественной жизни. Однако условия общественной жизни, общие для членов данного общества, класса и т.д., не исчерпывают конкретных условий жизни отдельного индивида. Поэтому между общественным и индивидуальным сознанием нет автоматического, механического совпадения. Сознание индивида формируется под воздействием общественного сознания, однако соотношение сознаний - общественного и индивидуального - всегда осуществляется не в порядке прямой проекции одного в другое. Общественное сознание, идеи, господствующие в данном обществе, приемлются или не приемлются, приемлются в том или ином преломлении данным индивидом в зависимости от особенностей его собственного жизненного пути. Из анализа условий общественной жизни можно вывести наличие в сознании данного общества тех или иных традиций, тех или иных пережитков старого общества, тех или иных влияний, но из одних лишь условий общественной жизни никак не следует, почему именно данный человек оказался восприимчивым к таким, а не иным влияниям. Это зависит от конкретных условий его собственной жизни, от его личного жизненного пути, от того, что сам он собой представляет. Общее всегда преломляется через особенное и единичное, общественное - через личное, индивидуальное. По самому своему существу сознание соотнесено с находящейся вне его объективной реальностью. В идеалистической теории познания существование сознания обычно принимается как нечто данное, существование же внешнего мира ставится под вопрос: оно должно, но при этих исходных предпосылках не может быть доказано! Эта идеалистическая концепция, которая, приняв сознание как исходное, непосредственно данное, затем спрашивает, существует ли "внешний мир", игнорирует самую природу сознания. Вопрос о том, как может совершиться выход познания за пределы сознания, решается или даже вообще снимается, если разрешить вопрос, который по праву встает первым: как из бытия с возникновением субъекта в его противоположности объекту, с его выделением из окружающего впервые возникает сознание. Всякая попытка устранить как недоказуемое и недостоверное существование бытия, независимое от сознания, неизбежно приводит на другом полюсе к самоликвидации сознания. Наличие бытия как объекта, независимого от сознания, - это необходимое условие возможности самого сознания. (История "нейтрального монизма" непреложно об этом свидетельствует: за положением "материя исчезла" закономерно последовало утверждение: "сознание испарилось"^.) Сознание, каждое положение о нем необходимо заключает в себе "онтологические" или, точнее, оптические, относящиеся к бытию его объекта (а также к природе субъекта) предпосылки. Объекты, т.е. такие вещи или тела, которые, не обладая сознанием, могут функционировать только в роли объектов познания и действия, и "субъекты", т.е. тела или существа, которые могут функционировать и в роли субъекта, реально так взаимосвязаны, что они образуют единое целое, единый мир. Окружающие нас предметы, продукты (и орудия) человеческой деятельности, практики (греки называли их пp"'уц"Ttt) по своей природе органически вплетены в систему человеческих отношений. Определяющие их свойства, фиксированные в значении слов, выражают их назначение, роль, которую они выполняют в системе человеческой деятельности и человеческих отношений. Назначением многих вещей является служить средством общения с другими людьми (книга, предполагающая читателя, телефон - собеседника и т.д.) или осуществлять совместную с ними деятельность. Существование таких вещей собственным своим объективным содержанием предполагает существование других людей как субъектов. (Поэтому не верно считать существование других субъектов более проблематичным, чем существование вещей.) Самые отношения между людьми осуществляются посредством вещей, за отношениями вещей скрываются стоящие за ними отношения людей. (Поэтому большинство человеческих действий по отношению к вещам необходимо приобретает смысл поступков, выражающих отношение к другим людям.) Неисчислимые и непреодолимые трудности в онтологическом учении о сознании и в теории познания возникают, когда само сознание, а не человек как субъект, осознающий объективный мир, принимается в качестве одного из исходных терминов основного гносеологического отношения. При такой постановке вопроса сознание совершенно неправомерно как бы выносится за пределы бытия. На самом деле исходным в гносеологическом плане является соотношение человека как познающего субъекта, осознающего окружающее и самого себя, и осознаваемой, познаваемой им реальности. Тем самым отпадают и всякие основания для выведения сознания за пределы бытия и, значит, для дуалистического противопоставления сознания как идеального бытию, сущему. Первый сделанный таким образом шаг позволяет сделать и второй. В основе связи сознания с бытием в идеальном плане познания лежит реальная связь человека как субъекта познания и действия в плане бытия, жизни, в плане практики как специфически человеческого способа взаимодействия человека с реальным миром. Таким образом открывается путь для понимания принципиального значения практики как основы и критерия познания. * Си. дальше раздел "Махизм и кризис психологии сознания". 308 Понятие субъекта и объекта, которое лежит в основе определения сознания, - это, как мы еще увидим, понятия функциональные: они обозначают функцию, роль, в которой нечто выступает в процессе познания. Эти функциональные гносеологические понятия имеют онтологические предпосылки, поскольку не каждое сущее может выступать в каждой из этих функций или ролей: так, только человек, обладающий сознанием, может быть субъектом; материя (без сознания) может быть в процессе познания только объектом, только объективной реальностью. Однако самые понятия субъекта и объекта выражают непосредственно лишь роль, в которой нечто выступает в процессе познания. Поэтому функция объекта познания может переходить с одного явления на другое. Гносеологическая характеристика материи как объективной реальности, существующей вне и независимо от сознания, отнюдь не означает, что сознание конкретного индивида, неотделимое от его бытия, не может само быть объективной реальностью для другого индивида. Исходя из неверного метафизического понимания отношения субъекта и объекта, в последнее время в зарубежной философии неоднократно делался тот ложный вывод, что объективному познанию доступен только изучаемый естествознанием мир природы, что философия должна вообще отказаться от установки на объективность познания потому, что, пока мы остаемся на позициях объективного познания, мы, якобы, исключаем возможность познания субъекта, человеческой личности. Об этом пишут и экзистенциалист Ясперс (К. Jaspers), и сторонник онтологической диалектики Марк (А. Магс), и др. Бытие, по их мнению, не есть и не может быть объектом, потому что, чтобы стать таковым, оно должно противопоставляться находящемуся вне его субъекту, между тем как бытие включает в себя всех субъектов. На самом же деле объектом познания может стать и субъект, т.е. то реальное сознательное существо (человек), которое в тех или иных актах познания выступает в качестве, в функции или роли субъекта (не надо только мистифицировать и субстанциализировать функциональные понятия субъекта и объекта). И бытие в целом может быть предметом философского, онтологического познания, не менее объективного, чем познание специальных наук, потому что бытие в целом - это бытие в его всеобщих свойствах и связях, которые также могут быть предметом объективного познания со стороны находящегося внутри бытия субъекта (где бы ему еще находиться?!), как и все другие - более частные - свойства и связи бытия, в которых оно изучается специальными науками. Требование, чтобы познаваемое в качестве объекта было независимо от сознания субъекта, взятое в точном его смысле, означает обязательную независимость познаваемого объекта от акта или процесса его познания. Это требование никак не означает, что сознание конкретного индивида выносится за пределы материального бытия, образует особую сферу по отношению к независимой от него сфере материального бытия. Сознание закономерно включается во взаимосвязь явлений материального мира и выступает в качестве сознания индивидов внутри материального мира. Понятие бытия - понятие более общее, чем понятие материи или материального бытия: существует не только материя, но и сознание. Понятие материи более специальное или частное и, соответственно, более конкретное определение сущего, чем понятие бытия. Понятие материи есть для тел то, чем понятие бытия является для всего существующего. Для познания в гносеологическом плане материя всегда выступает в качестве объективной реальности; это гносеологическое ее определение. Притом это гносеологическое определение выражает свойство, которым всегда обладает материя, но которым обладает не только материя. Это гносеологическое определение материи не исключает, а, наоборот, необходимо предполагает и какуюто "онтологическую" характеристику материи. Эта характеристика в ходе развития научного знания меняется (для современной физической науки материя - это вещество и поле; оба они обладают массой и энергией). Можно дать разную содержательную характеристику материи, но нельзя не дать ей никакой. Какая-то содержательная характеристика необходимо включается в научное понятие материи. Реальный носитель всех "онтологических" понятийных характеристик - это Мир, Космос, Вселенная. В фундаменте ее - неорганическая материя. Мир, Космос, Вселенная имеют свою реальную историю. В ходе ее совершается переход от неорганической материи к органической, ко все более высоким и сложным формам жизни, каждая из которых имеет свой способ существования; в этом восходящем ряду стоит и сознательная жизнь человека. Бытие в его содержательном выражении - это процесс жизни Вселенной во всем многообразии форм и соответствующих способов существования, возникающих в ходе ее истории. Осознавать явления и события значит мысленно включать их в связи объективного мира, видеть, воспринимать их в этих связях. В этом заключается основная жизненная функция сознания. Патология сознания выражается прежде всего в нарушении способности включать происходящее в связи объективного мира, в котором протекает жизнь человека, и в связанной с этим дезориентации. Утрата ориентировки в пространственных и временных соотношениях объективной действительности, в которой чаще всего проявляется нарушение сознания, является выражением этого основного нарушения сознания^. Что именно человек осознает в окружающей его действительности - зависит, в первую очередь, от "силовых" отношений между осознаваемыми или неосознаваемыми явлениями. Последние определяются значимостью их для человека, в связи с его потребностями и интересами. Сознание - это не только отражение, но и отношение человека к окружающему; при этом отражение и отношение не внеположны. Само отражение включает отношение к отражаемым явлениям. Реальное сознание человека в отличие от теоретической абстракции сознания "вообще" - это всегда практическое сознание; в нем существенную роль играет отношение вещей к потребностям и действиям субъекта как общественного индивида и его отношение к окружающему. В повседневной жизни вещи осознаются прежде всего в их жизненно, общественно существенных свойствах, закрепленных практикой. Это "сильные" свойства, или стороны, предметов по закону отрицательной индукции тормозят осознание других их сторон или свойств. Неосознание тех или иных явлений означает не чисто негативный факт - отсутствие их осознания. Как торможение не есть просто отсутствие возбуждения, так и неосознание, обусловленное торможением, означает не просто отсутствие осознания, а выражает активный процесс, вызванный столкновением антагонистически действующих сил в жизни человека. Явления, оказывающиеся для субъекта антагонистически действующими силами, взаимно тормозят их осознание. Этим обусловлены трудности, на которые наталкивается осознание напряженно эмоционально действующих явлений, всегда наделенных положительным и отрицательным "зарядом", а нередко и одним и другим. Отсюда же часто встречающаяся трудность осознания своих побуждений в тех случаях, когда эти частные побуждения того или иного поступка находятся в противоречии с устойчивыми установками и чувствами человека. Осознание окружающего вплетено в жизнь. Вся противоречивость жизни и отношений человека к ней сказывается в том, ч т 6 человек осознает и ч ^ о выключается из его сознания. Динамика осознания человеком различных сторон и явлений действительности тесно связана с изменением их значимости для человека. Эти изменения смысла, который явления и события приобретают для человека, передвижка их значения, совершающаяся по ходу жизни, изменение интонационных ударений, которые падают ^Мы различаем психическое и сознательное, выделяя сознание как особое образование. В соответствии с этим мы склонны поддержать ту точку зрения, которая не отождествляет психическое нарушение и нарушение сознания, не считает всякое психическое нарушение нарушением сознания, выделяя последнее как специфическое явление, имеющее свои специфические признаки. 310 на те или иные места "партитуры" событий, образуют главное содержание того, что обычно разумеют под духовной жизнью человека. Они составляют тот важнейший аспект "психологии" человека, который с полным основанием более всего интересует людей в жизни. Эту "психологию" - духовную жизнь человека - и показывает по преимуществу художник, писатель. Природа процесса осознания находит себе показательное выражение в осознании психических явлений, чувств, переживаний. Существуют, как известно, неосознанные или неадекватно осознанные чувства. Чувство может существовать, и не будучи осознанным; реальность его существования в его действенности, в его реальном участии в регулировании поведения и действий, поступков человека. Бессознательным или неосознанным часто бывает молодое, только зарождающееся чувство (особенно у юного неопытного существа). Бессознательное или неосознанное чувство - это, само собою разумеется, не чувство, не переживаемое или не испытываемое человеком, а чувство, не соотнесенное или неадекватно соотнесенное с объективным миром. Подобно этому неосознанный поступок - это не поступок, в отношении которого человек вообще не знает, что он его совершил, а поступок, не соотнесенный человеком с его последствиями: пока человек не соотнес свой поступок с его объективными результатами, он не знает, ч т о собственно он совершил. Точно так же неосознанное или бессознательное влечение - это влечение, предмет которого не осознан. Осознанное влечение и связанный с этим переход его в желание осуществляется через осознание его объекта. Осознание поступка совершается через его соотнесение с его объективными причинами и последствиями, осознание переживания, чувства - через его соотнесение с объективными причинами, его вызывавшими, с объектом или лицом, на которое оно направлено. Осознать свое чувство значит не просто испытать связанное с ним волнение, а именно соотнести его с причиной и объектом, его вызывающим. Пока не осознано, переживанием чего является то, что я переживаю, я не осознаю своего переживания, поскольку я не знаю, ч т о собственно я переживаю. Осознание своих переживаний совершается не путем их замыкания в, якобы, замкнутом внутреннем мире, а посредством адекватного соотнесения их с объективным внешним миром. Все психические процессы, отражая действительность, выполняют регуляторную функцию по отношению к движениям, действиям или поступкам. Эту функцию выполняет и сознание. На этой регуляторной функции сознания основывается реальная связь его с действием. Действия, регуляция которых осуществляется сознанием, - это сознательные действия. Сознательные или осознанные действия - это не обязательно действия, которые, так сказать, насквозь осознаны, в которых все осознано. Никто не назовет неосознанным действие, в отношении которого человек не может дать сознательного отчета в каждом движении, посредством которых он его выполнил. Механизм выполнения действия может быть автоматизирован (значит, неосознаваем), а всякий все же назовет действие, выполненное таким автоматизированным способом, сознательным, если человек осознает цель этого действия; и, наоборот, никто не назовет сознательным действие, в котором осознан только способ его выполнения. Для решения вопроса о сознательности или несознательности человека важно, ч т о именно он осознает. Недаром сознательным в собственном смысле называют обыкновенно человека, который осознает объективную значимость своих целей и мотивов и в своем поведении руководствуется именно ею. То обстоятельство, что осознание, а значит и познание чего-либо, предполагает отношение субъекта и объекта, создает на первый взгляд непреодолимые трудности для познания субъекта, поскольку речь при этом как будто идет о превращении субъекта в объект. Мы выше уже показали, как снимаются эти трудности в отношении философского познания; аналогичным образом они снимаются и в отношении психологического познания, в отношении самопознания. Хотя функция или понятие субъекта как такового не могут быть отождествлены с функцией или понятием объекта как такового, различные стороны или свойства той объективной реальности, которая выступает в качестве субъекта, вполне могут сделаться объектом познания. Нужно только рассуждать не об объекте и субъекте познания "вообще" как неких метафизических сущностях, по отношению к которым всякая реальность раз и навсегда закреплена в качестве той или иной из них, ао конкретных актах познания (или осознания) и их объекте. Членясь на ряд конкретных актов, процесс осознания может сделать объектом осознания одно за другим и различные свойства субъекта (т.е. того реального существа, которое может выступать в этой роли). Объектом самосознания и самопознания является не "чистое" сознание, т.е. сознание, обособленное от реального, материального бытия человека, а сам человек в неразрывной цельности своего существа. Это отчетливо обнаруживается в том, что психологическое самопознание или самонаблюдение способно дать достоверные результаты только тогда, когда оно при самонаблюдении - как и при объективном познании других людей - совершается опосредствованно через соотношение показаний самонаблюдения с данными объективного внешнего поведения и их интерпретацию, исходя из реальных отношений субъекта к окружающему. Не только объектом, но и субъектом самопознания является не "чистое" сознание, а человек как реальный субъект. Это явно сказывается в зависимости реального смысла всех показаний субъекта от реальной ситуации и позиции субъекта в ней. Эти положения относятся не только к самопознанию, но и ко всякому познанию вообще. Чтб человек осознает и то, кик он это осознает, обусловлено реальными взаимоотношениями человека с окружающим. Сознание - это отражение осознаваемого объекта, опосредствованное отношением к нему субъекта. Своим отношением к окружающему, к другим человек выявляет себя. Это и открывает основной путь опосредствованного познания субъекта другими людьми. Наличие у человека сознания является капитальным фактом в общей картине мира. Этот факт означает, что в составе сущего имеются существа, обладающие, образно говоря, такими "зеркальными" свойствами, в силу которых в них - в этих конечных, единичных существах - весь мир, все сущее может получить идеальную форму существования. В процессе осознания все, что только существует в мире, может быть в отраженной, или идеальной, форме представлено в человеке. Как осознающее мир существо человек выходит за пределы своей обособленной индивидуальности и приобретает всеобщность. Человек, осознающий мир, - это конкретное и вместе с тем всеобщее существо. Сознание - это всеобщая связь его с миром. Связь человека с миром, осуществляемая в процессе осознания его человеком, другой своей стороной выступает в виде действия. Действие связано с сознанием в силу того, что сознание выполняет по отношению к нему функцию его регуляции. Поэтому то, что в процессе осознания мира переходит из бытия в сознание, затем, преломившись через субъекта, через действие входит в объективный мир, преобразуя его. Если через процесс осознания материальное переходит в идеальное, приобретает идеальную (отраженную) форму существования, то посредством действия идеи, мысли, замыслы человека переходят в действительность и, воплощаясь в ней, приобретают материальную форму существования. И в сознании, и в действии осуществляется в разных направлениях единство, взаимосвязь, диалектика субъективного и объективного: в практической деятельности человек осуществляет свою цель и изменяет объект, сообразуясь с собственной природой объекта (подобно этому в познании деятельность субъекта заключается в том, чтобы выявить собственную природу объекта). Поскольку объект детерминирует направленное на него действие, в процессе деятельности субъект реально детерминируется объектом. И так как деятельность человека существенно направлена на общественные объекты, на складывающиеся в ходе исторического развития области культуры, она насыщена объективным общественным содержанием и является проводником, через который объективным общественным содержанием насыщается вся жизнь человека. И именно в этом - в богатстве объективного и, особенно, общественного, человеческого содержания, которое через действие проникает в субъект, -а не в простом делании или субъективной активности и заключается значение действия в формировании человека, его сознания. Действие - это связь субъекта с объективным миром; посредством действия, которым субъект, осуществляя свой замысел, свою цель, изменяет объект, объективный мир, включая и всю культуру, складывающуюся в процессе исторического развития, запечатлевает в субъекте логику своего содержания. Сознание и деятельность, осознание и изменение мира образует основную характеристику своеобразного способа существования, свойственного человеку. И именно посредством действия человек связывается с жизнью мира и, участвуя в его изменении, изменяется сам. В качестве объекта, существующего вне и независимо от сознания, бытие представляется по отношению к сознанию как нечто данное, готовое, но в самом себе бытие - это становление, изменение, это процесс жизни вселенной во всем бесконечном многообразии его форм. В этот поток бытия человек, субъект познания и действия, включается как "фокус" отражения, в котором сходятся лучи со всех концов мира, и как очаг, из которого все ширящимися кругами расходятся вносимые им в мир изменения. Человек - единичное существо, сущее среди сущих, и вместе с тем его сознание - идеальная, отраженная форма существования всего сущего. Идеализация и преобразование мира - таков способ существования человека как сознательного существа. 6. О ПСИХОЛОГИЧЕСКОМ ПОЗНАНИИ К вопросу о методах психологии Анализ проблемы сознания создает необходимые исходные предпосылки для решения вопросов, связанных с психологическим познанием. Проблематика теории психологического познания обычно сосредоточивается прежде всего вокруг вопросов о самонаблюдении и объективном наблюдении в психологии'. Этой проблемой, далеко не исчерпывающей проблематику теории психологического познания, мы здесь и ограничимся. Данные, из которых исходит психологическое познание, могут быть подразделены на данные сознания и данные поведения. Первые, в свою очередь, подразделяются на данные сознания о самом субъекте и об объективном мире. В первом случае самый субъект является объектом самопознания, во втором - субъект, не будучи объектом самопознания, выявляет себя по тому, как он отражает окружающее и относится к нему. Самым дискуссионным обычно является вопрос о самонаблюдении. О. Конт вовсе отрицал самую его возможность. Он высмеивал его как глупую попытку человека выглянуть в окно, чтобы увидеть, как сам он проходит по улице. Другими словами, Конт отрицал как несуразную возможность сделать субъект объектом познания. Он утверждал, что самонаблюдение не может состояться потому, что либо человек занят самонаблюдением, тогда есть кому наблюдать, но нечего наблюдать, либо он отдается своим переживаниям, и тогда есть ч т о наблюдать, но некому наблюдать. Это типично метафизическое рассуждение, для которого сознание является некоей неделимой сущностью и которое не видит, что на самом 'Вопросу об объективном и субъективном методе в психологии была посвящена работа Б.М. Теплова "Об объективном методе в психологии" - доклад его на совещании по психологии в 1952 г. (см.: Изв. Акад, педагог, наук РСФСР. № 45. Мат-лы совещания по психологии. Стенограф, отчет. М., 1953. С. 49-74). О трактовке объективного и субъективного см. "Бытие и сознание". 313 деле процесс осознания состоит из целого ряда актов, объект которых может непрерывно перемещаться. Говоря о познании субъекта, нужно различать субъект как определенную р е - альность - человека как сознательное существо, т.е. того, кто является субъектом, и понятие субъекта, т.е. функцию субъекта, которую он выполняет в процессе познания. Хотя функция или понятие субъекта как таковые никак не могут быть отождествлены с функцией или понятием объекта как таковых, различные стороны или свойства субъекта вполне могут сделаться объектом познания, если рассуждать не об объекте и субъекте вообще, предполагая, что всякая реальность раз и навсегда закреплена в одной из этих позиций или функций, ао конкретных актах познания и их объекте. Отрицание самой возможности самонаблюдения означает в конечном счете отрицание у человека самосознания, возможности отдавать себе отчет в том, чтб он думает и чувствует. Это положение находится в явном противоречии со всем опытом человечества. Не приходится, значит, ставить вопрос о возможности самонаблюдения; вопрос может только идти о том, как в точности понимать самонаблюдение и в связи с этим можно ли его использовать в психологическом исследовании, или, точнее, как его использовать, сохраняя за психологическим познанием объективный, научный характер. Самонаблюдение как метод или путь психологического познания должно быть прежде всего отграничено от такого использования показаний сознания, объектом которых являются не сам наблюдатель и его переживания, а предметы или явления окружающего его мира (метод словесного отчета и т.п.). Под самонаблюдением мы будем разуметь использование показаний сознания, объектом которых является сам субъект, его психические свойства и переживания. Нужно, далее, различать самонаблюдение как наблюдение, направленное на самого себя, на самопознание, и интроспекцию, т.е. определенную порочную трактовку самонаблюдения. Нельзя их смешивать, как это обычно делается. Нельзя, не расчленяя их, либо заодно вместе принимать, либо так же вкупе отвергать. По всем основным пунктам самонаблюдение как реальный факт в жизни индивида коренным образом расходится с самонаблюдением интроспекционистов. Говоря сначала кратко: интроспекция - это самосознание, самоотражение в себе самой чистой психики (психическое тем самым "знаемо", по Декарту); самонаблюдение, самопознание (действительное, как оно реально дано в жизни) - это самосознание реального индивида. Решающим для интроспективно понятого самонаблюдения является не то, что оно направлено на самого себя, а его, якобы, непосредственный характер - возможность самоотражения психического в самом себе, в замкнутом внутреннем мире сознания, минуя всякое опосредствование внешними материальными данными. В отношении психологического познания других людей слишком очевидно, что оно возможно только опосредствованно через их поведение, через их действия и поступки. В отношении же собственной психики представлялась как будто некоторая возможность непосредственного ее познания, не выходя за пределы психического. Поэтому самонаблюдение и было облюбовано интроспекционистами для реализации идеалистической концепции сознания как замкнутого в себе внутреннего духовного мира, обособленного от мира внешнего, материального. Между тем сознание необходимо в двояком плане выводить за свои пределы. Всякое сознание по самому своему существу всегда есть осознание вне его находящегося объекта. Всякое сознание есть вместе с тем выражение или проявление сознающего субъекта как реального индивида, форма его реальной жизни. Поэтому никакое явление сознания не может быть понято помимо его отношения к объекту и независимо от объективных обстоятельств, от реальной ситуации жизни, которые это явление сознания обусловливают и порождают. Познать психическое явление значит раскрыть это явление в его отношении к объекту, который это явление отражает; отражение объекта опосредствовано жизнью и деятельностью субъекта, реального индивида, который отражает этот объект. Специфическая задача психологии заключается в том, чтобы, не вырывая психические явления, явления сознания из их отношения к объекту (что сделать и невозможно), изучать их прежде всего как проявления, как формы жизни индивидуального субъекта. Интроспекция всегда представляется как оперирование психическими данными, не выходящими и не выводящими за собственные пределы сознания, ничего существующего вне сознания не обозначающими. Подлинное же самопознание всегда предполагает соотнесение психических данных с выходящими за пределы психического, осознанными реальными обстоятельствами жизни и деятельности человека. С этим неразрывно связано и следующее: основное требование, которому должны удовлетворять данные интроспекции в специфическом интроспекционистском смысле этого слова, заключается в том, что из них выключается всякая предметная отнесенность, что они являются чистой непосредственной данностью, которая ничего выходящего за пределы этой данности не обозначает. Между тем в действительности данные сознания всегда имеют предметное значение. Отношение к чему-то выходящему за его пределы необходимо связано с самой природой сознания. Недаром интроспекционистам приходилось выдерживать такую трудную, по существу безнадежную борьбу с ошибкой, которую один из наиболее правоверных представителей интроспективной психологии Титченер называл stimulus-error. Недостаточно проникнутые этой концепцией испытуемые сплошь и рядом вместо описания "чистого" явления сознания, как того требует интроспективный метод, указывали на соответствующий объект: на передний план выступал предмет образа. Интроспекция в специфическом смысле слова требует как раз отвлечения от него и выделения явления сознания как такового в его чистой данности или феноменальности. Однако если, удовлетворяя этим требованиям, субъект говорит "холодно", а не "холодная комната" или "холодная погода" и т.д., как бы выделяя "чистое" ощущение холода, то это показание может иметь лишь следующий смысл: "мне холодно". Вместо отнесенности к определенному объекту на передний план выступает отнесенность к определенному субъекту; при этом полностью сохраняется отнесенность к реальному миру. Обозначение испытуемым ^воегог ощущения тсак ощущения холода по-своему относит это ощущение к реальному индивиду с определенной организацией, утверждает определенное ее состояние не только психическое, но и физиологическое, связывает это состояние организма с какими-то физическими, температурными условиями окружающей среды, предполагает возможность его изменения или устранения реальными физическими действиями, направленными на изменение этих температурных условий или защиту от их воздействия. Если устранить из утверждения "мне холодно" все это в качестве скрытых, неосознанных, но объективно подразумеваемых предпосылок, то исчезнет всякое основание для квалификации испытываемого мною ощущения как ощущения холода. Подобно этому квалификация моего переживания как ощущения голода необходимо включает утверждение о состоянии моего организма, о физических, материальных условиях и процессах, которыми оно порождено, о физических реальных действиях, направленных на реальные, материальные предметы; которыми оно может быть устранено. Всякое определение, которое мы даем любому психическому процессу, опознавая, осознавая его, всегда имеет значение, выходящее за пределы только психической данности. В рамках обособленной, "чистой" психики или "чистого" сознания подлинное самопознание, как и психологическое познание другого человека, не реализуемо. В тех случаях, когда "показания" сознания относятся к предметам и явлением внешнего мира, мы опосредствованно определяем собственную природу явлений сознания по тому, как в них отображается природа объекта. При самонаблюдении подлинное самопознание достигается посредством интерпретации психических данных, на которые оно направлено, на основе реального контекста жизни и деятельности субъекта. Для того чтобы понять природу самонаблюдения, надо учесть и то, что при самонаблюдении не только объектом, но и субъектом самонаблюдения является не "чистое", обособленное сознание, в котором психическое будто бы зеркально отражается, а сознание реального индивида, которое выражает его реальное бытие. Реальные жизненные отношения, в которые человек в действительности включен, а вовсе не только те, которые представлены в его сознании, обусловливают, с каких реальных позиций и, значит, как он себя осознает. И поскольку то, что человеком не осознано, не может быть особо учтено и снято, оно, накладываясь на данное, включается в него и выступает тоже как непосредственное данное: "непосредственные данные" самонаблюдения всегда включают в себя неосознанную интерпретацию. Чтобы ее осознать, вовсе не достаточно обратиться к непосредственным данным самонаблюдения: необходимо как раз выйти за их пределы и отдать себе отчет в их реальной обусловленности реальными жизненными отношениями. Поэтому самонаблюдение и самопознание наталкивается на большие трудности, по крайней мере, когда дело доходит до сколько-нибудь глубоких, значимых личностных переживаний. Чтобы объективно постичь свои переживания, надо не зарегистрировать лишь то, что непосредственно дано в явлениях сознания, а открытыми глазами взглянуть на свою реальную жизненную позицию, которой обусловлены эти переживания, и отдать себе в ней отчет на чистоту. Это часто вопрос даже не только интеллектуальной, но и моральной честности и морального мужества. В силу этого адекватно познать самого себя в известном отношении труднее, чем познать другого человека. Показания сознания и "непосредственные данные" переживания подлежат в целях подлинного их познания такому же истолкованию, как текст речи. Чтобы понять речь не как предмет грамматических упражнений, а как жизненный факт в подлинном его значении, понять говорящего, а не только формальный текст его речи, надо за текстом расшифровать его "подтекст", выявив не только то, что человек формально сказал, но и то, что он хотел или имел ввиду сказать, т.е. мотив и цель его речи, определяющие ее внутренний смысл. Для этого необходимо учесть объективные обстоятельства ситуации, в которой она была произнесена. Так обычно и делают, когда в жизни нужно бывает расшифровать смысл речи, будь то дипломатический документ или высказывание человека, имеющее жизненно важное для нас значение. Так же раскрываем мы и подлинный смысл переживаний человека, явлений его сознания. Подобно тому как идеология, содержание общественного сознания, реально обусловлена ходом исторического развития общества, так и психология, содержание индивидуального сознания, обусловлена реальным процессом жизни индивида. Поэтому, изучая психологию индивида, мы должны, чтобы подойти к научному ее познанию, вскрыть обусловленность сознания индивида реальными условиями его жизни, выйдя, таким образом, за пределы его сознания, подобно тому как, изучая идеологию определенного общества, класса, мы должны, чтобы научно ее познать и объяснить, вскрыть эту ее обусловленность ходом общественного развития, ее породившего, и, таким образом, выйти за пределы этой идеологии. В непонимании этого положения заключается основная иллюзия интроспективной психологии, аналогичная той, которую допускает сторонник определенной идеологии, не сознающий обусловленности этой идеологии реальными общественными условиями, ее породившими. Показания самонаблюдения по самому своему смыслу включают отношение (не всегда осознанное) к объективным материальным фактам жизни и деятельности человека, выходящим за пределы "чистого" сознания, относятся к ним и заключают в скрытом виде утверждения о поведении субъекта. Утверждение, например, о том, что я испытываю чувство любви к родине или другому человеку, заключает в себе в скрытом виде утверждение о моем поведении в определенных условиях и через мое поведение, моими поступками оно в критический час и проверяется. Вот почему совершенный нами поступок иногда по-новому освещает нам наши собственные переживания, проливая на них иногда неожиданный свет. В результате совершенного нами поступка мы иногда полнее, адекватнее осознаем чувство, которое этот поступок породило. Выявляя себя в действии, человек лучше себя осознает, чем ограничиваясь одним лишь самосозерцанием. Человек познает и самого себя опосредствованно, отраженно, через других, выявляя в действиях, в поступках свое отношение к другим людям и их к себе. Наши собственные переживания, как бы непосредственны они ни были, познаются и осознаются лишь опосредствованно, через их отношение к объективному миру. Осознание переживания, таким образом, всегда и неизбежно - не замыкание его во внутреннем мире, а соотнесение его с другими людьми, с внешним объективным материальным миром, который является его основой и источником. Против представления о непосредственной достоверности самонаблюдения с достаточной убедительностью говоря уже обыденные факты повседневной жизни: то, каков человек есть на самом деле, и то, каким он себя представляет, как известно, далеко не всегда совпадает. Между представлением человека о себе самом и его подлинным существом слишком часто оказывается дистанция огромного размера. Собственная версия человека о себе далеко не всегда самая достоверная. Предметное значение и реальный смысл данных самонаблюдения относятся к реальности, которая выходит за пределы явлений сознания. Поэтому и для показаний самонаблюдения существуют контрольные инстанции в объективной действительности, которыми определяется и проверяется их достоверность. Они не могут претендовать на ту особую, абсолютную достоверность, которую склонен приписывать им интроспекционист, полагающий, что при самонаблюдении объект и субъект познания непосредственно совпадают, что в показаниях самонаблюдения в качестве данного выступает сам познаваемый объект в его подлинной непосредственности. Даже для данных самонаблюдения равенство Беркли esse-percipi, т.е. "быть - значит быть воспринятым", сводящее бытие к явлению сознания, оказывается несостоятельным. "Явление" и "сущность" и в психологии не совпадают. Поскольку показания самонаблюдения заключают в себе интерпретацию своих данных, поскольку перед исследователем, который пользуется показаниями самонаблюдения своего испытуемого, неизбежно встает задача эту интерпретацию проверить. Показание самонаблюдения испытуемого не может трактоваться исследователем как решение стоящей перед ним познавательной задачи, а лишь как индикатор того, что происходит с испытуемым, как материал, требующий с его стороны анализа. Строить психологическое познание на показаниях самонаблюдения, предлагая своим испытуемым установить, как у них протекает тот или иной процесс, значит собственно переложить на испытуемого задачу исследования, а самому исследователю ограничиться ролью регистратора или протоколиста при нем. Строить так психологическое исследование на самонаблюдении значит отказаться от исследования. Поэтому хотя самопознание и самонаблюдение в принципе, возможно и постоянно совершается в жизни, принимать данные самонаблюдения испытуемых за ответ на вопрос, который стоит перед исследованием, пользоваться в психологическом исследовании методом самонаблюдения так, как это делала интроспективная психология, неправомерно. Недостаток использования исследователем данных самонаблюдения испытуемых заключается прежде всего в своеобразном смешении функций, попросту говоря в том, что исследователь при этом передоверяет свои функции испытуемому и сам превращается в протоколиста, регистрирующего данные, не являющиеся результатом его исследования. Показания же самонаблюдения испытуемых, не ставящих себе исследовательских целей, по большой части не удовлетворяют требованиям, предъявляемым к подлинно научному наблюдению, не заключают в себе достаточного анализа данных наблюдения, основанного на их всестороннем сопоставлении. Высказывания субъекта - показания его самонаблюдения - должны быть взяты не как совокупность положений, заключающих в себе готовую истину о субъекте, а как более или менее симптоматические проявления, истинная природа которых должна быть выявлена исследователями в результате их сопоставления с соответствующими объективными данными. Объективный анализ высказываний испытуемого приводит нередко к результатам, отличным или даже прямо противоположным их непосредственному содержанию. Так называемые непосредственные данные сознания всегда объективно опосредствованы. Весь вопрос лишь в том, осознано или не осознано это их опосредствование. Психологическое познание как использование данных самонаблюдения в психологическом исследовании и при самопознании достигается лишь осознанием этого опосредствования. Самонаблюдение приводит к самопознанию только поскольку, отправляясь от непосредственных данных сознания, оно направляется на реальный контекст жизни и деятельности индивида, который определяет подлинный смысл, объективное содержание показаний самонаблюдения и самосознания. В работе с испытуемым, в экспериментальной беседе и т.п. нельзя с этим не считаться. То, что можно узнать от самого испытуемого на этот счет, вовсе не самое достоверное, и обращение непосредственно к нему не является самым прямым путем для разрешения психологических проблем. Если надо, например, выяснить, как понимает человек значение слова, как он раскрывает содержание термина, какую роль в этом процессе играет предметная отнесенность слова, понятийный или словесный контекст и т.д., то для объективного решения этого вопроса есть, собственно, только один надежный путь: организовать работу с испытуемым так, чтобы ему в ходе исследования пришлось оперировать словом (и притом в условиях, меняющихся в отношении тех факторов, роль которых в раскрытии семантического содержания надлежит выяснить). В процессе такого оперирования исследователь сможет объективно установить, как протекает данный процесс. Картина, которая вскроется в процессе или в результате его, может оказаться неожиданной и для испытуемого, так что и сам испытуемый опосредствованно, по тому, как в определенных объективных условиях он оперирует словом, узнает, какое значение для него на самом деле имеет слово. Самонаблюдение как форма психологического познания не является абсолютной внешней противоположностью по отношению к внешнему объективному психологическому наблюдению. Показаниями самонаблюдения надо пользоваться не как результатами психологического самопознания, которыми испытуемые сообщают чтото о себе, а как проявлениями, в которых они выявляют себя и которые постольку могут служить индикаторами или исходными данными для психологического познания со стороны исследователя. Самопознание, самосознание, умение отдать себе отчет в своем поведении и его мотивах служат целям самоконтроля, который сознательный человек осуществляет, исходя из общественно выработанных моральных норм. Какие выводы вытекают из этого понимания природы самонаблюдения для оценки его роли в жизни субъекта как пути самопознания и предпосылки самоконтроля? Для ответа на этот вопрос нужно прежде всего учесть, что с самоконтролем дело обстоит в основном так же, как с самопознанием: он тоже осуществляется опосредствованно. Аффективные, глубокие переживания, чувства, страсти, которые подлежат контролю в качестве мотивов поведения, менее всего поддаются непосредственному воздействию: по приказу - даже не чужому, а такому, который даешь себе сам, - никогда и ничего не полюбишь и .не разлюбишь; прямым воздействием тут ничего не сделаешь. Это, конечно, не значит, что самоконтроль невозможен. Он в действительности существует, но осуществляется он иначе: не в лоб, не непосредственно, а опосредствованно. Нельзя наказать себе, чтобы появилось такое-то чувство, и по заказу непосредственно вызвать его, но можно, не ставя себе непосредственно целью вызвать данное чувство, сознательно строить свою жизнь, направляя ее на совсем другие, объективные цели так, чтобы соответствующие чувства непроизвольно, естественно возникали, чтобы, не будучи прямой целью действий, они стали необходимым результатом жизни. Для того, чтобы подвергнуть более или менее эффективному сознательному контролю мотивы своих поступков, в том числе и неосознанные, нужно осознать прежде всего не их, не эти аффективные переживания, действующие в качестве мотивов, а новые значимые цели и задачи. Практически включаясь в их разрешение, человек формирует и преобразует свои мотивы. Иногда человек включается сначала в какое-нибудь общественное дело отчасти под влиянием случайных, ситуационных мотивов, без сознательного отношения и понимания значения данного дела, а в результате оно становится для него собственным, личным, кровным его делом. У него создается надлежащее отношение к общественному делу: в результате проступка у человека формируются надлежащие мотивы для данных поступков. Так через осознание задач и целей осуществляется действенный контроль и над неосознанными мотивами. В связи с вопросом о самоконтроле часто говорят, что человек должен сознательно работать на собой. Это верно, конечно, в том смысле, что для формирования человека необходим с его стороны упорный, целеустремленный труд. Но в каком смысле, это должна быть работа над собой? Работа собственно над собой, т.е. работа, прямой целью которой является формирование у себя определенных качеств, может привести к цели, только включаясь в качестве звена в труд, в деятельность, направленную непосредственно на разрешение жизненно значимых задач. Первые важнейшие основы для формирования свойств воли и характера закладывают не тренировкой, не деятельностью, единственная прямая цель которой - выработать у себя соответствующие качества. Такой тренировкой можно по мере надобности кое-что доделать, с тем, однако, чтобы окончательную шлифовку тренируемые качества получили все же не в нарочитой тренировке, а в деятельности, всерьез направленной на разрешение больших жизненных задач. В ходе такой именно деятельности в основном совершается формирование свойств воли и характера. Они вернее всего вырабатываются в деятельности, в ходе которой их формирование, не будучи прямой, нарочитой целью субъекта, выступает как результат его деятельности. Кто непосредственно занят самоусовершенствованием как прямой целью своих забот и действий, тот обычно менее всего достигает этой цели. Самым плодотворным в этом отношении является труд в буквальном смысле слова самозабвенный. Человеку нужно достигать самоусовершенствования: но стремиться он должен прежде всего не к тому, чтобы сделать хорошим лично себя, а к тому, чтобы сделать что-то объективно хорошее в жизни: именно так, не возясь с собой, человек в самом деле самоусовершенствуется: самоусовершенствование выступает как естественный результат его жизни и деятельности. Собственная работа нужна, конечно, и для формирования своих способностей. Исходя из задатков, которые обусловливают, но не предопределяют их, способности формируются и отрабатываются в деятельности человека. Прокладывая себе своим трудом пути для новых достижений, человек вместе с тем вырабатывает у себя новые методы действия, извлекает из них и выковывает себе как бы снаряжение для своей деятельности, формирует свои способности. Это формирование своих способностей совершается в основном не тренировкой с прямой целью выработки у себя соответствующих способностей, а деятельностью, всерьез направленной на разрешение объективно значимых задач. В ходе этой деятельности формирование способностей человека оказывается естественным результатом, не будучи прямой целью его действия. Избирая направление деятельности, надо, конечно, учитывать также природу своих способностей, но самые способности свои человек познает, лишь испытывая их в деятельности, в которой они и выявляются и формируются. Самопознание, поскольку оно познание своих способностей, уже во всяком случае не может быть самосозерцанием и непосредственным постижением своих внутренних качеств. Оно осуществляется и может Осуществляться лишь опосредствоваино через их выявление в деятельности. Это вовсе не означает, что формирование надлежащих качеств у человека может быть предоставлено самотеку. Это не умаляет роли сознательности и не исключает необходимости самопознания в целях самоконтроля. Подлинная сознательность заключается прежде всего в осознании того, что в жизни объективно значимо, и в совпадении лично значимого для субъекта с объективно значимым. Осознание необходимо для самоконтроля, но осознание чего - вот в чем вопрос. Бывает ситуация, когда человек обязан разобраться в своих чувствах и отдать себе в них полный отчет до конца, без каких-либо уверток, недомолвок и прикрас. Однако все же осознание задач и целей своей жизни и деятельности, особенно больших жизненных задач, и выработка надлежащего к ним отношения существеннее, чем любая сосредоточенность на безостаточном выявлении каждого мимолетного подсознательного своего переживания. Действенный контроль над неосознанными мотивами осуществляется через осознанные цели деятельности, в которую включается человек. Бессознательное, оставаясь неосознанным, контролируется, таким образом, через осознанное. К подлинному самопознанию, которое нужно для самоконтроля, человек приходит надежнее и достовернее, если он выявляет себя в действии и проверяет в испытаниях жизни, чем если он сосредоточивается на одном лишь самосозерцании. При этом чем больше человек в самом познании и созерцании сосредоточивается на том, что есть объективно значимого в мире, тем более богатым, ценным и достойным объектом познания становится внутреннее содержание его жизни. Наоборот, чем более человек сосредоточивается на одном лишь самопознании, на себе самом, тем больше он сплющивается и оскудевает, тем менее значимым объектом познания и самопознания он становится. Более всего извлекает из самопознания тот, кто менее всего непосредственно и сколько-нибудь исключительно занят им. Анализ условий правомерного использования показаний самонаблюдения с необходимостью выводит за пределы собственно самонаблюдения и приводит к вопросу об использовании в психологическом познании показаний сознания об отличном от него объекте. Основным путем психологического познания является изучение того, как субъект выявляет себя в своем отношении к окружающему. То, каким ему представляется окружающий его объективный мир и как он практически относится к нему, служит отправным пунктом для опосредствованного психологического познания его самого. Исследователь опосредствованно выявляет подлинную природу психических образований по тому, как они функционируют в практической и теоретической деятельности человека, не полагаясь на то, как они непосредственно переживаются субъектом или представляются ему. В плане более конкретной методики исследования это означает необходимость организовать исследование, строящееся на использовании показаний сознания так, чтобы испытуемый в ходе исследования (экспериментальной беседы) по преимуществу не высказывался непосредственно о себе, а выявлял себя, высказываясь о других людях или предметах, отношение к которым показательно для него и существенно с точки зрения стоящей перед исследованием задачи. В частности, суждения человека о других людях часто гораздо больше и значительно правдивее говорят нам о человеке (выявляют, а иногда и выдают его), чем его показания о самом себе, которые выражают то, каким он себе представляется, а иногда даже только то, каким он хочет представляться другим, а вовсе не обязательно непосредственно то, каков он есть на самом деле. И там, где мы имеем дело с высказываниями испытуемого о себе самом, надо их трактовать как выявление себя, а не как высказывания о себе только, т.е. надо брать их не текстуально, в их непосредственном содержании, а интерпретировать как симптомы, как проявления человека, подлинный смысл которых раскрывается из объективного контекста его жизни и деятельности. Мы познаем психику субъекта опосредствованно, выявляя, как он познает мир и относится к нему, соотнося его переживания с реальной ситуацией, с объективными обстоятельствами, в которых он находится. Поэтому постановка вопросов о психологическом исследовании вовсе не должна исключать предметную отнесенность, как того требуют интроспекционисты (Титченер), усматривающие в наличии предметной отнесенности ошибку (так называемый stimulus-error), в силу которой исследование будто бы неизбежно соскальзывает из психологического в непсихологический план. В действительности ответ на вопрос, каков данный предмет (его величина, форма, цвет и т.д.), дает не менее, а более надежный материал для опосредствованного, основанного на сопоставлении с целым рядом объективных данных определения ощущений данного субъекта, чем непосредственный его ответ на вопрос, каковы испытываемые им при предъявлении этого предмета ощущения. Ответ на первый вопрос выявляет все реально участвующие в познании данного предмета ощущения; между тем как ответ на второй вопрос выявит не обязательно все ощущения, действительно участвующие в познании предмета, а только те из них, которые были осознаны во вторичной, направленной на них рефлексии субъекта и притом так, как они были им осознаны или представились ему. Этим не исключается возможность и в некоторых случаях целесообразность постановки перед испытуемым вопроса, направленного непосредственно на то, какие он испытывает ощущения, но этим отвергается та точка зрения, согласно которой только такой вопрос ведет к специфически психологическому познанию. Поскольку в интересах психологического исследования часто желательно поставить испытуемого в такую ситуацию, при которой он не высказывался бы непосредственно о себе, а выявлял бы себя в своем отношении к окружающему, следует - во всяком случае при изучении сложных личностных психических процессов и образований - организовать исследование (экспериментальную беседу) так, чтобы деятельность испытуемого в ходе исследования приобрела для него осмысленную цель, выводящую его из положения только испытуемого, не разрешающего своей деятельностью в эксперименте никаких своих задач. Для того, чтобы явления, наблюдающиеся в ситуации эксперимента, не оказались искусственными порождениями экспериментальной ситуации ("артефактами"), в которых явления действительной жизни выступают в извращенном виде как изображения в кривом зеркале, надо в психологическом исследовании породить у испытуемого какие-то жизненные мотивы для деятельности, направленной на ее разрешение. Там, где исследователь этого не сделает, испытуемый неизбежно сам подставит под свою деятельность какую-то задачу, исходящую из мотивов, побудивших его включиться в эксперимент. В результате окажется, что для испытуемого задача будет иметь иной смысл, чем тот, который придает ей исследователь. Оперируя ответами испытуемого без учета внутреннего содержания задачи, исследователь всегда рискует неадекватно их истолковать. Наиболее мотивированный характер, адекватный подлинно жизненным проявлениям индивида, его деятельность в эксперименте (поскольку последний предполагает общение с экспериментатором) приобретает, очевидно, в том случае, если деятельность экспериментатора в ходе эксперимента, беседы и т.е. будет иметь для испытуемого какой-то жизненный смысл, не сводящийся к тому, что его собеседник изучает или исследует его. Для того, чтобы испытуемый вышел из ситуации прямого высказывания о себе, необходимо, чтобы исследователь сумел выйти из ситуации выспрашивающего и перешел на позицию совместного с испытуемым участника деятельности, направленной на решение какой-то общей им задачи. Психологическое познание там, где дело идет о глубоких личностных переживаниях и свойствах индивида, должно получиться как результат деятельности, направленной непосредственно как на прямую свою цель на другую жизненную задачу, выходящую за пределы задачи быть объектом изучения. В наибольшей степени эти условия осуществляются, очевидно, тогда, когда психологическое познание совершается в процессе деятельности, прямая цель которой - помочь испытуемому в разрешении трудностей и удовлетворении потребностей, порожденных реальным ходом его жизни, а не искусственно созданных в экспериментальной ситуации. Поэтому особо глубокое познание человека в его сложных целостных свойствах и переживаниях достигается, например, в процессе воспитательной работы. Самое глубокое, действительно проникновенное психологическое познание, несомненно, могло бы быть достигнуто в деятельности человека, который был бы для испытуемого - своего партнера - сократовской повивальной бабкой его еще только нарождающихся дум, врачевателем его душевных недугов, руководителем в разрешении жизненных конфликтов, помощником в преодолении трудностей, о которые споткнулась его жизнь. 11. Рубишитейн С.Л. 321 Если теперь обратиться к так называемому объективному, внешнему наблюдению поведения людей, то легко убедиться в том, что оно в психологии не может быть направлено .лишь на внешнюю сторону поведения и что никакого разрыва между психологическим изучением, исходящим из показаний сознания и даже самопознания (самонаблюдения), и психологическим изучением поведения нет и быть не может. Основным и решающим для понимания природы объективного наблюдения как метода психологического познания является правильное определение предмета объективного психологического наблюдения в отличие от того, что является лишь исходным его материалом. Сторонники так называемого объективного наблюдения из лагеря психологии поведения, внешне противопоставившие объективное, внешнее наблюдение всякому обращению к внутреннему психологическому содержанию, признали предметом внешнего, объективного наблюдения внешнюю сторону поведения. В действительности же внешняя сторона поведения это лишь исходный пункт, от которого объективное психологическое наблюдение отправляется; направляется же оно на его внутреннее психологическое содержание. Недаром даже крайние сторонники поведенческой психологии, в теории вовсе выключающие психику (как, например, Уотсон), приступая к описанию поведения, не могут, описывая движения испытуемых, не вводить такие термины, как он "стремился", "избегал" и пр., заключающие психологическую интерпретацию действия. В самом деле, стбит из описания поведения исключить термины с психологическимПодлинной основой объективного психологического познания является тот фундаментальный факт, что психические явления, отражая действительность, служат регуляторами действий человека, выполняют регуляторную функцию. Именно в этом заключается связь, объединяющая психические явления и внешние проявления человека. Именно на этом и основывается метод объективного научного познания психических явлений. Основным методом объективного научного психологического познания является познание психических явлений через те движения, действия, поступки, вообще внешние проявления человека, которые этими психическими явлениями регулируются. Этот генеральный метод выступает в конкретном психологическом исследовании в многообразных формах в зависимости от реального характера изучаемых психических явлений. Но внешняя сторона поведения, сама по себе взятая, все же не определяет однозначно его внутреннее психологическое содержание. Необходимость учитывать это последнее отчетливо выступает перед исследователем на каждом шагу, в разных областях. Так, с внешней стороны использование обезьянами палки, метлы, щетки и прочих "орудий" представляет собой как будто акты, совсем подобные соответствующим действиям человека. Однако анализ их внутренней психологической стороны вскрывает глубокое, коренное, качественное различие внешне как будто однородных действий обезьяны и человека. Раскрытие внутренней психологической природы поступка оказывается совершенно необходимым в любом генетическом исследовании, которое хочет уяснить себе подлинную природу внешне как будто подобных, но внутренне, по существу, различных поступков, совершаемых детьми на разных стадиях или уровнях развития. Многозначность внешне как будто тождественного поступка, связанную с различием его внутреннего психологического содержания, приходится учитывать постоянно, когда, основываясь на каком-нибудь поступке человека, судят о его характере. Внешне однородные и как будто тождественные поступки могут совершаться по самым различным мотивам, выражая совершенно разнородные черты характера или 322 установки человека, так же как внешне различные и как будто даже противоположные поступки могут применительно к конкретным условиям в различных ситуациях явиться выражением одних и тех же свойств и установок личности. Для того чтобы судить о подлинной природе поступка, надо вскрыть его мотивы, его внутреннее психологическое содержание. Иногда достаточно совсем, казалось бы, ничтожного сдвига в задаче, разрешаемой действием, и внешне одно и то же действие приобретает иной психологический смысл; вместе с тем изменяется и самое его протекание."Два не сравнимых между собой психологических состояния, - пишет в своих воспоминаниях М.А. Чехов, - переживает человек, если он только показывает или если выполняет сам. У человека показывающего есть известная уверенность, есть легкость и нет той ответственности, которая лежит на человеке делающем. Благодаря этому показывать всегда легче, чем делать самому, и показ почти всегда удается. Е.Б. Вахтангов владел психологией показа в совершенстве. Однажды, играя со мной на биллиарде, он демонстрировал мне свою удивительную способность. Мы оба играли неважно и довольно редко клали в лузы наши шары. Но вот Е.Б. Вахтангов сказал: теперь буду тебе показывать, как нужно играть на биллиарде! - и, переменив психологию, он с легкостью и мастерством положил подряд три или четыре шара. Затем он прекратил эксперимент и продолжал игру по-прежнему, изредка попадая шарами в цель"^. В жизни постоянно приходится убеждаться в том, как многозначно поведение людей, точнее, внешняя его сторона, какое широкое поле для различных истолкований оставляет изолированно взятый акт поведения. В повседневной жизни, общаясь с людьми, мы ориентируемся в их поведении, поскольку мы как бы "читаем" его, т.е. расшифровываем значение его внешних данных и раскрываем смысл получающегося таким образом текста в контексте, имеющем свой внутренний психологический план. Это "чтение" протекает бегло, поскольку в процессе общения с окружающими у нас вырабатывается определенный более или менее автоматически функционирующий психологический подтекст к их поведению. В обычных более или менее тривиальных жизненных ситуациях, когда к тому же мы не заинтересованы в особенно глубоком проникновении в истинный смысл поведения окружающих нас людей, в понимании подлинных их мотивов и целей, процесс интерпретации их поведения, раскрывающий его психологическое содержание, не выделяется особо. Но стоит нам столкнуться  со сколько-нибудь для нас неожиданным поступком не безразличного для нас человека, как невольно мы задаем себе вопрос, что бы это могло означать, что этот человек так поступил: не явился в условленный час, когда мы его ждали, пошел куда-то, где, казалось бы, ему не надлежало быть, и т.п. Вопрос о психологической квалификации поступка в таком случае отчетливо выделяется из простой регистрации его внешней стороны. Для разрешения этого вопроса о внутреннем психологическом содержании, о мотивах и т.д. поведения мы начинаем пристальнее наблюдать за дальнейшим внешним поведением этого человека, за тем, как он поступит в ряде других случаев, чтобы сопоставлением данных о его внешнем поведении при различных условиях исключить одно из представлявшихся первоначально возможным и подтвердить другое психологическое истолкнование его поведения. Объективное психологическое наблюдение как метод научного психологического познания разрешает в принципе ту же задачу, но лишь более систематическим образом. Подлинным предметом объективного наблюдения в психологии человека являются поступки, поведение людей, всегда включающее внутреннее психологическое содержание. Для того, чтобы определить поступок, надо вскрыть это последнее - его внутреннее мотивационное психологическое содержание. Внешняя результативная сторона поступка или действия - это еще не поступок, а лишь внешняя форма его. Определить поступок можно только в контексте, включающем психологические компоненты. ^ Чехов М.А. Путь актера. М., 1928. С. 90-91. В данном случае произошел лишь небольшой сдвиг в задаче, которую разрешает внешне одно и то же действие, и уже это сказалось очень наглядно. Иногда изменение задачи, разрешаемой в различных случаях внешне одним и тем же действием, может коренным образом изменить природу поступка. II* 323 Внешняя сторона отдельно взятого поступка обычно не содержит данных для однозначного его определения в его внутреннем психологическом содержании. Это последнее всегда представлено в данных внешнего поведения, но по большей части в виде переменных, которым может быть приписано несколько различных значений, хотя в самом поступке как реальном явлении они имеют одно определенное. Первая задача психологического познания - определить внутреннее психическое содержание поведения. Для ее разрешения психологическое познание, пользуясь объективным психологическим наблюдением, поступает так же, как всякое научное познание: оно идет от данных к гипотезам, чтобы проверить эти последние на новых контрольных данных; оно переходит от фактов, которые всегда, впрочем, уже заключают какуюто теоретическую интерпретацию, к их истолкованию с тем, чтобы проверить это истолкование на новых фактах. Эти последние могут потребовать новой интерпретации, так же как новая интерпретация, в свою очередь, может потребовать привлечения новых фактов. В данном случае, при объективном психологическом наблюдении, задача заключается в том, чтобы, приняв гипотетически то или иное психологическое истолкование исходных данных внешнего поведения, затем выявить новые данные внешнего же поведения, которые, проверяя (подтверждая, опровергая или преобразуя) первоначально более или менее гипотетически принятое психологическое истолкование, в конце концов, позволили бы однозначно определить поведение в его внутреннем психологическом содержании. Психологическое истолкование данных внешнего поведения правильно, если заключенное в нем понимание внутренней психологической природы актов поведения дает закономерное объяснение его внешнего протекания в различных условиях. В тех случаях, когда сопоставлением данных простого наблюдения за внешним ходом поведения не удается однозначно определить психологическую природу составляющих его поступков, психологическое познание переходит к наблюдению экспериментальному. Задача психологического эксперимента заключается, в конечном счете, в том, чтобы варьированием условий, в которых совершается поступок, исходя из внешней его стороны, выявить внутреннее его содержание и, таким образом, однозначно определить поступок или действие. И исходными, и контрольными инстанциями психологического познания при объективном наблюдении служат внешние данные поведения. Но, отправляясь от них как исходного материала, определяющего условия разрешаемой психологическим познанием задачи, психологическое познание направляется как на свой объект, на действие, на поведение, на поступки людей в их внутреннем психологическом содержании. В результате оказывается, что психологическое познание, исходящее из данных самонаблюдения, и психологическое познание, отправляющееся от внешних данных поведения, лишь с разных сторон вводят нас в один и тот же контекст, контекст жизни и деятельности людей, который включает данные как поведения, так и переживания в непрерывной связи. Несостоятельным оказывается представление традиционной интроспективной психологии о том, что предметом самонаблюдения является замкнутый в себе, обособленный, внутренний мир, и представление поведенческой психологии, согласно которому предметом объективного наблюдения служит внешнее поведение. В действительности и самонаблюдение и внешнее объективное наблюдение как метод психологического познания лишь исходят из различных данных, но имеют один и тот же предмет. Они приводят к его познанию, соотнося одни и те же данные; и лишь соотнося данные поведения и показания переживания, сознания, можно определить предмет психологического познания. Ни "непосредственные данные" сознания, ни "непосредственные данные" поведения сами по себе не составляют предмета психологического познания; и одни и другие образуют лишь исходные данные, отправляясь от которых психологическое познание раскрывает подлинный свой предмет. Так в методах реализуются и подтверждаются исходные установки, определяющие предмет психологии: не замкнутый в себе внутренний мир обращенного на самого себя сознания и не внешнее лишь поведение, а внутренний, психологический план жизни и деятельности людей - подлинный предмет психологии. Итак: 1. Объективное психологическое наблюдение, как оно осуществляется повседневно в жизни и в более специализированных формах в науке, так же радикально отличается от метода поведенческой психологии, как самонаблюдение, которое дает подлинное самопознание, от интроспекции интроспекционистов. 2. Природа объективного наблюдения как метод психологического познания определяется природой предмета, на который оно направляется. Объективное психологическое наблюдение - это применительно к психологии человека наблюдение, имеющее своим предметом поведение, поступки людей. Поступки же или действия человека всегда имеют то или иное внутреннее психологическое содержание. Отправляясь от внешней стороны поведения, наблюдение направляется на действие или поступок, который всегда включает психологическое содержание. 3. Непосредственно наблюдаемая внешняя сторона поведения, как бы внешний рисунок или каркас его воспринимается человеком и как бы "читается" в контексте людских взаимоотношений. В этом контексте внешние данные поведения приобретают некоторое внутреннее психологическое значение и читаются как поступки или действия. 4. В привычных, повседневных условиях это "чтение" совершается автоматически. Всякий поступок или действие человека, представленное для внешнего наблюдения, первично своей внешней стороной, непосредственно воспринимается как поступок с определенным внутренним содержанием. Психологическое познание людей в этих случаях представляется непосредственным, интуитивным. Однако внешняя сторона изолированно взятого акта не определяет однозначно его внутреннего содержания. Задача наблюдения в жизни, систематического наблюдения и эксперимента в научном познании заключается в том, чтобы превратить отношение между внешним протеканием поведения и его внутренним содержанием из многозначного в однозначное и, таким образом, определить поступок в его внутреннем содержании. Объективное наблюдение как средство психологического познания в этих целях подбирает такие условия, при которых внешний акт поведения раскрывает психологическое5. Анализ объективного психологического наблюдения, простого и экспериментального, показывает, что подлинное объективное наблюдение в качестве пути психологического познания вовсе не является (как это кажется представителям механистического поведенчества) внешней противоположностью методам, которые исходят из сознания и пользуются самонаблюдением. В действительности внешнее "объективное" психологическое наблюдение и самонаблюдение лишь с разных сторон, исходя из различных отправных точек, вводят в один и тот же контекст: в нем поведение, как правило, включает психические компоненты, а психическое выступает как специфическая составная часть предметной деятельности. Таким образом при психологическом анализе поведения так же, как при анализе показаний сознания, вскрывается единство внешнего и внутреннего. Это единство является основой подлинно научного, объективного познания психики. Оно открывает возможность идти к познанию внутреннего содержания личности, ее переживаний, ее сознания исходя из внешних данных ее поведения, из дел ее и поступков. Оно дает возможность проникать через внешние проявления человека, через его действия и поступки в его сознание, вместе с тем освещая психологические особенности его поведения. Если бы этого отношения между внутренней психологической природой акта и его внешним протеканием вовсе не существовало, объективное психологическое познание было бы невозможно; если бы оно всегда было адекватно, так что каждый совершенный акт не требовал бы никакого истолкования для квалификации его внутренней природы, психологическое познание было бы излишне. Но это отношение существует, и оно не однозначно; поэтому психологическое познание и возможно и необходимо. Всякое познание, как бы теоретично они ни было, имеет отношение к жизни, к практике, к судьбам людей, поскольку в качестве познания оно раскрывает нам действительность и обусловливает возможность действовать в ней. Теоретическое познание, таким образом, это тоже знание практическое, но только более далекой и широкой перспективы. Поэтому правильная постановка психологического познания это не только вопрос абстрактной теории, но и дело, имеющее реальный, практический, жизненный смысл. Правильно поставленное психологическое познание исходит из жизни и ее запросов и ставит себе целью решение жизненных проблем. Познание жизни и ее изменение необходимо взаимосвязаны. Связь между психологическим познанием и практической деятельностью, в которой оно находит себе применение, двусторонняя. С одной стороны, для решения ряда вопросов практической жизни, связанных с воздействием на людей, их формированием и воспитанием, необходимо уметь раскрыть внутреннее психологическое содержание их действий. С другой - в процессе воздействия на людей особенно глубокое, жизненное познание их психологии и достигается. Связь психологической науки с практикой должна быть заложена в самых основах теории. Для того чтобы изменять явления, направлять развитие, формировать те или иные свойства, надо знать, чем они детерминируются. Правильное решение вопроса о детерминации психических явлений - главная теоретическая предпосылка построения и развития психологической науки, связанной с практикой, с жизнью и способной служить ее активному изменению, ее совершенствованию. Участие психологии в решении задач, которые ставит жизнь, приобретает особую остроту в наше время - глубокой перестройки общества и необходимости воспитания человека - его строителя. Часть вторая ВОПРОСЫ ИСТОРИИ ОБЩИЕ ПРОБЛЕМЫ О философских основах психологии. Ранние рукописи К. Маркса и проблемы психологии Советская психология строится на основе марксистской философии. Этим определяется путь, направление, которым она идет. Но психологическую науку нельзя в готовом виде найти в каких-либо произведениях основоположников марксизма-ленинизма. Ни Маркс, ни Ленин, как известно, не писали специальных психологических трактатов. Поэтому есть лишь один путь для построения советской психологии - это путь творческого исследования. В числе произведений К. Маркса существует только одна работа, в которой заключена целая система высказываний, непосредственно относящихся к психологии. 326 Мы имеем ввиду одно из ранних произведений Маркса "Экономическо-философские рукописи 1844 года"'. В последнее время эти рукописи привлекли очень большое внимание зарубежных интерпретаторов марксистской философии по большей части из числа противников марксизма^. Поскольку это единственное произведение, в котором заключен значительный ряд положений, непосредственно касающихся психологии, оно издавна привлекало к себе большое внимание советских психологов. (На нее в основном опиралась и наша давнишняя статья "Проблемы психологии в трудах К. Маркса"^). Ссылки именно на эту работу Маркса, на заключенные в ней высказывания и поныне чаще всего встречаются в работах советских психологов. Рукописи 1844-го года действительно представляют большой интерес. Это первый и очень значительный шаг молодого Маркса на пути от Гегеля к марксизму. Через всю рукопись проходят, не умолкая, бои со старым, не позволяющие оторваться от противника, требующие непосредственного боевого контакта с ним, и тут же, на этих же страницах постоянно чувствуется дыхание нового, на ваших глазах совершающееся нарождение больших новых мыслей, устремленных в будущее. Они выступают здесь с той непосредственностью, свежестью и страстностью, которая бывает свойственна только впервые нарождающемуся и завоевывающему себе право на жизнь в острой схватке с прошлым. Рукопись, страницы которой отражают эту ' См.: Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М.: Госполитиздат, 1956. С. 517-642, ^ Ср., например: Bekker К. Marx'philosophische Entwicklung, sein Verhaitnis zu Hegel. Zurich: New York, 1940, (см. особенно гл. II. Die pariser Manuskriepte); Согни A. Karl Marx et al pensee modeme: Contribution & l'Etude de la Foennation du Marxisme. P., 1948; Hyppolile 1. Logique et Existense. Univer France Press, 1953 (см. последнюю главу, посвященную Марксу), См. также: Hyppolile J. Etudes sur Hegel et Marx. Riviere, 1975; и др. его статьи, посвященные Марксу; Calvel 1. La Pens^e de Karl Marx. P., 1956: и т.д. Многочисленные зарубежные не - или (по большей части) антимарксистские работы, посвященные рукописи 44-го года, выдвигают прежде всего то положение, что эта рукопись - единственная (если не считать коротких тезисов о Фейербахе) работа Маркса, посвященная собственно философским проблемам. На этом основании это раннее произведение Маркса в известном смысле очень "поднимается". Только оно, по мнению этих авторов, позволяет говорить о Марксе как философе в собственном смысле слова. Признание этого произведения Маркса единственным непосредственно от Маркса исходящим изложением его философии используется для того, во-первых, чтобы снизить значение поозднейших работ Маркса, и, во-вторых, объявить труды всех последующих представителей марксизма неаутентичным источником подлинной философии Маркса, противопоставив им Маркса 1844 г. В тех случаях, когда и позднейшие труды Маркса - в частности, "Капитал" - рассматриваются в философском плане, как, например, у Ипполита и у Биго, более поздние работы интерпретируются, исходя из этого раннего произведения, вместо того, чтобы наоборот, рассматривать это раннее произведение в свете последующих трудов. Выдвижение этой ранней работы, в которой Маркс еще широко пользуется гегелевской терминологией и в борьбе с ним еще непосредственно исходит из него, используется некоторыми (например, тем же Ипполитом) для того, чтобы как можно больше сблизить Маркса с Гегелем и при этом признать, якобы, превосходство Гегеля над Марксом. Еще дальше идут представители католической философии, тоже уделяющие большое внимание парижским рукописям Маркса - такие, как, например, Кальвес. В своей объемистой книге, посвященной мысли Маркса ("La pens6e de Karl Marx"), он подробнейшим образом излагает концепцию рукописи 44-го года так, как если бы Маркс никогда ничего другого и не создал. Он при этом очень благосклонно относится к марксовским концепциям 44-го года - не только собственно философской, но и социальной или социологической. Он по большей части все одобряет, со всем соглашается за исключением одной "малости", раскрывающейся под самый конец. "Малость" ж&эта, в-когоройон-расход11ТСЯ-с.Марксом.заключается_ только в одном: задачи - философские, исторические и общечеловеческие, которые справедливо, по его мнению, ставит Маркс, - разрешить может и действительно разрешает католическая церковь и только она одна: разрешение этих задач - миссия не пролетариата, а Мессии - Христа и христианской, католической церкви. Так Кальвес понял Маркса! На сигнях страниц как будто предельно старательно, нарочито объективистически излагая Маркса ("Экономическо-философские рукописи 1844 года") Кальвес внешне прикидывается как бы сторонником Маркса и лишь под конец он, как оборотень, вдруг выявляет себя как его злейший, непримиримый враг. То обстоятельство, что эта рукопись Маркса так используется враждебными марксизму силами, не должно, мы полагаем, служить основанием для того чтобы нам не уделять ей внимания, отдавая, таким образом, это произведение Маркса в монопольное пользование противников марксизма. Наоборот, нужно сделать ее предметом тщательного анализа с наших позиций. " См.: Сов. психотехника. 1934. № 1. Т. VII. борьбу, - это, конечно, документ, который не может не привлекать к себе внимания. Для психологии она представляет существенный интерес не только тем, что в ней сказано непосредственно про психологию, но и вообще про человека, а проблема человека стоит в центре этой рукописи. В рукописи 1844-го года впервые сформулированы Марксом по крайней мере т р и основные мысли, имеющие решающее значение для психологии. Первая из этих мыслей заключается впризнании роли практической (и теоретической) деятельности человека, труда вформировании человека и его психик и. В понимании человека как результата его собственного труда - пусть в ложной мистифицированной форме - Маркс усматривает "величие гегелевской "Феноменологии" и ее конечного результата"^. В раскрытии этого положения в его истинном, не мистифицированном содержании Маркс видит свою первую задачу. Это положение, как известно, прочно, навсегда входит в марксистскую философию. Уже в тезисах о Фейербахе (весна 1845 г.) Маркс напишет: "Главный недостаток всего предшествующего материализма - включая и фейербаховский - заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно" (тезис 1). Положение о роли деятельности в формировании психических свойств человека, начиная с 30-х годов, прочно входит и в советскую психологию. С этой первой мыслью неразрывно связана вторая: порождаемый человеческой деятельностью предметный мир обусловливает все развитие человеческих чувств, человеческой психологии, человеческою сознания. Маркс специально отвергает ту мысль, будто человек начинает с "чистой деятельности" (т.е. деятельности, определяемой лишь субъектом, безотносительно к объекту) и затем переходит к "творению предмета"^. Деятельность человека представляет собой для Маркса диалектику субъекта и объекта. Отношение к объекту входит в определение самого субъекта. Говоря терминологией юного Маркса: "опредмечивание" есть одновременно и "распредмечивание". Анализируя в "Капитале" труд, уже зрелый Маркс, отбрасывая заимствованную у Гегеля терминологию, но сохраняя по существу выделенную им еще в парижской рукописи 44-го года мысль, скажет, что в труде деятельность субъекта и предмет взаимопроникают друг в друга. В самом деле, с одной стороны, продукт труда является порождением человека, его деятельности, но вместе с тем сама эта деятельность насквозь обусловлена ее продуктом - свойством материального объекта, с которым имеет дело человек, и объективными требованиями, исходящими от продукта, который должен возникнуть в результате данной деятельности. Поэтому, с одной стороны, порождения человеческой деятельности представляют собой выявление, объективное обнаружение его самого. Говоря словами парижской рукописи: "предметное бытие промышленности является раскрытой книгой человеческих сущностных сил, чувственно представшей перед нами человеческой психологией..."^. Поэтому "такая психология, для которой эта книга, т.е. как раз чувственно наиболее осязательная, наиболее доступная часть истории, закрыта, не * "Величие гегелевской "Феноменологии" и ее конечного результата - диалектики отрицательности как движущего и порождающего принципа, - пишет Маркс, - заключается ...в том, что Гегель рассматривает самопорождение человека как процесс, рассматривает опредмечивание как распредмечивание, как самоотчуждение и снятие этого самоотчуждения, в том, что он, стало быть, ухватывает сущность труда и понимает предметного человека, истинного, потому что действительного, человека как результат его сообственного труда". (Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956. С. 627). ' Пользуясь языком того периода, Маркс пишет: "Дело обстоит не так, что оно ("предметное существо") в акте полагания переходит от своей "чистой деятельности" к творению предмета, а так, что его предметный продукт только подтверждает его предметную деятельность, его деятельность как деятельность предметного природного существа" (Там же. С. 630-631). ^ Там же. С. 594. может стать действительно содержательной и реальной наукой"^. Именно из отношения к объекту (и, как мы увидим дальше, к другим людям) черпает человеческая деятельность, деятельность субъекта свою содержательность - то объективное содержание, которое отличает ее от "чистой", лишь субъективной, пустой, голой активности, к которой сводит человеческую деятельность идеалист. С другой стороны, сам человек, его психология, взятая содержательно, обусловлена продуктами, результатами человеческой деятельности. "Лишь благодаря предметно развернутому богатству человеческого существа развивается, а частью и впервые порождается, богатство субъективной человеческой чувственности: музыкальное ухо, чувствующий красоту формы глаз, - короче говоря, такие чувства, которые способны к человеческим наслаждениям и которые утверждают себя как человеческие сущностные силы. Ибо не только пять внешних чувств, но и так называемые духовные чувства, практические чувства (воля, любовь и т.д.), одним словом, человеческое чувство, человечность чувств, возникают лишь благодаря наличию соответствующего предмета, благодаря очеловеченной природе"^. И дальше: "Таким образом необходимо опредмечение человеческой сущности - как в теоретическом, так и в практическом отношении, - чтобы, с одной стороны, очеловечить чувства человека, а с другой стороны, создать человеческое чувство, соответствующее всему богатству человеческой и природной сущности"^ . Ядро и этой мысли сохраняется у Маркса и в его более поздних произведениях: согласно известной формуле "Капитала", изменяя "внешнюю природу", человек "изменяет свою собственную природу"'^. Продолжение по существу той же линии мы находим в известной мысли Маркса, согласно которой потребности человека, обусловливающие необходимость производства, сами обусловлены в своем развитии производством, его продуктами, предметами, которые оно создает для удовлетворения человеческих потребностей. Положение, согласно которому деятельность в психологии человека обусловлена его отношением к объекту, к природе, черпая из этого отношения свою содержательность, существенно дополняется мыслью, с полной отчетливостью высказанной уже в парижской рукописи 44-го года. Согласно этой мысли, свою объективную содержательность психология человека и его деятельность черпают из отношения человека к другому человеку, к обществу. Поэтому "чувства общественного человека суть иные чувства, чем чувства необщественного человека"". Общественное отношение к другим людям опосредствует у человека и самое отношение его к природе, вообще к объекту. Человек существует как человека лишь благодаря своему отношению к другому человеку. В "Капитале" Маркс скажет: "Лишь отнесясь к человеку Павлу как к себе подобному, человек Петр начинает относиться к самому себе как к человеку. Вместе с тем и Павел как таковой, во всей его павловской телесности, становится для него формой проявления рода "человек""'^ В "Экономическо-философских рукописях 1844 года" Маркс писал: "Человек производит человека - самого себя и другого человека...", "предмет, являющийся непосредственным продуктом деятельности его индивидуальности, вместе с тем оказывается его собственным бытием для другого человека, бытием этого другого человека и бытием последнего для первого"". "Таким образом, общественный характер присущ всему движению; как само общество производит человека как " Там же. С. 595. " Там же. С. 593-594. " Там же. С. 594. '° Маркс К. Капитал, 2-е изд. Т. 1. С. 184. " Маркс К.. Энгельс Ф. Из ранних произведений. С. 593. ^ Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 59. (Примечание). ^ Маркс К.. Энгельс Ф. Из ранних произведений. С. 589. человека, так и он производит общество. Деятельность и пользование ее плодами, как по своему содержанию, так и по способу существования, носят общественный характер: общественная деятельность и общественное пoльзoвaниe"''*. И далее: "Общественная деятельность и общественное пользование существуют отнюдь не только в форме непосредственно кооллективной деятельности и непосредственно коллективного пользования, хотя коллективная деятельность и коллективное пользование, т.е. такая деятельность и такое пользование, которые проявляются и утверждают себя непосредственно в действительном общении с другими людьми, окажутся налицо всюду, где вышеуказанное непосредственное выражение общественности обосновано в самом содержании этой деятельности или этого пользования и соответствует его природе. Но даже и тогда, когда я занимаюсь научной и т.п. деятельностью, - деятельностью, которую я только в редких случаях могу осуществлять в непосредственном общении с другими, - даже и тогда я занят общественной деятельностью, потому что я действую как человек. Мне не только дан, в качестве общественного продукта, материал для моей деятельности - даже и сам язык, на котором работает мыслитель, - но и мое собственное бытие есть общественная деятельность; а потому и то, что я делаю из моей особы, я делаю из себя для общества, сознавая себя как общественное существо"'^. Приводя эти высказывания Маркса, особенно заключительное положение, рассматривающее бытие человека ("мое собственное бытие") как "общественную деятельность", нужно сразу же отметить, что понять их надлежащим образом можно, только учтя то, как Маркс в той же рукописи трактует вопрос о соотношении человека и природы, общественного и природного, естественного, - проблема, которой мы коснемся дальше. Из общественной природы человека вытекает и зависимость его "чувств" от условий общественной жизни. Изменение "чувств" человека при переходе от общественного строя, построенного на частной собственности, к коммунизму - важнейшая тема рукописи 44-го года. Из признания общественной обусловленности человеческой психологии закономерно следует третье положение: человеческая психология, человеческие чувства - продукт истории. "Образование пяти внешних чувств - это работа всей до сих пор протекшей всемирной истории"^. Эту историческую обусловленность человеческих свойств Маркс потом конкретно покажет в отношении способностей. Уже в рукописи 44-го года Маркс, резюмируя точку зрения А. Смита, пишет: "Разнообразие человеческих дарований - скорее следствие, чем причина разделения труда..."'". Это положение, впервые сформулированное в парижской рукописи, затем повторяется в "Нищете философии"^ и развивается в "Капитале". В "Капитале" Маркс пишет: "Различные операции, попеременно совершаемые производителем товара и сливающиеся в одно целое в процессе его труда, требуют от него напряжения различных способностей. В одном случае он должен развивать больше силы, в другом случае - больше ловкости, в третьем - больше внимательности и т.д., но один и тот же ^ Там же. " Там же. С. 590. "Там же. С. 594. '" Там же. С. 613. '* В "Нищете философии" Маркс, полемизируя с Прудоном, приводит выдержку из работ А. Смита, который пишет, что "различные предрасположения, отличающие, по-видимому, друг от друга людей различных профессий, когда они достигли зрелого возраста, составляют не столько причину, сколько следствие разделения труда". Присоединяясь к мнению А. Смита о том, что "различие между индивидами по их природным способностям гораздо менее значительно, чем нам кажется..,", Маркс добавляет: "Первоначальное различие между носильщиком и философом менее значительно, чем между дворняжкой и борзой. Пропасть между ними вырыта разделением труда". (Соч. 2-е изд. Т. 4. С. 148-149). 330 индивидуум не обладает всеми этими качествами в равной мере. После разделения, обособления и изолирования различных операций рабочие делятся, классифицируются и группируются сообразно их преобладающим способностям. Если, таким образом, природные особенности^ рабочих образуют ту почву, в которую пускает свои корни разделение труда, то, с другой стороны, мануфактура, раз она уже введена, развивает рабочие силы, по самой природе своей пригодные лишь к односторонним специфическим функциям"^. Итак, "природные особенности рабочих образуют ту почву, в которую пускает свои корни разделение труда", но раз уже введенное разделение труда формирует и трансформирует человеческие способности. Возникая на почве "природных особенностей", они не являются неизменными; они изменяются с изменениями, происходящими в общественной жизни. Маркс выявляет зависимость структуры человеческих способностей от исторически изменяющихся форм разделения труда, конкретно демонстрируя в блестящем и тонком анализе изменение психологии человека при переходе от ремесла к мануфактуре, от мануфактуры - к крупной промышленности, от ее начальных - к более поздним зрелым капиталистическим формам^. Здесь центральное значение имеет обнаружение того, как развитие мануфактуры и разделение труда приводят к крайней специализации способностей, к формированию "частичного рабочего, простого носителя известной частичной общественной функции", а развитие автоматизации, при которой труд теряет характер специальности, приводит к замене его "всесторонне развитым индивидуумом, для которого различные общественные функции представляют сменяющие друг друга способы жизнедеятельности"^. * * * Все три выше сформулированные положения (отвлекаясь пока от специфических особенностей некоторых из вышеприведенных Марксовых формулировок) прочно вошли в марксизм и незыблемо определяют основные черты советской психологии. Однако в рукописях 1844-го года эти положения неразрывно сплетены с другими, которые наложили свой неизгладимый отпечаток не только на их формулировку, но и на их конкретное содержание. И нужен специальный анализ для того, чтобы уяснить себе их подлинное содержание и скрытую в марксовских формулировках этой рукописи проблематику. Рукописи Маркса 1844-го года представляют собой "расчет" его с Гегелем^. Как '" В "Экономическо-философских рукописях 1844 года" Маркс очень подчеркивает эту природную основу способностей: "Человек является непосредственно природным существом. В качестве природного существа, притом живого природного существа, он... наделен природными силами, жизненными силами, являясь деятельным природным существом; эти силы существуют в нем в виде задатков и способностей..." (Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. С. 631). " Маркс ^.Капитал.Т. hC:356" Там же. Гл. XII и XIII. " Там же. С. 493. ^ Как всякая истинно большая философская концепция, философская концепция Маркса возникла не на пустом месте и не в проселочном закоулке, а на большой столбовой дороге философской мысли. Поэтому, развивая собственную философскую концепцию, Маркс, естественно, должен был расчистить себе дорогу критикой своих предшественников. Маркс поэтому начал со сведения своих философских "счетов" со своими крупнейшими и ближайшими предшественниками - с Гегелем и Фейербахом. Критике Гегеля были посвящены сначала подготовительная сравнительно специальная работа: "К критике гегелевской философии права. Введение" (конец 1843 - январь 1844 г.). (Соч. Т. 1. С. 414-429) и затем "Экономическо-философские рукописи" (особенно раздел, озаглавленный в издании "Из ранних произведений", "Критика гегелевской диалектики и гегелевской философии вообще"); критика Фейербаха, подготовленная этой рукописью, была затем завершена краткими и фундаментальными "Тезисами о Фейербахе". (Последующие критические работы: "Святое семейство или критика критической критики. Против Бруно Бауэра и компании" и "Немецкая идеология. Критика новейшей немецкой философии в лице ее представителей - Фейербаха, В. Бауэра и Штирнера - и немецкого социализма в лице его различных пророков" - полемические прои331 бблыыая часть подобных работ, эта работа Маркса косвенно обусловлена позицией его противника уже в силу того, что он от нее отталкивается. Как бы ни были различны ответы, даваемые одним и другим на стоящие перед ними вопросы, исходные вопросы у них в какой-то мере общие. Отправной точкой всех рассуждений Маркса является понятие "отчуждение", которое он выделяет как основное в гегелевской концепции (это понятие стояло и в центре фейербаховской критики религии). Человек для гегелевской философии выступает лишь в виде духа или самосознания. Гегель исходит из "чистого" мышления, "чистого" сознания; поэтому природа и весь предметный мир, порождаемый человеческой деятельностью, представляются как отчуждение духа; предметность и отчуждение сливаются. Задача философии духа заключается в том, чтобы, пройдя через неизбежное "опредмечивание", осуществить его "распредмечивание" и, таким образом, снять "отчуждение", снова освоить природу, предметный мир, вернуть его в недра духа, самосознания. Так, говоря совсем кратко, раскрывает Маркс основной смысл гегелевской философии. В своей критике Гегеля Маркс прежде всего расчленяет неразрывно связанные у Гегеля понятия опредмечивания и отчуждения. У Гегеля эти понятия оказались слитыми в силу того, что на место реального субъекта - человека - он подставил абстракцию мышления, сознания, духа как сущность человека. Только поэтому всякая предметность оказалась отчуждением. Маркс усматривает у Гегеля три ошибки. Первая, основная, заключается в только что отмеченной подстановке на место человека как реального субъекта абстракции мышления, сознания или самосознания; вторая, с ней связанная, - в трактовке всякой предметности как отчуждения и в связи с этим - в идеалистическом стремлении под видом борьбы с отчуждением снять весь предметный мир, вобрав и растворив его в абстракции мышления. Наконец, третьей, особенно Марксом отмечаемой и разоблачаемой, ошибкой Гегеля является то, что в соответствии с исходным положением гегелевской концепции, обусловившим отождествление опредмечивания, предметности с отчуждением, Гегель превращает снятие отчуждения в чисто умственную операцию, ничего не меняющую в действительности, в реально совершающемся отчуждении продуктов человеческой деятельности. О гегелевском понимании "снятия" Маркс говорит, что в нем заключается "корень ложного позитивизма Гегеля, или его 'лишь мнимого критицизма"^ - того позитивизма, который нашел себе теоретическое выражение в тезисе "все действительное разумно" и практически привел к оправданию действительности прусского монархического государства. "Снятие" у Гегеля - это чисто идеальная операция: переход от низшей формулы к высшей соединяется с диалектическим пониманием этой низшей формы как "неистинной", несовершенной, как низшей. Но после этого "снятия" низшая форма, над которой теперь надстроилась высшая, остается в полной неприкосновенности тем, чем она была. "Человек, понявший, что в праве, политике и т.д. он ведет отчужденную жизнь, ведет в этой отчужденной жизни как таковой свою истинную человеческую жизнь"^. "И таким образом после упразднения, например, религии, после признания в религии продукта самоотчуждения он все же обретает себя подтвержденным в религии как религии"^. Не требуется переделки, достаточно понимания. Для Маркса "снятие" - не только идеальная операция, а процесс реальной перезведения, направленные против современников, были, как известно, написаны Марксом уже совместно с Энгельсом.) Из ранних критических произведений, в которых Маркс с боем прокладывал себе путь к своей философской концепции, "Экономическо-философские рукописи 1844 года" привлекают к себе сейчас особое внимание. ^ Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. С. 634. ^ Там же. ^ Там же. делки; нужна не "критика" (излюбленный термин младогегельянцев), а революция. Центральным звеном концепции, которую в парижской рукописи 44-го года развивает Маркс, противопоставляя ее гегелевской концепции, является восстановление в правах человека, подстановка на место абстрактного мышления, духа, самосознания реального человека. С этим связано расчленение понятий опредмечивания и отчуждения^. Под отчуждением Маркс понимает отчуждение в собственном смысле - совершающееся в капиталистическом обществе, построенном на частной собственности, отчуждение продуктов труда рабочего^. Снятие этого отчуждения, являющегося не идеальной мыслительной операцией, а реальным общественным явлением, требует соответственно не только новой теоретической интерпретации общественных явлений, а реального революционного изменения общественного порядка, который это отчуждение порождает. Идеалистические гегельянствующие противники Маркса пытались доказать, что в этом споре Маркса с Гегелем истина на стороне последнего. Они обвиняли Маркса прежде всего в том, что большую, "вечную" философскую проблему он свел к частной экономической проблеме, ограниченной рамками определенного общественного строя. Этим Маркс, якобы, вовсе отстранил от себя ту большую общечеловеческую философскую проблему, которую поставил перед философской мыслью Гегель. Это утверждение вдвойне неправильно. Прежде всего Маркс и самое отчуждение не ограничивал эксплуатацией рабочего. Он скорее видел в нем основной вид отчуждения, являющегося реальной основой всех остальных форм "отчуждения". Для того, чтобы в этом убедиться, достаточно обратиться к "Тезисам о Фейербахе". В четвертом тезисе Маркс не отрицает "факта религиозного самоотчуждения", а выдвигает необходимость другого, чем у Фейербаха (как и у Гегеля), к нему подхода. Недостаточно свести религиозный мир к его земной основе, нужно изменить ту земную основу, те противоречия в ней, которые порождают, обусловливают религиозное самоотчуждение человека^. Таким образом разрешение исторических проблем общественной жизни революционной практикой не вытесняет решение идеологических, философских проблем, а служит им основой. И далее: собственно философская проблема опредмечивания, которая у Гегеля в силу подмены человека мышлением, духом, сведения его к самосознанию выступила как отчуждение, - это философская проблема не сводится Марксом к экономическому явлению отчуждения продуктов труда рабочего в капиталистическом обществе, а отделяется от него. Не у Маркса общая философская проблема сводится к частной экономической, а у Гегеля реальные проблемы общественной жизни тонут в абстрактных философских секуляциях и остаются поэтому реально, практически неразрешенными. Отчленяя опредмечивание от отчуждения, Маркс полностью сохраняет и специальную философскую проблему; он ее не игнорирует, а иначе ставит и иначе разрешает. Разделить обе проблемы надо, потому что это разные проблемы. Проблема опредмечивания, или отчуждения, в гегелевском его понимании, относилась к ^ "Отчуждение" человека в религии стало, как известно, стержнем фейербаховской критики религии. Левый младогегельянец Гесс перенес это понятие на критику социалистических явлений в капиталистическом обществе - в особенности в статье "Ober das Geldwesen", посланной Гессом Марксу для опубликования в "Франко-германских анналах". В этой статье Гесс пытался показать фундаментальный и универсальный характер явления "отчуждения" в экономической и вообще социальной жизни капиталистического общества. Понятие "отчуждения" приобрело, таким образом значительное распространение. ^ С понятием отчуждения явно связано и выступающее в "Капитале" понятие товарного фетишизма, заключающееся в том, что в товарном обществе осуществляемые посредством вещей отношения между людьми представляются отношениями самих этих вещей. Здесь отчуждение человеческих отношений получает у Маркса более общее выражение. " Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 2. отношению мышления и природы; для Гегеля природа представлялась как отчужденная идея, как ее "инобытие". Гегелевская постановка этой проблемы должна быть перевернута с головы на ноги. По отношению к теоретической мыслительной деятельности "отчуждение" - это опредмечивание идей, это проблема объективного идеализма, платонизма, превращающая идеи - продукты мыслительной деятельности людей, познающих явления природы, в гипостазированные сущности, это вопрос о преодолении обособленного существования идей, которые ставит в своей борьбе с платоновским "объективным" идеализмом Аристотель. Нужно говорить не о природе как отчужденной идее, а об отчуждении идеи, отражающей природу, от познаваемой природы и познающего ее человека. Преодоление этого "отчуждения", заключающегося в опредмечивании идей, составляет задачу теоретической философской мысли в этой области. Такова проблема "опредмечивания" в ее истинной постановке. Совсем другую проблему ставит Маркс, говоря об "отчуждении" и его преодолении. Это проблема коммунизма и преодоления отчуждения не только идеального, но и реального, не в мысли только, но и в действительности, путем не одной лишь "критики" (в ее понимании младогегельянцами), а революции. Проблема отчуждения продуктов труда рабочего это тоже философский вопрос. Именно как общефилософский, а не специально экономический ставит его Маркс в "Экономическо-философских рукописях". Превращение продукта труда рабочего в собственность капиталиста рассматривается Марксом не только как узкоэкономическая проблема, касающаяся только экономических категорий, превращение труда в товар и его продуктов в капитал. Это явление рассматривается Марксом вместе с тем как жизненная ситуация и исторически обусловленный способ существования человека - в этом философский смысл этого явления - так же, как коммунизм, упраздняющий порядки капиталистического общества, - это не только новая система производственных отношений, предполагающая и обусловливающая новый уровень производительных сил, это также, и это более всего, новый человек и новые, подлинно человеческие отношения к природе и к другим людям. "Частная собственность сделала нас столь глупыми и односторонними, что какойнибудь предмет является нашим лишь тогда, когда мы им обладаем, т.е. когда он существует для нас как капитал или когда мы им непосредственно владеем, едим его, пьем, носим на своем теле, живем в нем и т.д.,- одним словом, когда мы его потребляем... Поэтому на место всех физических и духовных чувств стало простое отчуждение всех этих чувств - чувство обладания"^. "Поэтому упразднение частной собственности означает полную эмансипацию всех человеческих чувств и свойств; оно является этой эмансипацией именно потому, что чувства и свойства стали человеческими как в субъективном, так и в объективном смысле. Глаз стал человеческим глазом точно так же, как его объект стал общественным, человеческим объектом, созданным человеком для человека. Поэтому чувства непосредственно в своей практике стали "теоретиками". Они имеют отношение к вещи ради вещи, но сама эта вещь есть предметное человеческое отношение к самой себе и к человеку, и наоборот"^'. Таким образом частная собственность и ее положительное упразднение, т.е. коммунизм, никак не ограничиваются экономическими категориями. Речь идет о перестройке всего человеческого существования, всей человеческой жизни. Это не только философская, но и большая философская проблема. Не ^ Маркс К.. Энгельс Ф. Из ранних произведений, С. 592. Маркс поясняет далее свою мысль таким примером: "Удрученный заботами, нуждающийся человек невосприимчив даже к самому прекрасному зрелищу; торговец минералами видит только меркантильную стоимость, а не красоту и не своеобразную природу минерала..." (Там же. С. 594). ^ Там же. С. 592. только как таковая, но и как таковая должна она, в конечном счете, стоять и для нас - и ныне, и всегда в будущем. Для того чтобы это понять, надо уразуметь, что философия не ограничивается той академической "спец"-философией, которая интересуется только специальными проблемами, касающимися ученого или в лучшем случае человека как ученого в этой специальной его функции. Именно из-за того, что современная академическая философия за рубежом превратилась в дисциплину, занимающуюся только специальными проблемами деятельности ученого, а не жизнью человека, она и стала - независимо даже от того, какого философского направления она придерживается, - какой худосочной, высушенной, как бы забальзамированной и недейственной. Не интересующаяся жизнью людей, она сама, естественно, не интересует их. Существует и другая, настоящая большая философия. Проблемами этой философии являются прежде и больше всего проблемы жизни, но не как обывательско-житейские, а как подлиннофилософские, как мировоззренческие проблемы. Эта большая философия не исключает и проблем, связанных с теоретической деятельностью человека как ученого, как мыслителя, но в общем ее контексте она приобретает другой, новый смысл. В центре философской концепции Маркса стоит человек, не абстрактный человек или абстракция человека, как у Фйербаха, а реальный, конкретный человек, живущий в определенной исторически сложившейся и развивающейся ситуации, находящийся в определенных общественных отношениях к другим людям. Проблема человека, восстановление его в его правах, в полноте его прав - такова главная проблема. Именно в силу того, что в центре ее стоит проблема человека, вся рукопись 44-го года, а не только те ее высказывания, которые прямо касаются психических явлений (чувств и т.п.), представляют прямой и острый интерес для психологии. С подстановкой на место абстрактного мышления, духа, самосознания человека как реального субъекта начинает развертываться вся философская проблематика "Экономическо-философских рукописей". Первым, основным является вопрос не о духе и природе, как у Гегеля, а о человеке и природе, о субъекте и предметном мире. Отношение между ними представляется как диалектическая взаимосвязь и взаимозависимость, осуществляющаяся на базе природы как основы. Человек как природное существо целиком обусловлен предметным миром, природой. " Человек является непосредственно природным существом"^. "Быть предметным, природным, чувственным - это все равно, что иметь вне себя предмет, природу, чувство или быть самому предметом, природой, чувством для какого-нибудь третьего существа". "Существо, не имеющее вне себя своей природы, не есть природное существо, оно не принимает участия в жизни природы. Существо, не имеющее никакого предмета вне себя, не есть предметное существо. Существо, не являющееся само предметом для третьего существа, не имеет своим предметом никакого существа, т.е. не ведет себя предметным образом, его бытие не есть нечто предметное. Непредметное существо есть невозможное, нелепое существо (Unwesen)"". Взаимоотношение человека и природы выступает первично как отношение потребности, т.е. нужды человека, в чем-то находящимся вне его, к объекту этой потребности, способному ее удовлетворить. Во взаимодействии человека с природой, с одной стороны, природа, перерабатываемая человеком, создаваемый им таким " Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 631. " Там же. образом предметный мир выступает как вынесенные вовне "сущностные силы" человека; с другой стороны, лишь предметный мир природы порождает и развивает "сущностные силы" человека. С одной стороны, природа, обработанная человеком, - это вынесенная вовне, выступающая в форме объекта собственная природа человека, субъекта; с другой стороны, самая природа человека отчасти развивается, а отчасти порождается предметным миром; с одной стороцы, "все предметы становятся для него опредмечиванием самого себя, утверждением и осуществлением его индивидуальности, его предметами, а это значит, что предмет становится им самим"', "мой предмет может быть только утверждением одной из моих сущностных сил"^, и "предметный продукт только подтверждает его (человека) предметную деятельность..."^; с другой стороны, "лишь благодаря предметно развернутому богатству человеческого существа развивается, а частью и впервые порождается, богатство субъективной человеческой чувственности..."^. Так совершающийся переход "предметно развернутого богатства" из субъекта в объект и из объекта в субъект это и есть "опредмечивание" и "распредмечивание", о котором языком Гегеля говорит Маркс. Таким образом отношение человека и природы выступает как д и алектика субъекта и объекта. С этим связан большой проблемный узел, касающийся взаимоотношений природы и человека как общественного существа, диалектики человека и природы. Вокруг проблем диалектики в настоящее время в зарубежной немарксистской литературе о марксизме ведется острая дискуссия. В центре этой дискуссии у ряда авторов (Кожев - A. Kojeve, Мерло-Понти - Mereleau-Ponty, Сартр - J.P. Sartre и др.) стоит отрицание диалектики природы. Диалектика природы отвергается на том основании, (которое, якобы, находит опору в рукописи 1844-го года - единственном, по мнению критиков, аутентичном изложении философии Маркса им самим), что диалектика может быть только там, где есть сознание, источник всякой негативности. Кальвес не без удивления констатирует тот факт, что Маркс все же одобрил намерение своего друга Энгельса разработать диалектику природы, хотя это начинание как будто, по мнению Кальвеса, противоречит концепций Маркса, о которой он судит по рукописи 44-го года. Суть дела заключается в том, что диалектика в этой рукописи выступает в виде диалектического отношения субъекта и объекта. Отсюда, из диалектичности отношения субъекта и объекта делается, во-первых, тот неправомерный вывод, что диалектично только отношение субъекта и объекта; во-вторых, на место реального субъекта - человека - снова подставляется его сознание. В этом основная ошибка противников диалектики природы, ограничивающих диалектику взаимоотношениями сознания и природы. Помимо того, эти критики марксизма не учитывают того, что для Маркса сам человек есть часть природы, поэтому диалектика субъекта и объекта, которую рассматривает Маркс, сама уже есть диалектика природы или, точнее, существенная часть ее. Таким образом не приходится ни удивляться тому, что марксизм говорит о диалектике природы, ни тем более отрицать ее возможность. Но, конечно, существенным является то обстоятельство, что Маркс в первую очередь выдвинул диалектику взаимоотношений человека и природы и понял ее как диалектику субъекта и объекта. Хотя в "Экономическо-философских рукописях" Маркс не уделяет специального внимания вопросам теории познания, из самой постановки вопроса о диалектике субъекта и объекта следуют существенные выводы для теории познания. Мы хотели бы отметить выводы, следующие если не из прямо сформулированных Марксом положений собственно теории познания, то из общих основ его концепции, изложенной в рукописи 1844-го года. ^Там же. С. 593. "Там же. С. 630. ^Там же. С. 593. Выводы эти двоякого порядка. Из общей концепции Маркса следует, нам представляется, прежде всего, что исходным в теории познания является не отношение мышления, сознания или идеи и предмета, а соотношение человека как субъекта практической и теоретической деятельности и предметного мира. Лишь в рамках этого основного отношения и на его основе должно быть принято и объяснено отношение чувственности и мышления к предмету, к вещи. Это во-первых. И, во-вторых, Маркс, как известно, уже говорит об отражении (Abbildung), подчеркивая этим существование предмета вне сознания человека, вне осознающего его человека: но если Ленин, для которого, на переднем плане, естественно, стоит борьба с физическим и физиологическим идеализмом, затем особенно подчеркивает идеальное, чувственное или мысленное восстановление вещи в образе как результат процесса познания, то у Маркса, для которого не менее естественно особое значение имеет преодоление созерцательности всего предшествующего материализма, по преимуществу подчеркнут диалектический характер процесса, который к этому результату ведет. У Маркса особенно выступает зависимость результата познания не только от объекта, но и от собственной деятельности субъекта, всегда насыщенной общественно выработанным содержанием. Если выводы из работы Маркса распространяются и на этот вопрос, то в центре самой работы стоит все же проблема: человек и природа. На ней мы и остановимся. Тем самым мы снова подойдем к вопросам, имеющим непосредственное отношение к психологии. Согласно концепции рукописи 1844-го года, природа, которая рассматривается по преимуществу как природа, преображенная человеком, и человек, которые как бы соотносительны друг с другом, они взаимно предполагают ("имплицируют") друг друга: природа - это вынесенная вовне сущность человека, превращенная в предмет для него; человек - это "распредмеченная" природа, перенесенная в него, в человека. Поэтому Маркс и утверждает, что "последовательно проведенный натурализм или гуманизм отличается как от идеализма, так и от материализма, являясь вместе с тем объединяющей их истиной обоих"^. Конечно, Маркс и в этой рукописи признает первичность природы, ее существование до человека, так что становление человека - это становление природы человеком. Самое существование природы, таким образом, независимо от человека; то, что природа существует, не зависит от человека, но ч т 6 она есть, определяется ее соотношением с человеком; по своему содержанию она есть то, что она есть для него: "Но и природа, взятая абстрактно, изолированно, фиксированная в оторванности от человека, есть для человека ничто"^. "Мой предмет может быть только утверждением одной из моих сущностных сил...", "смысл какого-нибудь предмета для меня ...простирается равно настолько, насколько простирается мое чувство"^. Эта соотносительность природы и человека, составляющая слабый пункт развитой в парижской рукописи концепции, и делает ее особенно привлекательной для противников диалектического материализма. В основе этой трактовки соотношения природы и человека в рукописи 1844-го года лежит предпосылка, согласно которой природа с самого начала в философском рассмотрении выступает как преобразованная человеком, как предметный мир, порожденный человеком из материала природы. Но эта же предпосылка определила и другие черты в трактовке взаимоотношения человека и природы, наложившие свой отпечаток и на дальнейшую трактовку проблемы: человек и природа. Природа иногда низводится на роль мастерской и сырья для производственной деятельности человека. Для человека как производителя в системе его промышленной деятельности она, " Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 631. "* Там же. С. 640. "Там же. С. 593. действительно, выступает и в этом качестве. Но природа как таковая в целом и ее значение в жизни человека не могут быть сведены только к одной роли. Свести отношение человека к природе только к отношению производителя к производственному сырью значит бесконечно обеднить жизнь человека. Это значит в самых его истоках подорвать эстетический план человеческой жизни, человеческого отношения к миру; более того, это значит - с утратой природы как чего-то ни человеком и никем не сотворенного, извечного, не рукотворного - утерять возможность почувствовать себя частью этого великого целого и, соотнося себя с ним, осознать свою малость и свое величие; это значит утерять то, чего человеку никак нельзя утерять, не подрывая основы своей духовной жизни, т. е. обусловливает масштабность человеческой жизни, позволяя надлежащим образом оценить маленькие и "большие" мелочи жизни. Первично природа детерминирует человека, а человек выступает как часть природы, как естественное или природное существо. Затем, по мере того как природа становится в той или иной мере объектом деятельности человека, человек начинает детерминировать природу, переделывать ее. Как объект общественной человеческой деятельности обработанная человеком природа включается в общественно-исторический процесс развития производительной деятельности людей. Существует и эта обратная зависимость природы от человека, связанная с внедрением человека, его деятельности в природу и освоением природы человеком. Нельзя, однако, забывать, что это процесс, который никогда не является завершенным. Поэтому, и начав выступать ъ новом качестве объекта культуры, природа всегда остается и в своем первичном качестве собственно природы. Человек, для которого природа всецело превратилась бы только в объект человеческой, хозяйственной или производственной деятельности и перестала бы существовать в своей неприкосновенности как природа, лишился бы существенной стороны своей человеческой жизни. Культура, которая вовсе изгнала бы из жизни природу, разрушила бы самое себя и стала бы нестерпимой. В "Экономическо-философских рукописях" Маркса вопрос о человеке и природе ставится далее как вопрос о природном, естественном и обществе нн о м в человеке. " Человек, - пишет Маркс, - является непосредственно природным существом"^ р связи с этим: "Человек есть непосредственный предмет естествознания...w^'. С другой стороны, "природа есть непосредственный предмет науки о человеке"^', поскольку вся история природы трактуется как история "становления природы человеком", "сама история является действительной частью истории природы"^. Поэтому "впоследствии естествознание включит в себя науку о человеке в такой же мере, в какой наука о человеке включит в себя естествознание: это будет одна наука"^; "Общественная действительность природы и человеческое естествознание, или естественная наука о человеке, это - тождественные выражения"^. Это положение о слиянии естествознания, наук о природе и общественных наук, о единой ("одной") науке заманчиво тем, что оно как будто определяет перспективы и указывает направление дальнейшего развития всех наук к единой конечной цели. Создание Науки (с большой буквы) единой и неделимой, центральным предметом которой является человек, особенно соблазнительно для психологии, поскольку эта ^аука. наука о психической деятельносп^чедовека, стоит на стыке естественных^ и общественных наук, будучи связана как с одними, так и с другими. Однако, речь, ^Там же. Стр. 631. ^ Там же. Огр. 596. ^ Там же. ^ Там же. ** Там же. ^ Там же. казалось бы, должна идти не об их слиянии, а об их объединении в единой системе наук. Однако для того, чтобы понять и правильно оценить тезис "Экономическо-философских рукописей 1844 года" о единой науке, объединяющей естествознание и общественные науки, надо отдать себе отчет о его реальном содержании, о тех предпосылках тогдашней концепции Маркса, на которых он зиждется. Этими предпосылками являются отождествление природы с предметным миром, создаваемым человеком из материала природы, и связанное с ним представление, согласно которому вся история природы есть лишь история становления природы человеком, словом, весь тот круг мыслей, который нашел себе выражение в том утверждении, что последовательно проведенный натурализм и последовательно проведенный гуманизм совпадают, сливаются друг с другом и, отличаясь как от идеализма, так и от материализма, являются вместе с тем "объединяющей их истиной обоих"^. К этому надо еще добавить, что положение, сливающее общественные науки с естествознанием, в "одну науку", было выдвинуто еще до создания исторического материализма, до открытия специфических закономерностей общественной жизни и только тогда, до их открытия, оно могло быть выдвинуто. Эти соображения и вообще анализ парижской рукописи Маркса еще раз показывают, как много можно извлечь из произведений Маркса и в том числе из этой ранней его работы для психологии и как мало вместе с тем можно решать вопросы науки вообще и психологии, в частности, слепым, механическим использованием цитат. Не подлежит сомнению, что при изучении психологии человека мы имеем дело с тесной взаимосвязью природного и общественного, но решение вопроса об их соотношении требует не просто слияния всех наук, а сперва тщательной дифференцировки, четкого анализа различных аспектов проблемы. Говоря об общественных явлениях и общественных науках, нужно прежде всего различать науки об обществе и науки о явлениях, общественно обусловленных: одно дело, когда общественная жизнь, жизнь общества сама является предметом изучения, другое - когда она - условие изучаемых явлений, то, что их обусловливает. Психология не является наукой об обществе, но, как и все науки о человеке, она - наука о явлениях, общественно обусловленных; она заключает определенное единство природного и общественного, поскольку она - наука об общественно обусловленных природных, естественных явлениях. Положение о психических явлениях как явлениях природных находит себе конкретизацию в понимании психической деятельности как рефлекторной деятельности мозга, а общественная обусловленность природной, естественной рефлекторной деятельности мозга выражается в наличии действующей во взаимодействии с первой второй сигнальной системы, т.е. в том факте, что для человека и слово является "раздражителем", обусловливающим не только мыслительную деятельность, но и жизнь организма. Уже некоторые формы чувствительности, самого элементарного вида психической деятельности - речевой и музыкальный слух - обусловлены продуктами культуры, общественно-исторического развития - языком и музыкой. Говоря об общественной детерминированности психических явлений, нужно далее различать детерминированность психической деятельности самим фактом общественной жизни (выражающимся прежде всего в наличии у человека речи, обусловливающей самую структуру человеческой психики, человеческого сознания) и зависимость психических явлений от различных форм общественной жизни. Зависимость от самого существования общественной жизни обусловливает черты, общие всем людям, которые выражаются в общих закономерностях психической деятельности человека; зависимость от различных форм общественной жизни обусловливает ^ Там же. С. 631. различные типические характеры эпохи. Словом, для выявления переплетения и взаимосвязи природного и общественного в человеке, в его "психологии" недостаточно общей формулы, нужен конкретный анализ. Высказывания Маркса по психологическим проблемам сосредоточены, как выше уже было сказано, в его рукописи 1844-го года; только в ней мы находим целую систему положений, непосредственно касающихся психологии. В последующих произведениях Маркса, в частности, в написанной совместно с Энгельсом "Немецкой идеологии" (1845-1846), встречаются важные, но лишь одиночные философские высказывания по психологическим проблемам, отражающие дальнейшее развитие марксистской концепции. Таковы в "Немецкой идеологии" фундаментальные положения о сознании: "Сознание [das BewuBtsein] никогда не может быть чем-либо иным, как осознанным бытием {das bewufite Sein}, а бытие людей есть реальный процесс их жизни"^. В связи с этим "соответствующим действительной жизни" объявляется лишь такой подход к сознанию, при котором "исходят из самих действительных живых индивидов и рассматривают сознание только как их сознание". "Не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание"^. В этих положениях уже преодолена установка рукописи 1844-го года на то, чтобы синтезом гуманизма и натурализма снять противоположность материализма и идеализма, и отчетливо выступает материалистическая линия, ведущая дальше к положению, согласно которому общественное бытие определяет общественное сознание. Вместе с тем в этих положениях слишком непосредственно соотносится сознание с бытием без указания на опосредованный характер их связи и односторонне подчеркнута только исходная ведущая зависимость сознания от бытия, от жизни и вовсе не отмечена обратная зависимость бытия, жизни людей от их сознания (впервые обретенный материализм как бы оттесняет на задний план диалектику). Энгельс позже отметил эту одностороннюю направленность того, что они с Марксом сделали, сосредоточив все свое внимание и все силы на отстаивании прежде всего основного материалистического тезиса. Мы выше уже отметили и ряд важных для психологии положений "Капитала", ограничиваясь здесь лишь самым основным. Важные для психологии положения были затем сформулированы Энгельсом. Это связанное с вопросом об антропогенезе положение о роли труда (и речи) в становлении человека и его сознания^; указание на необходимость при объяснении поведения человека исходить не из его мышления, а из его потребностей^; утверждение о зависимости самого мышления человека от его деятельности^ и т.д. И, наконец, капитальной важности мысли В.И. Ленина, основным стержнем которых является фундаментальное положение о психическом как функции мозга, отражении объективной рельности. " Там же. С. 25. ^ Там же. ^Энгельс Ф. Диалектика природы. М., 1955. С. 132-144. ^ "Люди привыкли, - пишет Энгельс, - объяснять свои действия из своего мышления, вместо того, чтобы объяснять их из своих потребностей (которые при этом, конечно, отражаются в голове, осознаются), и этим путем с течением времени возникло то идеалистическое мировоззрение, которое овладело умами в особенности во времени гибели античного мира" (Там же. С. 139). ^ "Как естествознание, так и философия до сих пор совершенно пренебрегали исследованием влияния деятельности человека на его мышление. Они знают, с одной стороны, только природу, а с другой - только мысль. Но существеннейшей и ближайшей основой человеческого мышления является как раз изменение природы человеком, а не одна природа как таковая, и разум человека развивался соответственно тому, как человек научался изменять природу" (Там же, С. 183). 340 Таким образом мы находим у Маркса, Энгельса и Ленина большой важности отправные точки для построения психологии, но строить ее должны мы. Никто не даст ее нам в готовом виде. Есть только один путь ее построения - это путь подлинного творческого научного исследования. Подлинно творческая разработка проблем психологии должна вместе с тем привести на материале психологии и к дальнейшему творческому развитию философии. "МАТЕРИАЛИЗМ И ЭМПИРИОКРИТИЦИЗМ" В.И. ЛЕНИНА И РЕФЛЕКТОРНАЯ ТЕОРИЯ Как все подлинно большие творения, "Материализм и эмпириокритицизм" Ленина определяет или задает направление дальнейшего развития научной, философской мысли, а не фиксирует ее в определенной точке. Значительность мировоззренческой мысли вообще и прежде всего мысли Ленина в этом основном его философском произведении прямо измеряется как раз тем, насколько значительным оказывается тот путь, который должно пройти научное исследование для того, чтобы мысль, сформулированная сперва в качестве философского предвосхищения, получила конкретную научную реализацию и выступила в качестве обобщения уже твердо установленных данных конкретного исследования. Борясь против так называемого "нейтрального", идеалистического, берклеанского монизма, Ленин противопоставил ему материалистический монизм марксистской философии и выразил суть его в одной предельно лаконичной, сжатой формуле: психическое сознание, дух - это "ф ункция мозга, отражение внешнего мир а"". Мы так свыклись с этой формулой, она превратилась для нас в нечто до такой степени самоочевидное, как бы само собой разумеющееся, что мы не всегда отдаем себе отчет в том, какой силы синтез требуется, чтобы спаять две части этой формулы в единое целое. Первая часть формулы, согласно которой психическое, ощущение, мысль есть функция или порождение мозга, если ее оторвать от второй части, не раз, как это показывает история философии, приводила к утверждению, будто ощущение, мысль, образ, порожденные мозгом, им и детерминируются и выражают природу порождающего их органа, а не их объекта. Это наиболее ярко было выражено применительно к ощущению так называемым физиологическим идеализмом, ставшим объектом ленинской критики. Положение же о психическом как отражении объективной реальности - вторая часть единой ленинской формулы - утверждает детерминированность ощущения, восприятия, мысли, сознания их объектом. Для того чтобы снять возможность антагонизма между этими двумя положениями, надо было глубоко, революционно преобразовать сложившуюся в физиологии органов чувств концепцию и перейти от представления о функции как отправлен и и органа, детерминированном лишь изнутри его морфологической структурой, к представлению о функции как деятельности мозга, отвечающей на воздействия внешнего мира, осуществляющей взаимодействие индивида с внешним миром. Для перехода к этому новому пониманию функции мозга потребовалось создание рефлекторной теории деятельности мозга. Психическая деятельность мозга может быть отражением мира только в том случае, если сама деятельность мозга есть рефлекторная деятельность, т.е. деятельность, ответная на воздействия внешнего мира, ими обусловленная. Рефлекторная теория явилась необходимым звеном, которое естественнонаучно опосредствовало связь двух частей единой ленинской фор^ Ленин В.И. Поли. собр. соч. 2-е изд. Т. 14. С. 78. мулы, двух положений, стянутых Лениным воедино в качестве характеристики материалистического монизма. Материалистический монизм Ленин противопоставил "нейтральному" монизму махизма. В то время когда Ленин, работая над "Материализмом и эмпириокритицизмом", подверг критике махизм - "нейтральный" монизм - и сформулировал суть материалистического монизма, еще не обозначилось с достаточной отчетливостью проникновение махизма в психологию и последствия этого факта для философии, а концепция материалистического монизма не получила еще своего развернутого естественнонаучного выражения в учении Павлова о высшей нервной деятельности. Возникновение махизма было связано с кризисом физики. В дальнейшем махизм стал проникать в психологию. Теперь не только материя, но и сознание стало растворяться в двусмысленно понимаемом опыте. В ответ на провозглашенный махистами-физиками пароль: "М атерия исчезла" как эхо раздался лозунг психолога-махиста: "Сознание испарилось" (Джемс). Когда же сознание (ощущение, мысль и т.д.) было как бы извлечено из человека, обособлено от его мозга и вынесено в качестве опыта вовне, в человеке как объекте психологии остались только реакции. Так махизм до конца обнажил кризис идеалистической психологии сознания и подготовил почву для бихевиоризма, на который потом в своих философских построениях стал опираться неореализм - другая разновидность того же "нейтрального" монизма (Рассел и др.). Конечная "стратегическая" цель у неореализма и махизма была одна и та же, различной была лишь их тактика. Целя в конечном счете в материю, неореализм первый удар направлял против сознания; это и дало представителям этой разновидности "нейтрального" монизма возможность рядиться в облачения реализма. (Этот же тактический ход использовал далее прагматизм, блокировавшийся с "социальным" бихевиоризмом.) В создавшейся таким образом новой обстановке возникла необходимость для философии учитывать положение, создавшееся не только в физике, но и в психологии. Общая философская ситуация за последние десятилетия, за время, прошедшее после написания ленинского труда, сильно заострилась. Реакция за рубежом, особенно в США, подняла голову. Все больший удельный вес в буржуазной философии и психологии наряду с позитивизмом и стыдливым, маскирующимся идеализмом "нейтрального" монизма стал приобретать откровенный воинствующий идеализм спиритуалистического монизма. Широкое распространение получает томистская философия и томистская психология (Бреннан, Донсиль, Николь и др.). В этих условиях особенное значение приобретает конкретное естественнонаучное обоснование материалистического монизма и естественнонаучное обоснование материалистической психологии. Его принесло с собой развитие рефлекторной теории и создание И.П. Павловым учения о высшей нервной деятельности. Создание этого учения - одно из величайших событий в истории естествознания за время тюсле выхода в свет "Материализма и эмпириокритицизма" и притом именно то из этих событий, которое имеет самое непосредственное отношение к естественнонаучному изучению психической деятельности и естественнонаучному обоснованию материалистического монизма. Первые основы рефлекторной теории психической деятельности были, как известно, заложены И.М. Сеченовым. Он распространил понятие рефлекторной деятельности на головной мозг и подчеркнул, что рефлекторная деятельность головного мозга включает психический "элемент" как свою "интегральную часть", что и психические процессы протекают по типу рефлекса. Эту общую схему И.П. Павлов заполнил конкретным физиологическим содержанием, создав "настоящую физиологию" высшего отдела головного мозга - учение о высшей нервной деятельности, ядром которого явились открытые им закономерности нейродинамики. Признав высшую нервную деятельность, условно-рефлекторную деятельность высшего отдела головного мозга одновременно и нервной (материальной) и психической, И.П. Павлов подверг ее последовательно физиологическому анализу. В центре философской проблематики, выступившей в связи с этим в новой конкретной и вместе с тем предельно осязаемой форме, стоят вопросы о конкретизации материалистического монизма марскистско-ленинской философии и о понимании детерминизма вообще, и в частности, применительно к отражательной деятельности мозга. Методологическим ядром рефлекторной теории является принцип детерминизма. Этот принцип в его диалектико-материалистическом понимании имеет, как мне представляется и как я пытался показать, своей онтологической основой свойство отражения как общее свойство материи, о котором говорит в "Материализме и эмпириокритицизме" Ленин, и сам является методологической основой как теории отражения в специальном гносеологическом ее выражении, так и рефлекторной теории. Взятая в абстракции от ее осуществляющих специальных физиологических механизмов, являющихся предметом физиологии, рефлекторность как таковая обозначает не что иное, как лишь способ детерминации явлений. Рефлекторная теория принимает тот или иной характер (облик) в зависимости от того, как трактуется эта последняя. Рефлекторная теория Декарта была частной реализацией механистического детерминизма, теории причины как внешнего толчка. Джемс в своей концепции рефлекса как идеомоторного акта наметил идеалистический, индетерминистический вариант рефлекторной теории. Сеченов и Павлов стихийно пошли в направлении к диалектико-материалистическому пониманию детерминации отражательной деятельности мозга. Рефлекторная деятельность - это деятельность, которой организм отвечает на воздействие раздражителя, однако, внешний раздражитель не непосредственно, не механически определяет конечный эффект процесса, который он вызывает; его воздействие опосредствовано внутренними условиями, которые он застает. Согласно учению Павлова о высшей нервной деятельности, эффект любого раздражителя зависит от того, в какую систему условных связей, сложившихся у индивида, он попадает, т.е. какими являются те внутренние условия, через которые преломится его действие. Внутренними законами являются и основные открытые И.П. Павловым законы нейродинамики, устанавливающие собственный ход основных нервных процессов и их взаимоотношения друг с другом. Этими нервными процессами и их внутренними закономерностями опосредствована, согласно учению о высшей нервной деятельности, зависимость внешних реакций, внешних соотношений организма со средой от условий его жизни. Анализ рефлекторной теории в свете марксистско-ленинской философии с необходимостью приводит к философски обобщенному выражению диалектико-материалистического принципа детерминизма: внешние причины действуют через внутренние условия. Нетрудно убедиться, что такова же и методологическая структура ленинской теории отражения, поскольку она заключает в себе утверждение определяющей роли объекта и вместе с тем подчеркивает, что отражение его не мертвенно, не зеркально. Согласно теории отражения, объект детерминирует познание, но он определяет образ предмета не непосредственно, не механически, а опосредствованно через деятельность анализа, синтеза, направленную на мысленное восстановление объективной реальности посредством: преобразования чувственных данных, возникающих в результате воздействия объекта на органы чувств, но не адекватно выражающих "сущность" предмета. Диалектико-материалистическое понимание детерминизма опосредствует связь рефлекторной теории с теорией отражения и как бы объединяет их в единое целое. Можно сказать, - как говорилось выше, - что рефлекторная теория - это распространение принципа детерминизма на психическую деятельность как высшую нервную деятельность мозга, а теория отражения диалектического материализма - распространение того же принципа на психическую деятельность как познавательную деятельность человека. Рефлекторная теория, о которой при этом идет речь, это уже не непосредственно рефлекторная теория так, как она была сформулирована самими Сеченовым и Павловым, а ее далеко уже продвинувшееся обобщение. Таким образом происшедшее после выхода в свет ленинского труда "Материализм и эмпириокритицизм" развитие естествознания, выдвинувшее рефлекторную теорию деятельности мозга, подкрепило ленинское предвосхищение идеи, о психической деятельности как функции мозга, отражении действительности и вместе с тем выдвинуло на первый план философский анализ принципа детерминизма. Органическое же включение проблемы детерминизма в комплекс проблем теории отражения позволяет найти новые выражения для того, что имел ввиду В.И. Ленин, говоря образно о незеркальном, немертвенном характере отражения. Вместе с тем разработка с позиций диалектического материализма вопроса о детерминации психических явлений открыла путь для построения прочной и перспективной психологической теории. Это определенно уже сказывается в построении психологической теории мышления, в постановке коренных, принципиальных вопросов теории ощущения и восприятия и еще скажется на решении всех основных проблем психологии вплоть до психологических вопросов воспитания человека. Здесь - основы для построения всего здания научной психологии, способной действенно включиться в решение жизненных проблем. Диалектико-материалистический анализ показывает, что психические явления вплетаются в жизнь человека в качестве и обусловленных и обусловливающих. Будучи зависимы от условий жизни, они обусловливают поведение человека, они опосредствуют зависимость человеческой деятельности от условий его жизни, они осуществляют регуляцию человеческой деятельности. Без признания роли психической деятельности в регуляции поведения невозможно детерминистическое понимание поведения, деятельности, людей. Не случайно Ленин отверг эпифеноменализм^. С этой регуляторной ролью психических процессов связано то, что всякое правильно поставленное психологическое исследование должно иметь практическое жизненное значение, должно и может служить практике. В "Материализме и эмпириокритицизме" Ленин приводит слова Энгельса, солидаризируясь с ними: "С каждым, составляющим эпоху открытием даже в естественноисторической области материализм неизбежно должен изменять свою форму"^. Это положение применимо и к данному случаю. Рефлекторная теория и учение о высшей нервной деятельности требуют анализа с позиций диалектического материализма, а анализ рефлекторной теории, в свою очередь, дает материал для дальнейшего развития ряда положений диалектического материализма. Таково вообще единственно плодотворное и для философии и для естествознания соотношение между ними. Простое накладывание абстрактных философских категорий на естественнонаучные факты - так же как и механические подведение естественнонаучных фактов под философские категории, ничем их не обогащающее, - бесполезное дело. Благотворно только такое их взаимодействие, и взаимопроникновение, в результате которого, с одной стороны, достигается развитие теории, теоретическое обобщение данных фактов, а с другой - на материале естественнонаучных данных продвигается разработка философских проблем, философской теории. Дело естествоиспытателя - руководствоваться тем, что может дать и дает марксистско-ленинская философия для построения теории, для теоретического осмысления естествознания, но задача, во всяком случае главная задача философа, работающего в тесной связи с естествознанием, заключается в разрешении на материале естествознания философских проблем, развития философской теории. Так должно обстоять дело и в данном анализе. Ход совершавшегося после выхода в свет "Материализма и эмпириокритицизма" развития естествознания, направленного на изучение высшей "Ленин В.И. Т. 14. С. 266-267. " Там же. С. 238. нервной или психической деятельности мозга, выдвинул задачу философского анализа рефлекторной теории и дальнейшего разв^ тия философской теории, конкретизации основных ленинских положений. Аналогично обстоит дело с материалистическим монизмом как преодолением дуализма материи и сознания или духа. И здесь ленинские положения сохраняют в полной мере свою силу. Учение о высшей нервной деятельности своей трактовкой психической деятельности как высшей нервной решительно порвало с дуализмом; вместе с тем, хотя, как указывал сам Павлов, его учение подвергло психическую или высшую нервную деятельность лишь последовательно физиологическому анализу, оно для некоторых поставило под вопрос самое существование психологической науки, подведя как бы теоретические основания для того вредного с государственной точки зрения недоучета практического жизненного значения психологической науки, который у нас все еще наблюдается. В этом сказалось отсутствие ясности в решении некоторых коренных философских проблем. В несомненной связи с учением Павлова о психической деятельности как высшей нервной у нас в последнее время появилась тенденция - главным образом у философской молодежи - провозглашать материальность психического в противовес его гносеологической характеристике как идеального. Сторонники этой ультрарадикальной, ультра"левой" точки зрения ссылаются при этом на сформулированное Энгельсом положение диалектического материализма, согласно которому единство мира основывается на его материальности. В признании идеальности психического защитники его материальности усматривают опасность дуализма, возможность выведения психического за пределы материального мира и противопоставления его как идеального материльной основе мира. Ленин указывал в "Материализме и эмпириокритицизме", что при рассмотрении вопроса о психическом и физическом, сознании и материи надо различать гносеологическое направление исследования от других его планов и направлений^. Противопоставление психического и материального, правомерное в плане гносеологии, превращается в грубую ошибку, будучи распространено за его пределы. Это положение может быть обобщено и вместе с тем конкретизировано в том смысле, что психические явления - как и все другие - в разных системах связей и отношений выступают в разных качествах; другие свойства или аспекты становятся в них ведущими, определяющими: идеальной психическая деятельность являтся в своем результативном выражении как образ, как идея в их гносеологическом отношении к вещи, к объекту. Это никак не исключает того, что психическая деятельность является вместе с тем не только психической, но и нервной деятельностью материального органа мозга. Но нельзя только различать гносеологический и естественнонаучный, или "онтологический", план, и соответствующие характеристики психической деятельности; надо их и "синтезировать", соотнести. Надо и в учении о бытии не упускать из виду гносеологического плана и также учесть требования "онтологии" - учения о бытии диалектического материализма в теории познания. В области гносеологии это, мы полагаем, значит, что нужно за отношением образа и вещи вскрыть в качестве исходного отношение познающего субъекта и объекта познания, объективной реальности, т.е. двух материальных реальностей. Таким образом сохраняется противоположность идеального образа и материальной вещи и одновременно снимается всякая опасность выведения идеального за пределы материального мира. Намечаемое таким образом выдвижение на передний план в теории познания отношения субъекта и объекта, их диалектики является прямым продол" Там же. С. 233. жением важнейших мыслей Маркса. С другой стороны, учет гносеологического аспекта характеристики психической деятельности, заключенного в ленинской характеристике психического (как функции мозга, отражении внешнего мира), дает отправной пункт для различения в единой отражательной деятельности мозга ее собственно психологического аспекта. Мы исходим из понимания всей деятельности мозга как единой и как рефлекторной. По отношению к этой деятельности вещи выступают сперва как раздражители, воздействующие на органы чувств, на мозг; в ходе этой деятельности возникают ощущения, восприятия, и в результате ее вещи выступают для индивида в новом качестве объектов познания и деятельности. Этим и определяется переход от физиологического плана исследования к психологическому. Психология и гносеология имеют разные задачи: даже тогда, когда в психологии речь идет о познавательных процессах, речь идет о закономерностях их протекания у индивида, в гносеологии - об их истинности или адекватности бытию. Однако гносеологическое положение "отражение внешнего мира" недаром включено Лениным в основную характеристику психического. Гносеологическое отношение к объекту возможно только там, где в единой отражательной деятельности мозга уже выступает ее психический аспект. Так что всякая попытка свести отражательную деятельность мозга только к ее физиологическому аспекту означает - хотят того или нет, сознают ли это или не осознают - попытку ликвидировать не только психологию, но и гносеологию. Признание марксистско-ленинской гносеологии, самого ее существования необходимо влечет за собЗй признание и психологической науки, ее философской фундированности. В связи с этим перед нами необходимо встает вопрос о взаимоотношении психологии и физиологического учения о высшей нервной деятельности. Прежде всего мы утверждаем их неразрывную общность. Самой надежной основой этой общности служит не попытка механически свести всю психологическую науку к одному только физиологическому учению о высшей нервной деятельности, а общность тех философских, методологических принципов, которые кладутся в основу как физиологического, так и психологического аспекта изучения отражательной деятельности человеческого мозга. На основе материалистического монизма и рефлекторной теории в намеченном выше ее понимании, т.е., в конечном счете, на основе принципа детерминизма в его диалектико-материалистическом понимании, строится и будут строиться здание психологической науки. Основной вопрос философии - это вопрос о материи и сознании, о физическом и психическом. Нельзя его решать, опираясь только на данные физики о материи, на основе знаний только об одном из членов этого отношения; нельзя, таким образом, решать основной вопрос философии, не рискуя соскользнуть на позиции механистического материализма. Решая основной вопрос философии о соотношении материи и сознания, надо учитывать научные данные не только о материи, но также и о сознании. Разработка основных философских проблем служит развитию психологической теории; вместе с тем и сама философская теория получает на материале психологии дальнейшую конкретизацию и развитие. Соотнесение основных положений "Материализма и эмпириокритицизма" Ленина и путей развития психологической науки дает серьезные тому доказательства. Рефлекторная теория И.М. Сеченова и И.П. Павлова Принцип рефлекса, как известно, был впервые сформулирован Декартом (хотя самый термин "рефлеко^у него еще отсутствовал). Представление о рефлексе носило тогда яркий отпечаток его механистического мировоззрения. В дальнейшем, в XVIII столетии, по-видимому, впервые у Асперуха Монпелье появляется самый термин "рефлекс". Несмотря на то, что понятие "рефлекс" в физиологии имеет длительную историю, есть все основания говорить о рефлекторной теории, основные положения которой были сформулированы И.М. Сеченовым и получили дальнейшее развитие и конкретную реализацию в учении И.П. Павлова, как о принципиально новой концепции. И.М. Сеченов и И.П. Павлов создали новое понятие рефлекса и, что особенно важно, распространили принципы рефлекторной теории на психическую деятельность. В истории учения о рефлексе мы отметим лишь несколько моментов. Особое место в истории развития понятия о рефлексе от Декарта до Сеченова и Павлова принадлежит прежде всего чешскому ученому Иржи Прохаске. С него начинается переход от механического декартовского к биологическому пониманию рефлекса. "Отражение сенсорных впечатлений в движениях, которые имеют место в общем сенсориуме, происходит, - пишет Прохаска, - не по простым физическим законам, по которым угол отражения равен углу падения и реакция равна действию, вызвавшему ее, но оно подчинено своеобразным законам, как бы написанным природою на мозговом веществе сенсориума"^. Здесь (пользуясь понятием общего сенсориума, которое критиковал впоследствии Сеченов) Прохаска подчеркивает роль внутренних биологических условий рефлекторной деятельности и как бы намечает одну из "тез" сеченовской диссертации о несоответствии между возбуждением и вызываемым им движением. Вместе с тем у Прохаски наметились и первые шаги к преодолению дуалистического декартовского противопоставления рефлекторных и психологических (сознательных) актов. Прохаска, по-видимому, больше чем кто-либо из последующих физиологов приблизился к сеченовской концепции рефлекса. В последующий период на основе работ Чарльса Белла, Франсуа Мажанди и других, в трудах Маршала Холла и Иоганнеса Мюллера, сосредоточивших свое внимание на изучении структурных, анатомических особенностей нервной системы, мало продвинутом во времена Прохаски, складывается тот анатомический подход к деятельности нервной системы, который критиковал Сеченов, противопоставляя ему свой функциональный, физиологический подход к изучению нервной системы; в это время создается представление об анатомической локализации нервных дуг. На этой основе и формируется господствующее до Сеченова и Павлова учение о рефлесе как основном принципе работы спинно-мозговых центров в отличие от центров головного мозга. Особенно заостренно дуализм выразился в холлевской концепции, согласно которой деятельность организма оказалась расколотой на два совершенно разнородных вида, локализирующихся один в спинном, другой в головном мозгу. Первый вид деятельности осуществляется лишь под воздействием внешней стимуляции, детерминируясь морфологически закрепленной структурой нервных путей, анатомически закрепленными рефлекторными дугами; второй оставался в исключительной власти спонтанных психических сил. В дискуссиях, развернувшихся вокруг этих теорий в середине 19-го столетия, концепции Холла и Мюллера нередко подвергались критике "справа", нацеленной на то, чтобы снова распространить и на элементарные непроизвольные движения действие спонтанных психических сил, вытеснить из этой сферы детерминистическую рефлекторную концепцию. Серьезной критике основную в науке того времени рефлекторную концепцию Холла и Мюллера подверг, опираясь на свои экспериментальные исследования, известный физиолог Пфлюгер. Он возражал против противопоставления спинномозговым реакциям действий, обусловленных сенсорными реакциями, так как не доказано, писал он, что сенсорная функция сама не есть следствие определенных законов, что и она не подчиняется закономерности. Он считал неправомерным исключать из сферы действия природных закономерностей нечто только потому, что оно назы^Prochaska G. Opera minorum anatomici-physiologici et pathologici argumenti. Viennae, 1800. Vol. 2. P. 150. 347 вается сознанием, и утверждал, что закономерность как таковая не может служить критерием того, чтб является рефлекторным движением и чтб произвольным; "рефлекторное движение и произвольное, - заявлял он, - является в равной мере закономерным". Вместе с тем Пфлюгер доказывал, что представление о неизменной анатомически фиксированной и предопределенной связи между чувственными и двигательными нервами, лежащее в основе понятия о рефлексе Холла - Мюллера, не может объяснить приспособительный характер реакций не только головного, но и спинного мозга. Поэтому, говоря о закономерностях, Пфлюгер постулирует не только для головного, но и для спинного мозга закономерности, отличные от закономерностей рефлекторной деятельности. Эти закономерности остаются, однако, неизвестными. Таким образом, выступая против дуалистического противопоставления деятельности спинного и головного мозга, рефлекторных и, якобы, вовсе ничего с ними общего не имеющих произвольных, сознательных актов, Пфлюгер подрывает наличную анатомистическую концепцию рефлекса и в отношении спинномозговых реакций. На этой основе он и объединяет как в равной мере закономерные и вместе с тем приспособительные сознательные и рефлекторные акты. Понятно поэтому, что в дискуссии, развернувшейся вокруг понятий рефлекса, идеалисты (Лотце и др.) выступают против Пфлюгера в качестве защитников концепции рефлекса для низших актов с тем, чтобы, таким образом, пользуясь установившимся к тому времени понятием рефлекса, не допустить сближения сознательных актов с рефлекторными. С другой стороны, утверждение Пфлюгера о том, что концепция рефлекса, определяемого фиксированным в структуре нервной системы сцеплением чувственных нервов, не может объяснить приспособительного характера реакций не только-головного, но и спинного мозга, вызвало обвинение Пфлюгера в том, что его концепция приводит к представлению о спинномозговой душе. Не задерживаясь более на истории учения о рефлексе, мы ограничимся лишь сопоставлением позиции Пфлюгера, одного из крупнейших физиологов 19-го столетия, с позицией Сеченова^. Пфлюгер принимает как нечто непреложное сложившееся к тому времени анатомическое понятие о рефлексе как акте, определяемом морфологически фиксированной рефлекторной дугой, заранее предуготованным сцеплением чувствительных и двигательных нервов. Отметив непригодность этого механизма для осуществления приспособительных актов организма к среде, Пфлюгер отвергает сведение закономерности актов не только головного, но и спинного мозга к механизму рефлекса. Сеченов, столкнувшись с той же исторически сложившейся ситуацией, что и Пфлюгер, идет другим, в известном смысле противоположным пфлюгеровскому, путем. Он отвергает не рефлекторную природу приспособительных реакций, как Пфлюгер, а сложившуюся в предшествующей анатомической физиологии анатомическую концепцию рефлекса, которая для Пфлюгера остается неприкосновенной, и распространяет преобразованную - уже не анатомическую, а функциональную - концепцию рефлекса на головной мозг. Распространение понятия рефлекса на головной мозг необходимо связано с его генерализацией. Более того: термин "рефлекс", собственно, утрачивает прежнее свое"Более развернутую, документированную историю учения о рефлексе в физиологии XIX-ro столетия и дискуссий, ему посвященных, читатель найдет в статье М.Г. Ярошевского "Из истории учения о рефлексе в XIX веке" (Вести, истории мировой культуры. 1950. Янв.-фев.). Какое же содержание включается в новое сеченовское понятие рефлекса и рефлекторной деятельности? Характеристика деятельности головного мозга как рефлекторной означает у Сеченова прежде всего то, что деятельность закономерная, детерминированная. Первой исходной своей естественнонаучной предпосылкой рефлекторная теория И.М. Сеченова имеет положение о единстве организма и среды, об активном взаимодействии организма с внешним миром^. Это положение составило первую общебиологическую предпосылку открытия Сеченовым рефлексов головного мозга. Обусловленная внешними воздействиями, рефлекторная деятельность мозга - это тот "механизм", посредством которого осуществляется связь с внешним миром организма, обладающего нервной системой. Второй - физиологической - предпосылкой рефлекторной теории явилось открытие Сеченовым центрального торможения. Принципиальное значение открытия центрального торможения для построения рефлекторной теории заключается прежде всего в том, что оно явилось первым шагом к открытию внутренних закономерностей деятельности мозга, а открытие этих последних было необходимой предпосылкой преодоления механистического понимания рефлекторной деятельности по схеме: стимул - реакция, согласно механистической теории причины как внешнего толчка, якобы, однозначно определяющего эффект реакции^. Положение о единстве организма и условий его существования и открытие центрального торможения - основные шаги на пути к "Рефлексам головного мозга". Ядром рефлекторного понимания психической деятельности служит положение, согласно которому психические явления возникают в процессе осуществляемого посредством мозга взаимодействия индивида с миром; поэтому психические процессы, неотделимые от динамики нервных процессов, не могут быть обособлены ни от воздействия внешнего мира на человека, ни от его действий, поступков, практической деятельности, для регуляции которой они служат. Психическая деятельность - не только отражение действительности, но и определитель значения отражаемых явлений для индивида, их отношения к его потребностям; поэтому она и регулирует поведение. "Оценка" явлений, отношение к ним связаны с психическим с самого его возникновения так же, как их отражение. Каковы основные, специфические черты рефлексов головного мозга? Рефлекс головного мозга - это, по Сеченову, рефлекс заученный, т.е. не врожденный, а приобретаемый в ходе индивидуального развития и зависящий от условий, в которых он формируется. Выражая эту же мысль в терминах своего учения о высшей ^Н.М. Сеченов формулирует это положение следующим образом: организм без внешней среды, поддерживающей его существование, невозможен; поэтому "в научное определение организма должна входить и среда, влияющая на него" (Сеченов И.М. Две заключительные лекции о значении так называемых растительных актов в животной жизни // Избр. произв. М.: Изд-во АН СССР, 1952. Т. 1, С. 533). Позже (1878) Сеченов пишет о влиянии на организмы той "среды, в которой они живут, или, точнее, условий их существования" (Сеченов И.М. Элементы мысли // Избр. филос, и психол. произв. М" 1947. С. 412). Таким образом среда, условия существования вводятся в само определение организма; вместе с тем из среды выделяются условия существования, определяемые требованиями, которые организм предъявляет к среде. ^Бще пункт 3 "Тез.", которые были приложены к диссертации И.М. Сеченова "Материалы для будущей физиологии опьянения", гласил: "Самый общий характер нормалной деятельности головного мозга (поскольку она выражается движением) есть несоответствие между возбуждением и вызываемым им действием - движением" (Сеченов И.М. Избр. произв. Т. II. 1956. С. 864). Это означает, что предыстория сеченовской рефлекторной теории уже, по существу, содержала отрицание схемы: стимул-реакция и механистического представления о способности внешней причины (внешнего толчка) непосредственно определять результат деятельности мозга. Первым объяснением этого несоответствия ответного движения возбуждению, вызванному внешним воздействием, и явилось торможение; оно - внутреннее условие, обусловливающее тот или иной эффект внешнего воздействия. нервной деятельности, Павлов скажет, что это условный рефлекс, что это времени а' я связь. Рефлекс головного мозга является связью организма с условиями его жизни. Эта черта рефлекса головного мозга с полной определенностью и принципиальной остротой выступит в павловском учении об условных рефлексах. Павлов образно характеризует условный рефлекс, временную связь как временное замыкание проводниковых цепей между явлениями внешнего мира и реакциями на них животного организма^. Рефлекторная деятельность - это деятельность, посредством которой у организма, обладающего нервной системой, реализуется связь его с условиями жизни, все переменные отношения его с внешним миром. Условно-рефлекторная деятельность в качестве сигнальной направлена, по Павлову, на то, чтобы отыскивать в беспрестанно изменяющейся среде "основные, необходимые для животного условия существования, служащие безусловными раздражителями..."^ В паловской концепции рефлекторной деятельности в целом центральное место принадлежит в связи с этим понятию подкрепления: осуществляется та рефлекторная деятельность, которая "подкрепляется". С двумя первыми чертами рефлекса головного мозга необходимо связана и третья. Будучи "выученным", временным, изменяющимся с изменением условий, рефлекс головного мозга не может определяться морфологически раз навсегда фиксированными путями^. "Анатомической физиологии", которая господствовала до сих пор и в которой все сводится к форме, к топографической обособленности органов, противопоставляется физиологическая система, в которой на передний план выступает деятельность, сочетание центральных процессов. Эта тенденция получила и свою дальнейшую реализацию лишь у Павлова. Павловская рефлекторная теория преодолела представление, согласно которому рефлекс, якобы, всецело определяется морфологически фиксированными в строении нервной системы путями, на которые попадает раздражитель. Она показала, что рефлекторная деятельность мозга (всегда включающая как безусловный, так и условный рефлексы) - продукт приуроченной к мозговым структурам динамики нервных процессов, "выражающей переменные отношения индивида с окружающим миром"^. Наконец, и это самое главное, рефлекс головного мозга - это рефлекс с "психическим осложнением". Продвижение рефлекторного принципа на головной мозг привело к включению и психической деятельности в рефлекторную деятельность мозга. Это принципиально важнейшая черта сеченовской концепции рефлексов головного мозга. Рефлекторное понимание психической деятельности можно выразить в двух положениях. ^Павлов И.П. Поли. собр. соч. 2-е изд. Т. III. Кн. 1. С. 116. "Там же. Кн. 2. С. 108. ^Характеризуя в предисловии в книге "Физиология нервных центров" суть своей концепции, И.М. Сеченов писал, что он хочет "прежде всего представить на суд специалистов попытку внести в описание центральных нервных явлений физиологическую систему на место господствующей по сие время анатомической, т.е. поставить на первый план не форму, а деятельность, не топографическую обособленность органов, а сочетание центральных процессов в естественные группы" (Сеченов И.М. Физиология нервных центров. М,: Изд-во-ДН СССР, 1952. С. 21). Подобное противопоставление функциональной динамической концепции анатомо-морфологическому представлению о преформированных нервных путях ярко выступает у Сеченова и в "Элементах мысли" (Сеченов И.М. Элементы мысли // Избр. филос. и псих. произв. С. 443-444). ^Именно эту черту павловской рефлекторной теории отметил как решающую К.М. Быков в своем докладе на 18-м Международном конгрессе физиологов в Копенгагене 15-18 августа 1950 г. Быков К.М. Учение об условных рефлексах и рефлекторная теория // Вести. Ленингр. ун-та. 1950. № 9. С. 8-16. 1. Психическая деятельность не может быть отделена от единой рефлекторной деятельности мозга; она - "интегральная часть" последней. 2. Общая схема психического процесса та же, что и любого рефлекторного акта: психический процесс, как всякий рефлекторный акт, берет начало во внешнем воздействии, продолжается центральной нервной деятельностью и заканчивается ответной деятельностью индивида (движением, поступком, речью). Психические явления возникают в результате "встречи" индивида с внешним миром. Таким образом психические явления не могут быть обособлены ни от объективной действительности, ни от рефлекторной деятельности мозга. Психические явления возникают - по Сеченову - в процессе взаимодействия индивида с окружающим миром; они неотделимы от материальной нервной деятельности мозга, благодаря которой осуществляется это взаимодействие. Понимая психическую деятельность как "встречу" субъекта с объективной реальностью, И.М. Сеченов преодолевает "обособление" психического не только от материального, физиологического субстрата, но и от объекта. Рефлекторное понимание психической деятельности противостоит интроспекционизму, замыканию психических явлений во внутреннем мире сознания, обособленном от внешнего материального мира. Раскрывая смысл рефлекторного понимания психического, Сеченов отвергал всякие попытки вывести содержание психического из природы мозга. Защищая в полемике с Кавелиным рефлекторную теорию, Сеченов критиковал утверждение Кавелина, будто бы Сеченов пытается вывести существо психического, его содержание из "устройства нервных центров"^. Кардинальное положение сеченовского рефлекторного понимания психического заключает признание того, что содержание психической деятельности как деятельности рефлекторной не выводимо из "природы нервных центров", что оно детерминируется объективным бытием и является его образом. Утверждение рефлекторного характера психического закономерно связано с признанием психического отражением бытия^. И.М. Сеченов всегда подчеркивал реальное жизненное значение психического. Анализируя рефлекторный акт, он характеризовал первую его часть, начинающуюся с восприятия чувственного возбуждения, как сигнальную. "Чувствование, - писал он, - повсюду играет в сущности одну и ту же сигнальную роль"^. При этом чувственные сигналы "предуведомляют" о происходящем в окружающей среде. В соответствии с поступающими в центральную нервную систему сигналами вторая часть рефлекторного акта осуществляет движение. Сеченов подчеркивает роль "чувствования" в регуляции движения. Чувственные образы - вид волка для овцы или овцы для волка, пользуясь сеченовскими примерами, влекут за собой перестройку всех жизненных функций волка и овцы и вызывают у обоих животных двигательные реакции противоположного смысла^. В этой активной роли чувствования Сеченов видел его "жизненное значение", его "смысл". В способности служить для различения "условий действий" и открывать, таким образом, возможность для "соответственных этим условиям" действий, Сеченов находил "два общих значения", которые харак**Сеченов И.М. Замечания на книгу г. Кавелина "Задачи психологии" // Избр. филос. и психол. произв. С. 192. ^В своей критической части полемика Сеченова с Кавелиным, защищавшим мысль об изучении сознания по продуктам духовной деятельности, была борьбой против линии "объективного идеализма", против того пути, которым пошла немецкая психология от Вундта до Дильтея и Шпрангера. Изучение продуктов духовной деятельности в отрыве от процесса вело к смешению индивидуального и общественного сознания и означало отрыв психического от его материального субстрата, от физиологической, нервной деятельности. "Сеченов И.М. Физиология нервных центров. С. 27. ^Сеченов И.М. Первая лекция в Московском университете // Избр. произв. Т. 1. 1952. С. 579. 351 теризуют "чувствование"^. В понятии сигнального значения "чувствования" и его "предуведомительной" роли И.М. Сеченов прямо предвосхищал павловское понимание ощущения и восприятия как сигналов действительности. Выдвинув положение, что психический "элемент" есть "интегральная часть" рефлекторной деятельности, Сеченов должен был определить место психического в рефлекторной деятельности. В "Рефлексах головного мозга" он прежде всего подчеркнул связь психического с центральным звеном рефлекса. Психические явления возникают лишь тогда, когда импульс с периферии достигает коры головного мозга. Рефлексы становятся психическими актами лишь в качестве рефлексов головного мозга при условии их прохождения через кору. Однако, касаясь в дальнейшем (в полемике с Кавелиным) этой своей формулы, связывающей психический "элемент" с центральным звеном рефлекса, Сеченов отмечал таящуюся в ней опасность обособления психического от цельного рефлекторного акта и подчеркивал связь психического "элемента" со всей рефлекторной дугой, включая и ее эффекторный конец. Подчеркнуть значение эффекторного конца рефлекторной дуги было особенно важно ввиду той роли в процессе познания, которую он признавал за мышцей, что было связано с признанием роли движения, действия в познании, с представлением о человеке как активном "деятеле". Сеченов всегда отмечал роль ощущений, которые вызывает мышечное движение. Рабочий орган, осуществляющий движение, участвует в возникновении психического в качестве не эффектора, а рецептора, дающего чувственные сигналы о произведенном движении. Эти же чувственные сигналы образуют "касания" с началом следующего рефлекса. Таким образом Сеченов пришел к важному утверждению, по которому в основе всякого, даже элементарного психического образования, как, например, ощущения, лежит ассоциация рефлекторных дуг. В этой связи он впервые сформулировал новое рефлекторное понимание ассоциации. Между положениями, отмечающими связь психического "элемента" с центральной частью рефлекторной дуги, с дугой в целом и с ассоциацией рефлекторных дуг, нет никакого противоречия. Положение, согласно которому в основе каждого психического образования лежит ассоциация рефлекторных дуг, непосредственно вбирает в себя то, что есть верного и важного в отказе от обособления психического от всей рефлекторной дуги в целом и особенно в признании роли движения, действия в познании. Оно ни в коей мере не отменяет и положения о роли "центральных деятельностей мозга". Вместе с тем положение об ассоциации рефлекторных дуг подчеркивает важнейший тезис, что всякий, даже простейший психический "элемент" (ощущение, чувствование) есть продукт сложной рефлекторной нервной деятельности. Этот тезис сохранил свое значение и поныне. Как выше говорилось, И.М. Сеченов отмечал, что психическая деятельность имеет два "значения": она, во-первых, отражает действительность, изменяющиеся условия, в которых происходит действие, и, во-вторых, служит регулятором действия. Сигнализируя об изменяющихся условиях, она позволяет ориентировать по ним действие. При этом Сеченов совершенно отчетливо показывает, что психическая деятельность может регулировать действия, проектируя их в соответствии с условиями, в которых они совершаются, только потому, что она осуществляет анализ и синтез этих условий. Рефлекторная теория, признающая основным способом существования психического его существование как процесса, как деятельности, была бы бессодержательна, если бы не выясняла, в чем эта деятельность состоит. Основная и самая общая характеристика психической деятельности, согласно рефлекторной теории Сеченова как и Павлова, заключается в том, что это деятельность а н алитико-синтетическа я, деятельность анализа и синтеза. ^Сеченов И.М. Элементы мысли // Избр. филос. и психол. произв. С. 416. 352 Именно на признании важнейшего значения этой характеристики основывается тезис Сеченова о единстве познавательного процесса. Это единство в том и заключается, что процессы анализа, синтеза и обобщения проходят через все звенья познавательного процесса, являются общими для всех них. И.М. Сеченов создал общую схему рефлекторной концепции деятельности головного мозга и вскрыл ее значение для построения психологии. Собственно физиологические закономерности центральной корковой деятельности в целом И.М. Сеченову еще не были известны. Он считал, что их открытие - дело отдаленного будущего. Эти законы открыл И.П. Павлов, наполнив тем самым рефлекторную теорию новым научным содержанием. На передний план в работах Павлова необходимо и закономерно выступает физиологический аспект рефлекторной теории. Павлов при этом с полной определенностью и предельной четкостью заявляет, что центральное понятие всего его учения о высшей нервной деятельности - "условный рефлекс" - есть явление одновременно и физиологическое и психическое. Сам он концентрировал свое внимание на физиологическом анализе рефлекторной деятельности и очень веско, но лишь попутно касался психологического аспекта рефлекторной концепции. Если, сосредоточившись на столь блистательно разрешенной задаче физиологического анализа рефлекторной деятельности, Павлов не уделял такого внимания, как Сеченов, ее психологическому анализу, то это не значит, что в противоположность последнему он игнорировал или даже отвергал роль образного отражения действительности в рефлекторной деятельности коры головного мозга. Фундаментальное для павловской концепции положение о том, что ощущение, восприятие, представление суть "первые сигналы действительности", является прямым и непреложным доказательством того, что в этом вопросе у них единая линия; нет ни малейших оснований противопоставлять в этом вопросе Павлова Сеченову или Сеченова Павлову. Принципиальные установки И.М. Сеченова и И.П. Павлова по вопросу о месте психического отражения в деятельности мозга одни и те же, линия в этом вопросе у них обща я. В это общее дело И.П. Павлов внес вклад, который трудно переоценить: он открыл законы рефлекторной деятельности коры, создал учение о высшей нервной деятельности. И.П. Павлов, как и И.М. Сеченов, справедливо подчеркивал детерминированность рефлекторной деятельности извне внешними раздражителями. Однако И.П. Павлов нигде не устанавливает непосредственной, механической зависимости поведения от раздражителя, от стимула, как это делает бихевиорист. Все его учение направляет на раскрытие внутренних закономерностей тех нервных процессов, которые опосредствуют зависимость ответных реакций от раздражителей, от внешних воздействий. Такими внутренними законами и являются открытые И.П. Павловым законы иррадиации и концентрации, возбуждения и торможения и их взаимной индукции. Все они выражают внутренние взаимоотношения нервных процессов, которыми опосредствованы осуществляемые мозгом взаимоотношения организма с условиями его жизни - их воздействие на него и его ответная деятельность в зависимости от внешних условий. Опосредствование эффекта внешних воздействий внутренними условиями заключено не только в характеристике и роли законов нейродинамики, но и во всем учении об условно-рефлекторной деятельности коры, поскольку, согласно этому учению, воздействие каждого условного раздражителя, поступая в кору, попадает в целую систему образовавшихся в результате прошлого опыта связей. Вследствие того рефлекторный ответ организма, вызванный действующим в данный момент раздражителем, обусловлен не только им, но и всей системой связей, которую он находит у данного индивида. Раздражители получают переменное значение, изменяющееся в зависимости от того, ч т 6 они в силу предшествующего опыта, 12. Рубинш-гейн С.Л. 353 отложившегося в коре в виде системы условных нервных связей, для данного индивида сигнализируют. Учение о высшей нервной деятельности - это дисциплина, пограничная между физиологией и психологией; будучи физиологической дисциплиной по своему методу, она вместе с тем по своим задачам относится к области психологии. Поскольку ее конечная задача -объяснение психологических явлений (возникновение ощущений в результате дифференцировки раздражителей и определение посредством сигнальных связей значения предметов и явлений действительности для жизни и деятельности индивида), постольку учение о высшей нервной деятельности переходит в область психологии, хотя никак не исчерпывает ее. Отношение учения о высшей нервной деятельности к психологии может быть сравнено с отношением биохимии (а не химии) к биологии. Павловское учение о высшей нервной деятельности принадлежит к числу тех пограничных научных дисциплин, лежащих на стыке двух наук и образующих переход между ними, которые играют ведущую роль в современной системе научного знания. Роль учения о высшей нервной деятельности особенно велика, поскольку здесь идет речь о переходе от материальных физиологических процессов к психическим, между которыми дуалистическое мировоззрение создает разрыв, пропасть. Вопрос о соотношении учения о высшей нервной деятельности и психологии упирается в вопрос о соотношении высшей нервной деятельности и деятельности психической. И.П. Павлов, как известно, их отождествлял. Он неоднократно говорил, что под высшей нервной деятельностью он разумеет то, что обычно называют психической деятельностью. Мы принимаем это отождествление в том смысле, что психическая деятельность и то, что И.П. Павлов называл высшей нервной деятельностью, это одно и то же явление, предметно одна и та же реальность. Но всякая вещь, как говорил Гегель и подчеркивал Ленин, всегда и она сама и нечто другое, поскольку она включается в разные связи и выступает в них в разных качествах. Понятия высшей нервной деятельности и психической деятельности различны: они выражают различные аспекты одного и того же предмета или явления. Не правы как те, которые отрицают тождественность предмета или круга явлений, к которым относятся оба понятия: "высшая нервная деятельность" и "психическая деятельность", так и те, которые, застревая на этой тождественности предмета или явления, отрицают различие аспектов, которые выражаются понятиями "высшая нервная деятельность" и "психическая деятельность" и пытаются свести последние к первым, ликвидировав, таким образом, вовсе психические явления как таковые. Бесплодность споров между теми, которые допускают первую, и теми, кто впадает во вторую ошибку, связана со смешением двух разных аспектов проблемы и неспособностью в силу этого не только правильно решить, но и однозначно поставить вопрос. Различая эти разные, вышеотмеченные аспекты проблемы, можно, не впадая в формально-логическое противоречие, утверждать в вышеуказанном смысле, что психическая деятельность и тождественна с высшей нервной деятельностью и не тождественна с ней. Никакого противоречия - в формально-логическом смысле - в этом нет. И.П. Павлов, как известно, говорил о наложении и слитии психических явлений с физиологическими нервными отношениями^. Общий и основной смысл этого положения заключался в требовании преодолеть дуализм в трактовке психических явлений. Так понятое требование Павлова было и остается бесспорно верным. Более частным является вопрос, как именно осуществлять это наложение и слитие. В первые годы после павловской сессии двух академий в 1950 г. наложение психических явлений на физиологические закономерности высшей нервной деятельности осуществлялось в ряде психологических работ чисто внешне - путем подведения ^Павлов И.П. Поли. собр. трудв. Т. III. Двадцатилетний опыт. М.; Л., 1949. С. 426-427. 354 под психологические факты, установленные исследованием, никак не вскрывавшим их физиологических "механизмов", тех или иных закономерностей высшей нервной деятельности, с которыми они чисто внешним образом соотносились. Такое наложение по существу не преодолевало и не продвигало вперед объяснения психических явлений. С другой стороны, наметилась тенденция такого толкования наложения и слития, при котором подлежащие наложению и слитию психические явления рассматривались лишь как субъективные индикаторы единственно объективных физиологических процессов; наложение и слитие превращалось в подстановку вторых на место первых, которые в качестве психических явлений, в конечном счете, вовсе исключались из объективного содержания научного знания. (Так, по-видимому, понималось наложение и слитие А.Г. Ивановым-Смоленским.) Преодоление дуализма приводило здесь к механицизму. И это уводило в сторону от реализации открывавшихся учением И.П. Павлова возможностей распространить материалистический монизм на эту важнейшную область научного знания. Свое учение о высшей нервной деятельности, разработанное на животных, И.П. Павлов признал необходимым дополнить применительно к человеку мыслью о второй сигнальной системе действительности, взаимодействующей с первой и действующей по тем же физиологическим законам. Введение в учение о высшей нервной деятельности второй сигнальной системы имеет очень существенное программное значение. Оно ставит перед учением о высшей нервной деятельности задачу физиологического объяснения сознания человека как продукта общественной жизни в его специфических особенностях. Для второй сигнальной системы решающим является то, что раздражителем в ней является слово - средство общения, носитель абстракции и обобщения, реальность мысли. Вместе с тем вторая сигнальная система, как и первая, - это не система внешних явлений, служащих раздражителями, а система рефлекторных связей в их физиологическом выражении; вторая сигнальная система - это не язык, не речь и не мышление, а принцип корковой деятельности, образующей физиологическую основу для их объяснения. Вторая сигнальная система - это не язык, не слово как таковое, как единица языка, а та система связей и реакций, которые образуются на слово как раздражитель. Конкретное фактическое содержание понятия о второй сигнальной системе заключается прежде всего в эксперментальном доказательстве того, что слово прочно "заземлено" во всей органической жизнедеятельности человека. Слово, произносимое человеком, имеет своим "базальным компонентом" речедвигательные кинестезии, условно-рефлекторно связанные со всей деятельностью коры. Слово - видимое и слышимое, воспринимаемое человеком - является для него реальным раздражителем, способным при некоторых условиях стать более сильным, чем раздражитель "первосигнальный". Этот факт, установленный исследованием, имеет фундаментальное значение для понимания всей психологии человекаT. Однако понятие второй сигнальной системы, введенное для объяснения особенностей высшей нервной деятельности человека, остается пока по преимуществу обозначением проблемы, которую надлежит разрешить. Для того чтобы реально решить проблему, которую Павлов обозначил термином "вторая сигнальная система", заключающуюся в раскрытии физиологических основ или механизмов высших форм человеческого сознания, надо еще исследовать и исследовать. Подводя итог тому, что сделано И.П. Павловым, можно сказать прежде всего, что TТак, опыты К.М. Быкова и А.Т. Пшоника показали, что, если, например, прикладывать к руке тепловой раздражитель - нагретую пластинку и говорить испытуемому "холод", то, при упрочившейся системе соответствующих условных связей, сосудистые реакции испытуемого будут следовать за словесным раздражителем вопреки непосредственному раздражителю. (Быков К.М.. Пшоник А.Т. О природе условного рефлекса // Физиол. журн. СССР. 1949. Т. XXXV. № 5. С. 509-523. См. также: Пшоник А.Т. Кора головного мозга и рецепторная функция организма. М., 1952.) 12* 355 Павлов впервые создал физиологию высшего отдела головного мозга. Для понимания психической деятельности это имеет решающее значение. До Павлова физиологическому анализу подвергалось лишь ощущение; допавловская физиология была физиологией органов чувств как периферических приборов -рецепторов. Для Павлова сама кора представляет собой грандиозный орган чувствительности, состоящий из центральных корковых концов анализаторов. Как известно, Павлов рассматривает и так называемую двигательную зону коры как двигательный анализатор, т.е. тоже как орган чувствительности, анализирующий сигналы, поступающие от движущегося органа. С другой стороны, так называемые чувствительные зоны коры неизбежно выполняют и двигательные функции, поскольку деятельность коры рефлекторна, конечным звеном ее являются двигательные эффекторные реакции. Это положение с необходимостью вытекает из всех работ Павлова и его школы, показывающих, что деятельность коры имеет рефлекторный характер. Представление о коре как органе чувствительности, как совокупности центральных корковых концов анализаторов преодолевает обособление периферического рецептора как органа чувствительности. Этим оно ведет к преодолению идеалистической теории ощущения Мюллера - Гельмгольца и создает предпосылки к ликвидации разрыва между ощущением, с одной стороны, и восприятием и мышлением - с другой. Это же положение преодолевает не только обособление периферического рецептора от центральных корковых приборов, но и обособление центральных корковых приборов коры мозга от воздействий на периферические рецепторы. Тем самым вся деятельность мозга ставится под контроль воздействий внешнего мира и исключает идеалистическое представление о, якобы, чисто "спонтанной" деятельности мозга. Концепция коры, исходящая из учения об анализаторах, является необходимой предпосылкой для реализации рефлекторного принципа в деятельности мозга. Легко таким образом понять все принципиальное значение такой концепции коры. Различие концепций физиологии мозга и периферической физиологии органов чувств - различие принципиальное. "Ф изиология органов чувст в", ограничивающая свою компетенцию элементарными формами чувствительности, оставляла полную возможность идеалистического истолкования всех "высших" психических процессов. "Ф изиология мозга" эту возможность исключает. Недаром американские бихевиористы, выступающие против учения Павлова открыто (как, например, Газри) или маскируясь, причисляя себя к "неопавловской" школе (например, Халл и его последователи), направляют свои усилия именно на то, чтобы самые павловские понятия возбуждения, торможения, иррадиации и т.д., означающие у И.П. Павлова центральные и корковые процессы, представить как явления периферические. Они используют ту же периферическую концепцию, которую Мюллер и' Гельмгольц проводили в учении о рецепторных функциях органов чувств. Подставляемое на место павловского учения периферическое, механистическое понимание "обусловливания" реакций в своей явной неспособности объяснить сложные формы поведения прямо ведет к тому, чтобы надстраивать над ними все более откровенные идеалистические концепции поведения, основанного, якобы, на "инсайте", и т.п. Физиология мозга отличается от периферической физиологии рецепторов и эффекторов не только тем, г д е, согласно одной и другой теории, осуществляется основная деятельность нервного прибора, но и тем, вчем она заключаете я. И это главное. Согласно периферической теории, роль мозга сводится к элементарным функциям простой передачи возбуждения с рецептора на эффектор; периферические же приборы - рецепторы и эффекторы, - совершенно очевидно, не могут выполнять функции, которые, по Павлову, выполняет мозг, кора. Исследования Павлова и его школы показали, что мозг производит сложный анализ 356 и синтез, дифференцировку и генерализацию раздражителей. Именно в этом - анализе и синтезе, дифференциации и генерализации - и состоит высшая нервная или психическая деятельность мозга. Посредством анализа, синтеза и т.д. и осуществляются взаимоотношения организма, индивида с окружающим миром. При этом анализ (высший), осуществляемый корой, это анализ раздражителей не только по их составу, но и по их значению для организма. Именно поэтому павловская физиология - это физиология поведения- деятельности, посредством которой осуществляются взаимоотношения индивида, организма с окружающей средой, а не только реакция отдельного органа - эффектора (как у американских представителей учения об обусловливании). Объектом изучения Павлова была единая целостная деятельность коры - высшего отдела головного мозга, высшая нервная деятельность, одновременно и физиологическая и психическая. Эту единую высшую нервную деятельность И.П. Павлов подвергает последовательно физиологическому исследованию^'. Задача его исследований - дать этой высшей нервной, т.е. материалистически понятой психической, деятельности физиологическое объяснение. Для этого он обращается к изучению динамики тех нервных процессов, посредством которых осуществляется рефлекторная деятельность коры - анализ, синтез, дифференцировка и генерализация раздражителей, - и строит свою "настоящую" (как сам он ее квалифицирует) физиологию высшего отдела головного мозга. Возбуждение и торможение - их иррадиация, концентрация и взаимная индукция - это те физиологические процессы, посредством которых осуществляется анализ, синтез и т.д. (собственная природа самих этих динамических процессов остается, правда, еще гипотетичной, нераскрытой). Функция, которую эти процессы выполняют, отражается в самой физиологической характеристике корковых процессов и их динамики. Смена основных процессов - возбуждения и торможения - подчинена задаче, в разрешение которой они включены, - осуществлять взаимоотношения индивида с условиями его жизни. Это наиболее ярко сказывается в том, что физически один и тот же раздражитель может из возбудителя определенной реакции превратиться в ее тормоз, если эта реакция не получила "подкрепления". Значит, самое свойство раздражителя быть возбудителем или тормозом определенных реакций зависит от поведенческого эффекта реакции на него. Этим совсем отчетливо и заостренно выражается то важнейшее положение, что нельзя понять деятельность мозга вне взаимодействия индивида с окружающим миром, не учитывая как воздействия мира на мозг, так и ответного действия индивида. Вместе с тем все павловские законы нервных процессов суть внутренние, т.е. специфические физиологические законы. Законы иррадиации, концентрации и взаимной индукции определяют внутренние взаимоотношения нервных процессов друг к другу. Этими внутренними соотношениями нервных процессов друг к другу и внутренними законами, их выражающими, опосредствованы все ответы индивида на внешние воздействия. Именно благодаря открытию этих внутренних законов деятельности мозга, опосредствующих эффект всех внешних воздействий, детерминизм павловской рефлекторной теории приобретает не механистический, а диалектикоматериалистический характер. Не будь таких внутренних законов, определяющих внутренние взаимоотношения нервных корковых процессов друг с другом, не было бы и физиологии головного мозга как науки. Анализ учения И.П. Павлова о высшей нервной деятельности позволяет, как и анализ работ И.М. Сеченова, вычленить из их специального естественнонаучного содержания общепринципиальный философский остов рефлекторной теории, которая ^' "Мы... выйдя из физиологии, все время строго придерживаемся физиологической точки зрения и весь предмет исследуем и систематизируем только физиологически" (Павлов И.П. Поли. соб. соч. Т. IV. 1951. С. 22). (независимо от личных взглядов И.М. Сеченова и И.П. Павлова в их исторической обусловленности) закономерно связывается с теорией отражения и детерминизмом в их диалектико-материалистическом понимании. Именно в силу этого рефлекторная теория, реализующая эти общие принципы в конкретном естественнонаучном содержании учения о деятельности мозга, приобрела такое фундаментальное значение для советской психологии. Подчеркивая значение учения И.П. Павлова о высшей нервной деятельности, нельзя не отдать себе отчета и в той проблематике, которая раскрылась в процессе его развития. Только так можно, правильно -оценивая и используя достижения прошлого, идти вперед. Павловское учение наполнило понятие о рефлекторной деятельности, введенное первоначально в науку для характеристики реакций низших этажей нервной системы, физиологическим содержанием, относящимся к самому высокому этажу. Открытие условных рефлексов ("выученных" рефлексов головного мозга) и изучение закономерностей высшей нервной деятельности создало реальную возможность распространить физиологический анализ и на высшие формы деятельности мозга, подчинить и их физиологическим закономерностям. Вместе с тем заполнение понятия рефлекторной деятельности содержанием, относящимся к высшим формам деятельности мозга, лишило этот термин прежде им выполняемой функции служить средством различения разных уровней, дифференциации низших и высших уровней человеческой деятельности. В результате в павловской школе выступила тенденция свести или подтянуть всю физиологию к учению о деятельности коры (и к тому, что в нижележащих этажах нервной системы доступно ее контролю). Из поля зрения физиологии начало уходить все многообразие физиологических функций организма и изучение специфических закономерностей низших уровней нервной системы. В связи с таким подтягиванием всей физиологии к изучению деятельности собственно одной только коры стоит, с другой стороны, тенденция на слитие психологии с физиологией путем полного сведения психологии к физиологическому учению о высшей нервной деятельности. Наметившийся отрыв учения о высшей нервной деятельности от общей физиологии и стремление слиться с психологией, вобрать ее целиком в себя - это два взаимосвязанных аспекта одной тенденции: некоторая "дефизиологизация" учения о высшей нервной деятельности облегчала слитие с ним психологии. (Сторонники поглощения психологии учением о высшей нервной деятельности не случайно, конечно, всемерно уклоняются от того, чтобы квалифицировать учение о высшей нервной деятельности как учение физиологическое). Морфологически отрыв от общей физиологии нашел себе выражение в абсолютизации ведущей роли коры и недооценке мозга в целом, во взаимной связи всех его этажей. В вышеуказанной линии, выступившей особенно заостренно на павловской сессии, - источник ряда трудностей, с которыми в последующие годы столкнулась павловская школа. С нею связан большой проблемный узел, который науке придется еще в дальнейшем развязать. Учение о высшей нервной деятельности выдвинуло вопрос о нейродинамике и ее закономерностях. Это очень важный и плодотворный шаг. Но нельзя при этом забывать следующее: во-первых, установление закономерностей динамики нервных процессов не снимает вопроса об их анатомо-физиологических механизмах; и, вовторых, установление закономерностей основных нервных процессов - возбуждения и торможения - не снимает, а, наоборот, необходимо поднимает вопросы о природе этих процессов; решение же этого вопроса о природе возбуждения и торможения может быть, очевидно, достигнуто лишь физико-химическими методами, а не условно-рефлекторной методикой. Таким образом проблематика, заключенная в учении о высшей нервной деятельности, необходимо выводит за пределы самого учения о высшей нервной деятельности, связывая его прежде всего с общей физиологией и далее с биофизикой и биохимией. Так обстоит дело с отношением к лежащим "ниже", "базисным" наукам. Аналогично стоит вопрос и в отношении лежащих "выше", "надстроечных" дисциплин. Присваивая себе функции психологии, учение высшей нервной деятельности принимает на себя задачи, для разрешения которых оно не располагает достаточными, адекватными для их решения методическими средствами. Этой претензией учение о высшей нервной деятельности само создает себе непомерные трудности, само ставит себя в ложное положение науки, не справляющейся со своими задачами. Для того чтобы вывести учение о высшей нервной деятельности из этого состояния, надо, в частности, соотнеся его с психологией, правильно понять его подлинные собственные задачи, ограничив их тем, что в них действительно входит. Пока задачей учения о высшей нервной деятельности объявляется монопольное - без участия психологии - объяснение психических явлений, неизбежно встает и будет вставать вопрос о неспособности представителей этого учения справиться со стоящими перед ними задачами. Как только задачи эти ограничиваются признанием роли психологии в объяснении психических явлений, психической или высшей нервной деятельности, так сразу же становится очевидной, хотя и, ограниченная, но совершенно необходимая и чрезвычайно важная роль физиологического учения о высшей нервной деятельности в объяснении психических явлений, психической деятельности, психических свойств человека^. Для объяснения высшей нервной или психической деятельности человека необходимо не ограничиваться физиологическим учением о высшей нервной деятельности, игнорируя или "отменяя" психологию, и не утверждать психологию, всячески отграничивая или обособляя ее от физиологического учения о высшей нервной деятельности, а установить теснейшую взаимосвязь между ними, более того - использовать взаимодействие целой системы научных дисциплин с многочисленными и многосторонними переходами между ними. Так вообще работает современная наука: такими путями идет она сейчас к объяснению изучаемых ею явлений. Физика и химия многообразно переплетаются, переходя друг в друга. Их невозможно уже обособить друг от друга, но вместе с тем ни одна из них не сводится механически к другой, каждая из них сохраняет свой специфический аспект, а именно поэтому их сотрудничество оказывается плодотворным. При всем качественном своеобразии биологических явлений к их объяснению необходимым оказывается привлекать химию и физику; это привлечение химии и физики к объяснению биологических явлений необходимо привело к возникновению переходных пограничных дисциплин, промежуточных между биологией и химией, биологией и физикой, - биохимии и биофизики. (С этим распространением физики и химии на биологические явления связано и распространение сферы применения математических методов.) Не иначе должно в перспективе развиваться и изучение психических явлений. Их объяснение не может быть ограничено ни психологией, ни одним только физиологическим учением о высшей нервной деятельности; помимо участия обеих этих дисциплин, взятых в теснейшей взаимосвязи, к изучению и объяснению психических явлений необходимо должны быть привлечены и другие науки (такие, как биохимия); при углубленном и всестороннем изучении их обусловленности не обойтись без многообразных, с одной стороны, собственно психологических, а с другой - биофизических методик, а не только условно-рефлекторных. Отмечая необходимость для объяснения психических явлений выйти за пределы как психологии, так и учения о высшей нервной деятельности, нужно вместе с тем "^ Очень показательна роль учения о высшей нервной деятельности в объяснении психических явлений могла бы быть показана на соотношении свойств высшей нервной деятельности, определяющих типы в. н. д. и психических свойств человека. Свойства в. и. д. и ее типы, играющие очень большую роль в определении поведения животных, на которых Павлов их и изучал, представляют собой - как легко показало бы исследование - лишь необходимые, но совсем неоднозначные условия формирования психических свойств человека: на базе одних и тех же свойств высшей нервной деятельности у людей формируются существенно различные характеры, и практически однородный характер может сформироваться на базе более или менее различных свойств нервной системы. 359 подчеркнуть, что данные всех "нижележащих", "базисных" наук с их более общими закономерностями определяют не непосредственные, а лишь более или менее отдаленные условия психических явлений; причинные же закономерности психических явлений, как и всяких других, это всегда "высшие" закономерности, специфические для данного круга явлений, т.е. закономерности психологические. Обращаясь в заключение к рефлекторной теории Сеченова-Павлова в целом и учению Павлова о высшей нервной деятельности, надо сказать: рефлекторная теория и учение о высшей нервной деятельности остаются необходимой основой научной психологии. Без них психическая деятельность не может получить объяснения, хотя ими одними ее объяснение не может быть исчерпано - как потому, что существуют к ним не сводимые психологические закономерности, выражающие специфические особенности психической деятельности как таковой, так и в силу того, что аппарат тех понятий и закономерностей, которыми пока располагает учение о высшей нервной деятельности, недостаточен для раскрытия всех механизмов всех явлений человеческого сознания. В более общем плане рефлекторная теория в основном своем философском содержании обозначает: 1) распространение принципа детерминизма в его диалектикоматериалистическом понимании на отражательную деятельность мозга и 2) реализацию в понимании отражательной деятельности мозга принципа материалистического монизма - две идеи, без которых построение научной психологии невозможно. ИЗ ИСТОРИИ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ПСИХОЛОГИИ Борьба вокруг рефлекторной теории И.М. Сеченова в истории русской психологии В русской психологии в период, предшествовавший Великой Октябрьской революции, существенное значение, чреватое глубокими последствиями для будущего, имел один как будто парадоксальный и вместе с тем фундаментальный факт. Он заключается в следующем. Если взглянуть на историю официальной университетской науки, то легко может создаваться впечатление, что в истории русской психологии конца XIX и начала XX столетия единственно значимыми фигурами были Троицкий, Введенский, Грот, Челпанов, Бехтерев и др. Можно подумать, что, нашумев своей знаменитой книгой "Рефлексы головного мозга" в широких общественных кругах, Сеченов не занял никакого места в истории психологической науки. Это и так и не так. Это совсем не так, если глубже исследовать идейное развитие психологической мысли. Исследование показывает, что сеченовская рефлекторная теория психической деятельности была центральной осью, вокруг которой вращалась вся идейная борьба - борьба между материализмом и идеализмом на всем протяжении истории русской психологии с того момента, как выступил Сеченов, и до кануна Октябрьской революции. Об этом свидетельствует вся история психологии этого периода'. Сразу же по выходе сеченовских "Рефлексов головного мозга" в свет они получили огромный общественный резонанс. В острой доходчивой форме Сеченов пропагандировал материализм, передовое естественнонаучное мировоззрение, а это последнее со времен Радищева и его продолжателей было связано у нас в России с революционно' Это конкретно показывает посвященное этому периоду исследование Е.А. Будиловой, подготовленное к печати в секторе психологии Института философии АН СССР (в этой статье мы использовали ее исследование). демократическими идеями; отсюда общественная актуальность "Рефлексов головного мозга". Но И.М. Сеченов вызвал не только этот широкий общественный резонанс, его идеи всколыхнули также, что в известном смысле еще труднее, замкнутые академические круги. Научный мир разделился на два лагеря -за и против Сеченова. В лагере его сторонников оказались самые передовые естествоиспытатели того времени - К.А. Тимирязев, И.И. Мечников, С.П. Боткин, А.О. и В.О. Ковалевские, Д.И. Менделеев, Н.А. Умов; из физиологов - И.О. Тарханов, К.Н. Устимович, Н.О. Ковалевский, впоследствии Н.Е. Введенский, затем представители психиатрических клиник и психологических лабораторий при них (С.С. Корсаков, прямой сторонник и защитник рефлекторной теории И.М. Сеченова, А.А. Токарский и др.); в лагере более или менее активных противников И.М. Сеченова - большинство официальных университетских представителей идеалистической психологии. По мере того как все более обнаруживалась сила сеченовских идей, в бой на стороне противников Сеченова включались богословы и церковники (Остроумов, архиеписков Никанор, архимандрит Борис, иеромонах Антоний и др.). Одна дискуссия следовала за другой; дискуссии сопутствовали научной деятельности И.М. Сеченова на всем ее протяжении. Предвестником будущих больших боев явился диспут в Московском университете на защите диссертации Г. Струве^, своим критическим острием направленной против рефлекторной теории Сеченова. На диспуте с опровержением "естественнонаучных" аргументов Струве против материализма выступили зоолог С.А. Усов, математик Н.В. Бугаев. Ввиду явной несостоятельности позиции Струве от него вынуждены были отмежеваться и Н. Страхов (см.: "Из споров о душе". М., 1870) и Н. Аксаков (см. его "Подспудный материализм. По поводу диссертации-брошюры г-на Струве". М., 1870). За этой дискуссией последовала дискуссия Сеченова с Кавелиным, опубликовавшим в 1872 г. в "Вестнике Европы" статью "Задачи психологии". Нет нужды здесь останавливаться на этой дискуссии. Ход ее хорошо известен. Обнаруживавшаяся под ударами Сеченова слабость позиции Кавелина вызвала разлад в самом идеалистическом лагере: от Кавелина отмежевались и Страхов и Самарин, тоже стоявшие на идеалистических позициях. За дискуссией с Кавелиным в 80-90-х годах последовала еще одна, развернувшаяся вокруг сеченовского понимания ощущений и познавательных процессов вообще. Здесь Сеченову противопоставляли Гельмгольца, пытаясь использовать его для защиты идеализма: "физиологии мозга" (Сеченова) была противопоставлена "физиология органов чувств" Гельмгольца (харьковский богослов Остроумов). Таким образом с 60-х годов по конец столетия шум боев вокруг Сеченова не затихал. Наиболее значительной из этих на десятилетия растянувшихся дискуссий была дискуссия между Сеченовым и Кавелиным, из которой победителем вышел Сеченов. Это с раздражением констатировал и ярый противник Сеченова Страхов. Дискуссия Сеченова с Кавелиным в течение длительного времени оставалась в центре внимания. И представители университетской науки откликнулись на нее - пройти вовсе мимо нее они не могли. Так, М.М. Троицкий посвятил этой дискуссии доклад в Московском психологическом обществе, затем опубликованный в виде статьи ("Русская мысль", 1885, кн. II). Отмечая силу критических замечаний Сеченова против Кавелина, Троицкий стремился использовать эту дискуссию, которую он старается изобразить как борьбу идеалистической и материалистической "метафизики", для того чтобы в качестве решения этого спора предложить свой позитивизм. Значительное влияние И.М. Сеченов и его спор с Кавелиным оказали на одного из наиболее крупных представителей идеалистической психологии в России второй половины XIX столетия - Н.Я. Грота. По свидетельству одного из университетских товарищей и биографа Грота В.И. Шенрока, Грот был "захвачен и увлечен" дискуссией между Сеченовым и Кавелиным: именно "турнир" между ними способствовал ^ Струве Г. Самостоятельное начало душевных явлений. М. 1870. увлечению Грота философией^. Из этого спора Грот сделал для себя прежде всего тот общий вывод, что для развития психологии необходимо освоение идей современного ему естествознания^. Но влияние Сеченова на Грота этим не ограничилось. Собственная теоретическая концепция Грота, которую он назвал теорией "психического оборота"^ носит на себе совершенно явные следы влияния Сеченова; она представляет собой идеалистическую транспозицию общей схемы сеченовской рефлекторной теории. Всякий психический процесс, согласно Гроту, состоит из ряда "психических оборотов", переходящих друг в друга. "Психический оборот" есть один из видов взаимодействия организма со средой. Внешне, как и Сеченов, Грот исходит в своих построениях из взаимодействия организма и среды. Грот различает два вида взаимодействия: один приспособляет материю организма к материи среды, другой - силы организма к силам окружающей среды. Второй вид взаимодействия и проявляется, по Гроту, в "психическом существовании" организма; это тот вид взаимодействия с окружающей средой ради приспособления внутренних отношений к внешним и внешних к внутренним, который состоит в обмене между ними движений (или впечатлений) в противоположность обмену веществ^. Этот обмен движений или впечатлений осуществляется посредством "психических оборотов". Каждый из этих "оборотов" состоит, по Гроту, из следующих звеньев: он начинается внешними впечатлениями, которые переходят в чувства или внутренние впечатления, осложняются в "сфере ума" и, пройдя через стадию волевых стремлений, разрешаются во внешних движениях. Следы, остающиеся в сознании от каждого "психического оборота", входят по законам ассоциации в соприкосновение с элементами новых "оборотов", которые таким образом все усложняются. Процесс познания, который формируется из "психических оборотов", сохраняет таким образом как будто связь с внешним миром и представляется как результат взаимодействия организма со средой. Однако, отделив внутренние, центральные или умственные ощущения от внешних, признав, что второе звено психического оборота чувствования или "вторичного ощущения", "ощущения ощущений" представляет собой субъективную оценку впечатлений, зависящую от гармонии внутренних отношений, Грот переносит детерминацию психических процессов в эти последние. В результате, в конце концов, оказывается, что среду, с которой организм взаимодействует, он воспринимает и познает в чувственном опыте только символически в явлениях или "формах" своих же состояний^. Душевная энергия воспринимает в своих ощущениях свои собственные "перетерпевания". В конечном счете все построения Грота оказываются нацеленными на то, чтобы, отправляясь от теории "психических оборотов", произвести в психологии "коперниканский переворот". Этот "коперниканский переворот" заключается, по Гроту, в том, чтобы признать "наш дух со всеми неизменными формами и законами его бытия и отношениями к действительности материального тем неподвижным солнцем, которое создает и освещает вращающуюся вокруг него и являющуюся ему в пространстве и во времени действительность"^. Таким образом, конечная концепция - заостренно идеалистическая по своему общему смыслу - прямо противоположна материалистической концепции Сеченова, но "обосновать" свою концепцию, связать ее с совре^ Шенрок В.И. К биографии Н.Я. Грота // Николай Яковлевич Грот в очерках, воспоминаниях и письмах. СПб., 1911. С. 18. * Там же. С. 22. ^Теория эта была развита им в двух основных трудах: "Психология чувствования в ее истории и главных основах" (СПб., 1879-1880) и "К вопросу о реформе логики" (Лейпциг, 1882). ^ Грот Н.Я. К вопросу о реформе логики. С. 490. " Грот Н.Я. О времени // Вопр. философии и психологии. 1894. Кн. 23. С. 389. * Грот Н.Я. Там же. С. 393. В этой же работе Н.Я. Грот писал: "Предметы и явления внешнего мира, организм и его органы, органы чувств, нервы, мозг - все это комплексы моих ощущений, моих психических состояний, которые я по требованию природы и организации своего сознания объективирую, т.е. выношу из сознания и превращаю во внешнюю, независимую от моего духа и сознания, действительность". 362 менным ему естествознанием и придать ей видимость научности Грот смог, только оттолкнувшись от сеченовских идей о взаимодействии организма со средой и использовав сеченовскую схему рефлекторного акта (исказив ее притом); сеченовская модель рефлекторного процесса совершенно явно просвечивает в гротовской схеме "психического оборота" и его звеньев. Сменивший Грота на кафедре психологии Московского Университета организатор Института психологии Г.И. Челпанов в своих публичных лекциях и статьях уделил немало внимания борьбе с И.М. Сеченовым^. Ему не пришлось, как Гроту, заимствовать у Сеченова научные средства для построения своей теории, потому что никакой собственной психологической теории у него вообще не было. Но это не значит, что влияние Сеченова, силу которого он и сам отмечал (см. его "О современных философских направлениях". Киев, 1902. С. 17), не сказалось и на нем при всей его враждебности к сеченовскому материализму и чуждости его научной концепции. В ходе дискуссии о методе психологии Челпанов выступал то против экспериментального метода (когда этот последний трактовался - особенно у сторонников Сеченова - объективно-материалистически в связи с физиологическим исследованием деятельности нервной системы), то за него (когда он выступал в виде не только вундтовского эксперимента, сочетавшего физиологическое изучение реакций с самонаблюдением, но особенно в виде экспериментального самонаблюдения представителей Вюрцбургской школы). Но при этом всегда, по-видимому, перед ним стоял один и тот же сеченовский вопрос: кому и как разрабатывать психологию? Физиологу или "чистому психологу", при помощи самонаблюдения или строго объективно; и показательно, что именно так - пользуясь этой сеченовской формулой - он сам его и ставил'^. В этом тоже - пусть внешне - сказалась сила, с которой Сеченов довлел над умами даже тех, кто был душою против него. Стоит отметить, что крупнейший представитель экспериментальной психологии в России Н.Н. Ланге проводил ббльшую часть своих экспериментальных исследований (вошедших в его "Психологические исследования") в лаборатории непосредственного ученика Сеченова Спиро. И хотя Ланге очень редко ссылался на Сеченова, его экспериментальные исследования в ряде пунктов приводили к выводам, приближавшимся к сеченовским (в учении о роли моторного компонента в психических актах; в понимании ассоциаций, в которых на передний план выдвигалась ассоциация не между сенсорными элементами, а между сенсорными и моторными; в теории воли и т.д.)". Совсем тесной была, как теперь оказывается, связь В.М. Бехтерева с И.М. Сеченовым. Уже в первом выпуске своей "Объективной психологии" Бехтерев ссылается на Сеченова как на создателя рефлекторной теории. Но во всем ее значении вскрывает эту связь документ, обнаруженный З.П. Исаевой в личном архиве В.М. Бехтерева'^. "Первый и существенный просвет в изучении человеческой личности был положен, - пишет в этом документе В.М. Бехтерев, - нашим физиологом и общественным деятелем И.М. Сеченовым, книга которого, изданная в 60-х годах под заглавием "Рефлексы головного мозга", давала общую схему так называемых психи* Челпанов Г.И. Мозг и мысль (критика материализма) // Мир Божий. 1896. №№ 1-2; О современных философских направлениях. Киев, 1902; Указатель новейшей литературы по вопросу о материализме // Универс. изв. Киев, 1896. № 9. '"Труды Первого Всероссийского съезда по педагогической психологии. СПб., 1906. С, 39. См. также: Об отношении психологии к философии. Вступительная лекция, читанная в Моск. ун-те 19 сент. 1907 г. // Г. Челпанов. Сборник статей (Психология и школа). М" 1912. С. 82. ' ' О Н.Н. Ланге см.: Теплое Б.М. Основные идеи в психологических трудах Н.Н. Ланге (К столетию со дня рождения) // Вопр. психологии. 1958. № 6. С. 44-65. ^Личный архив В.М. Бехтерева, хранящийся в Ленинградском психоневрологическом институте имени В.М. Бехтерева. Папка XXII, лист. 4. Документ этот был воспроизведен в выполненной под нашим руководством диссертации З.П. Исаевой "Психологические взгляды В.М. Бехтерева в дорефлексологической период его деятельности" (1952), откуда мы его и заимствуем. ческих процессов, ставя их в связь с внешним воздействием и сводя их в окончательном итоге к движению" (курсив наш - С .P.). В.М. Бехтерев цитирует далее известное место из "Рефлексов головного мозга": "Все бесконечное разнообразие внешних проявлений мозговой деятельности сводится к одному лишь явлению, к мышечному движению. Смеется ли ребенок... и т.д." Далее Бехтерев продолжает: "Подведение всех высших проявлений человеческой личности под понятие рефлексов головного мозга, сводящихся к движению (курсив наш. - С.P.), - это такой гигантский полет человеческой мысли по сравнению с пережёвыванием субъективных переживаний на все лады, что нельзя не отдать должное этому русскому ученому, положившему первый камень в научном изучении человеческой личности. Мы теперь говорим уже не об одном мышечном движении, которое является окончательным продуктом высших проявлений человеческой личности, но и сосудисто-сердечных и вообще соматических явлениях и о секреторных явлениях и даже о гальванических явлениях на кожной поверхности, которые могут быть внешними проявлениями рефлексов головного мозга, но это все только дополнение к той основной схеме, которая впервые была дана Сеченовым" (курсив наш. - С.Р.У". Итак, все, что им делается, Бехтерев рассматривает лишь как дополнение к схеме Сеченова. В этом документе он неоднократно подчеркивает ту мысль, что рефлексы головного мозга "сводятся" к движению и что к ним же, согласно рефлекторной схеме, "в окончательном итоге" сводятся так называемые психические процессы (см. выделенные нами в тексте Бехтерева курсивом места). В связи с этим возникает дальнейшее предположение (высказываемое и в работе Е.А. Будиловой), что вся рефлексология Бехтерева была по замыслу не чем иным, как реализацией рефлекторной теории Сеченова, которая оказалась сдвинутой у Бехтерева в силу того, что в рефлекторном акте главное место было отведено третьему его звену (главным образом движению) в ущерб центральному звену рефлекса. Таким образом, если говорить об идейной истории психологической мысли, Сеченов продолжает в течение всего периода с 60-х годов XIX столетия до конца предоктябрьского периода оставаться центральной фигурой, той фигурой, отношением к которой определялось истинное место каждого психолога. И идеалистические противники Сеченова отталкивались, как мы видели, от него. Вместе с тем, если говорить об истории науки, взятой организационно прежде всего как официальная университетская наука, Сеченов не играл в ней действительно почти никакой роли. Философам и психологам идеалистам, занимавшим университетские кафедры, удалось вытеснить Сеченова из университетской психологической науки. В университете ему была предоставлена возможность действовать только в качестве физиолога, психологических тем он мог, как правило, касаться лишь в популярных публичных лекциях. Сеченову был, таким образом, закрыт доступ к преподаванию психологии в университете. Идейное превосходство было на его стороне, но вопреки этому он был организационно вытеснен с руководящих позиций в области психологии, он был лишен возможности готовить кадры в духе своих идей, создать свою школу в психологии (лишь естественники и медики примкнули к нему). Враги его - идеалисты, засевшие как представители официальной науки на кафедрах психологии и философии, добились этого и нанесли этим чудовищный вред развитию психологической науки не только в царское время, но и в советский период. В силу того, что Сеченов лишен был возможности создать в университете свою достаточно крепкую школу психологов, свои, им подготовленные кадры, когда же наступил советский, послеоктябрьский период, не оказалось у нас психологов, которые шли бы от Сеченова, тогда как оказалось немало психологов, которые шли от Челпанова, ^Личный архив В.М. Бехтерева. Папка XXII, лист. 5. 364 которые - даже если они, как Корнилов и др., последовавшие за ним, выступали затем против Челпанова, - все же отправлялись от него, прошли через его школу и так или иначе были его выученниками^. Поскольку не было психологов, которые шли от Сеченова, линию Сеченова могли продолжить только психологи, которые, развиваясь сначала помимо него, затем в результате собственных исканий, т.е. пойдя дальше вперед от него, смогли правильно увидеть его место на этом, ими прокладываемом пути. Поэтому И.М. Сеченов долгое время фигурировал лишь как физиолог и имя его как психолога так поздно прозвучало в советской психологии. Из-за того, что советская психология продолжительное время проходила мимо Сеченова, она поэтому долго не оценивала должным образом и роль И.П. Павлова, значение его учения для психологии. Правильная оценка роли Сеченова и Павлова, являясь существенной предпосылкой дальнейшего развития психологии, была вместе с тем результатом ее движения вперед. Стоя у порога психологической науки, Сеченов правильно наметил общее направление ее развития. Сейчас дело психологической науки - творчески восприняв передовые традиции прошлого, прокладывать свой дальнейший путь в будущее. В истории научной мысли всегда более всего выделяются великие зачинатели и великие завершители. Роль последних особенно выигрышна. Они подводят итог целой эпохи в истории научной мысли и поэтому как бы высятся на ее гребне. Но по существу, быть может, еще значительнее и плодотворнее роль великих зачинателей, ученых, мыслителей, стоящих у истоков нового движения мысли, взращивающих ростки новых идей, которые дадут плоды уже в следующую эпоху. К таким ученым принадлежит И.М. Сеченов. В физиологии головного мозга он создал блестящий замысел, реализация которого И.П. Павловым определила новую эпоху в изучении отражательной деятельности мозга. И.М. Сеченов - создатель рефлекторной теории психической деятельности. Его учение - в известном смысле отправная точка того пути, которым, прокладывая свой путь в будущее, идет сейчас советская психология. Проблема сознания и деятельности в истории советской психологии Положение о единстве сознания и деятельности было на определенном этапе развития советской психологии (в течение 30-40-х годов) ее основным теоретическим принципом. Оно было сформулировано в наших "Основах психологии" (1935), "Основах общей психологии" (1940, 1946), в ряде наших статей. Это положение выступило в работах Б.Г. Ананьева, А.Н. Леонтьева, А.А. Смирнова, Б.М. Теплова и многих других советских психологов. С позиций, выдвинутых этим принципом, были плодотворно разработаны в советской психологии проблемы сенсорики, памяти, способностей и т.д. Сейчас это положение само нуждается в критическом - историческом и теоретическом - анализе. Положение о единстве сознания и деятельности было связано с той ситуацией, ^ В 20-х годах, когда в нашей психологии, боровшейся со старым интроспекционизмом, нарастали механистические поведенческие тенденции, в психологической литературе (у Корнилова, Блонского, Выготского) встречаются нередко ссылки на Сеченова: его мысли трактуются механистически и привлекаются как опора для механистических тенденций того времени. В силу, по-видимому, той же неверной трактовки Сеченова, он на некоторое время вовсе исчезает с горизонта советской психологии после отхода от механистических тенденций. Но и для первого периода остается верным, что у Сеченова не было в советской психологии прямых продолжителей, представителей "школы" Сеченова в психологии. 365 которая возникла в психологии, когда традиционной интроспективной психологии сознания была противопоставлена поведенческая психология, рассматривающая поведение как совокупность реакций, лишенных какого бы то ни было психического ("ментального") содержания. На предшествующем этапе развития советской психологии К.Н. Корнилов предложил свое решение проблемы, связанной с этой антитезой. Оно, как известно, заключалось в том, чтобы объединить обе точки зрения, "синтезировать" интроспективную психологию и бихевиоризм'. Их недостаток заключался, якобы, только в их "односторонности"^ Они неверны, пока одна из них берется без другой. Надлежит, значит, лишь сочетать их, приняв и интроспективную концепцию сознания и бихевиористическую трактовку поведения человека как совокупности реакций. Такое дополнение старой концепции концепцией бихевиористической неизбежно приводило к сохранению и неверной интроспективной концепции сознания и механической концепции поведения^. В соответствии со сформулированным им общим замыслом, К.Н. Корнилов и выдвинул в качестве марксистской психологии свою "реактологию". Она представляла собой "синтез" наличных концепций, осуществленный в основном в рамках механистической поведенческой концепции. Принцип единства сознания и деятельности в нашем его понимании, преследуя ту же конечную цель, был вместе с тем направлен против такого решения вставшей перед психологией проблемы. Он означал, что надо не объединять эти две друг другу противостоящие концепции, а преодолеть как одну, так и другую, как старую идеалистическую концепцию сознания, так и бихевиористическое понимание человеческой деятельности, человеческого поведения. Утверждение единства сознания и деятельности означало, что надо понять сознание, психику не как нечто лишь пассивное, созерцательное, рецептивное, а как процесс, как деятельность субъекта, реального индивида, и в самой человеческой деятельности, в поведении человека раскрыть его психологический состав и сделать, таким образом, самую деятельность человека предметом психологического исследования. Предметом психологического исследования должна быть не только внутренняя, духовная, умственная деятельность, а и сама та реальная практическая деятельность, посредством которой люди преобразуют природу и переделывают общество, - в ее психологическом аспекте. Эта реальная деятельность людей не может быть сведена к совокупности слепых реакций, не может быть понята и объяснена в поведенческих терминах стимула и реакции, точно так же как сознание людей, включенное в их деятельность, не может быть понято как замкнутый внутренний мир, обособленный от внешнего материального мира, не может быть объяснено методическими средствами интроспективной психологии. Эти положения являются прочным достоянием нашей психологии; они и по сегодняшний день сохраняют свою силу. ' "Я беру на себя смелость утверждать, - писал К.Н. Корнилов, - как я утверждал и раньше (ссылка на книгу "Современная психология и марксизм" 1924-го года), что грядущая система марксистской психологии будет синтезом двух борющихся сейчас во всех странах течений: наиболее давнего и уже достаточно одряхлевшего, хотя и находящего еще своих адептов так называемого эмпирического, или субъективного, направления - этого тезиса современной психологии, и второго - более позднего, скорей продукта наших дней, этого антитезиса, каковым является психология поведения, рефлексология, или, как ее еще называют, объективная психология". (Психология и марксизм. Л., 1925. С. 9). ^ Проблемы современной психологии. Л" 1925. С. 16. "Оба эти направления являются односторонними: одни игнорируют субъективную сторону, другие - объективную, тогда как только оба эти ряда в своем единстве (но не тождестве) дают действительно цельного человека". ^ Эта критика того понимания "синтеза" интроспективной и бихевиористической концепции, посредством которого К.Н. Корнилов хотел реализовать построение психологии, разрабатываемой с марксистских позиций, не означает, конечно, что мы не видим той исключительно большой роли, которую сыграл К.Н. Корнилов на начальных этапах становления советской психологии, и недооцениваем тот факт, что К.Н. Корнилов ориентировался на построение психологии, базирующейся на принципах диалектического материализма. Нельзя, однако, не заметить, что выражение теоретических позиций советской психологии через принцип единства сознания и деятельности представляло собой непосредственно скорее требование, чем его реализацию. Это положение все еще выражало отношение сознания и деятельности как внешнее соотношение двух обособленных членов (к тому же без определения характера их взаимоотношений, без указания на то, что первично, что из чего происходит). В этом сказывалась обусловленность внешней ситуацией, которая в ходе исторического развития науки их обособила, а не существо дела, которое при правильных исходных позициях не должно было приводить к их обособлению сперва и, значит, к необходимости затем внешне их соотносить. На самом деле они внутренне взаимосвязаны. Основное позитивное содержание положения о единстве сознания и деятельности заключается в утверждении их взаимосвязи и взаимообусловленности: деятельность человека обусловливает формирование его сознания, его психических связей, процессов и свойств, а эти последние, осуществляя регуляцию человеческой деятельности, являются условием их адекватного выполнения. Деятельность человека - это первично практическая деятельность. Лишь затем из нее выделяется теоретическая, вообще внутренняя умственная деятельность. Однако и практическая деятельность человека всегда заключает внутри себя психические компоненты, отражающие условия, в которых она совершается, и осуществляющие ее регуляцию. Переход от деятельности, осуществляемой во внешнем плане, к умственной деятельности, осуществляемой во внутреннем плане, имеет внутренним своим условием эволюцию психических компонентов практического действия - их растущую обобщенность, необходимую для выделения из практической деятельности - деятельности теоретической. Этими общими положениями определяется отношение и к третьей попытке разрешения вопроса о соотношении психического сознания и деятельности. Центральным тезисом этой третьей попытки является положение, согласно которому психическая Деятельность трактуется как результат "интериоризации" внешней материальной деятельности. Концепцию психической деятельности как интериоризации внешней деятельности у нас в последнее время представляют как "линию" Выготского, хотя многообразная и содержательная психологическая концепция Выготского никак не может быть сведена к положению об интериоризации. Представление об интериоризации (у него - "вращивании") относилось Л.С. Выготским непосредственно к тому, что ему представлялось основным инструментом построения "высших" психических функций человека, - к понятию знака. Мыслительные процессы, и вообще так называемые высшие процессы, были для Л.С. Выготского процессами, отличающимися от процессов ассоциативных тем, что человек овладевает ими посредством знака^. На использовании знаков как "орудий" интеллектуальной деятельности основывалось и понимание Выготским "культурного" развития, которое им противопоставлялось "натуральному". Поэтому основным вопросом для него был вопрос об * "Как показывают исследования, на которых мы не станем здесь останавливаться, все высшие психические функции объединяет тот общий признак, что они являются опосредственными процессами, т.е. что они включают в свою структуру как центральную и основную часть всего процесса в целом употребление знака как основного средства направления и овладения психическими процессами" (Выготский Л.С. Мышление и речь. М.; Л" 1934. С. 110. См. о том же: Выготский Л.С. Избранные психологические исследования. М., 1956. С. 155-156). Основное отличие всякой высшей формы интеллектуальной деятельности заключается, согласно Л.С. Выготскому, "в переходе от непосредственных интеллектуальных процессов к опосредованным с помощью знаков операциям" (курсив автора. - С.Р.) (Там же. С. 164). "Сигнификативная структура (связанная с активным употреблением знаков)" является, по Л.С. Выготскому, "общим законом построения высших форм поведения..." (См. о том же). интериоризации знака^. Характеризуя стадии развития, Л.С. Выготский выделял в качестве высшей стадию "вращивания": "она характеризуется прежде всего тем, что внешняя операция уходит внутрь, становится внутренней операцией и в связи с этим претерпевает глубокие изменения"^. В качестве примера в плане общей психологии приводилась логическая память, "пользующаяся" внутренними соотношениями "в виде внутренних знаков"^. Таким образом выступает у Л.С. Выготского уход внешней операции внутрь. Эта концепция представлена сейчас в советской психологии А.Н. Леонтьевыми его сотрудниками^. "Интериоризация" представляется им "механизмом", посредством которого из внешней материальной деятельности, якобы, образуется внутренняя психическая деятельность. Выше нами сформулированные положения претерпевают здесь сдвиг, в результате которого верные и важные положения о первичности практической деятельности и ее роли в формировании внутренней умственной теоретической деятельности приобретают искаженный вид. Верно, как выше уже было сказано, что материальная, практическ а я деятельность первична, что теоретическая, умственная деятельность, выражающаяся только во внутреннем плане, лишь затем выделяется из нее (в этом смысле "интериоризация", т.е. переход от деятельности, осуществляемой во внешнем плане, к деятельности, осуществляемой только во внутреннем плане, имеет место). Но неверно, подставляя на место теоретической или умственной, мыслительной деятельности психическую деятельность вообще, утверждать, что она впервые возникает в результате "интериоризации" этой последней. Всякая внешняя материальная деятельность человека уже содержит внутри себя психические компоненты (явления, процессы), посредством которых осуществляется ее регуляция. Нельзя, сводя действие человека к одной лишь внешней исполнительной его части, вовсе изъять из внешней практической деятельности человека ее психические компоненты и вынести "внутренние" психические процессы за пределы "внешней" человеческой деятельности - как это сознательно или бессознательно, эксплицитно или имплицитно делается, когда утверждают, что психическая деятельность возникает в результате интериоризации внешней деятельности. На самом деле, интериоризация ведет не от материальной внешней деятельности, лишенной внутренних психических компонентов, а от одного способа существования психических процессов - в качестве компонентов внешнего практического действия - к другому способу их существования, относительно независимому от внешнего материального действия. Не только внутренний, но и так называемый внешний слух есть слух, значит психический и в этом смысле внутренний процесс; не только счет в уме, но и отсчитывание предметов при помощи руки включает в себя психические, умственные процессы. При интериоризации речь идет не о возникновении психических процессов, психической деятельности из (только) внешней, (только) материальной, а о переходе от одной формы деятельности к другой и от одной формы существования психических процессов (как компонентов внешней, практической деятельности) к другой (как деятельности теоретической, умственной), психических процессов одного уровня к психическим процессам другого высшего уровня и - в связи с этим - от одной формы их существования к другой. При этом "интериоризация" - это не "механизм", ^ Выхода за пределы функциональной психологии, которую Выготский стремился преодолеть, он сам искал не в синтетической концепции деятельности, а я учении о структурном и системном строении сознания. Последнее заключалось в показе взаимосвязи и взаимозависимости между различными функциями и утверждении того, что на разных этапах разные функции становятся ведущими, придавая иной характер структуре сознания в целом. Это указание на межфункциональные связи стремилось исправить недостатки функциональной концепции, не выходя принципиально за ее пределы. " Там же. С. 138. " Там же. С. 139. * Наиболее принципиально заостренное выражение она получила у П.Я. Гальперина. См.: Мат-лы совещ. по психологии: Стенограф, отчет // Изв. Акад. педагог, наук РСФР. 1953. № 45. С. 93-99. 368 посредством которого осуществляется этот период, а лишь его результативное выражение, характеристика направления, в котором идет этот процесс. Концепция психической деятельности как интериоризованной внешней материальной деятельности содержит в себе как будто выше сформулированные важнейшие принципиальные положения о роли практической деятельности в формировании умственной деятельности человека, но они получают в этой концепции исполненное двусмысленностей выражение. От вопроса о соотношении деятельности и психического вообще мы можем в заключение перейти к вопросу о деятельности и сознании в собственном смысле слова. Отправным пунктом развития сознания являются психические процессы, включенные в самое действие, непосредственно в качестве сигналов регулирующие его протекание. Возникновение сознания связано с выделением субъекта действия из объективной деятельности, на которую направлено действие, с выделением из жизни рефлексии на нее как знания о чем-то находящемся вне его. Процесс выделения сознания необходимо предполагает общественно, в ходе истории выработанные и в словах закрепленные обобщения - знания, посредством которых выражаются, "на язык" которых "переводятся" при их осознании непосредственные впечатления. Осознание окружающего всегда происходит посредством соотнесения непосредственных впечатлений с общественно выработанными, в слове фиксированными обобщениями. Сознание - это совокупность знаний, которые складываются в процессе осознания и функционируют в нем. Сознание или сознательные процессы, как и все психические процессы, выполняют функции регуляции человеческой деятельности и в качестве ее регуляторов включены в процесс жизни и деятельности человека, его взаимодействий с миром. Сознательные действия это и есть действия, регуляция которых осуществляется сознательными процессами. И сознание и действие - это связь человека с миром. То, что в процессе осознания переходит из мира в человека, приобретая в нем идеальную форму существования, преломляясь через субъект, в качестве его помыслов и замыслов, через действие переходит в мир, преобразуя его, и, воплощаясь в нем, приобретает материальную форму существования. Всякое действие по отношению к объекту должно совершаться сообразно его природе. Детерминируясь объектом, действие человека, оперирующего с явлениями и процессами общественной жизни, насыщено общественным содержанием. И именно в этом - в богастве объективного, общественного, человеческого содержания, которое через действие проникает в субъект, а не в простой субъективной активности, и заключается значение действия в формировании человека, его сознания. ИЗ ИСТОРИИ ЗАРУБЕЖНОЙ ПСИХОЛОГИИ Махизм и кризис психологии Проблема сознания и поведения в истории зарубежной психологии 1. Махизм и начало кризиса психологии сознания Кризис психологии, разразившийся на рубеже XX столетия, вскоре после ее оформления в качестве экспериментальной дисциплины, был связан с неспособностью господствующих направлений идеалистической философии разрешить коренные для психологии вопросы отношения психического как субъективного к объективной реальности и связи психического с материальной деятельностью мозга. 369 Решение этих коренных вопросов особенно осложнилось и пошло по принципиально ложному пути в связи с проникновением в психологию махизма и зарождением неореализма и прагматизма. Не рассматривая вопроса о кризисе психологии в целом, настоящая статья прослеживает специально те последствия, которые имело проникновение в психологию различных форм "нейтрального монизма". Связывая свою судьбу по преимуществу с физикой, махизм на рубеже XX столетия стал проникать и в психологию. Это проникновение махизма в психологию предельно обострило кризис идеалистической психологии. Феноменалистические тенденции махизма, не изменяя своей основной сути, выступили в психологии в новом аспекте вследствие того, что они распространились на психику, на сознание. "Материя исчезла" - таков был, как известно, основной боевой лозунг махизма, пытавшегося сделать своим союзником новую физику. "Сознание испарилось" - таков другой лозунг, порожденный распространением махизма на проблемы психологии. Этот лозунг впервые сформулировал Джемс, заложивший основы неореализма и прагматизма. Мах и его союзники из числа физиков обрушились непосредственно на материю, пытаясь свести ее к ощущениям как, якобы, "нейтральным" элементам опыта. Неореалисты Хольт, Перри, Рассел и близкие к ним философы, а также прагматисты типа Мзда направляют свою критику прежде всего на понятие духа, сознания. Выдавая себя за борцов против картезианского дуализма, они ставят себе целью свести дух, сознание к "нейтральным" элементам опыта. Такая "нейтрализация" сознания используется этими философами для того, чтобы представить затем отчужденно от субъекта содержание сознания как единственно подлинное бытие. Так обходным путем неореалисты и прагматисты идут к той же конечной цели, что и махисты, - к тому, чтобы подставить ощущение, сознание на место бытия. В истории идеалистической психологии мы отмечаем чреватый немалыми последствиями факт: в начале XX столетия ведущие представители зарубежной психологии - Вундт, Титченер, Джемс - один за другим оставляют дуалистические позиции (главным образом, Декарта и Локка, отчасти Канта) и открыто переходят на позиции махизма. Махизм, превращавший ощущения в "нейтральные элементы", из которых будто бы соткан весь мир, явно был направлен против признания существования материального мира, независимого от сознания. Сперва могло показаться, что махическая точка зрения тем самым оправдывает неограниченные экспансионистские стремления психологии. Так это и получилось сначала, в частности, у Вундта, психологизм которого поглотил и растворил в психологии все общественные науки. Но вскоре обнаружилось, что, распространяя область психологии на весь опыт, махизм тем самым лишал психологию своей специфической сферы и, таким образом, привел к утрате психологией своего предмета. Такова оборотная сторона махистских установок в отношении психологии, которая начинает выявляться уже у Джемса. Она заостряется у неореалистов и прагматистов. Не представляет особого труда документировать эти положения. Свои "Очерки психологии" Вундт начинает с указания на то, что в истории психологии преобладали до сих пор два определения понятия психологии. Согласно одному из них, психология - "наука о душе", согласно другому - "наука о внутреннем опыте", т.е. содержание самонаблюдения или внутреннего чувства. Вслед за отрицанием первой, субстанционалистской, картезианской трактовки психики Вундт столь же решительно отвергает и вторую, локковскую концепцию. Он противопоставляет им по существу махистское положение о том, что и психология и физиология изучают один и тот же опыт, но лишь с разных точек зрения^ Роль, которую у Маха играют "нейтральные" ' CM.: Wundt W. Onindriss der Psychologie. I Aufl. / Русск, пер. с IX-X нем. изд. М" 1912. 370 ощущения, у Вундта выполняет его основное понятие "Vorstellungsobjekt", которое выдается им и за представление объекта и за объект этого представления. Используя двусмысленность неспроста введенного им термина, Вундт идеалистически сводит объект к представлению. Поскольку естественные науки, по Вундту, стремятся отвлечься от субъекта, они имеют дело с опосредствованным опытом, а психология - с непосредственным опытом^. Из этого определения психологии и естественных наук как двух точек зрения на один и тот же опыт Сейчас же делается вывод, не оставляющий никакого сомнения в том, какая из этих двух точек зрения является, по Вундту, основной и определяющей. Все преимущества отдаются Вундтом психологии. Естественные науки, как утверждает он, стремясь отвлечь опыт от субъекта, вынуждены ограничиваться лишь абстрактно выделенной частью его. Психология, поскольку она не должна отвлекаться от субъекта и всего того субъективного, что обычно "примыкает" к воспринимаемым объектам, "исследует, напротив, содержание опыта в полной его действительности", "всю конкретную действительность" (Вундт В. Очерки психологии. С. 6). Все общественные науки относятся им к числу "наук о духе". Таким образом своим определением психологии (и естествознания) Вундт, вопервых, субъективистски сводит различие объектов изучения к различию точек зрения и, во-вторых, утверждает чистейший психологизм в области общественных наук. Этим он с самого начала закладывает исходные теоретические предпосылки для своей "Психологии народов"^. В силу свойственного ему эклектизма Вундт не реализовал сколько-нибудь последовательно свою концепцию психологии как науки о непосредственном опыте в отличие от наук о природе, мыслящих опыт в отвлеченных понятиях. Сторонник "индуктивной метафизики", он быстро возвел над "непосредственным опытом" психологии свою метафизическую надстройку. Сведя материю к роли вспомогательного понятия о природе, Вундт признает такое же право на существование и за душой, рассматривая ее лишь как вспомогательное понятие психологии. Утверждая, что понятие субстанции утрачивает свою применимость по отношению к психологии в силу того, что предмет психологии определяется лишь точкой зрения на опыт, Вундт выдвигает для психологии в качестве коррелята субстанции категорию актуальности^. Эта последняя должна составить метафизическую основу для важнейших понятий его психологии - апперцепции и волн. Так на махистской по своей отправной точке основе начинает возводиться здание в стиле Лейбница. Определение психологии у Вуидта см. в "Очерках психологии" (с. 3-6, 276), а также в его "GrundzUge del physiologischen Psychologie", III, 1903, s.677 и ел., особенно на S.751 и след,, и в ряде др. работ ("Naturwissenschaft und Psychologie", "Uber empirische und metaphisische Psychologie", "Die Definition der Psychologie", "Kleine Schriften"). ^ В своей научной автобиографии Вундт отмечает, что еще с начала 60-х годов на передний план в его сознании все более выдвигалась психология народов как важнейшая часть психологии, венчающая все здание психологической науки. Психология народов помимо специально научного интереса имела для него и особое политическое значение. Основная задача заключалась, по собственному признанию Вундта, в возвеличении Германии и духовных ценностей немецкого народа, призванного, якобы, утвердить в противовес английскому утилитаризму чистый идеализм. В частности, достижения немецких исследователей в области сравнительного языкознания используются Вундтом как аргумент против посягательств на немецкие колонии. Эти научные достижения должны, по его мысли, доказать культурную миссию Германии в африканских колониях. Те же основные тезисы "Психологии народов" - об определяющем влиянии духовных, культурных благ в жизни народов - имеют для Вундта определенное отношение и к вопросам внутренней политики. Опираясь на эти тезисы, он осуждает классовую борьбу, объявляет ее главной причиной поражения Германии в первой мировой войне и одобрительно отзывается о послевоенной политике немецкой социалдемократии. * Вундт В. Очерки психологии. С. 276-277. Но как бы ни был непоследователен Вундт, все же бесспорным остается тот факт, что его исходное определение психологии знаменует первый шаг по пути махистской переориентации психологии. И прав, конечно, Титченер, когда, сближая точки зрения Вундта и Авенариуса, он в связи с критикой, направленной Вундтом против имманентной философии эмпириокритицизма, утвержает, что Вундт не полемизировал бы так остро с Авенариусом, не будь между ними определенного родства^. Титченер справедливо выдвигает прежде всего именно Вундта и Авенариуса (заодно с Махом) как родоначальников "новой ориентации психологии". Авенариус посвятил вопросу о предмете психологии специальную работу^. В этой работе Авенариус, как известно, утверждает, что внутренний мир (психическое) фиктивно порождается посредством "интроекции", т.е. переноса во внутрь индивида, того, что непосредственно воспринимается вовне. Это утверждение явно основывается на-смешении психического процесса восприятия и воспринимаемого объекта. Из того, что объект воспринимается нами вовне. Авенариус заключает, что вовне находится и лишь искусственно затем переносится вовнутрь - "интроецируется" - и самый процесс восприятия. Отрицая внутренний характер психики, требуя, чтобы наши восприятия были, так сказать, водворены обратно, на то место, где им быть надлежит, Авенариус тем самым подготовляет почву для сведения внешнего, физического мира к психическому. Позиция Авенариуса нашла прямое продолжение у Титченера. Однако Титченер пришел к этой позиции не сразу. В своем "An outline of psychology", опубликованном в 1896 т.", он еще трактует психологию как науку о душевных процессах. Душевный процесс при этом Титченер определяет как такой процесс, который находится в области нашего внутреннего опыта. От душевных процессов он отличает физические процессы и при этом подчеркивает, что физическое, внешнее независимо от нас: "Движение, продолжалось бы, хотя бы нас, ощущающих его, вовсе и не было"; "Геометрическое пространство независимо от нас; оно управляется законом, действующим независимо от того, знаем ли мы его или нет". В последующие годы Титченер совершает крутой поворот. В "Учебнике психологии"^ он стоит уже на совершенно иных, явно махистских позициях. "Между сырым материалом физики и психологии, - читаем мы здесь, - не может быть никакой существенной разницы. Материя и дух, как мы их называем, по существу должны быть тождественны друг с другом". "Физика и психология имеют один и тот же материал; эти науки отличаются друг от друга только - и этого достаточно - свойственными им точками зрения". Глава о предмете психологии в "Учебнике" Титченера представляет собой, по существу, "популяризацию" взглядов Авенариуса. Душа определяется им как совокупность человеческого опыта, поскольку этот последний рассматривается в его зависимости от познающего индивида или его нервной системы. Эта теснейшая связь Титченера с Авенариусом выступает совсем открытой подчеркнутотт позднейшем теоретическом труде Титченера "Systematic psychology. Prolegomena" (1929). Здесь Титченер прямо выдвигает Авенариуса как мыслителя, оказавшего основное, определяющее влияние на ту новую ориентацию в психологии, сторонником которой он себя объявляет. Особенно поучительно при этом его разъяснение по вопросу о соотношении "опыта", психики и нервной системы. Титченер подчеркивает, что зависимость психического от нервной системы чисто логическая, того же порядка, что ^ Systematic Psychology. Prolegomena / Ed. Br. Titchener. N.Y" 1929, The definition of psychology: Point of view (особенное. 134). ^ Avenarius R. Bemerkungen гит Begriff des Gegenstandes der Psychologie // Vierteljahrschrift fUr wissenschaftliche Philosophic. Jahrgang XVIII, 1894 и XIX. 1895. CM. рус. пер.: Авенариус P. О предмете психологии. М., 1911. " См.: Титченер Э.Б. Очерки психологии. СПб., 1898. С. 4. ^ Textbook of psychology / Ed. by Br. Titchener. 1909-1910. и функциональная зависимость в математике (см. там же. С. 134-135). Он возражает против превращения этой зависимости в реальную материальную зависимость психических явлений от нервной системы, от мозга. Особенно ярко и поучительно выступают последствия, вытекающие для психологии из перехода на махистские позиции, у Джемса. Но первоначально Джемс, как и Титченер, исходит из философских позиций Локка. Джемс сам об этом говорит в своем основном труде "The principles of psychologie", вышедшем в 1890 г. "Позиция психолога в познании, - пишет он, - будет настолько существенна в дальнейшем, что мы не должны оставлять этого вопроса, не доведя его до полной ясности. Это позиция сплошного дуализма. Она предполагает два элемента - познающий дух и познаваемую вещь - и трактует их как несводимые друг к другу. Ни один из них не выходит из самого себя и не переходит в другой. Ни один из них не является какимлибо образом другим, ни один не порождает другой. Они противостоят друг другу лицом к лицу в общем мире - один просто познает, а другой - его коррелят - познается". Таковы позиции, которые официально провозглашает Джемс в своем основном психологическом труде. Не подлежит сомнению, что и в "Принципах психологии", отнюдь, как известно, не являющихся монолитным целым, сдвиги в концепции Джемса, оформившиеся в 1904 г., уже подготовлялись. В 1904-1905 гг. в ряде статей, собранных затем в сборнике "Essays in radical empirism" (1912), совершается радикальный сдвиг: Джемс разрабатывает свою концепцию "чистого опыта"^. Он переходит на махистскую позицию. Существует, заявляет он, один, единый опыт; в зависимости от связей, в которых берутся элементы этого опыта, он выступает то как физический мир вещей, то как психический, субъективный мир мыслей. По Джемсу, это одно и то же содержание в двух разных контекстах. "Я утверждаю, - пишет он, - что... единая часть опыта, взятая в определенном контексте, играет роль познающего, душевного состояния, "сознания", тогда как в другом контексте тот же единый отрезок опыта будет играть роль познанной вещи, объективного "содержания". Одним словом, в одном сочетании он фигурирует как мысль, в другом - как вещь". И даже "в одной совокупности он представляет собой только сознание; в другой - только содержание"'". Это, по существу, махистские тезисы. Вместе с тем концепция, представленная в статьях Джемса 1904-1905 гг., стала отправной точкой для развития неореализма и прагматизма. Ленин недаром писал: "Различия между махизмом и прагматизмом так же ничтожны и десятистепенны, с точки зрения материализма, ка различия между эмпириокритицизмом и эмпириомонизмом"". В конечном счете прагматист Джемс, так же как и махисты, приходит к растворению материи в "чистом опыте". Однако исходным для него является вопрос: "существует ли сознание?". Таково именно название его основной статьи, в которой он впервые сформулировал свою научную точку зрения. Его, психолога, непосредственно занимает этот вопрос; его сомнения и его критика направлены прежде всего на понятие сознания. Еще в своей краткой "Психологии" Джемс писал: "Были мыслители, отрицавшие существование внешнего мира, но в существовании внутреннего мира никто не сомневался... Что же касается меня, то я должен сознаться, что не вполне уверен в ^ Об эволюции концепции Джемса см.: Perry R.B. in the spirit of William James. L.: Oxford. Univer. press. 1938. Перри различает в этой эволюции три фазы: психологическую, феноменологическую и метафизическую. См. в указанной книге раздел III. The metaphysics of experience. P. 75-123. ^ Джемс В. Существует ли "сознание"? // Новые идеи в философии. СПб., 1913. №4. С. 107-108, 113. "Мысли... сделаны из того же материала, что и вещи" (Там же. С. 127). ' ' Ленин В.И. Поли. собр. Соч. Т. 14. С. 327. существовании внутреннего процесса"^. В феноменалистическом учении о "чистом опыте" исчезает не только материя, но и сознание как некая качественно специфическая форма бытия. Феноменализм растворяет в явлениях опыта не только объект - внешний материальный мир, но и реального субъекта, его осознающего; в явлении объекта субъекту исчезают и один и другой. В результате оказывается, что нет такой сферы бытия, которая составила бы специфический объект психологии; психология утрачивает свой предмет. Здесь у Джемса в одном центральном узле сплетаются нити, которые соединяют самые, на первый взгляд, разнородные течения философской и психологической мысли. Джемс правильно сам констатирует, что идеалистическая гносеология имманентной философии и неокантианства, сведя сознание к одной лишь функции познания, подготовила сведение сознания к функцинальной характеристике опыта. Таким образом "исчезновение" сознания - результат идеалистической, феноменалистической теории познания. Вместе с тем констатация того, что "сознание испарилось", не есть ли философская подготовка бихевиоризма? Позиция, занятая в этот период (1904-1905 гг.) Джемсом, несомненно, подрывала философские основы той психологии, которая в основном была представлена в его "Принципах психологии". Философия чистого опыта разрушала предпосылки традиционной картезианской и локковской психологии сознания; в ней уже заключались ростки неореализма и прагматизма, заодно с которыми развивался и бихевиоризм. В программных статьях 1904-19055 гг., прежде всего в важнейшей из них - "существует ли "сознание"?", позиция Джемса и его понятие "чистого опыта" были еще многозначны. Подлинный смысл его концепции раскрылся полностью в дальнейшем. Сначала сознание и опыт у Джемса покрывают друг друга. Растворяясь в опыте, сознание целиком его поглощает и, таким образом, замыкает в себе. Различие субъекта и объекта, идеи и вещи оказывается заключенным внутри сознания. Однако в статье "Существует ли "сознание"?" сознание объявляется определенной структурой, контекстом, соотношением элементов, которые по собственной внутренней своей природе ничего сознательного, духовного, психического в себе не содержат. Таким образом сознание как будто разграничивается внутри опыта от неосознанной реальности. При таком их разграничении у Джемса оказывается, что: 1) все, что сознается, испытывается, переживается, все, что становится опытом субъекта, есть реальность, поскольку сознание непосредственно состоит из тех элементов, которые в другой структуре эту реальность составляют; любой опыт любого индивида есть, таким образом, откровение реальности; 2) вместе с тем не все то, что реально, тем самым дано как сознание индивида, поскольку элементы реальности могут не образовать у данного индивида структуру, составляющую сознание. Мир в своем бесконечном изобилии и многообразии лишь частицами поступает в сознание того или иного индивида. Опыт каждого индивида - полноценное "откровение реальности"; он всегда состоит непосредственно из элементов самой реальности, но каждый индивидуальный опыт - лишь частичное его откровение. Во всей своей полноте вселенная выступает лишь при плюралистическом подходе. Поскольку субъект и объект растворены в явлениях (феноменах) "чистого опыта", критерий истины, заключающейся в соответствии объекту, по Джемсу, отпадает; переживание является выражением реальности, поскольку оно факт жизни субъекта. Ценность переживания в силу этого чисто прагматическая; она определяется тем удовлетворением, которое данное переживание или данная идея доставляет индивиду, тем успехом, который венчает руководствующуюся этой идеей деятельность индивида. Первое положение настежь раскрываетгдвери Для фидеизма. Оно уравнивает ^ Джемс В. Психология. СПб., 1896. С. 390. 374 в правах с научным познанием все "многообразие религиозного опыта". В силу того, что в единстве опыта снято решающее для понятия истины соотношение субъекта и объекта, "откровения" любого мистика, религиозные переживания каждого обитателя психиатрической клиники, которые как переживания являются несомненными фактами, удостоверенными клиническим исследованием, приобретают "метафизический" смысл. Наука, изменяя себе, снова начинает служить мистике, религии. Джемс, чувствовавший, по собственному его свидетельству, в своей крови "старинное лютеранское чувство", широко использует открывшиеся таким образом возможности для апологии религии в виде специфической протестантской набожности'^ Второе положение в сочетании с первым выдвигается в качестве философского "обоснования" либерализма. Поскольку точка зрения кажого индивида - продукт свободной избирательности - открывает одинаково правомерный аспект реальности, постольку все точки зрения равноправны. Все они должны получить признание, и никакая исключительность либо нетерпимость не могут быть оправданы. Здесь отпадает или отодвигается на задний план предпочтение, основанное на существе того, чтб именно открылось тому или иному индивиду в реальности; господствует принцип формального равенства. "Согласно этой философии, - писал Джемс еще в 1899 г., - истина слишком велика, для того чтобы ум одного индивида... мог всю ее постичь. Для того чтобы вместить факты и ценности жизни, требуется можество познающих... практически следствием такой философии является известное демократическое признание святости индивида"'^. Индивидуализм и свобода в ее формальном буржуазно-демократическом понимании - основные принципы этой философии'^. На самом деле, конечно, либерализм, как идеология буржуазии этого времени, является основой, определяющей индивидуалистическое понимание опыта, которое затем используется для "обоснования" самого либерализма. Воинствующий индивидуалистический либерализм - господствующее мировоззрение буржуазной демократии того времени (конца XIX-начала XX столетия) - и набожный фидеизм, причудливо сочетающийся с прагматизмом и с духом предпринимательства, - таков конечный политический и идеологический смысл джемсовской концепции. За квазинаучными ссылками на "опыт" скрывается более или менее замаскированная метафизика опыта, тесно связанная с весьма осязаемыми реальностями политики, которые она отражает и которым служит. Джемс подводит итоги или, точнее, его собственная концепция оказывается, помимо его воли, уничтожающим итогом истории идеалистической психологии, неразлучно связавшей себя с идеалистической гносеологией. Этот этап в истории психологии показывает, что феноменализм не только отрицает объективное материальное бытие, сводя его к содержанию сознания; выдавая содержание сознания за материальное бытие, феноменализм вместе с тем опустошает, сводит на нет и сознание субъекта. У Декарта и материя и дух были еще полновесными реальностями, каждой из которых к тому же придавался характер субстанционального бытия. У Локка физическое и психическое выступают как две раздельные сферы опыта - опыт -внешний и опыт внутренний. Внешний опыт основывается на ощущениях, на внешнем чувстве; внутренний опыт основывается на внутреннем чувстве, на рефлексии. Из этих локковских позиций исходит начала экспериментальная психология, оформившаяся во ^ CM.: Perry R.b. The thought and character of William James. Vol. II, 1935, письмо Джемса, см. также P. 330: James W. Human immortality. Westminster 1898. P. 50-52; James W. The varieties of religious experience. L" 1902. P. 515. "* James W. Talks with theachers. P. V. ^ Согласно политической концепции Джемса, в каждой стране существуют лишь две основные партии - либеральная и ее противница, которая составляется из блока "тори" и "толпы"; последние при надлежащих лозунгах, по представлению Джемса, всегда споются. Первая - это партия разума, умеренности, терпимости, и все дело в том, чтобы вдохнуть в нее порыв и страсть. 375 второй половине XIX столетия как самостоятельная дисциплина. Но вскоре вожди ее - Вундт, Титченер, Джемс- в связи с превращением позитивизма в господствующее мировоззрение буржуазии - переходят на позиции махизма. Феноменализм, особенно усиливающийся у Маха, стремится разрешить свою конечную стратегическую задачу - уничтожение материализма - двумя тактическими ходами. Первый из них, который выступает сначала как линия главного удара и привлекает к себе основное внимание, реализует феноменалистический тезис по отношению к внешнему, материальному бытию. Материальное бытие сводится к опыту, к переживанию, в конечном счете к явлению сознания. За этим первым ходом неизбежно следует второй, менее афишируемый сначала и проходящий менее заметно: вслед за объектом и субъект сводится лишь к идеальному явлению сознания, лишенному всякой реальности. Феноменализм, распространившийся в позитивистской махистской философии на сферу объективного бытия, распространяется также и на сферу сознания, на сферу психического. За вопросом: "существует ли материя?" следует, с другой стороны, вопрос: "существует ли сознание?". Вслед за попыткой растворить в опыте материю следует идущая с другой стороны к той же цели попытка поглотить в опыте сознание. За Махом выступает Джемс. Если Мах и его соратники стремятся первым же ходом ликвидировать материю, то Джемс и его продолжатели доказывают, сперва, что "испарилось сознание", с тем, чтобы в конечном счете прийти к аналогичному результату. Выдвинутое Джемсом положение: "сознание испарилось" подготовило одновременно почву для неореализма в философии, для бихевиоризма в психологии. Оба эти направления, из которых одно относится к психологии, а другое - к философии, теснейшим образом связаны друг с другом. По мере того как ощущения, сознание подставляются в виде опыта на место бытия и, таким образом, выносится из субъекта, в последнем как предмет психологии остаются только реакции. Так проникновение махизма в психологию форсировало кризис идеалистической, интроспективной психологии сознания, опиравшейся на дуалистическую философию Декарта, Локка, отчасти Конта и расчистило дорогу для бихевиоризма. 2. Бихевиоризм и неореализм Бихевиоризм, или психология поведения, зародился в Америке на рубеже XX столетия. В конце XIX в. исследования Торндайком поведения животных (1898 г.) создали экспериментальные предпосылки для оформление бихевиоризма как направления психологии. В 1913 г. Уотсон сформулировал позиции поведенческой психологии в программной статье. В 1818 г. он их развернул в своей книге "Психология как наука о поведении*. Ряд психологов, главным образом в Америке, - Лешли, Гантер, Вейс, Толмен ъ многие другие - примкнули к новому направлению. По мере своего распространения бихевиоризм приобрел далеко неоднородный характер. Как конкретное исторически обусловленное направление бихевиоризм - сложное явление, в котором скрестились и переплелись многообразные тенденции. Он заключал в себе реакцию на интроспекционизм, делавший невозможным превращение психологии в научную дисциплину, - реакцию, принимающую форму вульгарного механистического сведения психического к физическому (Уотсон, Лешли и др.). Бихевиоризм был и попыткой поставить изучение психических явлений или поведения, для объяснения которого психические явления обычно служат, на почву научного изучения объективно наблюдаемых фактов (Торндайк), попыткой, скованной, однако, позитивистской догмой, согласно которой наука должна ограничиться описанием непосредственно наблюдаемого (Толмен и др.). В бихевиоризме (особенно у Уотсона) сильна была тенденция поставить науку о поведении, поведенческую психологию, на службу практике. Осуществленная в условиях капиталистического общества, эта тенденция подчинила поведенческую психологию социальному заказу господствующих классов этого общества. В философской концепции бихевиористов сплелись различные концепции - вульгарный механицизм, позитивизм; в возникновении бихевиоризма определенную и немалую роль сыграли неореализм и прагматизм. Именно эти последние, в частности, определяют по преимуществу изощренные формы современного бихевиоризма. Между тем эта последняя линия в развитии общей концепции бихевиоризма была менее всего прослежена и осталась в тени. Ее освещению мы и посвятили поэтому настоящую статью. Связь бихевиоризма с неореализмом и прагматизмом представляет при этом особый интерес; эта страничка из истории философии и науки наглядно показывает, что нельзя рассматривать философию только в связи с физикой. Такие направления современной, в частности американской и английской, философии, как неореализм и прагматизм, нельзя всерьез проанализировать, не учтя их связи с развитием психологии. Уже в первом программном документе неореализма - "манифесте" его шести "основоположников" - были сформулированы в виде тезисов некоторые из исходных положений бихевиоризма. Так, Перри утверждает, что "нечто (ANY ENTITY) становится объектом или содержанием сознания, поскольку оно вызывает со стороны другого существа (ENTITY) специфический ответ, осуществляемый рефлекторным нервным механизмом". Перри определяет, таким образом, сферу сознания через поведенческое понятие "ответа" или ответной реакции. Эти положения выступают затем очень явственно в большой работе "О понятии сознания", которую публикует в 1914 г. один из шести авторов неореалистического "манифеста" - Хольт'. Как и Перри, Хольт определяет сознание через поведение. Сознание, согласно Хольту, это часть окружения, которая выделяется в нем ответными реакциями организма; сознание - это поперечное сечение (CROSS SECTION), которое проводится им в окружающем. Эти положения образуют существенное звено в обосновании неореализма. Эту связь неореализма с бихевиоризмом можно проследить и дальше. Основной "пафос" неореализма - борьба против картезианского дуализма. Для преодоления этого дуализма и порожденных им проблем неореалисты прибегают к радикальному средству: они отрицают существование сознания как чего-то качественно отличного от материального бытия. Объявляя поход против дуализма, неореалисты на самом деле вообще отвергают всякое качественное различие между психикой, сознанием и материальным бытием. Любое содержание становится духовным или перестает быть таковым в зависимости от той функции, которую оно выполняет. Так, в платформе неореалистов мы читаем: "Различие между субъектом и объектом сознания является различием не качества или субстанции, а роли или места в конфигурации"^. Несмотря на ряд "реалистически" звучащих исходных положений, как будто утверждающих независимость бытия от познания^, неореализм - это идеализм, скрывающий свою подлинную сущность. Очень явно это выступает, например, у Хольта в его книге "О понятии сознания" (с. 115). В качестве основной своей задачи он выдвигает преодоление дуалистического картезианского представления о духе или сознании как особой духовной сущности. Хольт ставит себе целью свести сознание к содержанию явлений. Солидаризуясь сперва с положением Джемса о том, что сознание должно испариться, он "доказывает", что испарилась материя. ^ Си.: HOLT В. THE CONCEPT OF CONSCIOUSNESS. L., 1914. ^ THE PROGRAM AND FIRST PLATFORM OF SIX REALISTS // NEW REALISM, 1925. (Приложение.) ^ IBID. P. 474, 477. Современное естествознание, утверждает Хольт, свело материю к системе весьма отвлеченных понятий. Он ссылается при этом на тех физиков, которых Ленин еще в начале XX в. разоблачил как союзников махизма: на Оствальда, пытавшегося соединить в понятии энергии материю и дух, и Оливера Лоджа - воинственного противника материализма, склонного взять под свою защиту даже спиритизм^. По мнению Хольта, в современном математическом естествознании материя "испарилась" в системе математических уравнений. "Материя не существует: объекты, нас окружающие, имеют нейтральный состав"^. Сознание и физические объекты состоят, по утвеждению Хольта, из тех же элементов, нейтральных в отношении материального и духовного. Первоначальное сведение духовного к недуховному оказывается в результате взаимопоглощением духовного и материального. "Нейтральная" субстанция, из которой состоит, по Хольту, весь мир, - материальные объекты, так же как и психика, - понятийной природы: это логические сущности. Символическая, математическая логика является для Хольта соответственно основной наукой, изучающей те первичные элементы бытия, из соотношений между которыми складывается весь мир. Таким образом провозглашенная сначала в качестве .главной задачи, борьба против картезианской концепции духовного как особой субстанции заканчивается провозглашением логического, понятийного содержания знания независимой от познающего субъекта логической субстанцией. "Неореализм" оказывается, таким образом, крайним идеализмом: весь мир для него сотворен из логоса! Несмотря на этот крайний логизм, который, казалось бы, должен б^1Л породить антагонизм ко всякому эмпиризму, Хольт выделяет как своего предтечу одного философа, "предвосхитившего", по его признанию, результаты неореалистических исследований. Этим философом оказывается... Авенариус, который исключал "интроекцию", чтобы выдать содержание отчужденной от субъекта психики непосредственно за отображенное в ней бытие. Для того чтобы вернее достигнуть этого результата, некоторые неореалисты предпочитают иметь дело не с ощущениями, слишком связанными с жизнью красок и звучаний, с живой человеческой плотью, а с понятиями. Понятия в их отвлеченности скорее поддаются отчуждению, легче могут быть выданы за независимые от человека и его сознания "сущности". Исходя из этого, неореализм строит и свою теорию восприятия, которая рассматривает чувственные качества ощущений как идеальные сущности. Своеобразной чертой этого "нового" реализма является наблюдающееся у ряда его представителей (особенно у Перри и Хольта) сочетание их концепции сознания с бихевиористической концепцией поведения. Так, Перри утверждает, что "нечто становится объектом или содержанием сознания, поскольку оно вызывает со стороны другого существа специфический ответ, осуществляемый рефлекторным нервным механизмом"^. Хольт развивает аналогичную концепцию. Сознание, с одной стороны, и материальные, физические объекты - с другой, являются будто бы результатом различных сечений, проведенных через одно и то же, по существу своему "нейтральное" - концептуальное - содержание. Сознание, по Хольту, есть не что иное, как та часть мира, которая выделяется из окружения ответными реациями организма. Неореализм Хольта непосредственно связан с бихевиоризмом. Извлеченное из человека сознание проецируется в мир, и мир, реальное, материальное бытие, сводится к идеальному содержанию отчужденного от человека сознания. При этом его жизнь и деятельность лишаются своего внутреннего сознательного плана и превращаются в совокупность ответных реакций. Таким образом "испаряются" и созна* Ленин В.И. Соч. Т. 14. С. 258, 334 и др. ^ HOLT В. THE CONCEPT OF CONSCIOUSNESS. P. 122, 124. ^ CM.: NEW REALISM. P. 475. Если сначала неореализм в философии, продоложивший махистскую линию Джемса, подготовил бихевиоризм или во всяком случае одну струю этого течения, то в дальнейшем более поздний неореализм в лице Б. Рассела в свою очередь, использовал бихевиоризм и опирался на него в своих философских построениях. Об этом свидетельствуют его труды, прежде всего книга, посвященная "анализу духа"^. Эта книга и его работа "Анализ материи"^ представляют собой две части единого целого; они совместно решают одну и ту же общую задачу. У Рассела особенно обнаженно выступает схождение обоих выше намеченных путей, которыми махизм и неореализм шли к разрешению своей задачи. В предисловии к его книге "Анализ духа" прямо сказано, что цель автора заключается в том, чтобы объединить две тенденции, из которых одна связана с психологией, а другая - с физикой. Хотя на первый взгляд, замечает он, эти тенденции кажутся несовместимыми, обе они равно близки ему. С одной стороны, связанная с психологией тенденция бихевиоризма стремится свести психическое к физическому; с другой стороны, релятивистская физика, по его мнению, делает материю все менее материальной, превращая ее в логическую конструкцию. Обе тенденции примиряются, по Расселу, у Джемса и американских неореалистов, линию которых Рассел, по его собственному признанию, продолжает^. Основной результат, к которому приходит Рассел в книге "Анализ духа", в общем полностью совпадает с выводами его предшественников - Джемса и американских неореалистов. Эти выводы сводятся к тому, что физика и психология не различаются по материалу, из которого состоит предмет их изучения. Дух и материя являются логическими построениями; частные элементы, из которых они строятся или выводятся, соединены различными отношениями, из которых одни изучает физика, другие - психология'". Если область физики состоит, по Расселу, только из логических построений, то психология включает также те данные, из которых строится все, как физическое, так и духовное, поскольку этими данными являются для Рассела, как и для Маха, в конечном счете, ощущения. "Поэтому все данные физических наук, - пишет Рассел,- это психологические данные"", а основоположная, все объединяющая наука, способная осуществить то, что тщетно пыталась сделать метафизика, - разрешить все проблемы философской мысли, связанные с соотношением духа и материи, и дать конечный научный отчет о том, что происходит в мире, - была бы, говорит он, в самых решающих пунктах более похожа на психологию, чем на физику. По отношению к этой основной науке физика была бы производной дисциплиной. Вместе с тем все науки оказались бы объединенными с психологией, поскольку в введении психологии находится основная ткань мира- единственная первичная данность - ощущения или частные элементы, подобные им^. Идеалистический характер концепции Рассела, таким образом, совершенно ясен и очевидна несостоятельность его претензий на то, что ему, якобы, удалось преодолеть противоположность материализма и идеализма, что он будто бы стоит над ними. Конечные философские выводы, к которым приходит Рассел в результате " CM.: RUSSELL В. THE ANALYSIS OF MIND. L.; N.NV, 1924. RUSSELL В. THE ANALYSIS OF MATTER. L., 1927. (Вышла новым изданием в серии "DOVER PUBLICATIONS", N.Y., в 1954 г. Этой книге, которая следовала за "Анализом духа", предшествовала работа Рассела "OUR KNOWLEDGE OF THE EXTERNAL WORLD" (1926), где (см. особенно главы III и IV) Рассел уже развивал на свой лад махистский тезис, согласно которому материя и дух состоят из одного и того же материала. Ссылаясь на сказанное там, Рассел в "Анализе духа" пишет, что в отношении материи этот тезис уже выяснен, но в отношении духа вопрос представляется ему сложнее и потому именно этому вопросу - защите основной махистской позиции "нейтрального монизма" применительно к пониманию духовного - Рассел считает необходимым посвятить специальный труд, " IBID. P. 5-6. ^ IBID. Р. 307. " IBID. Р. 299. ^ IBID. Р. 305-307. своего анализа духа и материи, мало оригинальны. Однако стоит проследить путь, которым он идет к этим выводам. Свой "Анализ духа" Рассел начинает с критики понятия сознания. Не ограничиваясь критикой концепции сознания и понятия интроспекции, Рассел последовательно подвергает анализу все психические явления и понятия психологии (инстинкты, навыки, желания и чувства, ощущения и образы, память и мышление, эмоции и волю), с тем чтобы провести свою концепцию через все содержание "духовного". В ходе этого анализа все содержание того, что обычно относится к сфере психического, Рассел расчленяет на два компонента: один из них он сводит к поведению, другой - к ощущению. К поведению он сводит прежде всего желание, используя аргументацию бихевиористов и учение психоанализа о бессознательном. Желания, по Расселу, вообще не представляют собой чего-то действительно существующего в нашей психике; это - лишь образное выражение характеристики различных форм поведения. С другой стороны, "верования", которые он стремится превратить в стержень мыслительного акта, хотения, которые он отличает от желаний, и т.д., - это, с его точки зрения, более или менее сложные образования, состоящие из различных соотношений ощущения и образов. Вся сфера того, что признается Расселом "духовным", состоит, по его мысли, из ощущений, образов и отношений между ними. Образы, в свою очередь, возникают из ощущений в результате "мнемической" причиннности, которая в конечном счете должна быть сведена к чисто физическим закономерностям нервных процессов. Таким образом причинный анализ образов выключает и их из числа основных данных психологии. В качестве таковых в итоге этого анализа остаются лишь ощущения. Но ощущения, по Расселу, как раз менее всего являются чем-то специфически психологическим. "Ощущения, - заявляет он, - это то, что является общим для духовного и физического мира" '^ Таким образом в итоге расселовского "анализа духа" оказывается, что от "духа" от психического, как чего-то качествекнно специфичного, отличного от материи, как будто ничего не остается. Часть того, что обычно считают психическим (желания, инстинкты и навыки), Рассел в полном согласии с радикальным бихевиоризмом объявляет формой поведения, не заключающей в себе ничего психического. Остающаяся область духовного признается логическим построением, выводимым из ощущений. Ощущения же объявляются "нейтральным" материалом, из которого строится опыт - объект физики в такой же мере, как психологии. Ощущения, являющиеся всегда результатом и компонентом реальной познавательной деятельности субъекта, Рассел превращает в нейтральные "частности" тем, что он отчуждает их содержание от деятельности субъекта, которая под воздействием внешнего мира их порождает. Именно в результате такого отчуждения ощущения превращаются в некие самодовлеющие CущнOCти''*. "Отчуждение" ощущений у Рассела является частным проявлением общей установки, намеченной им в его трактовке сознания. Свой основной тезис он развивает, отправляясь от критики Брентано и особенно его продолжателя Мейнонга. Последний в своем анализе мышления различает три момента: акт, содержание и объект^. Свою критику этой трактовки мышления и сознания Рассел направляет прежде всего против признания "актов" '^. ^ IBID. P. 144. Рассел справедливо при этом сам замечает, что это не новая точка зрения. Она, по его словом, была сформулирована, еще в 1886 г. Махом в его "Анализе ощущений" и защищалась Джемсом, Дьюи и американскими реалистами. ^ Представители так называемого критического реализма и, в частности, Сантаяна, признавая ощущения идеальными сущностями, универсалиями, в известном отношении опираются на некоторые стороны концепции неореалистов. ^ MEINONG A. DBER GEGENSTSNDE HOHERER ORDNUNG UND DEREN VERHAITNIS ZUR INNEREN WAHRNEHMUNG // ZEITSCIRTIFT FUR PHYCHOLOGIE UND PHYSIOLOGIC DER SINNESORGANE. 1899. BD. 21. S. 182-272. ^ RUSSELL B. THE ANALYSIS OF MIND. P. 17. 380 Интерпретация познавательной, вообще психической деятельности субъекта у Мейнонга и Брентано действительно несостоятельна и требует самой радикальной критики. Однако Рассел не критикует, да и не может критиковать их концепции за то, что в них имеется действительно порочного, - за идеалистическое, мистифицирующее всю проблему превращение элементов, сторон реальной познавательной деятельности субъекта в систему абстрактных сущностей, выделяемых в ней формально-логическим анализом. Если Брентано и Мейнонг, по словам Рассела, превратили реального субъекта в призрак, то он идет в этом же направлении дальше: он ополчается против признания ими "актов" потому, что в "актах", хотя и в виде призрака, субъект все же еще сохраняется^. В качестве решающего аргумента против признания в мыслительной деятельности актов субъекта Рассел выдвигает утверждение: "Появление содержания мысли и составляет появление мысли". Отвергается, таким образом, не трактовка психического процесса как "акта", а самый психический процесс, реально порождающий мысль. Мысль берется лишь в данности ее содержания для наблюдателя, в отрыве от какой бы то ни было ее порождающей мыслительной деятельности субъекта. Рассел считает, что обычные выражения: "я мыслю", "вы мыслите" и "мистер Джонс мыслит" - ведут к недоразумениям, что правильнее было бы говорить в безличной форме "мне мыслится" ("It thinks in те", наподобие того, как говорят: "It rains here")^. Расселу нужно отчуждением содержания психического, от субъекта создать видимость его "нейтральности" по отношению к духу и материи, к субъекту и объекту, с некоторой видимостью правдоподобия привести "частности" - явления или события, из которых состоит внешний мир, - к совпадению с ощущениями, чтобы распустить материю в переливчатой ткани "опыта", ощущений, непосредственных психических данных. Психические явления лишь для того объявляются "нейтральными", чтобы тем надежнее, в конце концов, растворить в них материю. Рассел тут же в критическом анализе концепции мысли и познания Мейнонга делает первые шаги к реализации этой конечной цели. Отчленив посредством ликвидации "актов" содержание психики от субъекта, он сейчас же пользуется этим для того чтобы снять различие между мыслью, или сознанием, и объектом. К этой цели он идет двумя путями. С одной стороны, в случае зрительного или слухового восприятия будто бы имеется объект без содержания, так как, с точки зрения Рассела, здесь самоПопытке свести объективный материальный мир к психологическим данным и реализовать, таким образом, конечную идеалистическую тенденцию "нейтрального монизма" - растворить материю в "нейтральных" элементах - непосредственно посвящена, как уже указывалось выше, книга Рассела "Анализ материи". Очень поучительно, однако, что у него, как и вообще у неореалистов, операция по ликвидации материи предваряется ликвидацией духа, сознания и психики в их подлинной специфичности и реальности. Именно эту последнюю операцию Рассел и выдает за проявление "материалистической" тенденции своей концепции. На самом же деле она предназначается для того, чтобы обходным путем тем вернее ликвидировать материю и разделаться с материализмом. '^ Ibid. P. 18. С Расселом здесь можно согласиться только в одном - в том, что у Брентано и Мейнонга нетреального субъекта. ^ В посвященной Джемсу главе своей "Истории западной философии" Рассел недаром усматривает главную заслугу Джемса как философа в том, что он отверг отношение субъекта-объекта как основу для опыта, для познания (Russell В. A history of western philosophy. N.Y., 1945. P. 812). В "Анализе материи" Рассел довершает то, что им начато в "Анализе духа". Задача здесь заключается в том, чтобы, опираясь на прежде достигнутые результаты, но отправляясь на этот раз непосредственно не от психологии, а от физики, не от духа, а от материи, прийти к тем же выводам, которые были сформулированы в результате "Анализа духа". Так же как в "Анализе духа" Рассел пытался провести свою генеральную линию через все проблемы психологии, так и в "Анализе материи" он с той же целью анализирует все основные проблемы физики - учение об электронах и протонах, теорию квант и теорию относительности, учение о пространстве и материи. Если опять отвлечься от осложняющих частностей с тем, чтобы выявить общий замысел и основной смысл его рассуждений, то отчетливо выступит следующее: первый кардинальный тезис Рассела связан с его логико-математическим формализмом. Анализом физических теорий Рассел стремится доказать, прежде всего, что в физике мы можем узнать нечто определенное лишь о формальной, математической структуре мира, но ничего о внутренних его свойствах. Рассел прямо заявляет, что в физике (в вопросе о внутренних свойствах мира) он стоит на позиции агностицизма, скептицизма, феноменализма^. Сама материя, выражаемая в терминах, в которых физика формулирует свои законы, для Рассела - логическая конструкция, выражающая лишь формальную структуру мира, определяемую математическими уравнениями. Вопрос о "материале", из которого состоит мир, выносится за пределы физики; он объявляется находящимся вне ее компетенции. Таким образом итоговый идеалистичесий тезис "Анализа духа", согласно которому единственными данными, из каковых строится материя, так же как и вся сфера духовного, являются ощущения, или "частности", им подобные, - этот тезис оказывается огражденным от всякой возможности какой-либо критики, исходящей из физического познания материального мира. Рассел определенно признает, что в отношении состава мира его "нейтральный монизм" склоняется к идеализму (Там же. С. 388). Однако недвусмысленное признание идеалистического тезиса нежелательно для Рассела. Оно лишило бы его права утверждать, что он стоит выше спора идеализма с материализмом, и возможности выступать в качестве, якобы, нейтрального в этом споре судьи. Став на позицию идеализма в решающем вопросе - вопросе о природе мира, Рассел в истолковании характера закономерностей, определяющих возможность в науке умозаключать от одного явления к другому, переходит на позиции вульгарного механицизма, который он и выдает за проявление своего "материализма". Он утверждает, что законы психологии, как и всех наук, должны быть сведены к законам физики. В своей аргументации в пользу этого положения Рассел исходит из произведенного им в "Анализе духа" расчленения области психологии на разные компоненты. Прежде всего Расселу легче легкого мотивирвать сведение к физическим законам той части психологических понятий, которые он признал лишь обозначением различных форм поведения, поскольку в отношении поведения он становится на позицию вульгарного бихевиоризма, выключая из поведения всякое психическое^Russell В. The analysis of matter. P. 210, 217, 388. 382 значения (разрядка моя. - С.P.): вся их социальная значимость зависит от какихто черных значков, которые они сделали на белой бумаге. Нет никаких оснований предполагать, что физика неприменима к производству этих значков, которые были таким же движением материи, как и движение земли по своей орбите..."^. "Во всяком случае бесспорно, - продолжает он, - что социально значимая часть их мыслей находится в однозначном отношении к некоторым, чисто физическим явлениям, а именно - к появлению черных значков на белой бумаге. И никто не может сомневаться в том, что причина чувств, которую мы испытываем, когда читаем Шекспира или слушаем Баха, чисто физическая. Таким образом нам не уйти от универсальности физической причинности" (Там же. С. 302-303). Так обстоит, по Расселу, дело с тем компонентом психологии, который сводится к поведению. Закономерности, определяющие второй компонент, составляющий, по Расселу, сферу духовного, он считает возможным в конечном счете тоже свести к законам физики, сведя их сначала непосредственно к физическим закономерностям мозга. Исходной точкой для этого сведения ему служит "причинная теория восприятия"^ Конечный смысл всех этих сложных построений Рассела заключается в том, что он расчленяет восприятие на два компонента. Восприятие как образование (percept) отождествляется им с воспринимаемым физическим явлением; восприятие как процесс (perception) сводится на основании причинной теории восприятия к нервным процессам "в мозгу"^. Эти последние подчиняются физиологическим закономерностям, которые должны быть в ходе дальнейшего развития науки сведены к законам физики. Таким образом по мнению Рассела, наука в кропотливой, повседневной работе шаг за шагом сводит все познание мира к законам физики. Но в результате этой работы, которая, якобы, реализует материалистическую тенденцию, торжествует идеализм, так как исходные данные самой физики - это, согласно Расселу, психологические данные. То, что с таким трудом, частичка за частичкой, стягивается в сферу физики, сразу же огульно, оптом, автоматически попадает в сферу "опыта", сотканного из материала ощущений. Рассел сам о себе как-то сказал, что он английский виг и как настоящий англичанин любит компромисс. И действительно, в философии и в политике Рассел некогда широко практиковал компромисс: в философии он ратовал за компромисс между идеализмом и материализмом, плодом которого должен был быть его "нейтральный монизм"; в политике он выступал за компромисс между либерализмом английских вигов и "социализмом" в виде той помеси буржуазного демократизма и анархического синдикализма, которая известна под именем "гильдейского" социализма. Но любитель компромисса должен бы знать, что компромисс только выдает себя за примирение двух противоречивых тенденций, но в действительности компромисс всегда означает принесение одной из них в жертву другой. Совершенно ясно, чем и ради чего пожертвовал Рассел в своей компромиссной ^ Рассел здесь защищает концепцию, которую Джемс назвал "теорией автоматизма". Он характеризует ее почти в тех же выражениях, что и Джемс, и иллюстрирует ее частично на тех же примерах. Это, по существу, позиция механистического параллелизма. " Ibid. Part II. Ch. XX. The causal theoiy of perception. P. 197-217.  Поэтому, придавая своей мысли нарочитую парадоксальность, Рассел утверждает, что, когда физиолог смотрит на мозг, он видит часть собственного мозга, а не мозга, который он рассматривает (Там же. С. 383). Здесь же разгадка того, как он "примиряет" два положения: одно - "материалистическое", другое - "идеалистическое". С одной стороны, говорит он, "мои восприятия у меня в голове", а с другой - "моя голова состоит из моих восприятий". Рассел утверждает, что первое из этих положений есть следствие второго; второе же является основным и определяющим. Тем самым он не оставляет никаких сомнений относительно того, какова его подлинная позиция, хотя он как будто балансирует между материализмом и идеализмом. Процесс восприятия (perception) совершается у меня в голове, в мозгу, но сам-то мой мозг, моя голова состоят только из моих "перцептов", из содержания моих восприятий - такова позиция Рассела. 383 философии, являющейся лишь замаскированой разновидностью идеализма. Анализ философской концепции Рассела, его зигзагообразной аргументации, не оставляет никаких сомнений как в тесной связи между бихевиоризмом и неореализмом, так и в том, что неореализм является лишь замаскированной разновидностю идеализма. Неореализм и подготовил бихевиоризм и затем стал опираться на него. Они взаимосвязаны. 3. Прагматизм, семантика и "социальный" бихевиоризм Связь бихевиоризма, его социальной разновидности с прагматизмом, который, как и неореализм, в своих истоках связан с именем Джемса, не менее тесна, чем с неореализмом. Не вдаваясь в общую характеристику прагматизма', мы остановися здесь лишь на его теории сознания. Вслед за махизмом и неореализмом прагматизм выдвигает свою - семантическую - разновидность "нейтрального" монизма. Прагматисты Дьюи, Мэд всячески стремятся при этом выступать в качестве "революционеров" в философии, борющихся против "традиционной", от Декарта идущей "бифуркации" природы. Основным инструментом этой разновидности "нейтрального" монизма является семантика - понятия значения, символа, отношение знака и обозначаемого. Если для махистов и некоторых неореалистов (Перри) в качестве "нейтрального элемента" выступало ощущение, если другие неореалисты (Хольт, одно время Рассел) выдавали за таковой "логические сущности" - понятия или, собственно, логические термины, то семантический прагматизм объявляет основным "нейтральным элементом" сознания и бытия значение, точнее, отношение знака и обозначаемого, "символическую функцию" явлений опыта. Семантическая концепция прагматизма была подготовлена Пирсом (CH. PIERCE), который еще в 70-х годах прошлого столетия подчеркивал "символическую" природу сознания (духа, MIND) и связь сознательной мысли и "символа" с действием. В начале XX столетия семантическая концепция сознания была сформулирована Вудбриджем, который определял сознание (CONSCIOUSNESS) или дух (MIND) как такую совокупность естественных объектов или явлений, в которой составляющие ее члены представительствуют друг другу (BECOME REPRESENTATIVE OF EACH OTHER)^. Дальнейшее развитие "функциональная" теория духа и сознания получила у Дьюи (DEWEY)^ и Мзда (MEAD)^. У последнего особенно прагматизм, сочетаясь с семантикой, все теснее блокируется с бихевиоризмом^, в котором в связи с этим наметилась новая линия изощренного социального бихевиоризма, отличного от первоначального уотсоновского. Крупнейшим представителем этого социального бихевиоризма и является Мэд. Считая, что духовное (MENTAL) по своей природе качественно не отличается от материального бытия, Мэд и Дьюи определяют специфическую для всего духовного функцию как функцию семантическую, заключающуюся в соотношении знака и обозначаемого. Поскольку между явлениями мира устанавливаются соотношения обозначающего и обозначаемого, они и образуют дух, сознание, приобретая именно в этих отношениях "духовность". Прагматизм защищает "функциональную" трактовку духа или сознания: психическое определяется "инструментальной" функцией, которую оно выполняет в поведении; сознание, дух рассматриваются как результат функциональных отношений О прагматизме см.: Ленин В.И. Полк. собр. соч. Т. 14. С. 327. \ WOODBRIDGE FJ.E. THE NATURE OF CONSCIOUSNESS // J. OF PHILOSOPHY. 1906. VOL. II. P. 119-125. " DEWEY J. EXPERIENCE AND NATURE. P. 291, 303,307-308 и др. "* MEAD G. A BEHAVIORISTIC ACCOUNT OF THE SIGNIFICANT SYMBOL // J. OF PHILOSOPHY. 1922, VOL. XIX; Его же. MIND, SELF AND SOCIETY FROM THE STANDPOINT OF SOCIAL BEHAVIORIST- FIFTH IMPRESSION. 1946. (Особенно Ч..11. MIND,  16. MIND AND THE SYNBO. P. 117-125). ^ История вопроса см.: MORRIS CH. SIX THEORIES OF MIND. N.Y., 1932. CH. V. (Особенно P. 282-327). 384 между явлениями. Уже для неореалистов, как мы видели, не существует ничего, что было бы духовным, психическим по своей природе; духовное отличается от физического лишь функцией, которую выполняет то или иное содержание. У Дьюи и Мзда сознание, дух определяются посредством символической функции, через "значение" (meaning), которое одно явление приобретает, обозначая другое: тем самым оно и становится "духовным", не предполагая существования психического как чего-то качественно отличного от физического бытия. Явления, по Дьюи, приобретают эту символическую функцию, или значение, применительно к потребностям поведения. При этом Дьюи подчеркивает, что данность значений соотносительна с активностью организма, а не с познающим субъектом или его сознанием. Мэд определяет сознание (mind) как "символическое" функционирование явлений или функционирование явлений в качестве символов; он при этом подчеркивает, что не существует значения без отношения к субъекту, к себе ({he self) и к другим. Для возникновения символа и значения существенным условием является, по Мзду, способность занять по отношению к самому себе позицию другого^. Занять по отношению к себе позицию другого значит, согласно бихевиористической концепции Мзда, уметь применить к самому себе стимулы, которые мог бы применить другой, и отвечать на эту стимуляцию реакциями, учитывающими потенциальные ответные реакции, которые они могут вызывать у другого. Никакого сознательного отношения, как чего-то специфического, этим не предполагается. Недаром Мэд прямо заявляет, что та или иная форма бихевиористической психологии является необходимой составной частью прагматической философии. Бихевиоризм и прагматизм теснейшим образом связаны между собой. (Особенно явственно эта связь выступает в так называемом операционализме - разновидности прагматизма, представленной Бриджменом и др.). При этой более утонченной редукции сознания как будто более полно учитывается социальная и семантическая природа сознания, связь сознания с языком; сознание, таким образом, сохраняет большее число существенных для него черт. Но вместе с тем в конечном результате большее число и притом самых существенных свойств сознания отчуждается от субъекта и проецируется в бытие; особенно значительными становятся и опустошение внутреннего плана сознания и идеалистическое искажение бытия. Семантическое содержание сознания, отчуждаясь от него, проецируется в мир. Весь мир населяется призраками будто бы исчезнувшего сознания - знаками и значениями "в себе", и самое бытие, в которое спроецированы семантические отношения, оказывается превращенным в духовное бытие, в дух. Не удивительно, что у Дьюи за сознанием появляется и дух. При этом оказывается, что "поле-духа" как системы оператавны^значений "неизмеримо^нире-поля сознания"^. Сознание связано с наличием значения данных частных явлений, которые, так сказать, на глазах у индивида, в ходе его деятельности вступают в отношение обозначающего и обозначаемого. Сознание - это лишь та "фаза системы значений, которая в данный момент подвергается преобразованию". Это как бы "явление" духа! "В любом акте или состоянии сознания бблыпая часть духа заключена лишь имплицитно". Дух выходит за пределы сознания и "обусловливает" его. В то время как сознание "фокально и преходяще, дух образует устойчивый контекст (contextual and persistent), он, так сказать (so to speak), структурален и субстанционален (structural and substantional)". Недаром Дьюи начинал свой богатый всякими метаморфозами путь в качестве объективного идеалиста! Недаром в сонме своих предтеч он числит Пирса, проповедника платоновского "реализма". Этой идеалистической концепции Дьюи, продолжая линию Пирса, дает заостренно прагматическую интерпретацию. Существование духа как целостной "контекстной", "структурной", "субстанциональной" и т.д. системы значений Дьюи объ^ Mead G.H. Mind, self and society from the standpoint of a social Behaviorist / Ed. by Ch. Morris. Chicago, 1934. " Dewty J. Experiance and nature. P. 303. 13. Рубинштейн С.Л. 385 являет соотносительным с поведением: "дух обозначает всю систему значений, как она воплощена в функциях (in the working) органической жизни". "Инструментальный" прагматизм Дьюи связывает значение с его функцией или ролью в поведении. Явления, по его мнению, приобретают символическую функцию или значение в зависимости от нужд поведения, по отношению к его реакциям. Таким образом и здесь проявляется характерная для Дьюи двойственность: с одной стороны, его "функциональная" теория духа и сознания сводит все духовное к символической функции, выполняемой явлениями опыта по отношению друг к другу; все субъективное как внутреннее, психическое, или духовное, таким образом, устранено; с другой стороны, значение явлений превращено в нечто сугубо относительное и в этом смысле субъективное, поскольку оно оказывается зависящим qT изменчивых потребностей поведения. Бихевиоризм, семантика и прагматизм смыкаются воедино. В этой пестрой амальгаме имеется как будто все, что угодно: с одной стороны - не существует ничего психического, "ментального", сознание соткано из того же "материала", что и бытие (преодолен, мол, дуализм, декартовская бифуркация природы!); вместе с тем, с другой - бытие, в которое спроецированы семантические отношения, из которых соткано сознание, идеализировано, лишено материальности. При отсутствии чего-либо психического, ментального существует дух, контекстная и субстанциональная система значений, выходящая за пределы явлений сознания. Однако значения, из которых он состоит, существуют лишь соотносительно с поведением. Значение имеет только то, что значимо для поведения. Семантический идеализм порывает с сознанием и перебазируется на бихевиоризм. Бихевиористическая психология становится необходимой частью семантической концепции прагматизма, создается блок прагматизма, семантического идеализма и бихевиоризма. В наиболее развернутой форме эта амальгама прагматизма, семантизма и психологии поведения выступает в так называемом социальном бихевиоризме Мзда. Бихевиоризм Мзда очень далек от первоначальной грубо упрощенческой схемы Уотсона, концепцию которого Мэд подвергает острой критике. Развиваемый им вариант бихевиоризма значительно сложнее и изощреннее. Отказ от психологии сознания и переход на позиции бихевиоризма - науки о поведении - Мэд стремится обосновать философски борьбой против "бифуркации" природы, произведенной Декартом, которого он не устает громить за дуализм, спиритуализм, идеализм. Борьбу эту, которую он ведет с позиций "нейтрального монизма", Мэд изображает как революционную ломку идущих от Декарта устаревших традиций. В самой проблеме сознания Мэд различает два плана: в первом речь идет о сознании в широком смысле слова - о психическом вообще, во втором - о сознании человека как общественном образовании. В отношении сознания в первом, широком смысле слова Мэд выдвигает заостренную формулу: "сознание это среда организма". Стилистическое построение этой формулы внушает как будто материалистическое (даже грубо, вульгарно-материалистическое) толкование положения, имеющего на самом деле идеалистический, махистский смысл. Вместо того, чтобы сказать: среда - это содержание сознания, говорят: содержание сознания это и есть среда. Звучание строк как будто иное, а смысл тот же. Эта двусмысленность используется для того, чтобы признать свою позицию стоящей, якобы, над материализмом и идеализмом, нейтральной по отношению к их борьбе. Эта линия продолжается у Мзда в учении о восприятии и памяти: вместо того, чтобы сказать: вещь - это образ, говорится: образ это и есть вещь; вместо того, чтобы сказать: мир - это мое представление, говорится: и представление "принадлежит среде". Вещь у Мзда, как и у Беркли, сводится к знаковому отношению зрительных, слуховых, обонятельных данных к тем "контактным или освязательным данным, которые они сигнализируют". Уже здесь, таким образом, отношение знака к обозначающему выступает у Мзда как конституирующее вещи. Контактные, осязательные и все прочие чувственные данные включаются Мэдом в поведенческий акт и ставятся в зависимость от него. Вся трактовка поведенческого акта направлена у Мзда на то, чтобы реализовать примат субъекта. Согласно Мзду, импульс, исходящий от субъекта, от организма, определяет выбор тех стимулов, в которых он нуждается и на которые он и отвечает. Для Мзда не столько стимул определяет реакцию, сколько, наоборот, реакция - стимул. Стимул служит лишь для выявления импульса. Вещь, служащая стимулом, это лишь "тенденция", порожденная установками индивида^ Вся детерминация поведения осуществляется изнутри. Так обстоит, по Мзду, дело с сознанием, средой и поведением на уровне органической жизни. Сознание в специфическом смысле слова, сознание человека, или дух (mind), признается продуктом общественной жизни. Возникновение субъекта (the self), духа (mind) и общества, согласно Мзду, - продукт одной и той же ситуации, в которой самым существенным является способность стать на "точку зрения" другого, т.е. принять на себя роль другого по отношению к самому себе. Эта мздовская концепция имеет определенный политический смысл. Он раскрывается в его трактовке демократии. Под "демократией" Мэд разумеет такое общество, в котором "для масс общества возможно принять установку господина, в то время как он принимает установку своих подчиненных" (рабочий должен суметь стать на точку зрения капиталиста, в то время как капиталист войдет в положение рабочего!)^. Общество - это для Мзда прежде всего общение, составляющее основу и общества и духовной жизни индивида. Это общение осуществляется посредством речи. Речь - это тот механизм, который порождает сферу духовного. Сама речь трактуется как особый вид поведения, заключающийся в оперировании символами. В общении символами оформляются значения. К этим значениям Мэд и сводит общественную среду. Последняя конституируется значением, которое части опыта приобретают в совместной деятельности людей. Вещь как часть общественной среды есть то, что она означает для поведения. Свой прагматический, семантический и бихевиористический подход к этой проблеме Мэд выражает в формуле: "значения конституируют вещи". Так семантический тезис, согласно которому вещи конституируются значениями, выступавший сначала у Гуссерля как ядро его концепции сознания, возрождается у Мзда на поведенческой основе. Однако, соотнесенное с поведением в отрыве от сознания, значение как внутреннееСоотношении знака и обозначаемого и речевые реакции заняли существенное место и в концепции других бихевиористов - Хантера (Hunter), Лешли (Lashley), и особенно, Толмена (Tolman). 'На таких же началах, как между подчиненными и господствующими классами внутри общества, должны быть, по Мзду, установлены взаимоотношения между господствующими и подчиненными нациями в восхваляемой Мэдом Лиге наций. Все эти взаимоотношения в мэдовской "демократии" цементируются христианской религией, внушающей всем, что все люди "братья" и должны, оставаясь один рабочим, а другой капиталистом и т.д., жить друг с другом в мире! "Mead G. Mind, self and society... P. 8. '"Morris Ch. Sings, language and behaviour. N.Y., 1950. 13* 387 Существуют, пишет Хантер", три уже выявившиеся позиции. Первая признает существование "сознания" как особого аспекта мира, но отрицает за ним действенную роль по отношению к физическому миру; вторая признает и эту последнюю; третья вовсе отрицает сознание и считает, что психология должна заниматься только изучением поведения. Хантер как бихевиорист считает обе первые точки зрения исключенными; они для него явно несостоятельны. В отношении третьей он резонно замечает, что простое, голое отрицание фактов, которые в течение веков служили основанием для всех философских рассуждений о сознании, вряд ли может быть признано удовлетворительным решением вопроса. "Где так много дыма, - очевидно, не без огня". Поэтому и позиция догматического бихевиоризма, просто отрицающего сознание, не удовлетворяет Хантера. Он считает необходимым, отрицая традиционное субъективистическое понятие сознания, найти ему объективный эквивалент. Уже Лешли считал необходимым выделить в этих целях речевые реакции. Он определял сознание как сложную интеграцию и последовательность таких телесных деятельностей, которые включают речевые механизмы или тесно связаны с ними и поэтому по большей части служат для социального выражения'^. Эта характеристика Лешли справедливо представляется Хантеру недостаточной. Фундаментальным для объективной характеристики того, что имеется ввиду, когда говорят о сознании, является, по Хантеру, тот факт, что некоторые виды поведения служат отчетом (report) о чем-то от них отличном. Таковы речевые реакции, которые замещают или "символизируют" нечто отличное от самой ответной реакции. Они характеризуются двумя основными чертами: 1) тем, что обладают "символическим характером", и 2) тем, что могут быть вызваны самим организмом, а не только какимнибудь внешним стимулом. Опираясь на такое определение речи, Хантер определяет сознание как речевую реакцию на сенсорный процесс^, Хантер поясняет это определение следующим образом: "Субъект "осознает" флаг, если флаг как стимул вызывает речевой ответ. Он "осознает" (becomes conscious) красный цвет, т.е. дифференцирует или выделяет красное, если красное оказывается стимулом, вызывающим речевую реакцию"^. Курьезная формула, которая оборачивает зависимость и использует связь речи с сознанием, для того чтобы свести сознание к оторванной от сознания речи! В дальнейшем Хантер делает попытку отличить собственно речь (language), которая определяет сознание, от простых речевых реакций (verbal response). Когда индивид отвечает речевой реакцией на какой-нибудь стимул, например на красный цвет, он "осознает" красный цвет, но может не осознавать своей речевой реакции. Он осознает эту последнюю, если только она может, в свою очередь, вызвать у него словесную реакцию, отчет о себе; тогда осознана и она. Подлинная речь, с которой отождествляется сознание, - это, по Хантеру, речевая реакция на речевую реакцию, вызванную каким-нибудь сенсорным стимулом, или речевая реакция, которая заключает внутри себя имплицитную речевую реакцию. Нет никакой нужды прослеживать всю аргументацию Хантера. Общий смысл его рассуждения ясен. Он сводится к тому, чтобы как можно полнее описывать внешнюю сторону сознательного речевого поведения, отбрасывая при этом внутреннее содержание, которое квалифицирует и обусловливает это речевое поведение. Не иначе обстоит дело и в схеме Мэда'^. Несмотря на утонченную разработку деталей, в принципе все обстоит и у него в конечном счете точно так же: и у него мы ' ^Hunter A .S. The problem of consciousness // The Philosophical Rev. 1924. Vol. 31, N 1. P. 11. ^Lashley K.S. The hebavioristic Interpretation of consciousness // Psychological Rev. 1923. Vol. 30, N 5 (см. особенно p. 341). ' ^Hunter A .S. The problem of consciousness // The Philosophical Rev. 1924, Vol. 31, N 1. P. II. '*!bid. P. 20-21. ^Mead G. A behavioristic account of the significant symbol; Его же: Mind, self and society. 388 сталкиваемся в еще более развернутой форме с тем же описанием внешней стороны сознательного поведения и отчуждением его внутреннего содержания. Утеряв в результате этой механистической операции критерии для квалификации подлинной внутренней природы различных форм поведения, бихевиорист неизбежно начинает распространять одну и ту же или однородную структуру на поведение в действительности самых различных уровней. Это мы и видим в концепции Толмена, который, опираясь на относительно элементарную сигнальную функцию психики животных, получившую надлежащее место в павловском учении об условных рефлексах, распространяет соотношение "знака" и "обозначаемого" на все формы поведения - от крыс до человека и от человека до крыс; в качестве оборотной стороны характерного для поведенческой психологии механистического подхода к сознанию выступает идеалистическая концепция поведения. 4. Необихевиоризм Толмена (бихевиоризм и интроспекция) Представление о бихевиоризме соединяется у нас обычно прежде всего с именем Уотсона. К нему присоединяются еще имена Торндайка, Лешли, Вейса, Хантера. Несомненно, именно Уотсон в своей программной статье 1913 г.' и в переведенной на русский язык "Психологии" (1-е изд. - 1918 г.) оформил бихевиоризм как новое направление. Несомненно также, что именно у перечисленной группы исследователей бихевиоризм первоначально получил свое радикальное, заостренное выражение, резко противопоставившее его традиционной психологии и выявившее с очевидностью для всех кризис психологии. Психологии как науке о сознании была противопоставлена психология как наука о поведении. Поведение было определено как реакция на внешний раздражитель среды. Схема "стимул - реакция" была превращена во всеобщий закон построения всех форм поведения. Сознание должно было быть вовсе изгнано из психологии. Бихевиоризм является, бесспорно, основной антитезой к традиционной интроспективной психологии сознания несмотря на наличие у них общих предпосылок. Анализ ее принципиальных позиций и теоретического содержания представляет поэтому особый интерес. Бихевиоризм получил в Америке очень широкое распространение. Большинство американских психологов числятся бихевиористами. Но распространение бихевиоризма вширь было куплено ценой его концепции. Под общей маркой бихевиоризма объединяются сейчас различные направления. Объединяет их в конечном итоге, пожалуй, только то, что все они считают основным объектом психологии поведение, причем они более или менее значительно расходятся в понимании самого поведения. Робак (ROBACK) показал, какую пеструю картину американский бихевиоризм представлял уже к 1923 г.^ С тех пор эволюция бихевиоризма продолжалась. В последующие годы, в частности, очень широкое распространение получил в американской психологии гештальтизм. Современный бихевиоризм представляет собой в значительной мере смесь бихевиоризма и гештальтизма. Над основной механистической тенденцией все определеннее стали наслаиваться теологические, идеалистические элементы. Среди более поздних вариантов бихевиоризма концепция Толмера представляет особый интерес. В то время как первоначально (у Уотсона) бихевиоризм просто противопоставил себя психологии сознания, Толмен попытался "снять" их противоположность на бихевиористской основе, как бы вобрать психологию сознания в бихевиористическую концепцию. Для этого Толмену нужно было определить понятия психологии сознания функциально через объективные данные поведения, выразить их в терминах 'PSYCHOLOGY AS THE BEHAVIORIST VIEWS IT // PSYCHOLOGICAL REV. 1913. VOL. 20. ^ROBACK AA. BEHAVIORISM AND PSYCHOLOGY. N.Y., 1923. бихевиористической концепции. Это, безусловно, значительный замысел. Вопрос заключается лишь в том, как удалась его реализация. Развив предварительно свои основные положения в ряде специальных исследований, он подытожил свою концепцию в большом труде, который претендует на то, чтобы дать новую, оригинальную систему психологии^ Толмен реставрирует всю систему понятий интроспективной психологии, которую первоначально попросту отбрасывал Уотсон; все в этой системе установившиеся понятия он проецирует на поведение. В результате получается изощреннейшая смесь идеализма и механицизма. Задача психологии, по Толмену, - свести психические явления к серии функциональных отношений, при помощи которых можно предсказывать и контролировать их. В результате на место пестрого многообразия психических явлений должны быть подставлены функционально определенные "детерминанты" поведения и приспособительные поведенческие акты. В своих психологических построениях Толмен исходит из той теоретико-познавательной предпосылки, что "как низшие животные, так и люди познают мир только в целях поведения". Поэтому, если мир обладает какими-либо другими свойствами помимо тех, которые соотносительны с реакциями на них организма, они никогда не будут познаны. Физика и бихевиористическая психология представляют собой лишь обобщенную совокупность опорных для поведения черт, которые мы, люди, "приписали внешнему миру". Психология, как и другие науки, не должна претендовать на то, чтобы ее положения утверждали что-то о природе мира - "WE HAVE BEEN ASSERTING NOTHING ABOUT THE ULTIMATE TEXTURE OF THE UNIVERSE"*. Мы видели, что существенную роль в крушении психологии сознания и подготовке почвы для возникновения бихевиоризма (по крайней мере, некоторых его течений) сыграл сначала неореализм, а затем прагматизм. Философия толменовского бихевиоризма - это прагматизм^ Определяя своеобразие своей бихевиористической концепции, Толмен начинает с противопоставления своего понятия поведения как "молярного" уотсоновскому как "молекулярному". Молекулярным он называет уотсоновское понимание поведения потому, что Уотсон сводит всякий акт поведения к совокупности элементов - к входящим в него и лежащим в его основе физиологическим реакциям, которые определяются как ответы физиологических аппаратов на физические или физиологические стимулы. Этим Уотсон по существу утрачивает специфически психологический объект изучения. Эта позиция как исходная установка в психологии настолько противоречива, она так очевидно приводит к самоупразднению психологии, что Уотсон сам вынужден пользоваться иным понятием поведения, сущности которого он, однако, нигде не разъясняет. В противоположность "молекулярному" определению поведения у Уотсона "молярное" определение его у Толмена исходит из того, что акт поведения как психологическое образование является качественно специфическим целым, не сводимым к совокупности физиологических компонентов, которые включаются в него и лежат в его основе. Задача психологии заключается в том, чтобы определить и изучить поведение в этой его психологической специфичности, в особенностях, которые отличают его от физических и физиологических процессов, лежащих в его основе. Толмен отмечает, что эта точка зрения в такой общей форме защищается рядом бихевиористов, в том числе Хольтом (HOLT), де Лагуна (DE LAGUNA) и Кантором (KANTOR). "Молярный" характер поведения - это по существу целостный его характер. "Молярный" бихевиоризм Толмена рассматривает акт поведения как качественно специфическое целое, не сводимое к агрегату или сумме элементарных физиологических реакций, входящих в его состав. Толмен поэтому подчеркивает свою связь с геш"TBID. ^PURPOSIVE BEHAVIOR IN ANIMALS AND MEN / ED. BY. CH. TOLMAN. N.Y.; L.. 1932. "LBID. P. 430. тальтпсихологией. Он даже характеризует свой бихевиоризм как разновидность гештальтизма. Первый вопрос, который встает перед психологом, ставшим на указанную точку зрения, заключается в том, чтобы установить определяющие особенности поведения. Сложность этой задачи для Толмена обусловлена тем, что, признав, с одной стороны, несводимость поведения как объекта психологии к физическим и физиологическим понятиям, он, с другой стороны, хочет сохранить позиции бихевиоризма в отношении сознания. Признание "психологического" понятия поведения и отрицание психики составляют исходную и конечную антиномию толменовской системы и вскрывают центральное противоречие бихевиоризма вообще как системы психологии. Термин "психические процессы" Толмен всегда употребляет в кавычках. Он не отрицает их вовсе, но они для него лишь "функционально определенные аспекты, или детерминанты поведения". Он подчеркивает с самого же начала, противопоставляя бихевиоризм в целом "ментализму", что в них нет "ничего внутреннего" или "приватного" ("NOTHING PRIVATE OR INSIDE"). Речь идет, таким образом, не о единстве внешнего и внутреннего, не об отказе только от позиций традиционной интроспективной концепции сознания, превращающей психику в самодовлеющий внутренний мир, а о том, чтобы свести внутреннее к внешнему, превратив первое в подчиненный, производный аспект второго. Таким образом внутренняя психологическая природа поведенческого акта, из которой могли бы быть выведены специфические психологические особенности его внешнего протекания, оказывается выключенной. Поэтому Толмену не остается ничего иного, как превратить производную характеристику поведения в его определение, придав последнему чисто внешнеописательный характер. Он так и делает. Первой отличительной особенностью поведения он признает то, что каждый акт его направлен на какую-то цель или исходит из целевой ситуации. Однозначное определение поведенческого акта, согласно Толмену, всегда требует указания объекта, на который он направлен. Вторая отличительная черта поведенческого акта - это специфическое использование объектов в качестве средств; при этом - и такова третья его особенность - он носит избирательный характер, преимущественно используя средства, ведущие к цели более короткими путями. Основным в характеристике поведения оказывается, по существу, его целевой характер, который признается не одним из производных свойств высших форм поведения, а первичным его свойством. Это придает всей концепции Толмена ярко выраженный телеологический характер. Телеологические, т.е. идеалистические, тенденции непосредственно подстраиваются под механистическим отрицанием внутреннего и даже непосредственно вырастают из него: отрицание внутренней психологической обусловленности целесообразного поведения приводит к тому, что целесообразность превращается в объективно существующую в природе, организме телеологию. Толмен, таким образом, стремится рассматривать психические процессы (MENTAL PROCESSES), только как производные аспекты детерминанты) поведения, в то время как целевой характер поведения он считает его первичной, исходной чертой. Такой подход с необходимостью приводит к тому, что Толмен переворачивает истинную последовательность во взаимозависимости психических свойств поведения и теперь уже стремится из целевого характера поведения вывести в качестве производных все остальные психологические особенности и определить их функционально-объективно. Признание целевого характера поведения заставляет Толмена шаг за шагом, лишь в обратной последовательности, признать за ним все психологические его особенности. Прежде всего он признает, что поведение имеет "намеренный" (PURPOSIVE) и "познавательный" (COGNITIVE) характер, но оговаривается, что под этими терминами он имеет в виду не "внутренние" процессы, а лишь внешние объективно констатируемые и функционально определяемые свойства поведения. 391 Центральным фактом, из которого должно исходить понимание поведения, является факт обучаемости. Этот факт выражается в двух коррелятивно связанных обстоятельствах: 1) в том, что организм, пока не достигнет цели, продолжает стремиться к ней сквозь пробы и ошибки, и 2) в том, что он обнаруживает тенденцию все скорее и легче избирать надлежащий, соответствующий цели, акт. Эта пластичность (docility) по отношению к задаче или цели, выражающаяся в готовности 1) идти к ней путем проб и ошибок и 2) избирать при этом постепенно или сразу наиболее эффективный для данной цели путь, и составляет, по Толмену, "намеренный" характер поведения. Намерение - первое из понятий психологии, которым ему приходится пользоваться, - получает, таким образом, согласно Толмену, объективно-функциональное определение. Точно так же можно и нужно, утверждает Толмен, поступить со вторым понятием традиционной психологии - с понятием познавательного процесса, без которого (он признает это) нельзя обойтись при психологическом изучении поведения. Познавательный характер поведения опять-таки вытекает, по Толмену, из его пластичности (docility), или обучаемости, и определяется ею. Акт поведения однозначно определяется отношением к определенному объекту как к цели и к другим объектам как к средствам, находящимся в определенных отношениях к объектам, служащим целью. Поэтому само по себе протекание данного акта или его совершение, его удача означают, что объекты, служащие целям и средствам, а также отношения между ними действительно таковы, какими их трактует данный акт поведения. Этим определяется характер акта как познавательного процесса, и только таким образом, т.е. объективно-функционально, и должен быть, по Толмену, определен познавательный процесс. При этом ничего иного характеристика поведения как познавательного акта и не означает. Таким образом, исходя из описательной характеристики поведенческого акта. Толмен, идя в регрессивном направлении, включает в характеристику поведения два комплекса свойств - "намеренные", т.е. мотивационные, и познавательные процессы. Введение их в качестве функционально определенных переменных требует уяснения их соотношения с исходными объективными данными в уравнении, определяющем поведение. Схема, которую дает Толмен, отвечая на этот вопрос, сводится к следующему. Поведение определяется стимулами среды и исходными физиологическими состояниями, которые являются начальными причинами (initiating causes) поведения: "намерения" и "познавательные" процессы включаются в причинное уравнение между "начальными причинами" и поведением как конечным результатом в качестве промежуточных, опосредствующих определителей (детерминант). Эти "имманентные детерминанты" поведения, которые непосредственно его определяют, сами определяются его "начальными причинами" - стимулами среды и исходными физиологическими состояниями. Помимо этих имманентных детерминант, опосредствующих поведение, Толмен далее признает еще две другие категории "детерминант" поведения, включающихся между стимулами и поведенческим актом. Он обозначает их как 1) "способности" и 2) приспособительные акты (behavior-adjustments). Под "способностями" разумеются особенности индивида или вида, т.е. индивидуальные и видовые свойства организма. Под "приспособительными актами" Толмен разумеет акты, замещающие "актуальное поведение", т.е. реальные действия. "Приспособительные акты" являются бихевиористическим заместителем того, что "менталисты" назвали бы осознанностью (conscious awareness) и идеями. Толмен имеет в виду акты, направленные на приспособительное изменение имманентных детерминант, т.е. "первоначальных намерений" и "познавательных процессов". Эти приспособительные акты являются, таким образом, бихевиористической транскрипцией для рефлексии, для сознания. В итоге Толмен имеет теоретическое "место" или "места" для всех основных категорий традиционной психологии. При этом вышеперечисленные компоненты, включая "намерения" и "познание", являются для Толмена общими категориями, определяющими всякое поведение: "Такие намерения и такие познания равно очевидны, как мы увидим, идет ли речь о человеческом существе пли о крысе"^. Притом даже исследование крыс, над которыми Толмен и его сотрудники много экспериментировали, дает, по его мнению, основание развернуть целый ряд дальнейших психологических категорий, определяя их все так же объективно-функционально: мнемонизацию ("mnemonisation"), из которой затем выделяется "память" ("memory") как более высокая категория, "восприятие" ^'perception") и "умозаключение" ^'inference"). Центральное место в системе этих категорий занимает у Толмена понятие знака ("sign") и обозначаемого ("significate"), объединяемых в знаковой сигнификативной структуре ("sign" - "gestalt"). Мнемонизация, из которой исходит Толмен, предполагает: 1) предшествующее употребление (enjoyment) специфического, ныне отсутствующего объекта; 2) предшествующее употребление в тех же самых пробах ныне непосредственно наличных объектов; 3) испытание отношения между вторыми объектами, непосредственно теперь наличными, и первыми, ныне отсутствующими; 4) помимо того необходимо, чтобы в данной пробе вновь представились стимулы, соответствующие непосредственно данным объектам. Таким образом мнемонизация заключается в том, что повторение стимулов, соответствующих одному аспекту тотального комплекса, с которым организм находится в действительном контакте в процессе проб и ошибок, вызывает ожидание всего этого комплекса в целом. Опираясь на свое понятие мнемонизации, Толмен вводит следующие центральные по своему значению понятия знака и обозначаемого. Под обозначаемым, или сигнификатом, Толмен разумеет вспоминаемый объект. Непосредственно наличные объекты, или аспекты комплекса, стимулы которых ныне представляются, он называет знаками, или знаковыми объектами. Наконец, включенное в силу этих определений в соотношение между средствами и целями соотношение между знаком и обозначаемым (сигнификатом), устанавливающееся в результате предшествующей деятельности по методу проб и ошибок, определяется как сигнификативное целевое соотношение (signified means-end-relation). Знак, обозначаемое и сигнификативное целевое соотношение между ними образуют специфическое целое, для обозначения которого Толмен вводит термин "сигнификативная структура" ("sign - gestalt"). Он широко пользуется гештальтовскими терминами структуры ("gestalt") и поля, но значение этих терминов у него существенно отлично от обычного гештальтовского: всякое поле для него - целевое поле^, а "гештальты" для него - сигнификативные структуры. В этом отношении бихевиоризм Толмена в известном отношении более идеалистичен, телеологичен, чем гештальтпсихология. Это сигнификативное отношение, или структура, включается затем в определение всех психологических понятий, прежде всего в самое понятие мнемонизации, в понятие восприятия, или перцепции (perception), и во все последующие, в частности, в понятие учения. Восприятие определяется для Толмена тем, что стимулы, соответствующие всем частям тотального комплекса, непосредственно наличны. Притом перцепция означает по существу только это непосредственное наличие стимулов. Однако при этом все же и в восприятии предполагается в известной мере слияние между знаком. обозначаемым и сигнификативным целевым отношением. Ощущение же (sensation) - это "готовность к дифференцировке" (readiness to discriminate). Образы представления (images), обычно считающиеся сугубо "внутренними" явлениями, это, по Толмену, не что иное, как та же готовность к дифференцировке или установка на ожидаемую OLMAN CH. PURPOSIVE BEHAVIOR IN ANIMALS AND MEN. P. 20, "IBID. P. 42. дифференцировку. Единственное отличие их от ощущений заключается в том, что стимулы, их вызывающие, лежат не вне, а внутри организма. Поэтому Толмен утверждает, что между ощущением и представлением нет существенной разницы. Исходя из других посылок, он приходит, таким образом, к тому же выводу, к которому на основе своей субъективистической концепции пришел Вундт. В мнемонизации как более широком и первичном образовании выделяется в качестве более специальной и производной разновидности собственно память. Памятью мнемоническое ожидание является, когда к нему присоединяется сигнификативное отношение между тем, что вызывает нечто в памяти, и тем, что вспоминается. Первое является знаком, второе - обозначаемым, или сигнификатом. Толмен замечает, что, по имеющимся данным, нет основания предполагать наличие памяти в этом специальном смысле слова у животных. Она, по-видимому, имеется только у человека. Наряду с мнемонизацией (включая память) и восприятием в качестве третьей разновидности, или способа целевого ожидания (MEANS-END-EXPUTATION), Толмен вводит вывод, или умозаключение (INFERENCE). Он определяет его как специфический тип ожидания сигнификативной структуры (SIGN-GESTALT-EXPECTATION). Сущность его он усматривает в том, что в данном случае ожидание предстоящего сигнификата (обозначаемого объекта) осуществляется не в силу непосредственного наличия стимулов, идущих от этого объекта, и не в силу того, что прежде была дана или испытана специфическая последовательность данного знака, данного обозначаемого и их целевого соотношения (MEANS-END-RELATION), а на основании действия других сигнификативных структур. Таким образом Толмен утверждает, что соотношение между средствами и целями, ожидаемое на основе предшествующей деятельности по методу проб и ошибок, всегда принимает характер ожидания сигнификативной структуры. Тем самым вслед за телеологией целевого отношения в каждый акт поведения оказывается у Толмена спроецированным и "сигнификативное отношение", или "сигнификативная структура". Одно за другим включает Толмен в свою систему центральные понятия враждебной бихевиоризму идеалистической ("менталистической") концепции, давая им лишь иную транскрипцию. Введя с самого начала в определение поведения целевое отношение "намерения", он, следуя регрессивно по тому же пути далее, включает в него и сигнификативное отношение. Восприятие (перцепцию), мнемонизацию и умозаключение Толмен рассматривает как три вида сигнификативной структуры. На понятии сигнификативной структуры, включенной в устанавливающееся в результате проб и ошибок отношение средств и целей, строит Толмен и свою теорию обучения (LEARNING). Он дает развернутую критику концепции обучения, основывающейся на теории условных рефлексов и теории проб и ошибок в ее традиционной форме. Он не отвергает при этом ни одной, ни другой, а лишь совершенно правильно ограничивает их значение, считая, что ни одна из них не может быть признана универсальной, исчерпывающе определяющей одну-единственную закономерность процесса обучения. Противопоставляя им свою теорию, он по существу исходит из теории проб и ошибок, но вводит в нее дополнительный новый компонент - сигнификативную структуру. Процесс обучения в его наиболее специфических формах определяется для Толмена как построение или, скорее, уточнение и утончение ожидаемых сигнификативных структур (SIGN-GESTALT), т.е. специфических целых, включающих знак, обозначаемоетпсигнификативное отношение средств и целей. Толмен подчеркивает, что его критика не направляется на учение об условных рефлексах как физиологическое учение, хотя и здесь, пишет он, новейшие исследования заставляют усомниться в том, что условный рефлекс является таким простым и универсальным механизмом. Но для психологического - "молярного" - понятия поведения этот принцип, сводящий поведение к совокупности элементарных реакций, во всяком случае неадекватен; правилен он или неправилен, он лежит в другом 394 физиологическом плане. Поведение как специфический объект психологии, не сводимый к сумме входящих в состав его или лежащих в его основе физиологических процессов, определяется, по Толмену, именно феноменом ожидания знака - обозначаемого; он конституирует его психологическую специфику. В этом психологическом плане применительно к поведению как целостному акту традиционная бихевиористическая схема "стимул - реакция", опирающаяся на понятие механизма рефлекторной дуги, по Толмену, несостоятельна. Стимулы как таковые не определяют непосредственно реакций. Процесс "учения" не заключается в том, что надлежащие связи между стимулами и реакциями закрепляются, а ненадлежащие в результате торможения элиминируются. Обучение по методу проб и ошибок состоит не в этом, а в образовании, утончении и преобразовании дифференцированных сигнификативных структур. Служащий стимулом объект, включенный в путь, ведущий к неправильному ответу, становится знаком для тех объектов, которые могут быть достигнуты на этом ложном пути; служащий стимулом объект, включенный в путь, ведущий к правильному ответу, становится знаком для объекта, который может быть ожидаем как результат правильной ответной реакции. Пробуя как правильные, так и неправильные ответные реакции, организм открывает эти связи. В соответствии с этим он преобразует или утончает соответственно дифференцированные сигнификативные структуры. И в результате он, наконец, идет одним или другим путем в силу этих сигнификативных отношений и мотивационных условий момента. В связи с анализом процесса обучения Толмен ставит основную проблему развития, определяя различные уровни развития. Он отмечает, что способность устанавливать отношение средства к цели различна у различных видов. Чем выше в эволюционном ряду вид, тем обширнее и сложнее тип отношений поля (fleldrelationship), к которому "чувствителен" (sensitive) индивид. Так, крыса способна к восприятиям, мнемонизации и "заключениям" (inference) отношений, включенных в простые пространственные и гравитационные поля; кошка способна к вышеперечисленным операциям в более сложных ситуациях, требующих использования рычагов (опыты Адамса), обезьяны - в еще более сложных условиях, требующих изготовления палок и использования ящиков (опыты Келера); наконец, человек в состоянии правильно, адекватно отвечать на эти отношения даже тогда, когда они включены в такие "поля", как риторическое, социальное или числовое. Здесь бросается в глаза далеко идущее нивелирование всех ступеней развития. Различие между ними сводится к различию тех объектов или ситуаций, на которые стоящие на каждой из этих ступеней индивиды могут адекватно реагировать, а не включает в себя сколько-нибудь существенных различий тех актов или операций, которые они в состоянии производить. Поэтому никак нельзя признать, что у Толмена реализовано положение, в котором он усматривал основное преимущество своей теории обучения, - учет различия видовых способностей. Выдвигая проблему различных типов или уровней обучения, Толмен останавливается на различии обычно (со времени работ Торндайка и Келера) друг другу противопоставляемых способов: слепого, механического обучения путем проб и ошибок, с одной стороны, и "разумного", основанного на "понимании" (insight), - с другой. Последний способ предполагает своего рода "сознательное схватывание" отношений поля. Толмен утверждает, снова нивелируя, таким образом, установленные в результате предшествующих исследований различия, что всякий процесс обучения предполагает или требует "понимания": ведь Толмен включил "познавательную" характеристику, или детерминанту, в определение поведения. Здесь у него снова сказывается тенденция к нивелированию различий, обнаруживающихся на различных ступенях развития, и снова эта тенденция имеет идеалистический характер, поскольку низшие ступени приравниваются к высшим. Это не исключает механистического характера всей этой концепции, поскольку ярко механистично то толкование, которое дается "пониманию" не только на низших, но и на высших ступенях. Однако, как бы то ни было, внутренняя логика того пути, на который вступил бихевиоризм Толмена, признавшего роль "понимания" (хотя бы и в кавычках), создает, по его мнению, "постыдную необходимость" (schameful necessity)* поднять вопрос о сознании (consciousness, conscious awarenes) и об идеях, или идеации; последний термин обозначает процесс, включающий сознательность, но являющийся чем-то бблыпим, чем только осознание: он означает мышление. Приступая к изучению сознания и идеации - вопросов, которые возникают, как отмечает Толмен, специально при переходе от животных к человеку, - Толмен делает ряд оговорок. Он констатирует, что человеческие существа "настаивают на том, что они сознательны и обладают идеями, как бы это ни казалось невероятным". Только поэтому и возникает "постыдная необходимость" придумать соответствующую гипотезу. Но при этом Толмен замечает, что его попытка будет в сущности лишь гаданием (mere guesses), простой спекуляцией (mere speculations)', он просит поэтому читателя не принимать этих рассуждений особенно всерьез (treat them lightly). После этих стыдливых оговорок сконфуженного бихевиориста, оказавшегося вынужденным поставить вопрос о сознании, Толмен переходит к своей попытке дать функциональное определение и объективную интерпретацию этого понятия. Первое положение, которое он при этом выдвигает (правда, сначала применительно к крысе), заключается в том, что в момент, когда поведение становится "сознательным", оно, во всяком случае, не становится существенно иным или отличным от того, каким было, не будучи сознательным^. Нужно предполагать, что, когда индивид действует с сознанием, он пользуется того же рода отношениями, какими пользуется, когда действует без сознания^. Здесь уже на первом шагу обнаруживается фундаментальное противоречие. Тезис, выдвинутый Толменом, диктуется основной принципиальной установкой бихевиоризма, не признающего реальности психики, сознания. Поэтому он определенно подчеркивает, что, "открыв в организмах намерения и познания, мы не сделали этим никакого утверждения о конечном составе мира" и не ввели этим ничего нового в контекст мира, поскольку, например, "факт намерения, как мы его понимаем, это объективный факт, это тот факт, что поведение пластично (docile) по отношению к объективно установленным целям"". Но эта метафизическая предпосылка бихевиоризма устраняет возможность реализации методического принципа Толмена: поскольку сознательность поведения, изменение его психологической природы не связано ни с каким изменением закономерности его объективного протекания, возможность функционального определения сознания, исходя из данных поведения, отпадает. Позиция Толмена - это по существу эпифеноменализм, одновременно механистический и идеалистический (субъективистический). Чтобы все же дать "объективное" бихевиористическое определение сознания, Толмен вынужден установить форму поведения, которая могла бы послужить объективным эквивалентом сознания. Появление сознания, во-первых, должно быть скорее всего связано с моментами, когда в процессе обучения поведение изменяется, переориентируется, когда, таким образом, приобретаются новые или преобразуйэтся и утончаются прежние способы поведения. Снова пытаясь, как он всегда это делает, не только определить, но и исчерпать внутреннюю сущность явления его внешним проявлением или симптомом (в этом самая суть его "метода", т.е. той процедуры, при помощи которой он совершает свою бихевиористическую транскрипцию психологических процессов), Толмен именно этой переориентировкой поведения и определяет сознание. Факт сознания - это объективный факт, факт переориентировки поведения, приобретения новых способов поведения. Поскольку эта переориентировка совершается в приспособительном процессе проб и ошибок, Толмен прямо определяет " Там же. Гл. XIII. С. 204 и ел. "Там же. С. 205. '"Там же. С. 422. " Там же. С. 423. сознание как running-back'and-forth-behavior^. Самый факт проб и ошибок и определяет сознание. Сознание возникает в процессе действия как вторичная приспособительная реакция на первоначальные поведенческие реакции; акт сознания - это "интерлюдия" между реальными, "практическими" поведенческими актами, которые на время тормозятся, задерживаются. Сознательный акт - это отчасти рекогносцировочный, пробный, отчасти контрольный, проверочный акт поведения; это акт поведения, который направлен не на непосредственное достижение какой-нибудь внешней цели, а на организацию и регулирование акта поведения, способного это сделать. Сознательный акт - это, таким образом, надстройка над непосредственным практическим актом поведения. Его функциональное значение заключается в том, чтобы как бы проверить, подчеркнуть те свойства поля, которые и помимо сознания уже в известной мере имманентно определяли поведение. Толмен дает здесь неплохое описание некоторых проявлений функциональной роли сознания в поведении. Основная ошибка этих рассуждений заключается, однако, в том, что симптомами, или внешними проявлениями, он хочет заменить сущность изучаемого явления. От "сознания" Толмен переходит к "идеям", к процессу "идеации" - к мышлению. Сознание определялось переориентацией непосредственно внешнего поведения; но помимо этого у высших организмов, у человека существует (в беззвучной речи, заторможенных жестах) то, что Уотсон и Вейсс назвали имплицитным поведением. Имплицитное поведение - это замещающее поведение, приспособительный акт (adjustment) по отношению к "практической" поведенческой реакции. В этом замещающем поведении возможны такие же процессы переориентировки, какими в актуальном поведении было определено сознание. Ими и определяет Толмен мышление, или "идеацию". Опосредствованно, в форме замещающего процесса, оно "с меньшей затратой времени и энергии" выполняет ту же функцию, что и сознание. Мышление приводит к той дифференциации и предвидению особенностей поля, которые, происходя в моменты конфликта различных возможных дифференцировок, принимают характер конфликта между различными сигнификативными структурами. Если эти конфликтные ситуации являются поводами или условиями для возникновения актов осознания и мышления, или "идеации", то в качестве их причины нужно, по Толмену, еще предположить у субъекта наличие соответствующей способности (aptitude)^. Отсюда остается только один шаг, чтобы признать и самосознание, или интроспекцию. Толмен делает его. Интроспекция связывается у него с речью. Интроспекция и речь признаются Толменом исключительной прерогативой человека, в то время как даже сознание и "идеация", которые сначала были введены как "постыдные" догадки, затем признаются вероятной принадлежностью, свойственной в той или иной степени всему животному царству. Он склонен даже признать, что "добрые старые психологи, которые в своих лабораториях занимались интроспекцией и заполняли неисчислимые страницы своих протоколов отчетами об этих процессах, что-то делали, и делали это умело". Вопрос поэтому заключается в том, "к чему же в наших терминах сводится то, что они делали"^. Интроспектирование - это, по Толмену, прежде всего вербализация. Основными функциями речи уже в крике животного он, следуя де Лагуна, автору большой бихевиористической работы о речи^, признает выкрик (proclamation) как выражение состояния, вызванного ситуацией, и команду (command) как средство воздействия. Как в одной, так и в другой своей функции речь - это поведение, пользующееся орудиями (tool-behavior). Речь "Там же. С. 206. '^Там же. С. 217. '*Гам же. С. 235. ^Laguna Cr. A. de. Speech, its function and development New-Haven, 1927. служит лишь средством или орудием либо для того, чтобы вызвать непосредственно какой-нибудь акт внешнего поведения, либо чтобы вызвать у слушателя какое-то осознание, или "идеацию"; значит, косвенно и в этом случае речь является орудием, воздействующим опосредствованно на поведение. Этими функциями определяется, по Толмену, то, чем речь является для говорящего. Но для того чтобы она могла выполнить эти функции, она для слушателя должна быть совокупностью знаков. "Слушаемая речь - это совокупность непосредственно наличных объектов, которые слушатель принимает как знаки какой-то дальнейшей ситуации"'^ При речи как средстве выражения (proclamation) слушатель испытывает реализацию ожидания специфической сигнификативной структуры (specific sign-gestaltexpectation), в которой слышимые слова являются объектами-знаками, окружающая ситуация - сигнификатом, или обозначаемым объектом, а расположение последних в отношении к говорящему и его слова - сигнификативным целевым отношением (signified means-end-relation). Аналогично этому, слушая речь как "команду" (command), как средство воздействия, слушатель испытывает специфическое ожидание сигнификативной структуры, в которой слова опять-таки являются объектамизнаками, акт, который должен быть выполнен, - обозначаемым ими сигнификативным целевым отношением; удовлетворение же говорящего является в данном случае обозначаемым, сигнификативным целевым объектом, объектом-целью. Из этого делается вывод, что "в то время как для говорящего речь является как бы продолжением его рук и указательного аппарата, для слушающего она служит расширением его глаз и ушей или других сенсорных аппаратов"^. В отличие от традиционной бихевиористической точки зрения, сводящей мышление к речи, Толмен защищает положение, что речь предполагает мышление ("идеацию"): "организм не может с успехом говорить, т.е. вызывать у слушающего организма ожидание надлежащих сигнификативных структур, если он не в состоянии мыслить - "идеировать" - в отношении ожидаемых им самим сигнификативных структур. Речь как успешное манипулирование орудием требует, чтобы ей предшествовала способность к идеации (к мышлению)"'^. Это не исключает того, что, раз возникнув, речь может в форме речи с самим собой стать орудием мышления. Защищая свою точку зрения, согласно которой речь опирается на предшествующее ей мышление, Толмен вступает в полемику не только с Уотсоном, Вейссом и Хантером, которые делают речь основой мышления, но и с Мздом. Для Мэда^ речь, т.е. сигнификативная, знаковая функция слова-символа, порождает мышление, сознание, а до известной степени и социальность. Первичными общественными связями, порождающими социальное целое, признаются речевые связи; речевое общение, порождая общество, порождает также сознание и мышление. Вопреки установившемуся представлению о бихевиоризме как монолитной системе механистического материализма, мы имеем здесь, очевидно, явно идеалистический тезис в рамках бихевиористической концепции. Толмен ополчается против тезиса Мзда, превращающего социальное целое в продукт речевого контакта. "Согласно нашей точке зрения, - пишет он, - речь является продуктом уже завершенной социальной установки, а не наоборот". Толмен, как и Мэд, мыслит, очевидно, по схеме: "Да - да, нет - нет, а что сверх того, то от лукавого". Либо образование социального целого завершено помимо речи, и тогда возникает речь, порожденная коллективом и не играющая никакой роли в его "Там же. С. 238. "Там же. С. 238-239. '^Там же. ^См,: Mead G.H. A behaviorislic account of the significant symbol. 398 формировании, либо сначала имеется уже законченная в своем формировании речь и через нее, на ее основе формируется общество. Отвергая тезис Мзда в части, касающийся отношения речи и социальности, а также речи и мышления, речи и сознания, Толмен устанавливает такое же соотношение между речью и самосознанием, между речью и интроспекцией. Интроспекция для него - "частный тип речи". Сознание сводится им к речи, между тем как в действительности речь, в свою очередь, участвуя в формировании сознания, сама предполагает сознание и самосознание. Неправильное понимание соотношения речи и самосознания связано с неправильным пониманием как речи, так и самосознания, или интроспекции. И то и другое не может получить у Толмена адекватной трактовки в силу того, что все психологические образования рассматриваются лишь как данные для другого, для стороннего, внешнего наблюдателя, а не как данные также и для себя, опосредствованные через данность для другого или отношение к другому. Речь сводится к знаку; знак же определяется у Толмена как непосредственно данный объект или свойство, которое служит стимулом для ожидания другого объекта или свойства. С этой точки зрения влажность почвы является знаком недавно шедшего дождя или поливки, так же как слово - знаком события, о котором оно сообщает. Знаковая функция, к которой он сводит речь, определяется только посредством отношения объектов друг к другу вне сознательного отношения к ним субъекта. Отношение слова к вызвавшему его или вызванному им чувству и отношение слова к чувству, им обозначаемому, - это различные отношения. Но хотя объективно это различные отношения, в бихевиористической трактовке - даже в такой изощренной, какую дает Толмен, - нет средств для их различения. Поэтому бихевиоризму не совладать с проблемой речи. По Толмену, речь для говорящего выполняет функции выражения и воздействия, она - proclamation и command-, для слушателя она - совокупность знаков или признаков того, что происходит в говорящем, или того, чего говорящий ожидает, вызывая соответствующие ожидания у слушателя. Речь говорящего, таким образом, является для него самого лишь разрядкой, которая для другого может служить признаком его состояния; она в подлинном смысле не обозначает этого состояния ни для другого, ни для самого говорящего. Между тем звук становится речью в том подлинном смысле, в каком речь является исключительным достоянием человека, лишь тогда, когда он не только сопровождает в качестве разрядки или неосознанного спутника то или иное состояние говорящего, но и обозначает нечто. Только при этом условии, которое дифференцирует знак от признака, слово, речь может быть доподлинно и средством воздействия. Непроизвольный крик животного может оказать воздействие на другое животное как сигнал, вызывающий в нем ту или иную разрядку. Но для того, чтобы слово могло послужить говорящему для сознательного воздействия на слушающего, оно должно иметь определенное значение не только для слушающего, но и для говорящего, - общее для них обоих. Бихевиоризм в состоянии ввести, как это делает Толмен, в свою систему понятие знака и найти в нем место для речи только в силу непоследовательности. В самом деле, бихевиоризм негласно предполагает у "другого", внешнего, стороннего наблюдателя ту способность осознания вообще и, в частности, осознания знака или хотя бы признака, которую он отрицает у субъекта, являющегося предметом психологического изучения, не замечая того, что и у внешнего наблюдателя процессы сознания - такие же внутренние процессы, как и у того, кого он наблюдает. Но бихевиоризм не в состоянии вскрыть подлинную природу знака и найти в своей системе истинное место для речи в силу того, что он берет знак, речь только в их объективной данности для другого, вне сознательного отношения к ним самого субъекта. Однако они и для другого становятся речью в подлинном смысле слова лишь в том случае, если могут быть для каждого не только внешней данностью для другого, но и осознанным самим субъектом отношением его к обозначаемому посредством знака. Признание же этого отношения как существующего не только для другого, но и для себя, для нас, предполагает признание сознания как внутреннего, чего не признает бихевиорист. Бихевиоризм Толмена считает необходимым признать как будто и интроспекцию. Объективный анализ приводит к выводу, что ее нельзя просто отвергнуть. С точки зрения Толмена, не отвергая интроспекции вовсе, нужно дать ей лишь новое объективно-функциональное определение, исходящее из той функции, которую она выполняет в поведении. В чем объективная функция интроспекции? На этот вопрос Толмен дает следующий ответ. Прежде всего при интроспекции объектами окружения, о которых идет речь и на которые посредством речи обращается внимание слушателя, являются собственные приспособительные акты интроспектирующего. Интроспекция предполагает возможность ответных актов, направленных на свои собственные приспособительные акты. Интроспекция - это такая форма поведения посредством орудий (toolbehavior), для которой слова служат средствами, а целью является представление слушателю собственных приспособительных актов интроспектирующего. Для того чтобы быть в состоянии интроспектировать, "наблюдатель" должен быть в состоянии образовывать сигнификативные структуры, в которых объектами-знаками (или средствами) являются его собственные приспособительные акты и слова, служащие для их описания, а обозначаемым объектом (или целью) является желаемое наличие этих приспособительных актов для слушателя^. Для .Толмена даже самосознание, если и существует, то только для другого, поскольку оно в речи как высказывании доходит до него; из внутреннего отношения к самому себе через отношение к другому оно превращается бихевиористами в одну лишь данность для другого. Интроспекция и самосознание существуют будто бы только в сообщении, предназначенном для другого, т.е. фактически только в отчете, который испытуемый в лаборатории дает экспериментатору, как это мыслит Толмен, недаром помещающий главу об интроспекции в раздел своей книги, озаглавленный "Психолог в лаборатории". Для того чтобы уточнить свое понимание интроспекции и выявить его отличие от понимания, установившегося в традиционной интроспективной психологии, Толмен исходит из установившегося у интроспекционистов различия двух форм интроспекции - "чистой" интроспекции и интроспекции "обыденной". Для их различения часто пользовались идущими от Астера (Aster)^ терминами "Beschreibung" и "Knudgabe" - описание и высказывание. Первое является, по мысли интроспекционистов, чистым непосредственным описанием "содержаний сознания" как таковых. В этой чистой интроспекции нужно не устанавливать значение своих представлений, мыслей и прочих явлений сознания, а лишь описывать их непосредственный состав. Мы бы сказали, что задача этой чистой интроспекции заключается в том, чтобы взять содержание сознания вне его предметной отнесенности. Интроспекционисты признавали эту форму единственно "чистой" формой ее, которая и должна культивироваться как основной метод психологии; это специфическая операция, требующая осбой тренировки. В отличие от этой первой, другая форма - обыденная интроспекция (Kundgabe) - является просто отчетом наивного наблюдателя о том, что он осознает, представляет, мыслит и т.п. Здесь факт сознания берется в своей предметной отнесенности и определяется посредством нее. Основное положение Толмена сводится к тому, что он признает интроспекцию только в этой второй ее форме, которую интроспекционисты отвергали как метод ^Там же. С. 241. ^ Aster Е. van. Die psychologische Beobachtung und experimentelle Untersuchung von Denkvorgangen // Zeitschrift fur Psychologie. 1908. Bd. 49. S. 56-160. 400 психологии и от которой они стремились отмежевать свою чистую методическую интроспекцию, и отвергает эту последнюю. Отличительная особенность обыденной интроспекции, простого отчета как высказывания (Kundgabe) заключается, с точки зрения Толмена, в том, что она не дает, не сообщает слушателю по существу ничего помимо того, что может быть дано поведением. "Это значит, что вместо того, чтобы интроспектировать и сообщать, о чем он думал, интроспектирующий мог бы (во всяком'случае теоретически) выразить свои мысли в актуальном поведении". Единственное дополнительное условие, необходимое для интроспекции, это, с точки зрения Толмена, чувствительность к социальным отношениям (sensibility to social relationsship). Но интроспекция не могла бы при всем том доставить слушателю ничего сверх того, что он мог бы извлечь из поведения; она не содержит ничего характеризующего содержание сознания как таковое. Первый же вид интроспекции - это "чистая выдумка, иллюзия, ничего - нечто, что никогда не имело и не может иметь места". И основание, в силу которого это утверждается, заключается в том, что вообще не существует или, во всяком случае, для науки не может, с точки зрения Толмена, существовать ничего внутреннего, субъективного - nothing "inside" private and mentalistic. Здесь друг другу противостоят две в равной мере несостоятельные концепции. Бесспорно ошибочна прежде всего первая - традиционная интроспективная концепция. В основе ее лежала ложная предпосылка, что психический процесс или явление сознания может быть однозначно определено помимо и вне его отношения к независимому от него объекту. В действительности же в "чистой" своей непосредственности, будучи вовсе выключено из предметной отнесенности (что реально невозможно), явление сознания было бы вовсе неопределимо, так как лишь эта предметная отнесенность вычленяет его из мистической туманности чистого переживания. Но не менее ошибочна и позиция бихевиоризма, который в противовес отрыву внутреннего, субъективного от внешнего, объективного пытается свести первое ко второму, т.е. вовсе отрицать внутреннее, субъективное. Тем самым бихевиоризм в конечном счете приводит к отрыву внешнего, объективного от внутреннего, субъективного. Между тем в действительности акт человеческого поведения не определим однозначно вне его отношения к психике, к сознанию. Однако это единство не есть тождество, позволяющее свести одно к другому. Если в заключение окинуть единым взором все построение Толмена, получается очень поучительная картина, особенно если сопоставить его концепцию с исходными положениями Уотсона. Прежде всего можно констатировать, что изучение поведения с внутренней неизбежностью приводит к признанию недостаточности и неадекватности исходной схемы "стимул - реакция", так как явно невозможным оказывается установление однозначной зависимости непосредственно между стимулами и реакциями. Однозначное определение не физиологической реакции, а подлинного акта поведения требует включения других - психологических - "детерминант". Вне соотношения с психологическими данными акт поведения не может быть однозначно определен. Это первый существенный вывод, который вынужден был признать бихевиоризм Толмена. Второе, не менее существенное положение, к которому пришел бихевиоризм у Толмена, заключается в том, что основные понятия психологии сознания не могут и не должны быть устранены, но они должны и могут быть по-иному, объективно, определены. Весь вопрос в том, как это реализовать. В том, как это положение реализует Толмен, сказывается порочность бихевиористической концепции, из которой он исходит. Толмен правомерно требует, чтобы психологические понятия были определяемы функционально, исходя из объективных данных поведения. Но при этом он утверждает не единство внешнего и внутреннего, поведения и сознания, а сводимость второго к первому. Он утверждает, что сознание не вносит ничего нового, качественно отличного, что интроспекция ничего не может изменить в поведении. Это эпифеноменалистическое утверждение, к которому Толмена обязывает его бихевиористическая вера, по существу лишает его возможности реализовать свое основное методическое требование: если осознание ничего не изменяет в объективном протекании поведения, то, исходя из объективных данных поведения, нельзя, очевидно, определить ни факта сознания, ни изменения его форм и проявлений. Таким образом, для того чтобы можно было реализовать основное методическое требование объективизма в психологии, за поборника которого выдает себя бихевиоризм, нужно не принять, а отвергнуть бихевиористическое отрицание реальной значимости сознания. Для того чтобы по внешнему протеканию поведения можно было определить его внутреннюю психологическую природу, психика, сознание должны существовать в подлинном смысле слова, т.е. не быть бездейственным эпифеноменом. Бихевиоризм - это не только не синоним объективизма в психологии, за каковой он себя выдает, это прямое отрицание условий его возможности. Более пристальное изучение поведения заставило Толмена, исходя из поведения, развернуть всю систему психологии сознания. Но его бихевиоризм обязывает его при этом отрицать объективную действительность того сознания, тех психических процессов, которые он ввел в качестве "детерминант" поведения. Отрицается не только попытка интроспективной психологии оторвать внутреннее от внешнего и превратить сознание в самодовлеющий замкнутый внутренний мир; отрицается самое существование внутреннего. Установив, что "намерение" и "познание" - это чисто объективные понятия, функционально определяемые объективными данными внешнего поведения, что ничего внутреннего, субъективного не существует (nothing inside, private, mentalistic), Толмен продолжает: "Это мы, внешние, сторонние наблюдатели, открываем или, если угодно, выводим (infer) или выдумываем (invent) их в качестве имманентных дерминант поведения. Это мы, независимые, нейтральные наблюдатели, замечаем совершенно объективные свойства, имманентные поведению, и так случилось, что мы избрали для них в качестве общих наименований термины: "намерение" и "познание"^. За психологическим псевдообъективизмом бихевиоризма скрывается, таким образом, явный гносеологический субъективизм. Если традиционная интроспективная психология берет психику, сознание субъекта только в его отношении к нему самому, вне его отношения к другому, то бихевиоризм здесь берет "сознание" только в его данности другому, вне его отношения к себе, к субъекту: психологические термины лишаются всякого внутреннего психологического содержания. Эта точка зрения не менее ошибочна, чем та, против которой бихевиоризм борется. Задача для бихевиориста заключается в том, чтобы исключить внутренние процессы сознания из изучаемого психологией субъекта. Но построить знание, да еще психологическое, без сознания оказывается, естественно, невозможным. Разрешение задачи, - очевидно, мнимое - находят в том, что переносят внутренние явления, акты сознания из исследуемого в исследователя и таким образом, сохраняя их в невыявленном виде и фактически прибегая к ним в процессе исследования, выводят их из поля исследования. Это типичный для бихевиористической психологии прием, без которого она не могла бы быть построена. Он означает по существу неадекватность системы бихевиористической психологии ее предпосылкам, которые не могут быть в ней раскрыты. Эта внутренняя раздвоенность бихевиоризма выступает особенно обнаженно, когда представители его пытаются ставить проблемы практики, из запросов которой бихевиоризм - "продукт делового американского ума" - возник. Практической целью изучения поведения признается "регулирование поведения" или "управление" им. Но сознательное регулирование невозможно там, где все сведено к реагированию. Если 22 Там же. С. 19. 402 поведение есть реактивный процесс, определяемый внешними раздражителями, то подлинное регулирование самим субъектом своего поведения оказывается невозможным; деятельность субъекта определяется не им: внешние раздражители определяют его реакции. Осуществление регулирования поведения неизбежно предполагает в таком случае наряду с людьми реагирующими - других людей, способных не только реагировать, но и сознательно выбирать пути, по которым должна быть направлена деятельность человека. Здесь снова практически и грубо выступает то же самое раздвоение (уже выяснившееся в теоретическом плане) между исследователем - внешним, сторонним наблюдателем, у которого скрыто предполагается наличие внутренних процессов, - и испытуемым, у которого они отрицаются; снова, уже в практическом плане, предполагается наличие двух категорий людей. Таким образом очень резко обнажается социальный, классовый смысл этой теории, и снова выступают ее порочные исходные методологические предпосылки, в которых механицизм переплетается с изощреннейшим идеализмом. В итоге приходится признать, что проблема соотношения сознания и поведения, остро поставленная ходом исторического развития психологической мысли, скольконибудь удовлетворительного решения у Толмена - как и вообще в зарубежной немарксистской психологии - не получила. Проблема индивидуального и общественного в сознании человека (Психологическая концепция французской социологической школы) Психология, оформившаяся в качестве экспериментальной дисциплины, выступила первоначально как естественная наука, тесно связанная с физиологией. Исследования по эволюционной психологии, получившие особое развитие под влиянием распространения дарвинизма, имели еще более ярко выраженный естественнонаучный характер. Психология в этих исследованиях выступила как биологическая дисциплина. В выросших на основе этих исследований теоретических концепциях психология принципиально трактовалась как биологическая наука. Однако связь человеческого сознания с социальными явлениями слишком очевидна, чтобы оставаться долго вовсе незамеченной. Вне марксистской науки вопрос о социальной природе человеческого сознания был в развернутой форме поставлен французской социологической школой. Постановка этой проблемы у представителей французской социологической школы имеет предысторию. Тенденция связать психологию с социальными дисциплинами во французской науке не нова. Она идет еще от Сен-Симона. Ее воспринял от него и включил в свою позитивистскую концепцию Огюст Конт. В своей классификации наук Конт, как известно, не отвел особого места психологии. Его отрицательное отношение к психологии как самостоятельной дисциплине было направлено в основном против интроспективной метафизической психологии, которую в его время насаждал во Франции Кузен (Cousin). О. Конт противопоставил этой психологии то положение, что психические процессы становятся объектом науки лишь постольку, поскольку мы устанавливаем и определяем их извне, в объективном наблюдении, и вскрываем вне их лежащие причины их возникновения и протекания. Для реализации своего требования О. Конт не видел другого пути, как расчленение психологии на две дисциплины. Изучение психических процессов он относил и к анатомо-физиологии мозга, которая изучает их физиологические условия, и к социологии, которая изучает их характер, взаимосвязи и развитие в социальной среде. Таким образом изучение психологии составляет, по Конту, предмет, с одной стороны, дисциплины, которую можно было бы обозначить как психофизиологию. Над ней надстраивается психология, изучающая психику человека такой, как она складывается в результате социальной жизни в ее историческом развитии. Элементы психологии дифференциальной включаются, наконец, Контом в ту дисциплину, которую он называет моралью'. В реализации этой тенденции у Конта можно констатировать определенную эволюцию. Сначала в "Курсе позитивной философии" (Cours de philosophic positive, 1837) психология является для Конта по преимуществу биологической наукой. Основной задачей при изучении психических функций является определение их локализации, их анатомо-физиологических условий. Они являются главным образом объектом анатомии и физиологии мозга. Социология является лишь надстройкой и завершением, долженствующим показать, как реализуются и видоизменяются в процессе исторического развития нравов, учреждений и наук те интеллектуальные и моральные диспозиции, которые определяются анатомо-физиологическими условиями. В дальнейшем, с развитием социологической концепции Конта, в его воззрениях на психологию совершается все более радикальный сдвиг в сторону признания "ведущей" роли социального элемента. В "Системе позитивной политики" (1851) соотношение между биологическим и социальным оказывается обратным. Конт подчеркивает, что человек является по самой природе своей социальным существом и не может быть понят вне зависимости от социальной среды, которая его формирует; даже связь с его естественным окружением опосредствована ею. Психология в соответствии с этим включается им уже по преимуществу в социологию, в психосоциологию. Конт все решительнее становится на ту точку зрения, что лишь посредством социального изучения функций, их существования в реальных условиях социальной жизни, в различных исторически сложившихся формах социальной деятельности людей можно определить самые функции, их природу, число, взаимоотношения: лишь на этой основе можно опосредствованно начать устанавливать и локализацию функций. Таким образом "социологическое" изучение психических функций становится ведущим. Биологическая проблематика анатомии и физиологии мозга, локализация функций оказывается вторичной, производной, подчиненной. На разных этапах развития своей системы, по-разному определяя относительную значимость каждого из этих компонентов психологии, Конт постоянно проводит ту тенденцию, что познание психологической функции предполагает и требует установления ее локализации в мозгу и определения социальных условий ее развития. Признание социальной обусловленности психологии человека получило значительный отзвук во французской психологической литературе. Особенно явственно обнаруживаются эти социальные мотивы у одного из крупнейших французских психологов предыдущего поколения - у Рибо. Примыкая к ассоцианистам, придерживаясь в основном натуралистических тенденций, он неоднократно, однако, соединял с ними социальные мотивы. Разработав физиологическую, так называемую "моторную" теорию внимания, сводящую процесс внимания в основном к тем двигательным реакциям-установкам, которыми он обычно сопровождается, Рибо, однако, отличая от непроизвольного внимания внимание произвольное, объявляет его явлением "социологическим". Произвольное внимание признается "приспособлением к условиям высшей социальной жизни". "Легко доказать, - замечает он, - что до возникновения цивилизации произвольное внимание не существовало или появлялось на мгновение, как мимолетное сверкание молнии"^. "Труд составляет наиболее резкую конкретную форму внимания"^. Подобно этому в своей "Логике чувств" Рибо стремится показать, что в эмоциональной жизни есть два плана - один индивидуальный, который он относит к области физиологии и биологии, а другой - социальный; конечные вопросы "логики чувств" Рибо признает вопросами "собственно ' Ср. Blondel Ch. Introduction & la psychologie collective. P., 1924 (CM. особенно часть I La psychologie de Cornte, Durkheim et Tarde). ^ Рибо Т. Психология внимания. СПб., 1892. С. 35. ^ Там же. С. 36. социологическими". Здесь он, таким образом, снова проводит тот же тезис, который им неоднократно формулировался, говоря, что психология начинает с биологии, но "конечное свое завершение получает в социологии". Систематическую реализацию эти "социологические" тенденции получают под влиянием социологической концепции Дюрктейма и близкой к нему группы исследователей. В их исследованиях вместе с тем полностью проявляется методологическая порочность в понимании социального и его внешнего противопоставления индивидуальному и биологическому (которые неправомерно объединяются), явно проступающая уже в предшествующих концепциях (Конта, Рибо). В отличие от английской социологической школы, представители которой (Тейлор, Фрезер, Ланг) исходили из предпосылки о неизменности человеческого интеллекта во все времена и у всех народов, французская социологическая школа (Дюрктейм и его продолжатели) рассматривает психологические функции как продукт общественного развития. Но эта "социологизация" психологии парадоксальным образом перекрывается у них психологизацией социологии. В поисках специфического самостоятельного объекта социологии, наличие которого необходимо Дюркгейму для того, чтобы превратить ее в самостоятельную дисциплину, Дюркгейм объявляет этим объектом "коллективные представления". Они, с его точки зрения, стоят за всеми социальными фактами, за всеми социальными установлениями. "Все социальное, - декларирует он, - состоит из представлений и, следовательно, является продуктом представлений". Таким образом, если в дальнейшем будет развиваться тот тезис, что представления, психика человека является продуктом социальности, то для правильной оценки этого тезиса нужно помнить, что его предваряет обратное положение, согласно которому самая социальность является продуктом представлений. Нужно поэтому признать, что Дюркгейм был по существу прав, когда, возражая против сделанного по его адресу упрека в материализме, доказывал, что более обоснованным было бы уже признание его теории спиритуалистической. Социальная обусловленность психики, таким образом, менее всего означает у него зависимость ее от производственных отношений, от реальных условий общественной жизни. В своей концепции психики Дюркгейм решительно выступает против эпифеноменализма: психическое не сводимо к физическому и не является лишь бездейственным спутником его. Необходимо поэтому, заявляет он, признать автономию психологии по отношению к физиологии. С его точки зрения, эту автономию по отношению к физиологии психология приобретает, только опираясь на социологию. "В нас самих есть часть, которая действительно не находится в непосредственной зависимости от органического фактора: это все то, что представляет внутри нас общество. Общие идеи, которые религия или наука внедряют в наш ум, интеллектуальные операции, которые эти идеи предполагают, верования и чувства, которые составляют основу нашей моральной жизни, - все эти высшие формы психической активности, которые в нас пробуждает и развивает общество, не находятся на поводу тела, как наши ощущения и кинэстетические состояния. Мир представлений, в котором разворачивается социальная жизнь, как мы показали, надстраивается (surajoute) над своим материальным субстратом, а никак не проистекает из него"*. "Согласно известной формуле, - пишет далее Дюркгейм, - человек двойственен. В нем имеется два существа: индивидуальное существо, основой которого является организм и круг деятельности которого в силу этого очень ограничен, и социальное существо, которое представляет в нас высшую реальность в интеллектуальном и моральном плане, которая доступна нашему наблюдению: Я имею в виду - общество". Таким образом Дюркгейм соединяет самые основы своей социологической концепции с неприкрытым дуализмом, для обоснования которого он и использует свою теорию. "Если человек, как неоднократно говорилось, двойственен, то это объясняет* Durkheim Е. Les Formes el6mentaires de la Vie Religieuse. P., 1912. P. 389. ся тем, что над физическим человеком надстраивается (surajoute) социальный человек". Из этого Дюрктейм делает тот вывод, что "какие успехи ни сделала бы психофизиология, она никогда не сможет быть чем-то бблыпим, чем только частью психологии, потому что бблыпая часть психических явлений зависит не от органических причин". Но "из того, что генезис значительной части сознания не может быть объяснен психофизиологией, не следует заключать, что она сформировалась сама собой и что, следовательно, она недоступна для научного познания; из этого нужно вывести только, что она относится к другой позитивной науке, которую можно было бы назвать психосоциологией. Явления, составляющие ее предмет, имеют смешанную природу; они обладают теми же существенными свойствами, что и остальные психические факты, но они проистекают из социальных причин". Дюрктейм поэтому различает в психологии две дисциплины - психофизиологию и психосоциологию, причем приоритет, ведущая роль отдается последней; она по существу является подлинной психологией. Расчленение психологии на две дисциплины - на психофизиологию и психосоциологию - является выражением неприкрытого дуализма дюрктеймовской концепции. Для Дюркгейма сложные формы психической жизни индивидуума необъяснимы вне социальных условий; это значит, что психология, достигнув известного момента своего развития, становится неотделимой от социологии. Вместе с тем и обратно, социология оказывается у него неотделимой от психологии. Как выше уже отмечалось, для Дюркгейма "все социальное состоит из представлений и, следовательно, является продуктом представлений". Но при этом он все же стремится отмежевать область социологии от психологии и доказать ее "автономию" и верховенство. Для этой цели ему служит понятие коллективных представлений, которое должно определить самостоятельный объект социологии. Коллективные представления, по Дюрктейму, независимы от индивидуумов и индивидуального сознания. Основной свой аргумент в пользу независимости коллективных представлений от индивидуального сознания Дюркгейм строит по аналогии со своей аргументацией против эпифеноменализма. "Если, - говорит он, - не усматривают ничего необычайного в том, что индивидуальные представления, порожденные взаимодействием нервных элементов, не внедрены в эти элементы, что же удивительного в том, что коллективные представления, порожденные взаимодействием элементарных сознаний, из которых состоит общество (! - С.Р.), не проистекают непосредственно из этих последних и выходят за их пределы? Отношение, которое, согласно этой концепции, устанавливается между социальной жизнью и ее социальным субстратом, во всех отношениях аналогично тому, которое нужно допустить между физиологическим субстратом и психической жизнью индивидуумов, если не хотеть отрицать всякую психологию в подлинном смысле слова. Нужно, следовательно, и тут и там сделать те же выводы". Этот вывод в данном случае заключается в том, что коллективные представления "независимы от индивидов и индивидуальных сознаний". Коллективные представления, к которым Дюркгейм сводит социальность и которые он противопоставляет индивидуальному сознанию как нечто "внешнее" по отношению к нему, это, очевидно, содержание "общественного сознания", идеология. В концепции Дюркгейма тезис о социальной обусловленности человеческого сознания, с одной стороны, и о различии индивидуального и общественного сознания, психологии и идеологии - с другой, связан с идеалистическим пониманием социальности: общество "состоит из сознаний" (см. выше); социальность сведена к одной лишь идеологии, к коллективным представлениям. Реальные общественные, производственные отношения не учтены вовсе. Это во-первых. Во-вторых, признание социальной обусловленности человеческого сознания неразрывно связано у Дюркгейма с резко дуалистической концепцией: социальное в человеке внешне надстраивается (surajoute) над биологической природой человека; индивидуальное отождествляется с биологическим, с органическим; индивид - это, таким образом, организм, не личность. Этот дуализм социального и биологического, социального и индивидуального, непонимание того, что социальность для человека - не только внешний факт, что это отношения, в которые сам он включается и которые определяют его внутреннюю природу, - все это равно характерно как для Дюркгейма, так и для его предшественников Конта, Рибо и для его прямых продолжателей. Для них всех чуждой и недоступной остается та мысль, что человек - прежде всего естественное, природное существо, но самая природа его - продукт истории. Специфические трудности связаны у Дюркгейма с его пониманием коллективных представлений как предмета социологии. В силу этого он, с одной стороны, признает их "внешними для индивидуальных сознаний", но при этом, с другой стороны, относит к области коллективных представлений все интеллектуальное содержание сознания. В результате психология сводится к идеологии, т.е., в конечном счете, они отождествляются. Эта принципиально неверная тенденция проходит и через все построения последующих психологов, примыкающих к социологической концепции Дюркгейма. Дюркгейм совместно с Мауссом (Mauss) применил свою общую концепцию прежде всего для объяснения интеллектуальных функций. Гальбвакс (Halbwachs) распространил ее на учение о памяти, Блондель (Blondel), перекрещивая тенденции французской социологической школы с идеями Бергсона, применил аналогичные идеи к объяснению воли, а также восприятия и аффектов; под тем же углом зрения он построил концепцию патологического сознания; Леви-Брюль и Пиаже отразили аналогичные идеи в генетическом плане. Дюркгейм исходит из того основного положения, что вся интеллектуальная жизнь человека является социальным продуктом. Общественная жизнь порождает в человеке способность познания и понимания природы. Той точке зрения, которая рассматривает "способности определять, умозаключать - дедуктивно и индуктивно - как непосредственно данные в организации (constitution) индивидуальной мысли", он противопоставляет тезис, согласно которому "методы научной мысли являются доподлинно социальными установлениями (institions sociales), генезис которых социология может восстановить и объяснить"^. На анализе некоторых примитивных форм классификации Дюркгейм и Маусс стремятся доказать, что "первые логические категории были социальными категориями; первые классы вещей были классами людей, в которые включены были вещи"^. Все "категории мысли социальны не только по своему происхождению, но и по своему содержанию". Они были созданы по образу и подобию социальных явлений. "Мировое пространство было первоначально построено по образцу социального пространства, т.е. территории, которую занимает общество, и притом такой, какою общество себе ее представляет". Подобно этому "время выражает ритм коллективной жизни; родовое понятие было первоначально лишь другим аспектом идеи человеческой, общественной группы", а сила коллектива и ее воздействие на сознание послужили прототипом для понятия силы и причинности^ и т.д. То же относится к понятию субстанции, числа и т.д. Дюркгейм утверждает, что речь идет здесь не о внешних аналогиях, что порожденные социальными отношениями понятия имеют объективное значение как категории, определяющие познание реальности, потому что самая объективность научной мысли это не что иное, как накопленный в течение столетий опыт коллектива, как социально-организованный опыт. Он обосновывает этим субъективистическим (развитым у нас Богдановым) тезисом свою концепцию понятия. Дюркгейм считает неправильным отождествление понятия и общей идеи (представления)^. В их смешении он между прочим видит одну из основных ошибок Леви^ Durkheim Е., Mauss М. De quelques fomies primitives de classification: Contribution, i l'etude de representations collectives // L'Annee sociologique. 1903. P. 1-2. ^ Ibid. P. 67. " Durkheim Е. Les fonnes elementaires de la Vie Religieuse. P. 628. * Ibid. P. 617, Брюля, приведшую его к утверждению о прелогичности примитивной мысли и резкому противопоставлению ее мышлению логическому. Сущность понятия, по Дюркгейму, вовсе не в его обобщенности (generalite)', она заключается в его сверхличном характере. Понятие хотя бы относительно неизменно; оно универсально. Не обобщенность (generalite), а общность (соттипаМе) и сообщаемость (communicabilite) определяют, по Дюркгейму, сущность понятия. Противопоставляя, таким образом, обобщенность и общность-сообщаемость, он односторонне переносит центр тяжести исключительно на эту последнюю, совершенно не учитывая обратной зависимости - обобщенности как условия общности и сообщаемости. Будучи общим (соттип) для всех, понятие является и продуктом общества. Концепция Дюркгейма переворачивает далее это положение; она исходит из той мысли, что правильно и обратно: то, что является продуктом социальности, общественного опыта, является тем самым категорией, понятием, имеющим объективную, логическую значимость; объективность сведена к общезначимости. В этой социологической концепции понятийного мышления элемент истины соединен с рядом ошибочных утверждений, в корне извращающих положительное значение социальной концепции логического мышления. Положительным является признание определяющего значения социальности в генезисе логической мысли. Возникновение научных понятий, категорий - продукт общественно-исторического развития. Но значение этой социальной концепции мысли у Дюркгейма аннулируется психологизированной, идеалистической концепцией самой социальности. Самая социальность объявляется совокупностью "ментальных" явлений: "все социальное состоит из представлений и, следовательно, является продуктом представлений". Таким образом, с одной стороны, категории и понятия мысли признаются социальными образованиями по своему содержанию и объявляются продуктами социальности, а с другой стороны, самая социальность признается состоящей из представлений и объявляется продуктом представлений. В силу идеалистического характера этой социологической концепции тезис о социальной природе мысли приводит к идеалистическому, субъективистическому пониманию категорий научного знания. Ряд исследователей, принадлежащих или примыкающих к той же школе, распространили аналогичную трактовку на различные психические функции. В специальном исследовании о "социальных рамках памяти" Гальбвакс (Halbwachs)^ попытался реализовать "социологический" тезис в учении о памяти. Он утверждает, что наши воспоминания являются, собственно, не воспроизведением, а реконструкцией нашего прошлого на основе коллективного опыта и коллективной логики. Для того чтобы что-нибудь вспомнить, мы исходим из фактов и понятий, общих у нас с той социальной группой, к которой мы принадлежим, и восстанавливаем, что мы делали или видели, оперируя на основе заимствованных из социальной жизни рамок. Воспоминания - это представления, воспроизведенные образы, отнесенные к определенному моменту в истории нашей прошлой жизни, упорядоченные во временнбм отношении. Это упорядочение наших воспоминаний, впервые превращающее их в воспоминания в полном смысле слова, предполагает временную схему социального происхождения. Субъективная упорядоченность наших воспоминаний опирается на объективную упорядоченность социальной жизни коллектива, в который мы включены. Мы восстанавливаем наши воспоминания, исходя из фактов социальной жизни, к которой мы были приобщены, пользуясь для их временнбго упорядочения временными схемами, которые дает нам историческая жизнь, и руководствуясь той объективной логикой, которая устанавливает последовательность событий в силу объективной упорядоченности общественной жизни в школе, в профессиональной деятельности и т.д. ^ CM.: Halbwachs М. Les cadres sociaux de la memoire. P., 1925. 408 Общий тезис о социальных корнях и предпосылках работы памяти, восстанавливающей воспоминания о нашем прошлом, заключает в себе, бесспорно, зерно истины. Но при всем том Гальбвакс, несомненно, допускает ошибку, когда полностью сводит процесс воспоминания к опосредствованной социальными данными и схемами реконструкции нашего прошлого, стирая, таким образом, какую бы то ни было грань между воспоминанием нашего личного прошлого и реконструкцией исторического прошлого, свидетелями которого мы не были. В действительности процесс воспоминания является результатом теснейшего взаимопереплетения тех опосредствованных операций восстановления прошлого, о которых говорит Гальбвакс, с непосредственно всплывающими личными воспоминаниями. Дюркгейм и его ученики то дуалистически противопоставляют общественное сознание индивидуальному, то сводят одно из них к другому; с одной стороны, идеология и психология резко дуалистически противопоставляются, отрываясь друг от друга, с другой стороны, они отождествляются. Дуалистический разрыв и тождество подменяют подлинное единство и различие между психологией и идеологией. У Дюркгейма при этом преобладает тождество, т.е. сведение индивидуального к общественному сознанию. В частности, изучение высших интеллектуальных функций целиком относится им к социологии и выключается вовсе из индивидуального психологического плана. Блондель (Blondel), оставаясь в основном в рамках социологической концепции Дюркгейма, сделал поучительную попытку учесть специфику индивидуального сознания. Его общая концепция сводится по существу к следующему. Следуя сперва в основном за Огюстом Контом, Блондель различает "психофизиологию", или физиологическую психологию, и психосоциологию, или коллективную психологию, за которой он признает приоритет. Но, не ограничиваясь этим, он выдвигает в качестве основного своего тезиса то положение, что существует еще третья психология, которой не учел Конт и не видит Дюркгейм, а именно, психология индивидуальная, которая зависит от двух предшествующих, но выходит за их пределы. С точки зрения Блонделя, психология восприятия, памяти, воли, интеллектуальных и аффективных функций, словом, изучение любого психического явления распределяется между тремя дисциплинами - между коллективной психологией, психологией "специфической", т.е. физиологической, которая изучает черты психических явлений, общие для всего человеческого рода, и индивидуальной психологией. Между этим тремя дисциплинами распределяется прежде всего психология восприятия'". Изучение восприятия, по Блонделю, должно начаться исследованием в плане "коллективной психологии"; она должна определить и отделить то в восприятии, что в нем изменяется от эпохи к эпохе в связи с развитием коллективов и цивилизаций; инвариантный остаток, независимый от процесса исторического развития, должен быть, в свою очередь, расчленен на два компонента: один, определенный физиологическими свойствами, общими всем людям, и другой, обусловленный дифференциальными психологическими особенностями отдельного индивидуума. "Генетическое", т.е. обобщенное, восприятие, поскольку оно выражается в понятии, в слове (восприятие человека, книги, стола и т.д.), или, точнее, этот аспект или компонент восприятия, относится к коллективной психологии. Восприятие же не родовое - человека или книги вообще, - а индивидуализированное восприятие вот этого индивидуального человека или вот этой книги, т.е. восприятие в этом индивидуализированном своем аспекте или компоненте, требует учета индивидуального опыта и индивидуального развития воспринимающего субъекта; оно поэтому лежит в плане индивидуальной психологии. Наконец, восприятие в чувственной определенности его сенсорных качеств и формы - это общий для всех людей, определенный физиологической организацией человека видовой объект физиологической психологии. Таким образом единое восприятие расчленяется на ряд ^Blondet Ch. Introduction k la psychologie collective. P., 1928. Ch. 1. внешне друг на друга наслаивающихся пластов, каждый из которых изучается другой дисциплиной. Точно так же трактуются память, аффекты, воля. "Изучение памяти, - пишет Блондель, - нужно распределить между коллективной психологией, психологиями физиологической и дифференциальной". Аналогично в отношении эмоций и чувств "коллективная психология предваряет как дифференциальную психологию, так и психологию специфическую" (физиологическую. - С.P.). О. Конт относил аффективность к сфере только индивидуального, а интеллект и волю - к сфере только коллективного. Блондель отказывается от проведения такого разреза через человеческую психологию для разделения в ней индивидуального и коллективного, но вместо него он проводит другой, который проходит через все функции. Порочность дуалистического разрыва индивидуального и социального, которые оказываются одно вне другого, сказывается особенно ярко на концепции воли. Проблеме воли Блондель посвятил особую работу". Воля обозначает, по Блонделю, освобождение индивида от биологической, органической детерминированности и переход к детерминированности социальной. В результате "сознание как бы повисает между органической жизнью и жизнью социальной". Социальная жизнь мыслится им как нечто внешнее по отношению к органическим основам индивидуальной жизни. Поэтому "с этой точки зрения рефлекс перестает быть одним концом в цепи, в которой волевой акт был бы другим концом". Между волевым действием и рефлекторными движениями идеалистически порывается всякая генетическая связь - они относятся к разным сферам. Социальная природа волевого акта означает, с этой точки зрения, отрыв его от органических, биологических основ. Вместе с тем, поскольку социальность мыслится как нечто внешнее по отношению к индивидууму, социальная детерминированность волевого акта превращается в подчинение внешней необходимости, или принуждению, но исходящему не из условий естественной, а из условий социальной жизни - "в послушание" (obeissance). Сущность воли и ее генезис заключаются для Блонделя в смене естественной необходимости природной жизни необходимостью иного рода - социальным принуждением. "Для огромного большинства людей воля - это пассивное послушание коллективным императивам"^. Превратив волю индивида в подчинение внешнему социальному принуждению, Блондель спешит ограничить свой тезис, вводя совершенно неприкрыто различие между "массой" и "избранными" (l'elite). По определению Блонделя, масса - это та огромная людская толпа, которая "хочет в готовом виде полученной волей", это "в известном смысле пчелы улья; они идут от жизни к смерти по темным путям, которые общество им предначертало, следуя воле, имеющей едва выраженный личный характер, являющейся лишь эхом коллективных императивов, своего рода социальным приспособлением, в котором меньше размышления, чем дисциплины". Поэтому "воля людей пропорциональна числу и интенсивности их предрассудков". Но, построив всю свою концепцию применительно к "пчелам улья", к массе, к людской толпе, Блондель не может примириться с тем, чтобы ту же концепцию распространили на него и ему подобных. Он выделяет "избранных" (l'elite): для них общие законы не писаны. У них есть воля, которая не сводится к послушанию. Попытка избежать поглощения индивидуального сознания общественным сознанием привела Блонделя к своеобразным выводам о природе сознания и его отношении к психике. Общественная жизнь обусловливает организацию мышления в понятиях, без которых невозможно было бы объективное познание, так же как организацию нашего поведения. Но вместе с тем она "производит своего рода вычитание в индивидуаль" Blondel Ch. Les volitions //Trait6 de psychologie. 1923. Vol. II. P. 333-425. 12 Ibid. P. 391. ных сознаниях"". "Для того чтобы включиться в коллективные схемы, дискурсивные или моторные понятия, значимые для всех состояния сознания, очевидно, не могут не потерять нечто из того, что составляло их первичную индивидуальность (individualite originals)". "Душевное состояние, которое объективировалось в специализированных аффективно-моторных реакциях и выражено в речи, равно индивидуальному состоянию минус именно то, что составляет его существенную индивидуальность". "Под влиянием этого постоянного коллективного давления (разрядка моя. - С.P.), особенно осязаемого в форме речи, это элиминирование индивидуального стало непосредственной, спонтанной и естественной реакцией сознательной деятельности"^. Как у Фрейда, у Блонделя основной механизм сознания - это вытеснение; социализированным сознанием вытесняется все подлинно индивидуальное содержание нашей психики. "Отсюда, - заключает Блондель, - получается следующий парадоксальный с чисто психологической точки зрения вывод: наша сознательная жизнь проходит в том, что мы заблуждаемся в истинной природе нашего индивидуального психизма (psychisme) и ищем себя там, где нас нет". Но "чем более наше "я" стремится уяснить себе самого себя и осознать свои душевные состояния, чем более оно упорядочивает себя таким образом, тем более оно теряет свои единичные, исключительные черты и переходит в сумме элементов, концептуализированных, универсализированных и, следовательно, деперсонализированных. Это большая иллюзия со стороны сознания воображать, что оно вполне овладело собой, когда оно разложило себя на понятия и прикрылось дискурсивной формой"'^. Ссылаясь на Бергсона, Блондель отмечает практическое значение этой "иллюзии" для нужд социальной жизни и совершенно в духе Бергсона продолжает: "Но со спекулятивной точки зрения, она была и остается гибельной, поскольку, будучи навязанной психологии, она привела к тому, что психология сделала предметом своих исследований душевные состояния в той стадии, на которой индивидуальная психика утеряла часть или всю свою оригинальность и чистоту; психология, таким образом, была отклонена от своей истинной задачи"'^. "Нормальное сознание" в противоположность патологическому - это социализированное сознание. "Социализация" сознания мыслится как "редукция", являющаяся результатом устранения ("элиминации") индивидуальных психологических моментов "чистой" психики, их перехода в область бессознательного. "Патологическое сознание" ("la conscience morbide") трактуется как сознание, не поддающееся социализации в силу того, что "чистая" психика ("la psychologique pure") в нем не исчезает, не переходит более в бессознательное, что отголосок индивидуальных психических состояний в нем полностью сохраняется. Сознание и "чистая" психика, которая признается истинным объектом психологии, друг другу противопоставляются. Социализированное сознание, согласно Блонделю, лишь прикрывает и искажает внутреннюю природу глубинного человека, в своей природной индивидуальности не тронутого социальностью. "Социологическая" концепция Блонделя тесно смыкается, таким образом, с идеями отчасти Фрейда, отчасти Бергсона, сочетающимися с социологической концепцией Дюрктейма. Неправомерное по существу отождествление социализированного сознания общественного индивидуума с общественным сознанием, с "коллективными представлениями", с идеологией неизбежно приводит к тому, что индивидуальная "чистая" психика должна быть "элиминирована" из сознания и "редуцирована" к бессознательному или подсознательному. Соединение в психологии "социологических" идей Дюрктейма с идеями Бергсона и Фрейда имеет свою внутреннюю логику. Получающаяся в результате этого ^ Blondel Ch. La conscience morbide: Essai de psychologie g^rale. P., 1928. P. 266. ^ Ibid. P. 267. ^ Ibid. P. 268. ^ Ibid. P. 269. соединения концепция нашла широкий отклик и значительное распространение во французской психологии. Отзвук тех же идей явственно слышен в руководящих статьях фундаментального французского "Nouveau Traite de Psychologie", издаваемого Дюма (Dumas) с участием крупнейших психологов Франции. Так, Баллон (Н. Wallon)'^ исходит из того, что вся система представлений, посредством которых сознание формирует то, что им осознается в своих процессах, заимствована индивидуумом у коллектива, к которому он принадлежит; оно поэтому не в состоянии схватить самое интимное и личное в них. Основываясь на этом, он, со ссылкой на Блонделя, утверждает, что "свидетельство сознания не будет признано психологом как адекватное выражение психической реальности"^. "Таким образом, область психологии не только не отождествляется с сознанием, она остается чуждой для всего, что в его содержании имеет не индивидуальное происхождение". Поскольку социализированное сознание человека строится на элиминации всего индивидуального и на редукции его к подсознательному, то подлинный объект психологии, изучающей психику индивидуума, должен быть, согласно концепции этой статьи Баллона, восстановлен путем элиминирования сознания. Для того чтобы добраться до подлинной природы человека, психология должна извлечь его из социальных отношений и выключить все то, что имеет социальное происхождение. На основе внешнего противопоставления индивидуального и социального этот вывод неизбежен: либо психика индивидуума отождествляется с общественным сознанием, с идеологией, либо она элиминируется из сознания в область бес- и подсознательного, или, точнее, сознание индивидуума сводится к общественному сознанию, к идеологии, и тем самым его психика выключается из его сознания как из чего-то чуждого (etranger). Учет воздействия социальности на сознание индивидуума осуществляется с тем, чтобы элиминировать то, что относится за ее счет. Принципиальная несостоятельность такой концепции для нас очевидна. Очень поучительна попытка Блонделя размежевать долю социального и индивидуального в трактовке интеллектуальных функций. Для Дюрктейма общество создает понятия, содержание мысли и рамки этой мысли, общие принципы или категории познания; общество создает и все интеллектуальные функции - классификации, абстракции, обобщения и т.д. Блондель возражает против такой "социализации интеллекта", согласно которой все категории являются в самом своем содержании не чем иным, как переносимым и на все явления природы, обобщенным выражением социальной жизни, социальных взаимоотношений. Поскольку первичным, примитивным выражением социальной жизни является религиозная идеология народа, Дюрктейм считает, что наука произошла от религии. В таком понимании генеалогии научного знания, помимо всего прочего, явно сказывается то, как мало в социологической концепции интеллектуальных функций учитывается объективность, адекватность научного знания. Явный субъективизм такой концепции и служит отправным пунктом критических соображений Блонделя. "Каким образом, - спрашивает он, - неадекватное представление об обществе может, будучи распространено на мир, в результате обобщения объективно иллюзорного содержания, дать точное знание мира, способное эффективно ориентировать наше действие и быть реально применимым к вещам?" В связи с этим Блондель отмечает - и в этом основное его возражение против Дюрктейма, - что "Дюрктейм заведомо и намеренно пренебрегает целой областью интеллектуальной деятельности примитивов, областью для них бесспорно капитальной, так как она является жизненной необходимостью", именно, трудовой деятельностью, техникой. Практическая, экономическая сторона жизни существует наряду с культовой. "Почему всю честь развития человеческого '^ Wallon Н. De probifeme biologique de la conscience // Nouveau Trait^ des Psychologie. P., 1930. Vol. 1. * Ibid. P. 329. (В дальнейшем Валлон проделал значительную эволюцию и в настоящее время пришел к диалектическому материализму.) интеллекта относить только за счет последней и не спросить себя, не играет ли некоторой роли и первая? Ибо, в конце концов, обрабатывать землю, охотиться, заниматься рыболовством - это акты, которые, создавая контакт с реальностью, могут пробудить любознательность и дать возможность ее познать". "Существует, - говорит Блондель, - такая форма интеллекта технического и производственного (technicienne et fabricante), целиком применяющегося к материи, которая в самом своем источнике изъята из воздействия социальной среды". Он прибавляет, что эта форма интеллекта имеет существенное значение, так как объективное научное познание, повидимому, по крайней мере отчасти обязано ей своим происхождением. Таким образом, Блондель выдвигает как будто правильный тезис о роли трудовой производственной деятельности в формировании интеллекта. Но показательным для существа его "коллективной психологии" является то, что признание интеллекта, связанного с трудовой производственной деятельностью, находящегося в контакте с реальностью и дающего объективное ее познание, требует, по Блонделю, изъятия этой формы интеллекта из сферы социального воздействия. Пытаясь конкретизировать и обосновать это положение в историческом плане, он прибегает к следующим соображениям. История будто бы свидетельствует о том, что жизнь австрийских народов, например, проходит через две различные фазы: население то собирается вместе, и тогда оно совершает религиозные, культовые церемонии, то оно рассеивается и разбредается в разные стороны, занимаясь охотой, рыболовством и т.д. Блондель замечает, что, согласно концепции Дюркгейма, интеллектуальная, духовная деятельность племени или класса должна была бы достигать высшего своего уровня в первые фазы, когда люди собирались вместе и жили наиболее интенсивной социальной жизнью; в эти периоды должны были зародиться в недрах коллектива первые понятия, которые люди составили себе о себе самих и о природе, - первые зародыши науки. В противовес этому Блондель настаивает на том, что наиболее существенную роль в генезисе интеллекта играют периоды действенного контакта с реальностью, когда социальная жизнь как бы размыкается и индивидуум возвращается к своей изолированности. Характерно, что если он вводит в генезис интеллекта действенный контакт с реальностью, то этот контакт с реальностью у него даже во временнбм отношении противопоставляется контакту с социальной средой - новое проявление порочности этой "социологической" концепции. В связи с этими рассуждениями Блонделя Гальбвакс, защищая позиции Дюркгейма, вступил в поучительную полемику с Блонделем'^. Он доказывает, что Блондель неправомерно суживает роль социальности: "никакой контакт индивида, отрезанного от общества, с природой не приносит научного познания". "Никакое научное познание невозможно вне общества". "Не существует ученого, который открыл бы что-нибудь существенное, не освоив предварительно значительную часть научных знаний, накопленных обществом. Таким образом, не контакт с природой, а общество, в связи с новыми контактами, которые у его членов устанавливаются с природой, расширяет, ограничивает, коррегирует и преобразует свои понятия". В этом споре Дюркгейма - Гальбвакса - Блонделя каждый выдвигает правильное положение, чтобы прикрыть им ложный тезис. Роль производственной деятельности и контакта с реальностью в генезисе познания бесспорна, но в корне ошибочно, будто, как считает Блондель, познание порождается выключенным из социальности изолированным индивидуумом, будто оно совершается вне общественного опосредствования. Несомненно, что контакт с природой, приводящий к научному познанию, опосредствован обществом и вне общества познание и развитие интеллектуальных функций ^ Halbwachs М. La psychologie collective d'aprfes С. Blondel // Rev. philosophique de la France et de I'^tranger. 1929, № 5-". невозможны, но в корне ошибочно, будто, как утверждают Дюркгейм и Гальбвакс, категории познания порождаются только общественным контактом, будто категории в своем содержании отражают первично лишь отношения между членами общества и затем переносятся на природу. В основе безысходности этого лишенного принципиальной четкости спора с обеих сторон лежит ложная альтернатива: либо научное познание осуществляется на основе контакта индивидуума с реальностью, вне общества, либо оно осуществляется в результате общественного контакта, независимо от контакта с реальностью. И в том и в другом случае ошибочно предполагается, что контакт с природой и контакт с обществом внеположны. Весь этот спор снимается лишь осознанием того основного положения, что отношение к природе опосредствовано у человека его общественными отношениями к другим людям, а его общественные отношения к другим людям осуществляются через посредство его отношений к предметному миру природы. В генетическом плане идеи французской социологической школы получили значительное отражение в работах Леви-Брюля о примитивной психике и Пиаже о мышлении ребенка. В своем исследовании примитивного мышления Леви-Брюль^ в основном исходил из концепции Дюркгейма, в которую он вносит, однако, некоторые изменения. У Дюркгейма Леви-Брюль заимствует прежде всего понятие "коллективных представлений", на которых он сосредоточивает все свое исследование примитивного мышления. Но в то время как Дюркгейм постулирует в качестве носителя коллективных представлений коллективного субъекта, сознание которого надстраивается над сознанием индивидуальных субъектов, Леви-Брюль отказывается от этой метафизической гипотезы. Коллективные представления у него - не представления коллективного субъекта, а представления индивида, установленные коллективом. Но так же как у Дюркгейма, и у Леви-Брюля "коллективные представления" - это идеология, содержание "общественного сознания". Поэтому связанный с отказом от метафизики коллективного субъекта перенос коллективных представлений в индивидуальное сознание означает по существу установление механического тождества между содержанием общественного и индивидуального сознания; оно означает сведение психологии к идеологии или идеологии к психологии. С другой стороны, к идеологии же, как и Дюркгейм, Леви-Брюль сводит и социальность. Он прямо заявляет: "Самые учреждения и нравы в основе своей являются не чем иным, как известным аспектом или формой коллективных представлений". Таким образом, тезис о социально-исторической обусловленности сознания у ЛевиБрюля фактически означает сведение психологии к идеологии. Религиозную идеологию "примитивных" народов Леви-Брюль и избирает в качестве материала для своего исследования мышления, и именно потому, что он изучал мышление "примитивных" народов в идеологии, а не в операциях их реального мышления, связанного с их трудовой практикой, он пришел к тому выводу, что все мышление "примитивного" человека прелогично и мистично, непроницаемо для опыта и нечувствительно к противоречиям, т. е" что у него, собственно, нет вообще подлинного мышления, сколько-нибудь адекватно отражающего объективную действительность. Леви-Брюль не может не признать, что "примитивный" человек, мышление которого он характеризует как непроницаемое для опыта и нечувствительное к противоречиям, весьма способен, однако, избегать противоречия, когда этого требует действие. Он признает мимоходом и несомненное умение "первобытного" человека в своей трудовой деятельности очень искусно учесть на основе опыта причинные зависимости между явлениями. Но все эти проявления интеллекта в трудовой деятель^ Levy-BrUhl L. Les fonctions mentales dans les societes inferieures. P., 1910; La mentalite primitive. P.. 1922: L'ime primitive. P., 1927; Le Sumaturel et la Nature dans la mentalite primitive: La Mythologie primitive. P., 1927; Первобытное мышление. M" 1930; Сверхъестественное в первобытном мышлении. М., 1937. ности человека на ранних стадиях общественного и культурного развития Леви-Брюль сводит исключительно к чутью, к интуиции и навыкам, по существу, к инстинктам. Отрицая интеллектуальный характер трудовых операций "примитивного" человека и не признавая у него наличия даже элементарных форм подлинного интеллекта, Леви-Брюль, по существу, выключает своего "примитивного" человека - даже как начальную стадию - из истории умственного развития человечества. Он превращает, таким образом, народы, находящиеся на ранних стадиях социально-исторического и культурного развития по отношению к передовым по своему общественному и культурному развитию народам, как бы в особую расу, пусть и объединяющую представителей различных национальностей. В этом заключается реакционная политическая сущность учения Леви-Брюля. Выявляя качественные различия "примитивных форм сознания примитивного человека", под которым Леви-Брюль разумеет без всякой более точной исторической дифференциации представителей различных ранних общественных формаций, он превращает эти различия во внешнюю противоположность двух гетерогенных, друг другу противопоставляемых структур. При этом вовсе не учитывается то, что в процессе исторического развития более ранние формы сознания были и подготовительными стадиями в развитии последующих. Дюрктейм так же, как и Леви-Брюль, признает, что "в ходе истории друг за другом следовали различные типы сознания (types de mentalite)". Но он возражает против того, что "Леви-Брюль, стремясь прежде всего к тому, чтобы дифференцировать это (примитивное. - С.Р.) сознание (mentalite) от нашего, доводит порой эти различения до прямой антитезы. Примитивное религиозное мышление, с одной стороны, современная научная мысль, с другой, противопоставляются, как если бы это были две противоположности: здесь неограниченное господство принципа тождества и верховенство опыта, там будто бы почти полное безразличие к экспериментальному доказательству (к опытным данным) и к противоречию. Мы же, наоборот, - пишет Дюрктейм - думаем, что эти две формы человеческого сознания, как бы ни были они различны не только не происходят из двух разных источников, но произошли именно одна из другой и являются двумя моментами единой эволюции. Мы установили, что самые основные понятия человеческого разума, понятия времени, пространства, рода и вида, силы и причинности, личности, словом, все те понятия, которым философы дали наименование категорий и которые господствуют над всей логической жизнью, возникли в недрах религии. Наука заимствовала их у религии. Между этими двумя стадиями интеллектуальной жизни человечества нигде нет перерыва непрерывности". "Если, - продолжает Дюркгейм, - человеческое сознание изменялось со сменой времен и общественного строя, если оно развивалось, то при этом различные последовательные типы его проистекали один из другого. Наивысшие и наиболее поздние формы не противополагаются наиболее примитивным и низшим формам, а происходят из них". Таким образом, в противоположность Леви-Брюлю, который фактически упразднял всякую преемственность в умственном развитии человечества, Дюркгейм отстаивал полную его непрерывность. Основной тезис о социальном происхождении научного мышления превращается у него в утверждение, что корни и истоки науки заключаются в религии. Религия для Дюрктейма - первичное социальное явление; научное мышление социально потому, что оно формируется в недрах религии и происходит из нее. Подчеркивая, что идеологическое религиозное мышление ставит себе целью дать объяснение мира, Дюркгейм выдает теоретическое мышление, науку за прямое продолжение идеологического мышления религии. Несомненно, что позиция Леви-Брюля, который отрицает наличие у своего "примитивного" человека даже элементарных интеллектуальных операций, учитывающих объективные условия конкретной ситуации, и признает у них существование идеологии, включающей в себя космологию, попытку объяснения мира, - несостоятелыю. Но не менее неправильна, конечно, и прямо реакционна концепция Дюркгейма, которая ведет генеалогию теоретического мышления науки по прямой, непрерывной линии от идеологического мышления религии. В статье, посвященной этому спору между Леви-Брюлем и Дюркгеймом^, Пиаже попытался разрешить возникшую между ними коллизию различием функции и структуры. "Функция, - пишет Пиаже, - может оставаться общей на всех стадиях эволюции, тогда как структура или орган изменяются. Так, все живые существа ассимилируют. Это есть неизменная функция, основа жизни. Но одни имеют желудок, другие - нет; органы, структура ассимиляции меняются бесконечно". С точки зрения Пиаже, правыми окажутся и Дюркгейм, и Леви-Брюль, если признать, что утверждение первого о непрерывности умственного развития человечества относится к функциям мысли, которые на всем протяжении исторического развития остаются тождественными, а позиция Леви-Брюля, противопоставляющего примитивное и современное мышление как противоположности, относится к структуре мышления. Таким образом, структура и функция мысли у Пиаже разрываются; качественные различия, доведенные до антитезы, относятся за счет одного, а единство, превращенное, таким образом, в тождество, - за счет другого. Между тем подлинное решение вопроса о соотношении последовательных этапов исторического развития сознания должно, очевидно, заключаться в том, что все историческое развитие сознания является единым процессом, внутри которого выделяются качественно различные ступени; каждая предыдущая ступень, противополагаясь последующей в своей качественной специфичности, является и подготовительной ступенью к ней, а всякая последующая, будучи также качественно отличной от предыдущей, возникает, однако, на ее основе. При этом структура и функция развиваются всегда в единстве и взаимосвязи, Те же самые соображения относятся в основном к той концепции развития мышления ребенка, которую в своих ранних работах развернул Пиаже^, как сам он указывал, под непосредственным влиянием "социальной психологии" Блонделя и ЛевиБрюля. Непроницаемость для опыта и нечувствительность к противоречиям в такой же мере характеризуют мышление ребенка в этих работах Пиаже, как и мышление "примитивного" человека у Леви-Брюля. И тут и там "партиципация" заменяет логические принципы тождества и противоречия. Основные положения Леви-Брюля осложнены еще у Пиаже элементами психоаналитической концепции. Эгоцентрическая мысль ребенка трактуется в ранних работах Пиаже как промежуточная ступень между мыслью аутистической и разумной. Но в то время как аутистическое мышление определяется тем, что оно не подчиняется принципу реальности, эгоцентрическое мышление в первоначальном его понимании у Пиаже определяется в первую очередь тем, что оно не подчиняется принципу социальности; оно несообщаемо. Элементы психоаналитической концепции перекрываются концепцией французской социологической школы. Свое раннее исследование о детском мышлении Пиаже заканчивает утверждением, что "настанет день, когда мысль ребенка по отношению к мысли нормального цивилизованного взрослого человека будет помещена в ту же плоскость, в какой находится примитивное мышление, охарактеризованное Леви-Брюлем, или аутистическая, символическая мысль, описанная Фрейдом и его учениками". Поставив себе целью выявить качественное своеобразие детской мысли, Пиаже, ^ PiagelJ. Logique genetique et sociologie // Rev. philosophique. 1928. N 3-4. ^ CM.: Piaget J. 1. Le Langage el la Pensee chez l'Enfant. NeuchStel, 1923. II. Le Jugement et ie Raisonnement chez 1'Enfanl. NeuchStel, 1924. (рус. пер. этих работ: Пиаже Ж.. Речь и мышление ребенка. М.: Госиздат, 1932). так же как Леви-Брюль, довел это различие примитивной, эгоцентрической и синкретической мысли ребенка, с одной стороны, и социализированной зрелой мысли, с другой, до голой противоположности двух структур: нужно выйти из одной для того, чтобы войти во внешнюю ей другую. Последующая и предыдущая стадии определяются различными, противоположными тенденциями, так что нужно вытеснить одну для того, чтобы могла установиться другая. Всякое подлинное развитие, которое предполагает возникновение последущей стадии из или на основе предыдущей, таким образом упраздняется. Синкретическое мышление ребенка представляется только как противоположность зрелой мысли; оно не выявляется и как подготовительная к нему ступень, из которой вырастает или на основе которой формируется зрелое научное мышление взрослого. Решающую роль в развитии логической мысли у ребенка играет, по Пиаже, "социализация". Но первоначально мышление ребенка эгоцентрично. Эгоцентризм непосредственно заложен в природе ребенка. Это первичный биологический факт. Ребенок первоначально - не социальное существо. Процесс его социализации происходит под напором окружающей ребенка социальной среды, которая постепенно вынуждает ребенка приспособить свою мысль к мысли окружающих и вытесняет из него заложенный в его природе эгоцентризм. При этом социальные влияния, внедряясь в "психологическую субстанцию ребенка", "деформируются живым существом, которое им подвергается". При этом социальность в концепции Пиаже сводится в основном к контакту сознаний, к столкновению или "сотрудничеству", в плане мысли^. В целом анализ "социальной" психологии различных представителей французской социологической школы представляется нам весьма поучительным. Представители идеалистического французского социологизма столкнулись с проблемой взаимоотношения социального и индивидуального в сознании человека, но не справились с ней. Они либо психологизируют общественное сознание, ошибочно трактуя его как результат взаимодействия отдельных индивидуальных сознаний, либо, наоборот, представляют содержание индивидуального сознания просто как проекцию в психику человека объективного содержания коллективных представлений, идеологии, понятий, сложившихся в результате общественно-исторического развития. По большей части обе эти точки зрения сочетаются: с одной стороны, психологизируютВ основе этого превратного представления о соотношении индивидуального и общественного сознания лежит ошибочное идеалистическое представление об отношении сознания и бытия. Когда общественное сознание - идеи, понятия, фиксированные в языке, в науке, рассматриваются как продукты взаимодействия индивидуальных сознаний, не учитывается, что в действительности объективное содержание языка, науки определяется общественным бытием, общественной практикой. Когда индивидуальное сознание представляется попросту проекцией идеального содержания общественного сознания, то в основе этого представления опять-таки лежит отрыв сознания индивида от его собственного материального бытия, от реального процесса его жизни. Жизнь индивида определяет его отношение к общественным идеям, порожденным ходом исторического развития и получившим господство в данном обществе. Какие идеи и как именно действительно вос^ Мы не останавливаемся подробнеее на концепции Пиаже и ее критике. В этом нет нужды, поскольку современные работы Пиаже движутся уже в существенно ином направлении. 14. Рубинштейн С.Л. 417 принимает человек, будет зависеть от реального содержания его жизни. Нельзя, минуя бытие - общественное и личное, - ни выводить общественное сознание, идеологию, идеи, порожденные общественным бытием, из контакта индивидуальных сознаний, ни трактовать сознание индивида, в котором общественное и личное даны в теснейшем взаимопроникновении, как простую проекцию общественного сознания, независимо от реальной жизни индивида^. О так называемой "психофизической проблеме" в истории зарубежной философии и психологии На протяжении последних столетий в качестве центральной философской проблемы психологии неизменно фигурирует так называемая "психофизическая проблема". В качестве последней выступает проблема отношения психических явлений к другим явлениям материального мира. В начальный период развития современного естествознания, когда оно охватывало лишь неорганическую природу, материальный мир выступал перед философской мыслью как мир физического, который в то время сводился к механической форме движения (а у Декарта - к одной лишь протяженности как основному свойству материального мира). Органическая природа и особенно высший продукт развития органической материи - мозг - не стали еще в ту пору предметом углубленных естественнонаучных исследований. В этих условиях понятие материального свелось для философии к понятию физического, а вопрос о взаимоотношениях психических явлений и других явлений материального мира - к отношению или противопоставлению психического и физического; он принял форму психофизической проблемы. При этом психическое, не став еще предметом естественнонаучного исследования, представлялось как дух, обращенный на самого себя. Когда материальный мир выступил, таким образом, лишь в своих элементарных формах - неорганической природы, а психическое - в высших, наиболее сложных и производных своих формах, - в самосознании, между этими двумя полюсами неизбежно образовалась непроходимая пропасть - внешнее дуалистическое противопоставление психического, духовного материальному, физическому. Дуализм, к которому таким образом приходили, еще усугублялся навыками метафизического мышления, характерными для философии ХУП-ХУШ вв. Оперирование абстрактными понятиями психического и физическго неизбежно приводило к выводу, что психическое - это не физическое, а физическое - это не психическое. В результате дуализм, обусловленный в XVIII в. состоянием научного знания, еще более заострился. Мир оказался расколотым на две чужеродные сферы. У Декарта они выступают в виде двух субстанций - материальной и духовной. Идущий от Декарта дуализм двух субстанций получил затем у Локка новое, эмпиристическое выражение в противопоставлении двух видов опыта - внешнего и внутреннего. При формировании экспериментальной психологии во второй половине XIX столетия крупнейшие представители тогдашней психологии исходят из дуалистических установок. Джемс прямо заявляет', что в своем противопоставлении психических и физических процессов он стоит на локковских позициях. То же можно сказать о Титченере в первый период его научной деятельности^. С развитием исследований физиологии нервной системы и органов чувств в первой половине XIX столетия в постановке исходного вопроса совершается существенный сдвиг: психофизическая проблема, которая касалась первоначально отношения психических явлений в человеке к физическим явлениям в окружающем мире, принимает специальную форму психофизиологической проблемы, вопроса ^ Об индивидуальном и общественном сознании см. выше, в разделе о сознании. ' См. его основной психологический труд: James W. The pinciples of psychology. L., 1907. Vol. I. P. VI. ^ CM.: Титченер Э.Б. Очерк психологии. СПб., 1912. о соотношении психических и физиологических процессов. Проблема психического выступает в виде вопроса о двоякой природе человека; более широкий, онтологический и гносеологический аспект проблемы вовсе выпадает. В распространенной философско-психологической литературе конца XIX и начала XX столетия она превращается в проблему души и тела (ср. Бине\ Дриш^, Эрдман^, Штумпф^ и др.). Ее пытаются решить исходя из отношений психических и физиологических функций друг к другу, вне отношений человека и его психической деятельности к окружающему миру; это закрывает путь к пониманию жизни организма в целом и его психической деятельности в особенности и делает проблему неразрешимой. Нужно при этом учесть, что дуализм в зарождающейся экспериментальной психологии приобретает совсем иной, чем у Декарта, все более реакционный смысл. Если рассматривать философию Декарта в перспективе исторического развития, то не трудно обнаружить передовые тенденции, с которыми был связан его дуализм. Исследования Декарта содействовали максимально возможному в его время вовлечению психических функций в сферу действия природных закономерностей. Дуализм Декарта опирался на невозможность завершить этот процесс при тогдашнем уровне естествознания. Совсем иной смысл приобретает дуализм в психологии и физиологии конца XIX и начала XX столетия. Теряя здесь свою относительную оправданность состоянием научного знания и открываемыми им возможностями научного познания, дуализм приобретает все более заостренный агностический смысл. Утверждение разнородности психических и всех прочих функций организма превращается в утверждение принципиальной непознаваемости их связи, их соотношения; мировоззренчески важнейшая проблема научной, философской мысли признается вовсе неразрешимой, лежащей по ту сторону научного знания. (Очень отчетливо эта агностическая позиция выступает у Шеррингтона^.) Когда впоследствии исследование обратилось к изучению конкретных психических явлений в процессе их формирования и развития, оно стало по мере своего углубления на каждом шагу наталкиваться на взаимосвязи психических и разного рода других материальных явлений. Для того чтобы объяснить их, не выходя за рамки этой дуалистической концепции, выдвигаются две "теории"; 1) параллелизма и 2) внешнего взаимодействия. Как для одной, так и для другой, психическое и физическое представляют собой два ряда чужеродных явлений. Первая - теория параллелизма, - считаясь с этой чужеродностью, исключает возможность какой-либо реальной зависимости между членами одного и другого ряда и тем не менее утверждает неизвестно на чем основанное и неизвестно как устанавливающееся однозначное соответствие между ними. Вторая теория - теория взаимодействия, - стремясь учесть факты действительной жизни, свидетельствующие о существовании реальных зависимостей между физическими (физиологическими) и психическими явлениями, признает внешнее взаимодействие между ними, вопреки утверждаемой в исходной предпосылке чужеродности их, и приходит таким образом к упразднению каких-либо внутренних закономерностей как психических, так и физических, материальных явлений. Эти явно несостоятельные ^ Benet A. L'ame et ie corps. P. 1908. * Driesch H. Leib und Seele: Eine Untersuchung iiber das psychophysische Problem. Leipzig, 1920. ^ Эрдман Б. Научные гипотезы о душе и теле. М" 1910. ^ Штумпф К. Душа и тело. Новые идеи в философии. Кн. 8. СПб., 1913. " См. особенно: Sherrington Ch. Man of his nature. Cambridge: Univer. Press, 1946. Глава IX, посвященная проблеме мозга и психики, имеет выразительный заголовок: "Мозг сотрудничает с психикой" ("Brain collaborates with psyche"). В качестве motto к этой главе приводится выдержка из книги Брэдли (Bradley F.H. Appearance and reality), в которой Брэдли заявляет, что он не может допустить, чтобы связь души и тела была бы постигаема или объяснима. Таким образом Шерринтгон здесь в заостроенной форме провозглашает дуализм и агностицизм. 14* 419 теории, широко распространенные на рубеже XIX и XX столетий, не сошли еще вовсе с философско-психологической арены*. Дуализму, идущему в философии нового времени от Декарта, в начале XX столетия стал все решительнее противопоставляться монизм, якобы "нейтральный", являющийся продолжением берклианства, подставляющим ощущения, сознание на место бытия. Махизм - первая его разновидность. В начале XX столетия на позиции махизма один за другим переходят такие крупнейшие представители психологической науки, как Вундт, Титченер, Джемс. Вундт становится на махистскую позицию уже в своих "Очерках психологии", где он утверждал, что психология и физика изучают один и тот же "опыт", лишь с разных точек зрения. С идеалистическим монизмом в решении гносеологической проблемы Вундт при этом сочетает дуалистический параллелизм в вопросе о соотношении психических и физиологических процессов^ В своем "Очерке психологии" Титченер еще трактует психологию как науку о душевных процессах. При этом он определяет душевный процесс как такой процесс, который находится в области нашего внутреннего опыта. От душевных процессов он отличает физические процессы и подчеркивает, что физическое внешне независимо от нас: "...Движение продолжалось бы, хотя бы нас, ощущающих его, вовсе и не было". "Или же возьмем такой пример: геометрическое пространство независимо от нас; оно управляется законами, действующими независимо от того, знаем ли мы их, или нет"'". В последующе годы Титченер совершает крутой поворот. В "Учебнике психологии"" мы встречаемся уже с совсем иными, явно махистскими позициями. "...Между сырым материалом физики и психологии, - читаем мы здесь, - не может быть никакой существенной разницы. Материя и дух, как мы их называем, по существу должны быть тождественны друг с другом"; "физика и психология имеют один и тот же материал: эти науки отличаются друг от друга только - и этого достаточно - свойственными им точками зрения". Глава о предмете психологии в учебнике Титченера представляет собой по существу "популяризацию" взглядов Авенариуса^. В своем завершающем историко-теоретическом труде '^, представляющем собой попытку дать систематическое обоснование "новой" махистской ориентации психологии, Титченер называет ее родоначальниками Вундта вместе с Авенариусом'^ и Махом. * См" напр.: Pratt }. The present status of the mindbody problem // The Philosophical Rev. 1936. Vol. XLV. P. 144-166. Разновидность дуалистической теории параллелизма, сочетающейся с теорией тождества, представляет собой гештальтистская теория изоморфизма. (См.: КоМет W. Gestalt-psychology. N.Y., 1947. P. 61-63). Согласно теории изоморфизма, два ряда явлений - физиологических процессов в мозгу и феноменальных психических процессов - объединяются тем, что динамическая структура у них общая. Вместе с тем в трактовке гносеологического отношения психических явлений к их объекту представители гештальт-психологии (М. Вертгеймер, В. Келер, К. Коффка, К. Левин) стоят на остро феноменалистических позициях, обнаруживающих связь через Эренфельса с махизмом: объект и его восприятие сливаются в едином феноменальном поле; в нем растворяются и объект и субъект. См. основные труды ведущих представителей гештальт-психологии (Kohler W. Gestalt-psychology. N.Y., 1947. P. 61-63; Koffka К. Principles of gestalt-psychology. N.Y., 1947; см. также его статью: Bemeriaingen zur Denkpsychologie // Psychologische Forschung. 1927. Bd. 9: WeriheimerM. Produktive ihinking. N.Y., L., 1945; Lewin K. Dynamic theory of personality. N.Y.: L.. 1935). ^ Вундт В. Очерки психологии. M" 1912. С. 4-6. '^ Титченер Э.Б. Очерки психологии. С. 4. ' ' Titchener Е.В. Textbook of psychology. N.Y., 1912. '^ Титченер Э.Б. Учебник психологии. Ч. 1. М., 1914. С. 5, 7. '^ Titchener E?. Systematic psychology: Prolegomena. N.Y., 1929. '^ Авенариус посвятил вопросу о предмете психологии особую работу "О предмете психологии" (1911). Ленин писал, что эта работа Авенариуса, пожалуй, наиболее важная для понимания его философии (см. Ленин В.И. Поли. собр. соч. М.: 1949. Т. 14. С. 45). 420 С особенно далеко идущими последствиями оказался связанным переход Джемса на махистские позиции. В своем основном психологическом труде "The Principles of Psychology", вышедшем в 1890 г., Джемс стоял на позициях откровенного, в общем локковского, дуализма. Характеризуя философскую платформу своего труда, сам Джемс писал: "Это позиция сплошного дуализма. Она предполагает два элемента - познающий дух и познаваемую вещь и трактует их как несводимые друг другу. Ни один из них не выходит из самого себя и не переходит в другого. Ни один из них не является каким-либо образом другим, ни один не порождает другого. Они противостоят друг другу лицом к лицу в общем мире - один просто познает, а другой - коррелат - познается". В начале XX столетия совершается радикальная смена вех. В ряде докладов и статей 1904-1905 гг. (собранных затем в сборнике "Essays in radical Empiricism". N.Y., 1912) Джемс формулирует уже по существу махистскую концепцию "чистого опыта". "Я утверждаю, - пишет он, - что единая часть опыта, взятая в определенном контексте, играет роль познающего, душевного состояния, "сознания", тогда как в другом контексте тот же единый отрезок опыта будет играть роль познанной вещи, объективного содержания. Одним словом, в одном сочетании он фигурирует как мысль, в другом как вещь" '^. "Водной совокупности,- пишет Джемс,- он представляет собой только сознание, в другой - только содержание". "Мысли... сделаны из того же материала (stuff. - С'. P.), что и вещи" '^. В то время как махисты, идущие от физики, выдвинули лозунг "материя исчезла", махист от психологии Джемс в своем докладе "Существует ли "сознание"?"'^, сделанном в 1904 г. на конгрессе в Риме, провозгласил: "сознание испарилось". Будучи подставленным в качестве "опыта" на место своего объекта - бытия, сознание, действительно, неизбежно "испаряется"; в качестве объекта психологического исследования в человеке остаются только внешние реакции, лишенные всякого собственно психического содержания. Таким образом, философская эволюция Джемса и его переход на позиции махизма лишили почвы ту психологию сознания, одним из крупнейших представителей которой был он сам, и расчищали почву для бихевиоризма как психологии поведения. В философии линия Джемса ведет к неореализму и затем к прагматизму, образующим философскую основу некоторых толков бихевиоризма. Можно смело сказать, что судьба этих более поздних разновидностей "нейтрального" монизма - неореализма и прагматизма - так же тесно связана с судьбами психологии, как первоначальная разновидность "нейтрального монизма" - махизм - была связана с развитием физики. Неореалисты - Перри, ближайший продолжатель "радикального эмпиризма" Джемса в философии, и Хольт - как выше уже отмечалось - провозглашают платформу бихевиоризма^. Прагматисты - Дьюи и особенно Мед - связывают, как мы видели, прагматическую философию и бихевиористическую психологию в один клубок^. Основной "пафос" своей философии представители "нейтрального" монизма видят в борьбе против картезианской "бифуркации" природы. Всячески выпячивая свою борьбу против декартовского дуализма, они пытаются выдать себя за "революционеров" в философии, смело рвущих устаревшие традиции. ^ James W. Essays in radical empiricism. N.Y., 1912. P. 9-10. ^ Джемс В. Существует ли "сознание"? // Новые идеи в философии. СПб., 1913. №4. С. 113, 127. " Там же. ^ CM. Perry R.B. A realistic theory of independence // New realism. N.Y., 1925. P. 99-151; Holt E.B. The concept of consciousness. L" 1914. '^См.: Mead G.H. Mind, self and society from the standpoint of a social behaviorist. Chicago: Univer. Press, Борьба с дуалистической "бифуркацией" природы (пользуясь их выражением) ведется ими с позиций все того же "нейтрального" монизма, который является монизмом эпистемологическим. Он переносит проблему психического целиком в гносеологический план. Поскольку при этом гносеологическая проблема решалась посредством подстановки психического на место его объекта, психическое неизбежно отрывалось от субъекта, от человека, от его мозга. При такой трактовке вопроса психофизиологический аспект проблемы или вообще выпадает (борьба Авенариуса против "интроекции"), или сохраняется дуализм, обособляющий психику от мозга. Такое сочетание идеалистического "монизма" в решении проблемы психического в "эпистемологическом" плане с дуализмом в решении "психофизиологической" проблемы отчетливо выступило уже у Вундта, который при определении предмета психологии, исходя из махистского понимания "опыта", утверждал, что психология и физика изучают один и тот же опыт, но только с разных точек зрения, и вместе с тем оставался на позициях так называемого психофизического параллелизма, то есть открытого дуализма, в вопросе об отношении психических и физиологических процессов. "Нейтральный" монизм в настоящее время представляет прежде всего Рассел, продолжающий, по его собственному заявлению, линию Джемса и американских неореалистов (см. о нем выше). Если в период господства психологии сознания "нейтральный" эпистемологический монизм сочетался Вундтом и Авенариусом с дуализмом в решении психофизиологической проблемы (в вопросе о соотношении психических и физиологических процессов), то Рассел сочетает идеалистический монизм в решении гносеологической проблемы с механистическим сведением психического к физиологическому или к поведению - в духе "радикального", уотсоновского бихевиоризма. Так анализ различных постановок проблемы психического показывает, что в них на передний план выступает то гносеологический, то психофизиологический аспект проблемы и, как правило, отсутствует правильное их соотношение. Вслед за неореализмом свою разновидность "нейтрального", по существу, идеалистического монизма выдвинул, как мы видели, прагматизм, тоже блокирующийся с бихевиоризмом, но уже не "радикальным" уотсоновским, а с изощренным "социальным" (Мэд). Основным инструментом этой разновидности монизма, претендующего на "нейтральность" по отношению к материализму и идеализму, является семантика - понятие значения, символа. Предпосылки для этого семантизма, как выше уже отмечалось, создал в американской философии еще в 70-80-х годах прошлого столетия Пирс (Ch. Peirce). Следующий шаг в том же направлении сделал в начале XX столетия Вудбридж, утверждавший, что дух или сознание - это сами явления, поскольку они обозначают или представительствуют друг друга. Наряду с монизмом, якобы "нейтральным", все больший вес приобретает и откровенный спиритуалистический монизм. В начале XX столетия в поддержку последнего выступает ряд руководящих представителей идеалистической психологии и философии (Кассирер^, Клагес^, виталисты Блейлер и Дриш^). Опираясь на Аристотеля^, они стремятся противопоставить спиритуалистический монизм декартовскому дуализму. Cassirer Е. Philosophic der symbolischen Formen. Dritter Teil. Phanomenologie der Erkenntnis. Кар. III. Die Ausdniksfunktion und das Leib-Seelen Problem. Berlin, 1929. S. 108-121. ^ CM.: Klages L. Von Wesen des Bewusstseins Dritte Auflage, Leipzig, 1933. ^ Driesch H. Leib und Seele. Eine Lintersuchung liber das psychophysiche Problem. Leipzig, 1920. ^ "He приходятся спрашивать, - писал Аристотель в трактате "О душе", - едины ли тело и душа или они раздвоены - человек единен, а он и душа и тело". (О значении этого положения в истории "психофизической проблемы" и его месте в психологии Аристотеля см.: "Die Geschichte der Philosoplue". "Lehrbuch der Philosophic" hrsg. von Max Dessoir. Zweiter Teil, см. особенно с. 192 и ел.). В противоположность "нейтральному" монизму, являющемуся монизмом "эпистемологическим", в концепциях спиритуалистического монизма проблема психического вновь превращается в вопрос о взаимоотношениях духовной и материальной природы человека: гносеологический аспект проблемы психического, его специфизическое познавательное отношение к окружающему миру как объективной реальности опять отпадает. Немалую роль в развитии спиритуалистических тенденций, распространявшихся по мере нарастания реакции, сыграл Джемс^, давший сперва толчок к появлению новых разновидностей "нейтрального" монизма. Спиритуалистические тенденции Джемса проявились уже в солидаризации с концепцией Бергсона, согласно которой мозг - это не орган мышления, а лишь инструмент, посредством которого мышление переходит в действие. Мозг, по Бергсону, - это аппарат, посредством которого мысль управляет движением и воплощается в материальном мире (Бергсон пытается доказать это интерпретацией ряда фактов патологического нарушения деятельности мозга - апраксии и т.д.). Таким образом, мысль связана с мозгом; наличие этой связи порождает, согласно Бергсону, иллюзию правильности материалистического положения, что мозг - орган мышления; но связь эта имеет, по его мнению, совсем другой характер, отвечающий не материалистическому, а спиритуалистическому взгляду на вещи. (Эта философская концепция определяет психологическое учение Бергсона о памяти и восприятии^.) Джемс полностью солидаризуется с бергсоновским пониманием соотношения мысли и мозга. После первой мировой войны в связи с усиливающейся политической и идеологической реакцией спиритуалистические тенденции сильно развиваются. Наиболее воинствующим носителем их становится католическая томистская психология, приобретающая значительное влияние во Франции, Италии и особенно в США. Она воскрешает идеи главного авторитета средневековой схоластики - Фомы Аквинского. Томистскую линию психологов США представляют Бреннан^, Донсиль^, Николь и Другие. Запас своих психологических идей томизм стремится подкрепить блоком с фрейдизмом. Показателем этого блока может служить книга Мортимера Адлера^. Этот блок католической церкви с фрейдизмом на первый взгляд представляется удивительным ввиду позитивистических тенденций Фрейда и роли, которую в системе его идей играет сексуальность. Однако блок этот не случаен. Фрейдистское решение проблемы психического носит по существу спиритуалистический характер. В самом деле, Фрейд, как известно, утверждает строжайший психологический "детерминизм"; все психическое, по его мнению, всегда детерминируется психическим же (бессознательное отчасти потому и нужно Фрейду, что в плане сознания такая непрерывность ряда психических явлений явно отсутствует) - это во-первых. Во-вторых, по своему толкуя и неправомерно обобщая случаи психогенных заболеваний, Фрейд рассматривает психические явления как первичные, а соматические, телесные изменения как вторичные, производные от психических. Таким образом, телесные явления определяются психическими, а психические - всегда психическими же. Это, по существу, спиритуалистическая постановка вопроса о психическом. Она-то и роднит в В идейной эволюции Джемса прослежь.~ается неоднократная смена вех. ^ См.: Бергсон А. Материя и память. Собр. соч. / Пер. В. Базарова. СПб., 1914. Т. 3. ^ Brennan R.E. General psychology: An interpretation of the science of mind based on Thomas Aquinas. N.Y" 1937; Его же. History of psychology from the standpoint of a thomist. N.Y" 1945. ^DonceelJ.F. Philosophical psychology. N.Y" 1955. ^ Adler M. What man has made of man. N.Y" 1938. В этой книге томист Адлер всячески поднимает на щит Фрейда (см. особенно Lecture 4. Psychoanalysis as psychology. P. 94-123), а директор Психоаналитического (фрейдистского) института в Чикако Александер снабжает книгу Мортимера Адлера предисловием, в котором поддерживает позиции ее автора (Там же. P. IX-XVI). теоретическом плане фрейдизм со спиритуалистическим религиозным мировоззрением^, подобно тому как в плане практическом, политическом реакционные круга прельщает во фрейдизме то, что он выдает якобы неизменную психологическую природу человека, его органические инстинкты, влечения за причину всего поведения людей не только в личной, но и в общественной жизни. Усматривая причину империалистических войн во влечениях, заложенных в природе человека, а не в общественных отношениях, фрейдизм является, таким образом, наиболее действенной разновидностью реакционной идеалистической психологизированной социологии, выступающей под именем социальной психологии. Борьба материализма и идеализма в решении проблемы духа и материи, души и тела, сознания и природы продолжается и по сей день. И хотя в философии капиталистических стран очень сильны различные идеалистические течения, в ней выступают и мыслители, которые стремятся обосновать "новый", естественнонаучный материализм (как, например, Селларс)^; а Баллон и другие прямо становятся на позиции диалектического материализма^. С рассмотрения вопроса о месте психического во всеобщей взаимосвязи явлений материального мира начали мы эту книгу. Критикой трактовки психофизической проблемы в зарубежной философии и психологии мы ее заканчиваем. Заключение В настоящей книге мы попытались наметить некоторые опорные пункты воздвигаемого ныне здания психологической науки. В качестве центральной при этом выступила проблема детерминации явлений. В своей специальной форме применительно к деятельности мозга проблема детерминации психической деятельности связана с дальнейшим развитием рефлекторной теории, с изучением закономерностей отражательной деятельности мозга. В общей своей форме проблема детерминации является коренной для всякой теории в любой области знания. Мы наметили первые, самые общие контуры решения этой общей проблемы применительно к детерминации психических явлений. Решение этой проблемы применительно к психическим явлениям привело к новой постановке и тем самым к новому решению так называемой психофизической проблемы как вопроса о месте психического во всеобщей взаимосвязи явлений материального мира, в которой психические явления выступают и как обусловленное и как обусловливающее, как зависимое от условий жизни и как обусловливающее поведение людей, посредством которого эти условия изменяются. ^ CM.: Nicholl D. Recent thought in focus. A catholic looks at recent development in existentialism logical positivism. N.Y" 1953; Freudianism and other modem philosophies. N.Y., 1953; "Фрейд заметил, что большое число физических недугов происходит от душевных конфликтов пациента. Он видел, что душевные конфликты могут привести к болезни тела. Поэтому в противоположность широко распространенному мнению Фрейд показал неадекватность чисто физического подхода к человеку, солидаризируясь в этом вопросе с Фомой Аквинским" (р. 197). Психоаналитические концепции кладет в основу своей трактовки личности и томистская психология Донсиля. Doncelle J.F. Philosophical psychology. Part 5. Man person, 20. N.Y., 1955. P. 288-317. ^SELLARS R.W. THE PHILOSOPHY OF PHYSICAL REALISM. CH. XVI. CONSCIOUSNESS AND THE BRAIN-MIND. N.Y., 1932. P. 40^443. ^ WALLON H. PSYCHOLOGIE ET MATERIALISME DIALECTIQUE: ESTRATTO DALLA RIVISTA "SOCIET^". ANNO VII. 1951. N 2. GIUGNO. CM. также: ENCYCLOPEDIE FRAN^AISE. T. VIII. LA VIE MENTALE. P., 1938; WAILONH. INTRODUCTION I L'ETUDE DE LA VIE MENTALE. Выявление роли внутренних условий психических процессов в их взаимосвязи с внешними выдвигает в качестве основного условия научного детерминистического изучения психических процессов (и поведения человека) их изучение в личностном плане, исходя из реального бытия человека. В том же направлении ведет и анализ центрального ядра "психофизической проблемы" - вопроса об идеальном и материальном. Исходная предпосылка для правильного решения этой проблемы заключается, как мы видели, в том, чтобы за отношением образа к вещи вскрыть в качестве исходного отношение познающего субъекта и объективной реальности, так как образ, идея не существуют сами по себе вне познавательной деятельности человека, вне рефлекторной деятельности его мозга. Таким образом со всех сторон все линии сходятся в одной точке, все поднятые в этой книге проблемы подводят к одной центральной проблеме - проблеме человека. Все будущее психологии связано с решением этой центральной проблемы человека; весь ее реальный смысл заключается в том, чтб она вносит в совершенствование труда, жизни человека, в особенности в дело воспитания, дело формирования самого человека. При разрешении этой последней задачи психология должна будет одним своим концом сомкнуться с этикой не менее тесно, чем с теорией познания. К проблеме человека, которая ныне встает перед нами как центральная, мы подойдем в принципе так же, как мы подошли к проблеме психического, исходя из того положения, что каждое явление есть, и оно само и нечто другое, поскольку оно выступает в разных системах существенных для него связей и отношений. В разных системах существенных для него связях и отношений человек выступает в разном качестве. Лишь всесторонне выявив его во всех для него существенных связях с миром, можно раскрыть его подлинную сущность и место в жизни. ПРИНЦИП ТВОРЧЕСКОЙ САМОДЕЯТЕЛЬНОСТИ К ФИЛОСОФСКИМ ОСНОВАМ СОВРЕМЕННОЙ ПЕДАГОГИКИ "Скажи мне, Сократ, изучима ли добродетель?" - этим вопросом начинается платоновский "Менон" и такова же тема "Протагора". Отрицательный ответ, который дает на этот вопрос платоновский Сократ, приобретает особенную парадоксальность благодаря тому, что этот тезис соединяется с другим, согласно которому добродетель есть знание, и даже опирается на него: добродетель есть знание, и добродетель не изучима. Само знание тоже не изучимо, если только под учением понимать передачу и механическую рецепцию в готовом виде преподносимой "мудрости". Парадоксальность первоначального тезиса обнаруживает, таким образом, необходимость иного определения самого понятия учения и реформы того отношения, которое им выражается. Говоря платоновскими формулами, знание не сообщается как бы переливанием из одного сосуда в другой (SYMPOSIUM 175 D), учиться - значит самому у себя находить (THEAETETUS, 150 D), овладевать своим собственным познанием (PHAEDO, 75 Е). Новейшее движение в педагогике привело к возрождению этого положения сократоплатоновской педагогики. Учение мыслится как совместное исследование: вместо догматического сообщения и механической рецепции готовых результатов - совместное прохождение того пути открытия и исследования, который к ним приводит. Система, в основу которой было положено пассивное восприятие готовых результатов, копирование данных образцов - одна лишь бездеятельная и бесплодная рецептивность, - должна быть заменена системой, основа и цель которой - развитие творческой самодеятельности. На основе творческой самодеятельности субъекта стремится современная педагогика построить процесс и всю систему образования. Правомерность этой попытки и, значит, судьба на принципе творческой самодеятельности построенной педагогики зависят, однако, от решения одной радикальной философской проблемы. Ее уяснению в данной связи посвящена настоящая статья. Как ни значительно, вообще, расхождение различных направлений и систем по основным вопросам философии, в вопросе об отношении между познанием и его предметом, определяющим истинное знание, ясно и определенно выступает одно господствующее воззрение. Уже первое разграничение рефлексии между субъективным представлением, видимостью, иллюзией и тем, что признается объективным предметом, вещью, бытием, применяет и ясно обнаруживает тот критерий, который затем проходит определяющим принципом через теоретико-познавательные концепции различных философских систем. Наивное сознание признает объективным миром, бытием окружающий нас мир вещей, потому что, данный в чувственном восприятии, он представляется нам, когда, живя и действуя, мы сталкиваемся с ним, готовым без нас и независимо от нас: он дан нам, а не создан нами; мы его как опыт испытываем, он нами воспринимается, т.е. как будто пассивно приемлется, а не конструируется - словом, он независим от нас. Объективность бытия полагается в независимости от его знания. Все дальнейшее развитие реалистических систем заключалось в том, что все дальше отодвигалась проводимая, согласно этому критерию, демаркационная черта: все большая сфера содержаний обнаруживала свою зависимость от субъекта сознания и соответственно этому все дальше отодвигалась сфера объективного бытия. Сначала разрез проводится в сфере чувственных качеств: когда обнаруживается субъективная обусловленность некоторых из них, они как "вторичные" качества отделяются от "первичных", которые одни относятся к объективному бытию (Локк). Когда затем обнаруживается, что и первичные качества так же мало независимы от субъекта (Беркли), бытие, объективность которого определяется его независимостью, отступает еще дальше. Так последовательно создаются понятия материи, субстанции, трансцендентного абсолюта. Таким образом содержание, относимое к бытию, меняется, но критерий, принцип, определяющий его, остается неизменным. Но если бытие в своем отношении к знанию определяется своей независимостью от него, то знание должно в своем отношении к бытию, предмету знания, определяться своей рецептивность ю. Позитивизм формулирует этот тезис с особенной четкостью. Бытие он принципиально отождествляет с данностью, а знание с рецепцией этой данности. Основной принцип эмпиризма, согласно которому истинное знание только в опыте, в восприятии того, что дано в чувственном созерцании, есть лишь частный случай более общего принципа. Если эмпиризм ограничивает бытие чувственным опытом, то он делает это лишь потому и поскольку предполагает, что только чувственность - чистая рецептивность, только ей предстоящее содержание - непосредственная данность. Но в основе его лежащий принцип, во имя которого эмпиризм проводит это ограничение, сам по себе шире; он остается неизменным, определяется ли познание как созерцание чувственное, интеллектуальное или мистическое, поскольку созерцание вообще означает: непосредственная данность бытия. Объективность знания полагается в независимости его предмета от познания. Общая задача познания, которое всегда хочет познать то, что есть, так, к^к оно есть, сводится здесь к принципу: принимать то, чтб дано так, к^к оно дано. Принимать бытие в его данности, брать предмет знания в том его содержании, которое дано, т.е. не вносить ничего от себя - кажется, что это означает принимать в неприкосновенности его самого, признавать его в его подлинном и непосредственном бытии. И поэтому представляется само собой разумеющимся, что познавать бытие так, как оно есть, это именно значит признавать то, что дано так, как оно дано. В таком случае истинное знание по самому определению своему - чистая рецептивность. Однако, если объективистические системы определяют объективное бытие независимостью от сознания, то из того же определения исходят и его предполагают системы субъективного идеализма и именно на нем основывают они свою субъективистическую критику бытия, которая, разрушая его, превращает бытие в содержание сознания, мир - в мое представление. Общая схема такого построения выступает особенно рельефно в трансцендентальном идеализме Канта. Основной тезис трансцендентального идеализма утверждает, что все бытие, доступное знанию, есть лишь "явления", т.е. только представления, которые вне нашей мысли "не имеют никакого в себе обоснованного существования"'. Это положение, которое превращает бытие, предмет знания, в производную функцию обосновывающей его мысли - есть вывод, к которому приходит кантовский анализ. Спрашивается: над каким объектом был он произведен? Из какого понятия бытия исходит тот анализ, который в результате приводит к трансцендентальному идеализму? Кант ограничивает бытие пределами чувственного опыта. "Чувственностью предметы даются"^, - говорит Кант, и только таким образом, замечает он, могут они нам быть даны. Если способность давать предметы и иметь своим содержанием сам предмет есть исключительное свойство чувственности, то эта прерогатива ее должна покоиться в самой природе чувственности и в отличительных ее ' KM. KRITIK DER REINEN VEMUNFL AZ. RIGA; HARTKNOCH, 1787. S. 518-529. 2 IBID. S. 33. особенностях находить себе обоснование. Чувственность определяется Кантом как рецептивность^ т.е. как способность пассивного восприятия^. Предмет дан только в чувственном восприятии. Исключительная особенность чувственности - ее рецептивность. Следовательно, предмет имеется только там, где есть рецептивность со стороны познания и, значит, со стороны его содержания независимо от знания. Соответственно этому бытие отождествляется с данностью. Вопрос о существовании вещи связан исключительно с вопросом о том, "дана ли нам такая вещь"^. Итак, бытие, из которого исходит анализ Канта, это данность чувственного опыта,^ "DIE BESTANDIGE FORM DIESER RECEPTIVITUT WELCHE WIR SINNIICHKEIT NENNEN". (KANT. KRITIC... S. 33). "DIE FSHIGKEIT (RECEPTIVITST) VORSTELLUNGEN DURCH DIE ART, WIEWIR VON GEGENDSTSNDEN AFFICIRT WERDEN ZU BEKOMMEN, HEISST SINNIICHKEIT". (IBID.) ^ IBID. S. 273. ^ IBID. S. 145. " IBID. S. 130. * IBID. S. 519. предпосылки включены в самое систему, и эта система имеет "в себе обоснованное существование". Объективность нужно поэтому искать не в независимости от чего-то другого, не в этом отрицательном и чисто внешнем для содержания объективного отношении, а в завершенности его собственного содержания, и определяться объективность какого-либо комплекса содержаний должна взаимоотношениями элементов того же комплекса. Объективно не то, что дано, а то, что завершено. Эта абстрактная идея системы, каждый элемент которой вполне определен в пределах той же системы, может быть пояснена сравнением с совершенством формы художественного произведения. Когда знакомясь с каким-либо художественным произведением, читая, например, роман, мы находим в нем характеристики действующих лиц, которые автор дает от себя, мы всегда испытываем это как несовершенство художественной формы. Мы хотели бы, чтобы характер каждого действующего лица выявлялся из его взаимоотношений к другим действующим лицам того же произведения, и он бы, значит, определялся своими отношениями внутри того же художественного целого. Тогда действующие лица живут своею собственною жизнью, тогда, -а не в том случае, когда они копия чего-либо данного, воспроизведенного так, как оно было воспринято, - они являют как бы самостоятельную реальность. Художественное произведение тогда смыкается в законченное целое; в завершенности его содержания создается самостоятельный "мир" художественного произведения. Чем совершеннее художественное произведение, тем более завершенное целое, тем более самостоятельный "мир" оно из себя представляет. Значит, чем значительнее творческая деятельность художника, его создавшего, тем более самостоятельным целым является его творение. Это отношение художника-творца к его произведению может служить прототипом для определения истинного соотношения творческой самодеятельности субъекта к объективному миру на основе намеченной здесь концепции объективности. Объективность какой-либо совокупности содержаний зависит не от того, входит ли в состав его что-либо от меня исходящее и мной вносимое или нет, значит, не от того, дано ли оно или создано; воспринято или конструировано, а от того, замыкается ли оно в завершенное самостоятельное целое. Тем самым преодолевается конфликт между объективностью и творческой самодеятельностью. Между ними не только нет антагонизма, объективность не только не исключает, она необходимо включает в себя элемент творческой самодеятельности. Недаром, когда искали объективное бытие, основываясь на критерии независимости, нигде не могли его найти. Как ни пытался реализм и вообще объективизм определить бытие, как ни отодвигал его во все более отдаленную сферу, идеализм повсюду настигал его и торжествовал над ним победу, доказывая, что его бытие по истине только содержание сознания, его мир только мое представление. Реализм, вообще объективизм, построенный на этой основе, всегда оказывался догматизмом, а критицизм приводил к субъективному идеализму. Оба они оперировали тем же понятием бытия и на основе его создавался неразрешимый конфликт между ними. Нет и не может быть воспрития как формы познания, которое было бы чистой рецептивностью и которому дано было бы объективное бытие, некоторое самостоятельное целое. Рецептивность, которая лишь приемлет данное - некоторый конгломерат, выделенный случайным сечением через сферу бытия - всегда должна считаться с возможностью того, что она имеет перед собой несамостоятельное целое, не объективное взаимоотношениями своего содержания определенное бытие, потому что рецептивность со стороны субъекта, коррелятивная независимости со стороны объекта, означает, что предмет является для знания внешней данностью. Но он становится внешним для знания, поскольку элементы его содержания внешни друг для друга и друг в друга не включаются. А это означает, что отношения, определяющие содержания данного объекта, лежат вне этого объекта. Рецептивность поэтому имеет перед собой только "явления", которые не имеют никакого в себе обоснованного существования; ее мир только мое представление. В самостоятельном целом каждый элемент должен определяться своими взаимоотношениями внутри того же целого. Такое целое по своему определению конструктивно. Значит, объективное бытие необходимо включает в себя элемент творческой конструктивности. Таким образом преодолевается конфликт между объективностью и конструктивностью знания. Объективное знание не должно быть восприятием или созерцанием непосредственной данности. И так как объективность не заключается в рецепции данного, то признание конструктивности знания не приводит, как это было у Канта, критицизма - к субъективизму, к "трансцендентальному идеализму", и все же в философской концепции знания получает признание тот элемент его, который является выразителем научности науки, воплощая ее критический дух - исследование, которое никогда не есть приятие данного, а, наоборот, преодоление данного, установленного до исследования во имя новых результатов исследования. Объективизм не осужден быть догматизмом, критицизм - субъективизмом. Заостряя этот результат в соответствующей теме формулировке, можно сказать: лишь когда со стороны субъекта есть акт творческой самодеятельности, его объект - самостоятельный мир, объективное бытие^. Каждый "акт" рецептивности - восприятие "явлений", не имеющих никакого в себе обоснованного существования; каждый акт, в котором выстраивается передо мною мир, есть акт творческой самодеятельности: я непрерывно его воздвигаю, а он, законченный, передо мной. Объективизм, который познает то, что есть так, как оно есть, не пассивизм, который приемлет то, что дано так, как оно дано. Творческая самодеятельность получает, таким образом, свое место в мире. И не исключена уже возможность строить педагогику на ее основе. Однако, признание педагогического значения творческой самодеятельности заключает в себе еще предпосылки, требующие радикального преобразования общераспространенного представления о взаимоотношении субъекта и его деяний. Согласно этому представлению, которое Кант закрепил, дав ему метафизическое выражение в своем учении об интеллигибельном характере, субъект мыслится как виновник или источник своих деяний, в которых он обнаруживается и проявляется. Направляясь на объект, который они определяют и создают, деяния исходят от субъекта. Но если субъект лишь проявляется в своих деяниях, а не ими также сам создается, то этим предполагается, что субъект есть нечто готовое, данное до и вне своих деяний, и, значит, независимо от них. Таким образом субъект как виновник своих деяний определяет свои деяния, сам не определяясь ими. Так как он в них только проявляется, а не ими созидается, деяния не входят определяющим фактором в его построение, они не включаются в него. Личность во всем многообразии своих проявлений не может поэтому сомкнуться в одно внутренне связное целое. Она разлагается на две гетерогенные составные части. Субъект - то, что в личности есть она "сама", остается за деяниями как его проявлениями; он им транцендентен. Ее единство распадается. Деяние, не входя в построение самого субъекта, теряет внутреннюю связь с ним. Утрачивая связь с субъектом, деяния тем самым теряют связь и между собой. Личность в итоге представляет из себя действительно только "пучок" или "связку" (BUNDLE) представлений. Трансцендентальная концепция Канта своими следствиями возвращает к эмпирической концепции Юма. Гибельная в своих последствиях, разрушающих единство личности, эта концепция логически несостоятельна в своих основах. Единство не просто исключается; напротив, оно предполагается, но не осуществляется. Деяния мыслятся отнесенными к определенному субъекту: они е г о деяния. Но, не входя своим содержанием в построение, в состав его, они не определяют этого субъекта. Эта отнесенность их к нему не проведена в него самого, т.е. в его содержание. Она предполагается и утверждается, но это утверждение не оправдывается, Вкладывая в нее несколько иное конструктивное содержание, я могу сказать формулой Спинозы: "Деяния (ACTIONES) духа происходят только от адекватных идей, страсти же (PASSIONES) зависят только от неадекватных" (SPINOZA В. ETICA. PARS III. PROP. III. AMSL, 1677). 437 поскольку это отношение по самому характеру своему не может быть установлено объективно, т.е. взаимоотношениями деяний и субъекта, взятых в их собственном содержании. В этом заключается логическая несостоятельность трансцендентности - интеллигибельности характера - как и всякой вообще трансцендентности, а не в том, что она не чувственная эмпирическая данность. И в этом же заключается несостоятельность популярной концепции о данном в чувственном созерцании, готовом до и вне деяний субъекте, в своих деяниях только проявляющемся, структуру которой кантовское учение об интеллигибельном характере воспроизводит, давая ей лишь метафизическую транскрипцию. Таким образом видеть в деяниях только проявления субъекта, отрицать обратное воздействие их на него значит разрушать единство личности. Бывают, конечно, деяния, которые не определяют характера личности и не включаются в то целое, в котором заключается личность. Но должны быть и такие, которые ее строят; иначе не было бы и ее самой. Итак, субъект в своих деяниях, в актах своей творческой самодеятельности не только обнаруживается и проявляется; но в них созидается и определяется. Поэтому тем, что он делает, можно определять то, что он есть; направлением его деятельности можно определять и формировать его самого. На этом только зиждется возможность педагогики, по крайней мере, педагогики в большом стиле. Большие исторические религии понимали и умели ценить эту определяющую силу действий. И культ был ничем иным, как попыткой посредством организации определенных действий породить соответствующее умонастроение. Но концепция абсолютного, на которой основывались исторические религии до сих пор, плохо мирилась с реальным участием человека в творческой деятельности абсолюта. Поэтому действия, которые должны были служить проводниками божественного воздействия на человека, могли быть лишь символическими актами: как деяния они были чисто фиктивны. Организацией не символизирующих и уподобляющих, а реальных, творческих деяний определять образ человека - вот путь и такова задача педагогики. Деятельность, определяющая объект, над которым она производится, определяет тем самым и субъекта, который ее производит; работая над объектом, субъект определяет не только его, но и себя. Индивидуальность большого художника не только проявляется, она и создается в процессе творчества. Такова вообще отличительная особенность всего органического: функционируя, организм сам формируется. Создавая свое произведение, художник тем самым создает и собственную свою эстетическую индивидуальность. В творчестве созидается и сам творец. Лишь в созидании из тех обломков и осколков человечества, которые одни нам даны, этического, социального целого созидается нравственная личность. Лишь в организации мира мыслей формируется мыслитель; в духовном творчестве вырастает духовная личность. Есть только один путь - если есть путь - для создания большой личности: большая работа над большим творением. Личность тем значительнее, чем больше ее сфера действия, тот мир, в котором она живет, и чем завершенное этот последний, тем более завершенной является она сама. Одним и тем же актом творческой самодеятельности создавая и его и себя, личность создается и определяется, лишь включаясь в ее объемлющее целое. Завершенная индивидуальность не значит изолированная единичность. Примечание Размышления об объективности, приводимые в этой небольшой, случайного происхождения статье заимствованы мной из главы II: "Идея знания" моей работы. Заимствования эти представляют из себя краткие, местами текстуальные выдержки. Я поэтому считаю нужным это здесь оговорить, хотя и не знаю, когда мне представится воможность эту работу напечатать. СТРОКИ, НАПИСАННЫЕ СЕРДЦЕМ. КРАТКИЕ ВЫДЕРЖКИ ИЗ ДНЕВНИКА УЧЕНОГО О философии и философе (Автобиографический портрет ученого) И значительность философа и оригинальность заключается (проявляется) в том, что когда его мысль входит в мир, то бытие в своем отношении к ней должно выявить новые, доселе сокровенные, но наиболее основные в своей значительности черты... Философ заставляет звучать струны своего бытия, вызывая резонанс и, таким образом, вызывая и определяя (наиболее) чистые звуки и симфонии бытия. Это творчество философа не значит, что он берет бытие субъективно - только каково оно для него, а не так как оно само есть. Это значит, что, когда он входит в бытие, то бытие полнее (совершеннее) проявляет и самое себя... - то, что оно само есть для самого себя, - для него впервые становится более совершенным и только то, что оно поистине есть для самого себя (находит себя и определяется, что оно само есть). Так вообще познание не есть отображение или "копия", повторение бытия, а восприятие и творчество. Познание бытия - что-то новое, которое выявляет сокровенное... У одних (философов - К.А.) больше индивидуального, но нет (способности к - К.А.) объективации..., у других- объективация, научность, но он вытравил в себе проблемы всей жизни, биение большого сердца - биение жизни и потому нет индивидуального. Лишь, когда соединится одно и другое - возникает сознание подлинного, великого - оно должно вобрать в себя все переживания, все сокровенное, все порывы большого сердца, поглотить весь заряд его душевной энергии и дать ему совершить объективацию. Оригинальность философа. Гидьдебрандт пишет о том, что мир, вопреки всем материалистам, не аморфная масса, а бесконечная пластичность организации, которая на каждое требование реагирует какой-либо функцией. Так философ, я сказал бы, одним своим присутствием в мире, который есть не покой, а находящийся в бесконечном устремлении и в себе довлеющем напряжении, выявил в бытии самое сокровенное и самое основное. И значительность философа заключается в том, что сущее в своем отношении, в своей реакции на него впервые выявляет, но не случайные, а именно типичные свои аспекты. Всякий новый фактор, включающийся в бытие, заставляет бытие определиться в своем отношении к нему... Мир, вопреки всем материалистам, весь мир не сплошная масса, а пластичный организм. Я хочу познать самое истину, хочу постичь само добро, я хочу узреть самого Бога - самого Бога, а не какого-либо посредника, который став, чтобы соединить меня с ним, став между нами, нас разъединяет, меня от него отстранит, самое истину и добро, а не их явление, отражение их в другом - я хочу постичь самое истину, само добро, самого Бога и потому - я сам должен их постичь. Это мое дело, дело моей жизни, моей души, моей судьбы, и никто помимо меня не может сделать это за меня. Никаких посредников я не терплю. Я должен найти самого Бога и потому сам должен его найти. Любовь есть высшее, не умствовать, а любить и творить дело любви - вот что надо. Да, любовь есть высшее, но любовь есть чувство, всякое чувство есть интенсивность, как бы объятие, в котором мы также сжимаемся. Эта интенсивность есть как бы заряд, который в действии, в жизни разрядится, и он разрядится тем, чем был заряжен, но что мы сжимаем, в интенсивности нашего чувства, и что должны в него включить - вот вопрос, на который любовь не дает ответа, хотя и заключает его. Каждый наш шаг и каждый поступок в напряженной атмосфере жизни есть разряд потенцированных сил, каждое действие жизни есть суждение о природе сущего и правде Божией. Каждый человек, действуя и живя, попутно записывает в книге мира свою исповедь и свою религию. Я как будто бы ученый, основное дело которого - научная работа. Но если говорить правду - я всегда думаю и всегда так чувствую: достойно жить, жить так, чтобы глядя на тебя, рядом с тобой легче и лучше было жить по-настоящему другому - это несравненно лучше и больше, чем писать ученые книги. Хороша по-настоящему не ученость, и даже не ум, а мудрость, мысль, приложеннае к жизни, неустанно работающая над ней, ее пронизывающая и осмысливающая мысль, которая знает и учит, как верно жить. Аскетизм прекрасен - также как любовь и страсть. Но прекрасен аскетизм не умерщвленный и высушенный, а огненной и пламенной души. Аскетизм прекрасен, когда он - страсть. Аскетизм - это ревность, охраняющая любовь к чему-то бесконечно большому и дорогому от любвей маленьких и ничтожных. Аскетом по-настоящему может быть только тот, кто пламенеет от любви. Аскетизм - целомудрие влюбленных. Чем больше груз учености, тем большей должна стать соответственно и сила мысли, чтобы поднять его ввысь. Ребенок в возрасте вопросов, когда впервые в нем пробуждается пытливая мысль, задумывающаяся над явлениями неведомого ей мира, ярче и очевиднее говорит о том, что человек по-настоящему это мыслитель, чем иной ученый. Но и мудрость прекрасна, только если она не бессильное стариковское размышление извне, со стороны как-будто, об остановившейся или мимо идущей жизни. Мудрость прекрасна только, если она страсть и действие, только если сама она жизнь. Искательства Вы не увидите во мне никогда. Гоняться за счастьем, за успехом я не намерен. Пусть счастье, если хочет гонится за мной, за ним я не гонюсь. Нет! Не нужно брать счастье мелко как утеху и благополучие преуспевания. Но жизнь должна быть счастьем или, скорее, ликующей радостью, радостью, поскольку она стремление и достижение, поскольку она борьба за великую цель, за правое дело, и победа в этой борьбе. Готов я к жизни суровой и одинокой. И жизнь такая будет на самом деле не суровой и не одинокой для меня. Живу я не в Дубултах, не в Москве, а во Вселенной - в ее просторах, далях, перспективах всей Вселенной силой и полнотой ее несокрушимой вечной и величавой жизни. И душе моей просторно и светло. Всегда бывает как-то особо хорошо в жизни, когда вдруг окажешься неизвестно где - вот как сегодня. Когда ты в Дубултах или Майори, ты всего лишь в Дубултах или Майори и даже когда ты в Москве, ты тоже только лишь в Москве. Но когда ты неизвестно где - на неведомой тебе тропинке на неведомом берегу - ты где-то во Вселенной - живется и дышится безбрежной жизнью. И все же Вселенная без человека пустота! Лишь в единении с человечеством ты человек и жизнь твоя ему полезна. Понять по-настоящему человека и межлюдские отношения, чтобы сделать их совершеннее - это все же самая человечная и самая прекрасная из всех задач. Человек должен был бы постоянно помнить, что всей своей жизнью, каждым своим поступком, он чертит образ свой в сердцах людей. Помни он это, он жил бы подругому. Но забывать нельзя: Любовь к абстрактному человечеству поверх и вне живых людей, которые тебя окружают - худший враг подлинно живой человечной любви к людям, лучший предлог для бессердечия и равнодушия к ним. Любить человечество надо в людях, с которыми связывает тебя жизнь, и в них надо любить человечество таким, как оно есть и таким, каким оно будет, таким как оно становится и каким мы же должны его сделать. "Бог" - это людьми возвышенный и обоготворенный субъект и вместе с тем - объект для совершенства доведенной такой любви. Всякое злобствование всегда от бессилия, от собственного ничтожества, ни от чего другого. Злоба у людей - от бессилия, от какой-то внутренней неполноценности и слабости. Чтобы вылечить их, надо, придать им силы, настоящей внутренней силы - возможности делать людям добро. Для того, чтобы быть великим душою, нужно быть сильным. Крепость духа - от нее и мужество и величие души. Когда чувствуешь себя внутри по-настоящему сильным, столько бывает в душе нежности к людям. Чем больше у человека власти, внешней силы, тем гибельнее отсутствие у него внутренней силы, силы душевной, духовной, делающей человека великодушным (и притом, именно духовной, душевной, а не просто и не только интеллектуальной). URL: https://lib.co.ua/psychology/rubinshteynsergeyleonidovich/izbrannyefilosofskopsihologicheskie.jsp