Абзац: Полный самый URL: https://lib.co.ua/poems/cvetaevamarina/vpolemikesvekkom.jsp В полемике с векком МАРИНА ЦВЕТАЕВА В ПОЛЕМИКЕ С ВЕККОМ. В сборник вошло более 200 лирических стихотворений, отвечающих основной задаче — показать творчество поэта в контексте русской поэзии XX века со всеми его сложностями и противоречиями. В книгу включены стихотворения, посвященные М.И. Цветаевой Издание рассчитано на широкий круг читателей поэзии 470201202-131 Ц Без объявления 042(02)—91 ISBN 5—02—029795—X ББК 84Р1-5+84Р7-5 (c) Составление, вступ. статья, оформление Издательство "Наука", 1991 (э е) В ПОЛЕМИКЕ С ВЕКОМ 1 В стихотворном романе Бориса Пастернака "Спекторский" лирический герой, просматривая малодоступные публике журналы, обнаруживает стихи "снискавшей нам всемирное вниманье" поэтессы Марии Ильиной. Пытаясь выразить охватившее его чувство восторга, поэт находит предельно субъективные и в то же время абсолютно правдивые слова: Скорей всего то был большой убор Тем более дремучей, чем скупее Показанной читателю в упор Таинственной какой-то эпопеи, Где, верно, все, что было слез и снов, И до крови кроил наш век закройщик, Простерлось красотой без катастроф И стало правдой сроков без отсрочки Под именем Марии Ильиной в пастернаковском романе угадывалась жившая в эмиграции Марина Цветаева. Ее стихам черед настал много лет спустя, лишь после ее трагической гибели в последний августовский день 1941 года. Шло время, популярность Цветаевой на родине росла. Ныне, в канун столетнего юбилея поэта, Цветаеву по праву считают выдающимся мастером стиха, раздвинувшим художественные горизонты нашего века, угадавшим за внешними противоречивыми контурами его истинную сущность, которая все полнее открывается нам сегодня. Биография и творчество сложно взаимодействуют друг с другом. Жизнь Марины Цветаевой, отчасти бессознательно — как судьба, данная свыше, отчасти осознанно — как судьба творящего себя Поэта, развивалась как бы по законам литературного произведения, где причудливое переплетение мотивов опровергает плоский сюжет были. Говоря словами Пастернака, поэт Цветаева вырывается из этой были, "курясь, из прорв // Судеб, расплющенных в лепеху...". В своих стихотворениях она словно проигрывает сценарий собственной судьбы: в ffe" престанной полемике с веком мы отчетливо ощущаем исключительную личность, не приставшую ни к одному из берегов разорванной в пространстве культуры и в конце концов уничтоженную жестоким временем. Хронологическая канва ее жизни тесно сплетается со значимыми вехами в судьбе России. Марина Ивановна Цветаева родилась в Москве 26 сентября 1892 года в семье известного искусствоведа Ивана Владимировича Цветаева, основателя музея изящных искусств (ныне Музей изобразительных искусств имени Пушкина). Мать Цветаевой — одаренная музыкантша, ученица Рубинштейна — рано скончалась. Посвятив себя семье, она не реализовала свой талант, но оказала на детей сильное влияние. Поэтическое становление Цветаевой приходится на начало 1910-х годов. Цветаева объективно не могла примкнуть к символизму, поскольку именно в это время в нем обозначились черты кризиса. Основательное знание истории (ее дед, Иловайский, был довольно крупным официозным историком) и мировой культуры предопределило почти равнодушное отношение к нарождавшемуся футуризму, а академическая чопорность петербургского акмеизма вызвала его неприятие. Главные художественные направления прошли мимо Цветаевой, отсюда ее поэтическое одиночество в ранней юности, так и не преодоленное до последних дней. Цветаеву ценили разные поэтические школы, одни — больше, другие — меньше, подлинной близости она не обрела ни с одной из них. Приход Цветаевой в литературу не похож на дебюты других поэтов. Если первые сборники Ахматовой и Мандельштама сразу принесли им широкую известность, то у Цветаевой все оказалось сложнее. В 1910 году она выпускает первый сборник — "Вечерний альбом", в котором еще трудно увидеть будущего гениального поэта, скорее это школа освоения стиха. Подобно опытам ранних символистов, она очищает традиционный некрасовский стих от позднейших наслоений некрасовской школы: Думы смущает заветные Ваш неуслышанный стон. Сколько то листья газетные Кроют безвестных имен. ("Жертвам школьных сумерок") Дактиль, прочно соотносимый со стихом Некрасова, позволяет молодому поэту угадать особый распев, который станет неизменным спутником поэзии зрелого мастера, распространится на иные стихотворные размеры, в том числе и на знаменитый цветаевский дольник. Другая традиция "Вечернего альбома" восходит к поэтике Иннокентия Анненского, оказавшей воздействие на различных поэтов — от символистов до имажинистов включительно. Так, в стихотворении "Шарманка весной" не только воссоздается один из любимых образов Анненского, но и воспроизводятся черты его импрессионистического стиля, схватывающего разнородные предметы и пронизывающего их единством настроения, единством поэтического тона: Не осилить тоске леденца! О великая жизни приманка! На дворе без надежд, без конца Заунывно играет шарманка. В первом цветаевском сборнике много литературности — милые рыцари, пажи, принцесса с глазами зелеными. Иногда кажется, что этот поэтический антураж вот-вот заглушит самостоятельный голос юного дарования. Но сквозь "литературную арматуру" в лучших стихотворениях прорывается нечто новое, неизвестное поэзии того времени: Тень трамваев, как прежде, бежит по стене, Шум оркестра внизу осторожней и глуше. — "Пусть сольются без слов наши души!" Ты взволнованно шепчешь — не мне. ("Так будет") Появление в первом, почти детском, сборнике четко выраженной афористичности сулило в будущем напряженный психологизм лирического сюжета. В данном случае Цветаева отчасти предваряет более поздние, но идущие в том же направлении поэтические опыты Анны Ахматовой. Недаром в рецензии на сборник Н. Гумилев заметил, что "здесь инстинктивно угаданы все главнейшие законы поэзии"!. Справедливости ради следует заметить: ни "Вечерний альбом", ни вышедший двумя годами позже "Волшебный фонарь" не стали крупными поэтическими событиями. Изящная стихотворная техника, богатый культур1 Гумилев Н.С. Письма русской поэзии. — Пг., 1923. — С. 114. ный словарь, французские эпиграфы — скорее общие признаки утонченной поэтичности, знаменующие серебряный век русской поэзии, нежели проблески индивидуального дарования. Чтобы на столь интенсивном фоне занять заметное место, мало было инстинктивно угадать главнейшие законы поэзии. Поэту нужно было выйти за пределы самого себя, раздвинуть границы художественного языка, предложить мотивы, которые отсутствовали в прежней лирике. Поэтику катарсиса требовалось заменить поэтикой экстазиса. Решение этих задач отделяет раннее творчество Цветаевой от периода зрелости. В 1910 году Цветаева познакомилась, а затем подружилась с Максимилианом Волошиным. Результат этой дружбы — несколько поездок в Крым, в Коктебель. В летние месяцы Коктебель собирал многих известных поэтов, а его слава как своеобразного литературного Барбизона росла год от года. Здесь, в Коктебеле, весной 1913 года в творчестве Цветаевой происходит перелом, знаменующий переход к зрелости. Начиная с этого времени Цветаеву-поэта невозможно спутать ни с кем. Ее стихи перенасыщены динамикой. Не описательность ситуации, но автоматическое включение в нее читателя, победоносная дуэль с ним и охват творческим состоянием поэта всех и вся — верные признаки цветаевского стиля этого периода. "Идешь, на меня похожий...", "Вы, идущие мимо меня...", "Мальчиком, бегущим резво...", "Я подымаюсь по белой дороге..." — вот неполный перечень заглавных стихов. Каждое произведение Цветаевой этого периода пронизано жаждой утверждения жизни и жаждой утверждения себя как поэта. Год спустя, посылая коктебельские стихи одному из адресатов, Цветаева заметила: "Я совсем не верю в существование Бога и загробной жизни. Отсюда — безнадежность, ужас старости и смерти. Полная невозможность природы — молиться и покоряться. Безумная любовь к жизни, судорожная, лихорадочная жажда жить"2. Жажда жизни в поэзии Цветаевой менее всего напоминает условный литературный прием, желание проти2 Цветаева М.И. Избранные произведения. — М.; Л.: Сов. писатель, 1965. — С. 733. вопоставить свой голос все усиливающейся теме смерти, тления, распада, характерной для массовой декадентской поэзии начала века. Нет, здесь подлинное поэтическое ощущение. Оно рождает энергетический сгусток, сжигающий прошлое и будущее ради торжества данного мгновения. В одно из таких мгновений Цветаева постигает свое равенство с Пушкиным, понимаемое не как равенство таланта или читательского признания, но как равенство интенсивности экстатического переживания, уравнивающее две величины при всех остальных различиях. Пушкин! — Ты знал бы по первому слову, Кто у тебя на пути! И просиял бы, и под руку в гору Не предложил мне идти... ("Встреча с Пушкиным") Радость осознания себя настоящим мастером, поэтом, не сдерживаемая ни показным смирением, ни ложной скромностью, пронизывает циклы стихотворений, посвященные Александру Блоку и Анне Ахматовой. По внешним жанровым признакам эти произведения можно было бы отнести к посланиям с их почти безусловной монологической исповедью, но по существу они ближе к смелой попытке сквозь внешние покровы бытия установить диалог душ. Образ Блока как бы дематериализуется у Цветаевой, получает знак душевной и духовной святости. "Вседержатель моей души" — таково обращение к нему в одном из стихотворений цикла. Парадоксально, но дематериализованный сакрализованный Блок получает статус сверхреальности, в свете которой не только предсказывается смерть поэта, но более чем за пять лет словно рисуется документальная картина августовских дней 1921 года: О поглядите — как Веки ввалились темные! О поглядите — как Крылья его поломаны! Черный читает чтец, Топчутся люди праздные... — Мертвый лежит певец И воскресенье празднует. Точно так же, как и в "Стихах к Блоку", в цикле "Ахматовой" (раннее название — "Муза") поэт не стремится дать стихотворную биографию другого поэта. Через весь цикл проходит мысль о нерасторжимости их совместного поэтического пути. Молодая Цветаева не стремится пополнить бесчисленные ряды "ахматовок", но точно указывает место обеих в художественном сознании потомков: Не отстать тебе. Я — острожник, Ты — конвойный. Судьба одна. И одна в пустоте порожней Подорожная нам дана. Поэзия Марины Цветаевой предреволюционных лет полна сбывшихся и несбывшихся предсказаний судеб поэтов и поэзии. Но ни одно из этих предсказаний впрямую не соотносится с надвигающимися социальными катаклизмами. Создается впечатление, что Дон-Жуан, Кавалер де Гриэ, Казакова или Лозэн гораздо больше занимают Цветаеву. По тонкому замечанию Анны Саакянц, "ей не нравился ее век (как не нравился бы любой иной, если бы она в нем родилась). Она была поэтом, опережающим свое время, но тянулась к уходящей эпохе"з. Действительно, конфликт художественного языка и мифопоэтического сознания достигает в поэзии Цветаевой невиданной силы, сравнимой разве что с лучшими лирическими образцами Маяковского. Но мифология Маяковского целиком ориентирована на будущее — его героям дарованы то воскрешение с помощью науки в конце 1970-х, то полет на машине времени в 2030-е годы. Лирические персонажи Цветаевой врываются из прошлых лет и начинают говорить языком XX века. Этот язык довольно быстро смывает налет литературного грима, высвечивая, как лучом, "рентгеновский снимок души" не только персонажа, но и поэта. Отношение Цветаевой с веком строится по законам дискуссии, а не притяжения или отторжения. Можно сказать, что Марина Цветаева приветствовала события Февраля и Октября семнадцатого года, и это будет правда. Можно сказать, что она прокляла в "Моих службах" главную действующую силу революции — большевиков, и это тоже будет правда. Можно сказать, что политические перипетии этого времени оставили Цветаеву равнодушной, и здесь немалая доля правды. Вот такая сложная картина. 3 Саакянц А. Марина Цветаева // Цветаева М.И. Сочинения: В 2 т. — М.: Худож. лит., 1988. — Т. 1. — С. 29. 8 Как чуткий художник, Марина Цветаева не могла не чувствовать исчерпанности культурного и интеллектуального потенциала предреволюционной России. Ощущение неизбежности перемен переполняет ее лирику того периода. Однако наступившие перемены больно ударили по Цветаевой прежде всего в плане личном: разлука с мужем, смерть младшей дочери Ирины от голода, бытовая неустроенность. Вместе с тем восприятие революции не ограничивалось проекцией на биографию. Чутким слухом поэта она гораздо раньше, чем Блок или Мандельштам, не говоря уже о более молодом Маяковском, уловила в музыке революции будущие черты рабского единомыслия. Революция сколько угодно могла бунтовать против прошлого; бунт против будущего был отменен явочным порядком. В новом названии России — РСФСР — Цветаевой услышалось нечто страшное и жестокое, и в конце концов она заявила, что не может жить в стране, состоящей из одних согласных. Впрочем, для отъезда за границу были и семейные причины. В 1921 году через И.Г. Эренбурга она восстанавливает связь с мужем-эмигрантом, а затем усиленно хлопочет о выезде. В мае 1922 года Цветаева покинула РСФСР со сложным и противоречивым чувством, природу которого она, вероятно, так до конца и не осознала. Считается, что даты в жизни поэта играют гораздо большую роль, чем у простых смертных. Биографическое время Цветаевой и историческое время страны подчеркнуто асинхронны. Как увлекающиеся шахматисты, Цветаева и XX век играли различные партии. В 1912 году она вышла замуж за Сергея Эфрона, родила двух дочерей, но первая мировая война нанесла удар по семейной идиллии. Сын Цветаевой Георгий родился в 1925 году. Его поколение было принесено в жертву Молоху второй мировой войны. То же самое — в творчестве. В 1922 году Цветаева уехала за границу малоизвестным поэтом. Вышедшая вскоре книга стихотворений "Вёрсты" имела колоссальный успех, имя поэта России становилось легендой. Совпади эти две системы времени — и сценарий жизни, возможно, был бы другим. Но, как в астрономии, смысл произошедших на далекой звезде событий делался понятным лишь для иных поколений, когда свет достигал Земли. Первые два года жизни в эмиграции, вначале в Берлине, а затем в Праге, оказались на редкость плодотворными. Многие лучшие стихотворения, ставшие сейчас хрестоматийными, созданы как раз в 1922—1923 годах. Казалось вполне логичным, что именно Марине Цветаевой суждено стать одной из ярких фигур в литературе русского зарубежья, включавшей такие имена, как Иван Бунин и Дмитрий Мережковский, Владислав Ходасевич и Владимир Набоков. Этого, однако, не произошло. Взаимное отторжение Цветаевой и представителей эмигрантской литературы, конечно, в немалой степени стимулировалось личностными свойствами Цветаевой (об этом сохранилось довольно большое число мемуарных свидетельств), но не сводилось к ним. Существовали объективные законы, по которым Цветаева и русское зарубежье не могли сомкнуться в органическое целое. Оказавшись в изоляции, культурный слой эмиграции израсходовал почти весь свой потенциал на сохранение уже существовавших этических и эстетических ценностей, а не на их развитие. Высокий консерватизм стал одним из ведущих качеств большинства мастеров русского слова за рубежом. Разумеется, этот консерватизм не исключал стилевых новаций, появления новых талантов, но художественная реакция на изменившуюся действительность (за вычетом публицистики) приближалась к нулю. Основы художественного языка также оставались у большинства неизменными. Писали по-прежнему хорошо и культурно, как если бы не было ни мировой войны, ни революции, ни трагического разрыва веков. Интенсивность переживания исторического момента в русском зарубежье оказалась принципиально иной, чем в России. "Век мой, зверь мой, кто сумеет // Заглянуть в твои зрачки // И своею кровью склеит // Двух столетий позвонки" — эти мандельштамовские слова вряд ли могли родиться на берегах Сены или за океаном. Творчество Цветаевой периода эмиграции — смелая попытка встать над классом, над временем, над обеими противоположностями некогда единой языковой культуры. Даже там, где поэт движется в русле традиций, он выбирает сугубо индивидуальные, неповторимые варианты, не столько продолжающие уже имевшееся, сколько преодолевающие его. В 1922—1923 годах Цветаева обращается к мотиву железной дороги как символу смерти. Эта традиция восходит к поэзии Некрасова и прозе Льва Толстого, получает драматическое завершение у Блока. Но у предшественников Цветаевой речь идет о некоем третьем лице, принесенном в жертву техническому прогрессу. В данном случае неважно, кто является жертвой — строители первой железной дороги в стихотворении Некрасова или пассажирка вагона первого класса Анна Аркадьевна Каренина. На железной дороге Цветаевой — лирическое Я поэта. Изменение лица приводит к перерастанию передаваемой ситуации в подлинное свидетельское показание о трагедии. 28 октября 1922 г. Цветаева пишет: Точно жизнь мою угнали По стальной версте — В сиром мброке — две дали... (Поклонись Москве!) ("В сиром воздухе загробном...") а 10 июля 1923 г. еще трагичнее: Растекись напрасною зарею, Красное, напрасное пятно! ... Молодые женщины порою Льстятся на такое полотно. ("Рельсы") И наконец, финал в стихотворении "Поезд", датированном 6 октября 1923 г.: Не хочу в этом коробе женских тел Ждать смертного часа! Я хочу, чтобы поезд и пил и пел: Смерть — тоже вне класса! Поэт не просто прописывает сценарий последнего путешествия по железной дороге, но и с готовностью проецирует его на свою жизнь. Стихотворения Марины Цветаевой — меньше всего слова, каждое их них — поступок, оплаченный не только образом существования, но и самоотдачей поэта, растворением его в произведении. Отсюда исключительное значение жеста, подразумеваемого за каждым тире и восклицательным знаком. Параллельно с ростом публикаций Цветаева все больше теряла читателя-эмигранта, в Россию же ее голос практически не доходил. В очерке "Поэт и время" Цветаева как нельзя лучше выразила свое положение за границей. "В здешнем порядке вещей Я не порядок вещей. Там бы меня не печатали — и читали, здесь меня печатают — и не читают"*. 4 Цветаева М.И. Сочинения: В 2 т. Т. 2. — С. 363. 11 — М.: Худож. лит., 1988. — Болезненное переживание герметичности эмигрантской литературы подталкивает Цветаеву к поиску контактов как с советской литературой, так и с современной поэзией Европы. Цветаева активно переписывается с Борисом Пастернаком и Райнером Марией Рильке. Полный текст этого тройственного эпистолярного романа, согласно последней воле Ариадны Сергеевны Эфрон, может быть прочитан лишь в начале следующего века. Но и опубликованные фрагменты дают представление об интенсивности переживаний и чрезвычайной значимости писем для поэтессы. Как и в стихотворных циклах о Блоке и Ахматовой, Цветаева в письмах творит портреты Рильке и Пастернака, освобождая их от всего случайного, наносного, бытового. Она неустанно подчеркивает субстанциональный характер существования поэта. Так, в письме от 9 мая 1926 года находим: "Речь идет не о человеке — Рильке (человек — то, на что мы осуждены!), — а о духе — Рильке, который еще больше поэта и который, собственно, и называется для меня Рильке — Рильке из послезавтра'^. В этой переписке Цветаева открывает особое время поэта, отмеченное симультанностыо бытия, охватывающее сразу все эпохи и противостоящее границам физической жизни человека. Шесть лет спустя Цветаева вновь обратится к открытому ею художественному приему, говоря о Марселе Прусте. Когда на каком-нибудь французском литературном собрании слышу все имена, кроме Пруста, и на свое невинное удивление: "Et Proust?" — "Mais Proust est mort, nous parlons des vivants," — Я каждый раз точно с неба падаю: по какому же принципу устанавливают живость и умершесть писателя? Неужели X. жив, современен и действенен потому, что он может прийти на это собрание, а Марсель Пруст потому, что уже никуда ногами не придет, — мертв? Так судить можно только о скороходах*. Письма Цветаевой к Пастернаку имеют несколько иную окраску в отличие от писем к Рильке — в них меньше пиетета, больше равенства. Если Рильке занимает в сердце Цветаевой освободившееся место Блока, то отношение к Пастернаку сродни отношению к поэту в 5 Рильке P.M., Пастернак Б.Л., Цветаева М.И. Письма 1926 года. — М.: Книга, 1990. — С. 85. 6 Цветаева М.И. Сочинения: В 2 т. — М.: Худож. лит., 1980. — Т. 2. — С. 400. 12 ахматовском цикле. "Разные двигатели при равном уровне — вот твоя множественность и моя. Ты не понимаешь Адама, который любил одну Еву. Я не понимаю Еву, которую любят все. Я не понимаю плоти как таковой, не признаю за ней никаких прав — особенно голоса, которого никогда не слышала"?. Отношение поэтического родства с Пастернаком и ощущение болезненной разорванности пространства организуют стихотворение Цветаевой, посвященное поэту. Рас-стояние: версты, дали... Нас расклеили, распаяли, В две руки развели, распяв, И не знали, что это — сплав. Все стихотворение пронизано редким для поэзии единством звукообраза. Обилие звуковых повторов — ассонансов и аллитераций — здесь далеко от формальной изысканности Бальмонта. Звук обретает общность со смыслом данного поэтического контекста: "Не рассорили — рассорили, //Расслоили... Стена да ров.// Расселили нас, как орлов- //Заговорщиков..." Цветаева как будто отменяет право языка на случайность орфоэпического совпадения слов, делая это совпадение сугубо обязательным. В результате такого действия Цветаева проникает внутрь поэтики Пастернака, подчеркивая единство и взаимопротивоположность двух художественных систем. Переписка с Рильке оборвалась так же внезапно, как и началась: в конце 1926 года выдающегося поэта не стало. Эпистолярный роман с Пастернаком продолжался несколько лет, а в июне 1935 года они встретились на международном конгрессе писателей в Париже. Отношения верной дружбы связывали поэтов до конца жизни Цветаевой. 4 С начала 1930-х годов количество лирических стихотворений в творчестве Цветаевой резко идет на убыль. В эти годы она работает в крупном жанре — поэмы, пишет художественную прозу. Качество созданного остается при этом стабильно высоким. Осмысление судьбы русской поэзии и своего места в ней закономерно приводит Цветаеву к пушкинской теме. 7 Рильке P.M., Пастернак Б.Л, Цветаева М.И. Письма 1926 года. — С. 171. Кроме серии очерков о Пушкине, составивших будущую книгу "Мой Пушкин", поэтесса создает в 1931 году цикл "Стихи к Пушкину". В преддверии столетнего юбилея имя Пушкина оказывается весьма актуальным как для советской литературы, так и для литературы эмиграции. Но как часто, к сожалению, случается, в юбилейном глянце статей интерес к поэту и его поэзии подменяется животрепещущими для потомков тенденциями. Если советская критика назойливо подчеркивает реализм и общедоступность наследия писателя, эмиграция выдвигает своего Пушкина — государственника и русофила. В такой ситуации Пушкин, созданный Цветаевой, противостоял обоим лагерям. Сквозь весь цикл проходит идея Бесчеловечности пушкинского творчества, его открытости мировой культуре: Недурён российский классик, Небо Африки — своим Звавший, невское — проклятым. — Пушкин — в роли русопята? Ох, брадатые авгуры! Задал, задал бы вам бал Тот, кто царскую цензуру Только с дурой рифмовал. В творениях Пушкина Цветаева справедливо подчеркивает продолжение дела Петра Первого — выход России на мировую арену, отказ от духовной автаркии, затхлости застойного существования. Цветаева вслед за Пастернаком по-своему продолжает пушкинскую тему. Если для Пастернака Пушкин прежде всего источник индивидуальной свободы, слияние "стихии свободной стихии с свободной стихией стиха", то для Цветаевой важна мускулатура пушкинских крыльев: Преодоленье Косности русской — Пушкинский гений? Пушкинский мускул... Эта мускулатура в полной мере наследуется поэтикой Марины Цветаевой. Как заметил поэт Всеволод Рождественский, "сила ее стихов — не в зрительных образах, а в завораживающем потоке все время меняю14 гдихся, гибких, вовлекающих в себя ритмов". В отличие от крупнейших своих современников Цветаева радикально изменяет отношение к слову, предметному миру в стихе. Вещь в поэзии Марины Цветаевой существует не как данность, но как ритмическая протяженность. Поэтический словарь ее дает слишком мало, почти ничего для уяснения уникального дарования стихотворца. Ее стихи — воистину замечательный "опыт соединения слов посредством ритма" (воспользуемся заглавием сборника стихотворений талантливого поэта Константина Вагинова). Крупный стиховед нашего времени академик А.Н. Колмогоров пришел к выводу, что для Цветаевой типично увлечение построением своеобразных строгих силлабо-тонических метров. Мы имеем дело с поэтом, который воспринимал свою работу (цикл "Стол" посвящен именно работе поэта) как работу, приводящую к сознанию ритма-образа, отливающегося в кристаллическую форму метра9. Традиционный поэт работает с готовым набором пяти основных метров, внутри которых выстраиваются ритмические вариации. Для Цветаевой ритм первороден. Рождаясь в стихии бессознательного творчества, он организует словесный материал так, чтобы лишь к концу стихотворения читатель ощутил твердую решетку никогда до того не существовавшего метра. Рано или поздно у любого стихотворца возникает необходимость поделиться с читателями тайнами ремесла. Цикл "Стол" — это поэзия о поэзии. Главная тайна Цветаевой — постоянный бунт за всех, из всех, противу всех. В цикле этот бунт получает логическое завершение. Цветаева жестко и жестоко разоблачает разноликие формы эстетства, низводящие искусство до гедонизма, до развлечения риторикой. Поэт отвергает читателя-гастронома, который, воспользуемся словами одной из последних цветаевских поэм, "ковырнет — отщипнет — и оценит — и оставит, на дальше храня аппетит". В цикле "Стол" такой читатель возникает в полный рост и в полную силу отвергается создателем-мастером: 8 Рождественский Вс. Марина Цветаева // Цветаева М.И. Сочинения: В 2 т. — М.: Худож. лит., 1980. — Т. 1. — С. 13. g Колмогоров А.Н. Пример изучения метра и его ритмических вариантов // Теория стиха. — Л.: Наука, 1968. — С. 147. Вы — с отрыжками, я — с книжками, С трюфелем, я — с грифелем, Вы — с оливками, я — с рифмами, С пикулем, я — с дактилем. Потому-то столь различными оказываются итоги жизненного пути поэта и читателя-гурмана: Каплуном-то вместо голубя — Порх! — душа — при вскрытии. А меня положат — голую: Два крыла прикрытием. В начале 1935 года Марина Цветаева пишет несколько стихотворений, посвященных памяти ее молодого друга — поэта и альпиниста Николая Тройского. Позже эти стихи образовали один из лучших поэтических циклов Цветаевой — "Надгробие". Верная своему принципу оценивать сущность творца созданными им творениями, Цветаева пишет прежде всего о поэте и в последнюю очередь о друге. Она точно подхватывает неуверенную интонацию его поэмы "Белладонна", чтобы переплавить ее мощное, могучее звучание. В поэме Тройского есть строки: Сапожный гвоздь по камню свистнул... Повис, схватившись за карниз. Ногой в провал, рукой за выступ, — Врастая в пласт базальта вниз. И дальше: Глаза — громадные пустыни — Прошедшей ночи зеркала. Цветаева соединяет глаза и гвозди прочной метафорической связью, как бы сгущая пространство стиха молодого поэта до предела, превращая его в деятельное пространство: Напрасно глазом — как гвоздем. Пронизываю чернозем: В сознании — верней гвоздя: Здесь нет тебя — и нет тебя. Напрасно в ока оборот Обшариваю небосвод: — Дождь! дождевой воды бадья. Там нет тебя — и нет тебя. Ю.М. Лотман справедливо усматривает здесь тонкую игру значений: глаз — гвоздь и око — оборот. Значения эти поддерживаются глаголами "пронизываю" в первом и "обшариваю" во втором случае, продолжаю16 одами активизировать антитезу "острая — круглая", перерастающую в пространственное противопоставление действия, сконцентрированного в одном направлении (пространство "луча"), и действия, направленного во все стороны (пространство "круга") ю. Игра двумя пространствами образует поле, в котором осуществляется поэтический диалог Цветаевой и ее умершего друга. Но в цикле различается и третий поэтический голос — голос Державина, учеником которого считал себя Тройский. Державинская тема сопрягается с мотивом вечной антитезы жизни и смерти. "Бог — слишком бог, червь — слишком червь". Конечное, по мнению Цветаевой, существование человеческой души настойчиво требует воскрешения словом, и поэт с готовностью исполняет эту миссию: За то, что за руку, свеж и чист, На волю вывел, весенний лист — Вязанками приносил мне в дом! — Не дам тебе — порасти быльем! В стихах Цветаевой 1930-х годов мы обнаруживаем руку опытного мастера и в то же время при всем критическом желании не найдем ни одного признака старения таланта. Даже когда душевные силы, казалось, полностью покидали Цветаеву, их оказывалось достаточно, чтобы питать поэтические мускулы. Голос поэта перекрывал созданные веком искусственные границы времени и пространства. В 1939 году Цветаева вернулась на родину. Вопреки мнению многих биографов поэта возвращение было менее всего идеологическим актом. Как и семнадцать лет назад, Цветаева ехала вслед за мужем, мало что понимая и принимая в его сложных политических расчетах. Родина неприветливо встретила семью Цветаевой-Эфрон. В ночь на 27 августа, через два месяца после приезда Марины Ивановны в Москву, арестовали дочь Алю, а спустя некоторое время — Сергея Яковлевича. Цветаева с несовершеннолетним сыном остаются без средств к существованию. Последние два года жизни по10 Лотман Ю.М. Анализ поэтического текста. — Л.: Просвещение, 1972. — С. 238. эта почти целиком приходятся на переводы. Кого только ни переводила Цветаева: Елисавета Багряна и Адам Мицкевич, Важа Пшавела и Шарль Бодлер. Характеризуя эту полуподневольную работу Цветаевой, М.И. Белкина в интереснейшей книге "Скрещение судеб" замечает: "Гнала стихи. Гнала, потому что стихи для нее — работа, а она работала другую работу, всецело ее поглощавшую, и даже ночью, во сне находила нужные ей строки для этой другой работы, как когда-то для своей"п. "Ремесленник, я знаю ремесло", — сказала Цветаева. Ее лучшие переводы последних лет отмечены не только ремеслом, но и подлинным вдохновением. Так, в переводе стихотворения Бодлера "Плаванье" поэт, кажется, находит единственно верные русские слова, чтобы передать чувство, охватывающее героя в момент созерцания эстампа, когда "в лучах рабочей лампы" открывается величие мира: В один ненастный день, в тоске нечеловечьей, Не вынеся тягот, под скрежет якорей, Мы всходим на корабль — и происходит встреча Безмерности мечты с предельностью морей... Переводчик отказывается буквально следовать французскому подлиннику, активно подчиняет бодлеровский текст принципам своей, цветаевской поэтики: любовь к слову с отрицательной частицей (ненастный, нечеловечьей, не вынеся), игра разными пространственными сферами, где "душа наша — корабль, идущий в Эльдорадо". В такой творческой замене и рождается истинный шедевр, эстетически "адекватный созданию французского поэта-неоромантика. У Цветаевой почти не остается времени на создание оригинальных лирических стихотворений. Вынужденный отказ от цикла как коренного свойства художественного мышления приводит к тому, что позднейшие произведения поэтессы отмечены чертами фрагментарности и незавершенности. Такие поэтические обращения, как "Двух — жарче меха! рук — жарче пуха!" (1940) и "Все повторяю первый стих" (1941), скорее напоминают блестящие импровизации, чем результат глубокого обобщения и переосмысления реального чувства. В них нет лирического героя, и потому поэт выступает во всей полноте и незащищенности своего человеческого Я. 11 Белкина М.И. Скрещение судеб. — М.: Книга, 1988. — С. 97. 18 Особенно это характерно для последнего стихотворения Цветаевой, адресованного Арсению Тарковскому. Стихотворение "Все повторяю первый стих" — смелая и даже вероломная попытка ворваться в жизнь другого — поэта и человека. Оттолкнувшись от задевшей ее строки Тарковского "Я стол накрыл на шестерых..." (в окончательном варианте Тарковского "Стол накрыт на шестерых"), Цветаева и здесь пытается утвердить актуальность собственного бытия для мира: "За непоставленный прибор //Сажусь незваная, седьмая". Цветаева еще делает последние судорожные попытки зацепиться за жизнь, вступить в контакт с ней и продолжить творческую полемику с веком. И — гроба нет! Разлуки — нет! Стол расколдован, дом разбужен. Как смерть — на свадебный обед, Я — жизнь, пришедшая на ужин. Знаменательно, что в последнем стихотворении Цветаева вновь сопрягает основную лирическую антиномию жизни и смерти, определяя одну через другую. Она — жизнь и одновременно смерть, вернее, жизнь, разбудившая весь дом и мир ценою своей жизни. Последнее стихотворение поэта было помечено 6 марта 1941 года. Дальше было не до стихов. Начавшаяся война обнажила незащищенность Цветаевой и в бытовом и в душевном плане. Впереди маячила пустота, преодолеть которую не хватило сил. В августе 1941 года Цветаева совершила свое последнее плавание — в Елабугу, где душа ее нашла вечный покой. В провинциальном, отрезанном от культурного мира городке завершился жизненный путь великого поэта XX столетия. Цветаевой было чем отчитаться перед той высшей силой, которая одарила ее нечеловеческой гордыней и замечательным талантом, соединив их с абсолютной бескомпромиссностью и неприятием спокойного существования. Ю.В. Шатин СТИХОТВОРЕНИЯ vs" G, 9 1 Моим стихам, написанным так рано, Что и не знала я, что я — поэт, Сорвавшимся, как брызги из фонтана, Как искры из ракет, Ворвавшимся, как маленькие черти, В святилище, где сон и фимиам, Моим стихам о юности и смерти, — Нечитанным стихам! — Разбросанным в пыли по магазинам (Где их никто не брал и не берет!) Моим стихам, как драгоценным винам, Настанет свой черед. Май. 1913 Коктебель Идешь, на меня похожий, Глаза устремляя вниз. Я их опускала — тоже! Прохожий, остановись! Прочти — слепоты куриной И маков набрав букет, — Что звали меня Мариной, И сколько мне было лет. Не думай, что здесь — могила, Что я появлюсь, грозя... Я слишком сама любила Смеяться, когда нельзя! И кровь приливала к коже, И кудри мои вились... Я тоже была, прохожий! Прохожий, остановись! Сорви себе стебель дикий И ягоду ему вслед, — Кладбищенской земляники Крупнее и слаще нет. Но только не стой угрюмо, Главу опустив на грудь. Легко обо мне подумай, Легко обо мне забудь. Как луч тебя освещает! Ты весь в золотой пыли... — И пусть тебя не смущает Мой голос из-под земли. 3 мая 1913 Коктебель Вы, идущие мимо меня К не моим и сомнительным чарам, — Если б знали вы, сколько огня, Сколько жизни, растраченной даром, И какой героический пыл На случайную тень и на шорох... И как сердце мне испепелил Этот даром истраченный порох. О летящие в ночь поезда, Уносящие сон на вокзале... Впрочем, знаю я, что и тогда Не узнали бы вы — если б знали — Почему мои речи резки В вечном дыме моей папиросы, — Сколько темной и грозной тоски В голове моей светловолосой. 17 мая /913 4 Я сейчас лежу ничком — Взбешенная! — на постели. Если бы вы захотели Быть моим учеником, Я бы стала в тот же миг — Слышите, мой ученик? — В золоте и серебре Саламандра и Ундина. Мы бы сели на ковре У горящего камина. Ночь, огонь и лунный лик... — Слышите, мой ученик? — И безудержно — мой конь Любит бешеную скачку! — Я метала бы в огонь Прошлое — за пачкой пачку: Старых роз и старых книг. — Слышите, мой ученик? — А когда бы улеглась Эта пепельная груда, — Господи, какое чудо' Я бы сделала из вас! Юношей воскрес старик! — Слышите, мой ученик? — А когда бы вы опять Бросились в капкан науки, Я осталась бы стоять, Заломив от счастья руки. Чувствуя, что ты — велик! — Слышите, мой ученик? / июня 1913 5. ВСТРЕЧА С ПУШКИНЫМ Я подымаюсь по белой дороге, Пыльной, звенящей, крутой. Не устают мои легкие ноги Выситься над высотой. Слева — крутая спина Аю-Дага, Синяя бездна — окрест. Я вспоминаю курчавого мага Этих лирических мест. Вижу его на дороге и в гроте... Смуглую руку у лба...— Точно стеклянная на повороте Продребезжала арба...— Запах — из детства — какого-то дыма Или каких-то племен... Очарование прежнего Крыма Пушкинских милых времен. Пушкин! — Ты знал бы по первому слову, Кто у тебя на пути! И просиял бы, и под руку в гору Не предложил мне идти... Не опираясь на смуглую руку, Я говорила б, идя, Как глубоко презираю науку И отвергаю вождя, Как я люблю имена и знамена, Волосы и голоса, Старые вина и старые троны, — Каждого встречного пса! — Полуулыбки в ответ на вопросы, И молодых королей... Как я люблю огонек папиросы В бархатной чаще аллей, Марионеток и звон тамбурина, Золото и серебро, Неповторимое имя: Марина, Байрона и болеро, Ладанки, карты, флаконы и свечи, Запах кочевий и шуб, Лживые, в душу идущие, речи Очаровательных губ. Эти слова: никогда и навеки, За колесом — колею... Смуглые руки и синие реки, — Ах, — Мариулу твою! Треск барабана — мундир властелина — Окна дворцов и карет, Рощи в сияющей пасти камина, Красные звезды ракет... Вечное сердце свое и служенье Только ему, Королю! Сердце свое и свое отраженье В зеркале... — Как я люблю... Кончено... — Я бы уж не говорила, Я посмотрела бы вниз... Вы бы молчали, так грустно, так мило Тонкий обняв кипарис. Мы помолчали бы оба — не так ли? — Глядя, как где-то у ног, В милой какой-нибудь маленькой сакле Первый блеснул огонек. И — потому что от худшей печали Шаг — и не больше! — к игре, Мы рассмеялись бы и побежали За руку вниз по горе. / октября 1913 Уж сколько их упало в эту бездну, Разверзтую вдали! Настанет день, когда и я исчезну С поверхности земли. Застынет всё, что пело и боролось, Сияло и рвалось: И зелень глаз моих, и нежный голос, И золото волос. И будет жизнь с ее насущным хлебом, С забывчивостью дня. И будет всё — как будто бы под небом И не было меня! Изменчивой, как дети, в каждой мине, И так недолго злой, Любившей час, когда дрова в камине Становятся золой, Виолончель, и кавалькады в чаще, И колокол в селе... — Меня, такой живой и настоящей На ласковой земле! К вам всем — что мне, ни в чем не знавшей меры, Чужие и свои?! — Я обращаюсь с требованьем веры И с просьбой о любви. И день и ночь, и письменно и устно: За правду да и нет, За то, что мне так часто — слишком грустно И только двадцать лет, За то, что мне прямая неизбежность — Прощение обид, За всю мою безудержную нежность И слишком гордый вид, За быстроту стремительных событий, За правду, за игру... — Послушайте! — Еще меня любите За то, что я умру. 8 декабря 1913 7. ГЕНЕРАЛАМ ДВЕНАДЦАТОГО ГОДА О, молодые генералы Своих судеб! Вы, чьи широкие шинели Напоминали паруса, Чьи шпоры весело звенели И голоса, И чьи глаза, как бриллианты, На сердце оставляли след, — Очаровательные франты Минувших лет! Одним ожесточеньем воли Вы брали сердце и скалу, — Цари на каждом бранном поле И на балу. Вас охраняла длань господня И сердце матери, — вчера Малютки-мальчики, сегодня — Офицера! Вам всё вершины были малы И мягок самый черствый хлеб, Серее; •ю Ах, на гравюре полустертой, В один великолепный миг, Я видела, Тучков-четвертый, Ваш нежный лик. И вашу хрупкую фигуру, И золотые ордена... И я, поцеловав гравюру, Не знала сна... О, как, мне кажется, могли вы Рукою, полною перстней, И кудри дев ласкать — и гривы Своих коней. В одной невероятной скачке Вы прожили свой краткий век... И ваши кудри, ваши бачки Засыпал снег. Три сотни побеждало — трое! Лишь мертвый не вставал с земли. Вы были дети и герои, Вы всё могли! Что так же трогательно-юно, Как ваша бешеная рать? Вас златокудрая Фортуна Вела, как мать. Вы побеждали и любили Любовь и сабли острие — И весело переходили В небытие. 26 декабря 1913 Феодосия &. БАБУШКЕ Продолговатый и твердый овал, Черного платья раструбы... Юная бабушка! Кто целовал Ваши надменные губы? 28 29 Руки, которые в залах дворца Вальсы Шопена играли... По сторонам ледяного лица Локоны, в виде спирали. Темный, прямой и взыскательный взгляд. Взгляд, к обороне готовый. Юные женщины так не глядят. Юная бабушка, кто вы? Сколько возможностей вы унесли, И невозможностей — сколько? — В ненасытимую прорву земли, Двадцатилетняя полька! День был невинен, и ветер был свеж. Темные звезды погасли. — Бабушка! — Этот жестокий мятеж В сердце моем — не от вас ли?.. 4 сентября 1914 П.Э. Осыпались листья над вашей могилой, И пахнет зимой. Послушайте, мертвый, послушайте, милый: Вы всё-таки мой. Смеетесь! — В блаженной крылатке дорожной! Луна высока. Мой — так несомненно и так непреложно, Как эта рука. Опять с узелком подойду утром рано К больничным дверям. Вы просто уехали в жаркие страны, К великим морям. Я вас целовала! Я вам колдовала! Смеюсь над загробною тьмой! Я смерти не верю! Я жду вас с вокзала — Домой! Пусть листья осыпались, смыты и стерты На траурных лентах слова. 30 И, если для целого мира вы мёртвы, Я тоже мертва. Я вижу, я чувствую, — чую вас всюду, — Что ленты от ваших венков! — Я вас не забыла и вас не забуду Во веки веков. Таких обещаний я знаю бесцельность, Я знаю тщету. — Письмо в бесконечность. — Письмо в беспредельность. Письмо в пустоту. 4 октября 1914 10 Мне нравится, что вы больны не мной, Мне нравится, что я больна не вами, Что никогда тяжелый шар земной Не уплывет под нашими ногами. Мне нравится, что можно быть смешной - Распущенной — и не играть словами, И не краснеть удушливой волной, Слегка соприкоснувшись рукавами. Мне нравится еще, что вы при мне Спокойно обнимаете другую, Не прочите мне в адовом огне Гореть за то, что я не вас целую. Что имя нежное мое, мой нежный, не Упоминаете ни днем, ни ночью — всуе... Что никогда в церковной тишине Не пропоют над нами: аллилуйя! Спасибо вам и сердцем и рукой За то, что вы меня — не зная сами! — Так любите: за мой ночной покой, За редкость встреч закатными часами, За наши не-гулянья под луной, За солнце, не у нас над головами, — За то, что вы больны — увы! — не мной, За то, что я больна — увы! — не вами! 3 мая 1915 31 11 Какой-нибудь предок мой был — скрипач, Наездник и вор при этом. Не потому ли мой нрав бродяч И волосы пахнут ветром? Не он ли, смуглый, крадет с арбы Рукой моей — абрикосы, Виновник страстной моей судьбы. Курчавый и горбоносый? Дивясь на пахаря за сохой, Вертел между губ — шиповник. Плохой товарищ он был, — лихой И ласковый был любовник! Любитель трубки, луны и бус, И всех молодых соседок... Еще мне думается, что — трус Был мой желтоглазый предок. Что, душу черту продав за грош, Он в полночь не шел кладбищем. Еще мне думается, что нож Носил он за голенищем, Что не однажды из-за угла Он прыгал, — как кошка гибкий... И почему-то я поняла, Что он — не играл на скрипке! И было всё ему нипочем, Как снег прошлогодний — летом! Таким мой предок был скрипачом. Я стала — таким поэтом. 23 июня 1915 12 Спят трещотки и псы соседовы, — Ни повозок, ни голосов. О, возлюбленный, не выведывай, Для чего развожу засов. Юный месяц идет к полуночи: Час монахов — и зорких птиц, 32 Заговорщиков час — и юношей, Час любовников и убийц. Здесь у каждого мысль двоякая, Здесь, ездок, торопи коня. Мы пройдем, кошельком не звякая И браслетами не звеня. Уж с домами дома расходятся, И на площади спор и пляс... Здесь, у маленькой богородицы, Вся Кордова в любви клялась. У фонтана присядем молча мы Здесь, на каменное крыльцо, Где впервые глазами волчьими Ты нацелился мне в лицо. Запах розы и запах локона, Шелест шелка вокруг колен... О, возлюбленный, — видишь, вот она Отравительница! — Кармен. 5 августа 1915 13 С большою нежностью — потому, Что скоро уйду от всех, — Я всё раздумываю, кому Достанется волчий мех, Кому — разнеживающий плед И тонкая трость с борзой, Кому — серебряный мой браслет, Осыпанный бирюзой... И всё записки, и всё цветы, Которых хранить невмочь... Последняя рифма моя — и ты, Последняя моя ночь! 22 сентября 1915 14 Цыганская страсть разлуки! Чуть встретишь — уж рвешься прочь. 2 М Цветаева зз Я лоб уронила в руки И думаю, глядя в ночь: Никто, в наших письмах роясь, Не понял до глубины, Как мы вероломны, то есть — Как сами себе верны. Октябрь 1915 15 Быть в аду нам, сестры пылкие, Пить нам адскую смолу, — Нам, что каждою-то жилкою Пели господу хвалу! Нам, над люлькой да над прялкою Не клонившимся в ночи, Уносимым лодкой валкою Под полою епанчи. В тонкие шелка китайские Разнаряженным с утра, Заводившим песни райские У разбойного костра, Нерадивым рукодельницам (Шей не шей, а всё по швам!), Плясовницам и свирельницам, Всему миру — госпожам! То едва прикрытым рубищем, То в созвездиях коса. По острогам да по гульбищам Прогулявшим небеса. Прогулявшим в ночи звездные В райском яблочном саду... — Быть нам, девицы любезные, Сестры милые — в аду! Ноябрь 1915 16 Никто ничего не отнял — Мне сладостно, что мы врозь! 34 Целую вас через сотни Разъединяющих верст. Я знаю: наш дар — неравен. Мой голос впервые — тих. Что вам, молодой Державин, Мой невоспитанный стих! На страшный полет крещу вас: — Лети, молодой орел! Ты солнце стерпел, не щурясь, — Юный ли взгляд мой тяжел? Нежней и бесповоротней Никто не глядел вам вслед... Целую вас — через сотни Разъединяющих лет. 12 февраля 1916 17 Ты запрокидываешь голову — Затем, что ты гордец и враль. Какого спутника веселого Привел мне нынешний февраль! Позвякивая карбованцами И медленно пуская дым, Торжественными чужестранцами Проходим городом родным. Чьи руки бережные трогали Твои ресницы, красота, Когда, и как, и кем, и много ли Целованы твои уста — Не спрашиваю. Дух мой алчущий Переборол сию мечту. В тебе божественного мальчика, — Десятилетнего я чту. Помедлим у реки, полощущей Цветные бусы фонарей. Я доведу тебя до площади, Видавшей отроков-царей... Мальчишескую боль высвистывай И сердце зажимай в горсти... 35 — Мой хладнокровный, мой неистовый Вольноотпущенник — прости! IS февраля 1916 18 Не сегодня-завтра растает снег. Ты лежишь один под огромной шубой. Пожалеть тебя! — у тебя навек Пересохли губы. Тяжело ступаешь и трудно пьешь, И торопится от тебя прохожий. Не в таких ли пальцах садовый нож Зажимал Рогожин? А глаза, глаза на лице твоем! Два обугленных прошлогодних круга! Видно, отроком — в невеселый дом Завела — подруга. Далеко — в ночи — по асфальту — трость, Двери — настежь — в ночь — под ударом ветра. — Заходи — гряди! — нежеланный гость. В мой покой пресветлый. 4 марта 1916 19 Четвертый год. Глаза — как лед. Брови — уже роковые. Сегодня впервые С кремлевских высот Наблюдаешь ты Ледоход. Льдины, льдины И купола. Звон золотой, Серебряный звон. Руки — скрещены, Рот — нем. Брови сдвинув — Наполеон! Ты созерцаешь — Кремль. — Мама, куда — лед идет? — Вперед, лебеденок! Мимо дворцов, церквей, ворот — Вперед, лебеденок! Синий Взор — озабочен. — Ты меня любишь, Марина? — Очень! — Навсегда? — Да. Скоро — закат, Скоро — назад: Тебе — в детскую, мне — Письма читать дерзкие, Кусать рот. А лед Всё Идет. 24 марта 1916 20 За девками доглядывать, не скис ли в жбане квас, оладьи не остыли ль, Да перстни пересчитывать, анис Ссыпая в узкогорлые бутыли, Кудельную расправить бабке нить, Да ладоном курить по дому росным, Да под руку торжественно проплыть Соборной площадью, гремя шелками, с крёстным. Кормилица с крикливым петухом В переднике — как ночь ее повойник! — Докладывает древним шепотком, Что молодой — в часовенке — покойник. И ладанное облако углы Унылой обволакивает ризой, И яблони — что ангелы — белы, И голуби на них — что ладан — сизы. И странница, прихлебывая квас Из ковшика, на краешке лежанки, 36 37 О Разине досказывает сказ И о его прекрасной персиянке. 26 марта 1916 21—36. СТИХИ К БЛОКУ Имя твое — птица в руке, Имя твое — льдинка на языке. Одно-единственное движенье губ. Имя твое — пять букв. Мячик, пойманный на лету, Серебряный бубенец во рту. Камень, кинутый в тихий пруд, Всхлипнет так, как тебя зовут. В легком щелканье ночных копыт Громкое имя твое гремит. И назовет его нам в висок Звонко щелкающий курок. Имя твое — ах, нельзя! — Имя твое — поцелуй в глаза, В нежную стужу недвижных век. Имя твое — поцелуй в снег. Ключевой, ледяной, голубой глоток. С именем твоим — сон глубок. 15 апреля 1916 Нежный призрак, Рыцарь без укоризны, Кем ты призван В мою молодую жизнь? Во мгле — сизой Стоишь, ризой Снеговой одет. То не ветер Гонит меня по городу. Ох, уж третий Вечер я чую ворога. Голубоглазый — Меня — сглазил Снеговой певец. Снежный лебедь Мне под ноги перья стелет. Перья реют И медленно никнут в снег. Так, по перьям, Иду к двери, За которой — смерть. Он поет мне За синими окнами, Он поет мне Бубенцами далекими, Длинным криком, Лебединым кликом — Зовет. Милый призрак! Я знаю, что все мне снится. Сделай милость: Аминь, аминь, рассыпься! Аминь. / мая 1916 Ты проходишь на запад солнца, Ты увидишь вечерний свет. Ты проходишь на запад солнца, И метель заметает след. Мимо окон моих — бесстрастный - Ты пройдешь в снеговой тиши, Божий праведник мой прекрасный, Свете тихий моей души! Я на душу твою — не зарюсь! Нерушима твоя стезя. В руку, бледную от лобзаний, Не вобью своего гвоздя. И по имени не окликну, И руками не потянусь. 38 39 Восковому, святому лику Только издали поклонюсь. И, под медленным снегом стоя, Опущусь на колени в снег, И во имя твое святое Поцелую вечерний снег — Там, где поступью величавой Ты прошел в гробовой тиши, Свете тихий — святыя славы — Вседержитель моей души. 2 мая 1916 Зверю — берлога, Страннику — дорога, Мертвому — дроги. Каждому — свое. Женщине — лукавить, Царю — править, Мне — славить Имя твое. 2 мая 1916 У меня в Москве — купола горят, У меня в Москве — колокола звонят, И гробницы, в ряд, у меня стоят, — В них царицы спят и цари. И не знаешь ты, что зарей в Кремле Легче дышится — чем на всей земле! И не знаешь ты, что зарей в Кремле Я молюсь тебе — до зари. И проходишь ты над своей Невой О ту пору, как над рекой-Москвой Я стою с опущенной головой, И слипаются фонари. Всей бессонницей я тебя люблю, Всей бессонницей я тебе внемлю — 40 О ту пору, как по всему Кремлю Просыпаются звонари. Но моя река — да с твоей рекой, Но моя рука — да с твоей рукой Не сойдутся, Радость моя, доколь Не догонит заря — зари. 7 мая 1916 Думали — человек! И умереть заставили. Умер теперь. Навек. — Плачьте о мертвом ангеле! Он на закате дня Пел красоту вечернюю. Три восковых огня Треплются, суеверные. Шли от него лучи — Жаркие струны по снегу Три восковых свечи — Солнцу-то! Светоносному! О поглядите — как Веки ввалились темные! О поглядите — как Крылья его поломаны! Черный читает чтец, Топчутся люди праздные... — Мертвый лежит певец И воскресенье празднует. 9 мая 1916 Должно быть — за той рощей Деревня, где я жила, Должно быть — любовь проще И легче, чем я ждала. — Эй, идолы, чтоб вы сдохли! - Привстал и занес кнут, 41 И окрику вслед — охлест, И вновь бубенцы поют. Над валким и жалким хлебом За жердью встает — жердь, И проволока под небом Поет и поет смерть. 13 мая 1916 8 И тучи оводов вокруг равнодушных кляч, И ветром вздутый калужский родной кумач, И посвист перепелов, и большое небо, И волны колоколов над волнами хлеба, И толк о немце, доколе не надоест, И желтый-желтый — за синею рощей — крест, И сладкий жар, и такое на всем сиянье, И имя твое, звучащее словно: ангел. 18 мая 1916 Как слабый луч сквозь черный морок адов — Так голос твой под рокот рвущихся снарядов. И вот в громах, как некий серафим, Оповещает голосом глухим, — Откуда-то из древних утр туманных — Как нас любил, слепых и безымянных, За синий плащ, за вероломства — грех... И как нежнее всех — ту, глубже всех В ночь канувшую — на дела лихие! И как не разлюбил тебя, Россия. И вдоль виска — потерянным перстом — Всё водит, водит... И еще о том, Какие дни нас ждут, как бог обманет, Как станешь солнце звать — и как не встанет. Так, узником с собой наедине (Или ребенок говорит во сне?), 42 Предстало нам — всей площади широкой! Святое сердце Александра Блока. 9 мая 1920 10 Вот он — гляди, — уставший от чужбин, Вождь без дружин. Вот — горстью пьет из горней быстрины, - Князь без страны. Там всё ему: и княжество, и рать, И хлеб, и мать. Красно твое наследие, — владей, Друг без друзей! 15 августа 1921 11 Друга его — не тревожьте его! Слуги его — не тревожьте его! Было так ясно на лике его: Царство мое не от мира сего. Вещие вьюги кружили вдоль жил, Плечи сутулые гнулись от крыл, В певчую прорезь, в запекшийся пыл — Лебедем душу свою упустил! Падай же, падай же, тяжкая медь! Крылья изведали право: лететь! Губы, кричавшие слово: ответь! Знаю, что этого нет — умереть! Зори пьет, море пьет, — в полную сыть Бражничает. — Панихид не служить! У навсегда повелевшего: быть! Хлеба достанет его накормить! 15 августа 1921 12 А над равниной — Крик лебединый. 43 Матерь, ужель не узнала сына? Это с заоблачной — он — версты, Это последнее — он — прости. А над равниной — Вещая вьюга. Дева, ужель не узнала друга? Рваные ризы, крыло в крови... Это последнее он: Живи! Над окаянной — Взлет осиянный. Праведник душу урвал — осанна! Каторжник койку-обрел-теплынь. Пасынок к матери в дом. — Аминь. Между 15 и 25 августа 1921 13 Не проломанное ребро — Переломленное крыло. Не расстрелыциками навылет Грудь простреленная. Не вынуть Этой пули. Не чинят крыл. Изуродованный ходил. Цепок, цепок венец из терний! Что усопшему — трепет черни, Женской лести лебяжий пух... Проходил, одинок и глух, Замораживая закаты Пустотою безглазых статуй. Лишь одно еще в нем жило: Переломленное крыло. Между 15 и 25 августа 1921 14 Без зова, без слова, — Как кровельщик падает с крыш. 44 А может быть, снова Пришел, — в колыбели лежишь? Горишь и не меркнешь. Светильник немногих недель... Какая из смертных Качает твою колыбель? Блаженная тяжесть! Пророческий певчий камыш! О, кто мне расскажет, В какой колыбели лежишь? Покамест не продан! Лишь с ревностью этой в уме, Великим обходом Пойду по российской земле. Полночные страны Пройду из конца и в конец. Где рот-его-рана, Очей синеватый свинец? Схватить его! Крепче! Любить и любить его лишь! О, кто мне нашепчет, В какой колыбели лежишь? Жемчужные зерна, Кисейная сонная сень. Не лавром, а тёрном — Чепца острозубая тень. Не полог, а птица Раскрыла два белых крыла! — И снова родиться, Чтоб снова метель замела?! Рвануть его! Выше! Держать! Не отдать его лишь! О, кто мне надышит, В какой колыбели лежишь? А может быть, ложен Мой подвиг, и даром — труды. Как в землю положен, Быть может, — проспишь до трубы. 45 Огромную впалость Висков твоих — вижу опять. Такую усталость — Ее и трубой не поднять! Державная пажить, Надежная, ржава* тишь. Мне сторож покажет, В какой колыбели лежишь. 22 ноября 1921 15 Как сонный, как пьяный, Врасплох, не готовясь. Височные ямы: Бессонная совесть. Пустые глазницы: Мертво и светло. Сновидца, всевидца Пустое стекло. Не ты ли Ее шелестящей хламиды Не вынес — Обратным ущельем Аида? Не эта ль, Серебряным звоном полна, Вдоль сонного Гебра Плыла голова? 25 ноября 1921 16 Так, господи! И мой обол Прими на утвержденье храма. Не свой любовный произвол Пою — своей отчизны рану. Не скаредника ржавый ларь — Гранит, коленами протертый! Всем отданы герой и царь, Всем — праведник — певец — и мертвый. 46 Днепром разламывая лед, Гробовым не смущаясь тесом, Русь — Пасхою к тебе плывет, Разливом тысячеголосым. Так, сердце, плачь и славословь! Пусть вопль твой — тысяча который? Ревнует смертная любовь. Другая — радуется хору. 2 декабря 1921 37—40. ИЗ ЦИКЛА АХМАТОВОЙ О муза плача, прекраснейшая из муз! О ты, шальное исчадие ночи белой! Ты черную насылаешь метель на Русь, И вопли твои вонзаются в нас, как стрелы. И мы шарахаемся, и глухое: ох! — Стотысячное — тебе присягает. — Анна Ахматова! — Это имя — огромный вздох, И в глубь он падает, которая безымянна. Мы коронованы тем, что одну с тобой Мы землю топчем, что небо над нами — то же! И тот, кто ранен смертельной твоей судьбой, Уже бессмертным на смертное сходит ложе. В певучем граде моем купола горят, И Спаса светлого славит слепец бродячий... — И я дарю тебе свой колокольный град, Ахматова! — и сердце свое в придачу. 19 июня 1916 Охватила голову и стою, - Что людские козни! — Охватила голову и пою На заре на поздней. Ах, неистовая меня волна Подняла на гребень! 47 Я тебя пою, что у нас — одна, Как луна на небе! Что, на сердце вороном налетев, В облака вонзилась. Горбоносую, чей смертелен гнев И смертельна — милость. Что и над червонным моим Кремлем Свою ночь простерла, Что певучей негою — как ремнем, Мне стянула горло. Ах, я счастлива! Никогда заря Не сгорала — чище. Ах, я счастлива, что, тебя даря, Удаляюсь — нищей, Что тебя, чей голос — о глубь! о мгла! Мне дыханье сузил, Я впервые именем назвала Царскосельской Музы. 22 июня 1916 Не отстать тебе. Я — острожник, Ты — конвойный. Судьба одна. И одна в пустоте порожней Подорожная нам дана. Уж и нрав у меня спокойный! Уж и очи мои ясны! Отпусти-ка меня, конвойный, Прогуляться до той сосны! 26 июня 1916 Ты солнце в выси мне застишь, Все звезды в твоей горсти! Ах, если бы — двери настежь - Как ветер к тебе войти! И залепетать, и вспыхнуть, И круто потупить взгляд, 48 И, всхлипывая, затихнуть — Как в детстве, когда простят. 2 июля 1916 41 Белое солнце и низкие, низкие тучи, Вдоль огородов — за белой стеною — погост. И на леске вереницы соломенных чучел Под перекладинами в человеческий рост. И, перевесившись через заборные колья, Вижу: дороги, деревья, солдаты вразброд. Старая баба — посыпанный крупною солью Черный ломоть у калитки жует и жует... Чем прогневили тебя эти серые жаты, — Господи! — и для чего стольким простреливать грудь? Поезд прошел и завыл, и завыли солдаты, И запылил, запылил отступающий путь... — Нет, умереть! Никогда не родиться бы лучше, Чем этот жалобный, жалостный, каторжный вой О чернобровых красавицах. — Ох, и поют же Нынче солдаты! О господи боже ты мой! 3 июля 1916 42 Вдруг вошла Черной и стройной тенью В дверь дилижанса. Ночь Ринулась вслед. Черный плащ И черный цилиндр с вуалью. Через руку В крупную клетку — плед. Если не хочешь муку Принять, — спи, сосед! Шаг лунатика. Лик Узок и ярок. Горячи Глаз черные дыры. 49 Скользнул на колени Платок нашейный, И вонзились Острия локтей в острия колен. В фонаре Чахлый чадит огарок. Дилижанс — корабль, Дилижанс — корабль. Лес Ломится в окна. Скоро рассвет. Если не хочешь муку Принять, — спи, сосед! 23 июля 1916 43 Искательница приключений, — Искатель подвигов — опять Нам волей роковых стечений Друг друга суждено узнать. Но между нами — океан, И весь твой лондонский туман, И розы свадебного пира, И доблестный британский лев, И пятой заповеди гнев, — И эта ветреная лира! Мне и тогда на земле Не было места! Мне и тогда не земле Всюду был дом. — А вас ждала прелестная невеста В поместье родовом. По ночам, в дилижансе, — И за бокалом Асти, — Я слагала вам стансы О прекрасной страсти. Гнал веттурино, Пиньи клонились: Salve.'i Привет! (итал.) — Ред. 50 Звали меня — Коринкой, Вас — Освальдом. 24 июля 1916 44 Кабы нас с тобой — да судьба свела — Ох, веселые пошли бы по земле дела! Не один бы нам поклонился град, Ох, мой родный, мой природный, мой безродный брат! Как последний сгас на мосту фонарь — Я кабацкая царица, ты кабацкий царь. Присягай, народ, моему царю! Присягай его царице, — всех собой дарю! Кабы нас с тобой — да судьба свела, Поработали бы царские на нас колокола, Поднялся бы звон по Москве-реке О прекрасной самозванке и ее дружке. Нагулявшись, наплясавшись на земном пиру, Покачались бы мы, братец, на ночном ветру... И пылила бы дороженька — бела, бела, — Кабы нас с тобой — да судьба свела! 25 октября 1916 45 Мировое началось во мгле кочевье: Это бродят по ночной земле — деревья, Это бродят золотым вином — грозди, Это странствуют из дома в дом — звезды, Это реки начинают путь — вспять! И мне хочется к тебе на грудь — спать. 14 января 1917 46 Август — астры, Август — звезды, Август — грозди Винограда, и рябины Ржавой — август! 51 Полновесным, благосклонным Яблоком своим имперским, Как дитя, играешь, август. Как ладонью, гладишь сердце Именем своим имперским: Август! — Сердце! Месяц поздних поцелуев, Поздних роз и молний поздних! Ливней звездных — Август! — Месяц Ливней звездных! 7 февраля 1917 47—52. ДОН-ЖУАН На заре морозной Под шестой березой, За углом у церкви, Ждите, Дон-Жуан! Но, увы, клянусь вам Женихом и жизнью, Что в моей отчизне Негде целовать! Нет у нас фонтанов, И замерз колодец, А у богородиц — Строгие глаза. И чтобы не слышать Пустяков — красоткам, Есть у нас презвонкий Колокольный звон. Так вот и жила бы. Да боюсь — состарюсь, Да и вам, красавец, Край мой не к лицу. Ах, в дохе медвежьей И узнать вас трудно, — Если бы не губы Ваши, Дон-Жуан! 19 февраля 1917 Долго на заре туманной Плакала метель, Уложили Дон-Жуана В снежную постель. Ни гремучего фонтана, Ни горячих звезд... На груди у Дон-Жуана Православный крест. Чтобы ночь тебе светлее Вечная — была, Я тебе севильский веер, Черный, принесла. Чтобы видел ты воочью Женскую красу, Я тебе сегодня ночью Сердце принесу. А пока — спокойно спите!.. Из далеких стран Вы пришли ко мне. Ваш список Полон, Дон-Жуан! 19 февраля 1917 После стольких роз, городов и тостов — Ах, ужель не лень Вам любить меня? Вы — почти что остов, Я — почти что тень. И зачем мне знать, что к небесным силам Вам взывать пришлось? И зачем мне знать, что пахнуло — Нилом От моих волос? Нет, уж лучше я расскажу вам сказку: Был тогда — январь. 52 53 Кто-то бросил розу. Монах под маской Проносил фонарь. Чей-то пьяный голос молил и злился У соборных стен. В этот самый час Дон-Жуан Кастильский Повстречал — Кармен. 22 февраля 1917 Ровно — полночь. Луна — как ястреб. — Что — глядишь? — Так — гляжу. — Нравлюсь? — Нет. — Узнаешь? — Быть может. — Дон-Жуан я. — А я — Кармен. 22 февраля 1917 И была у Дон-Жуана — шпага, И была у Дон-Жуана — Донна Анна. Вот и все, что люди мне сказали О прекрасном, о несчастном Дон-Жуане. Но сегодня я была умна: Ровно в полночь вышла на дорогу. Кто-то шел со мною в ногу, Называя имена. И белел в тумане — посох странный... — Не было у Дон-Жуана — Донны Анны! 14 мая 1917 И падает шелковый пояс К ногам его — райской змеей.. А мне говорят — успокоюсь Когда-нибудь, там, под землей. 54 Я вижу надменный и старый Свой профиль на белой парче. А где-то — гитаны — гитары — И юноши в черном плаще. И кто-то, под маскою кроясь: — Узнайте! — Не знаю. — Узнай! И падает шелковый пояс На площади — круглой, как рай. 14 мая 1917 53—76. ЛЕБЕДИНЫЙ СТАН На кортике своем: Марина — Ты начертал, встав за Отчизну. Была я первой и единой В твоей великолепной жизни. Я помню ночь и лик пресветлый В аду солдатского вагона. Я волосы гоню по ветру, Я в ларчике храню погоны. Москва, 18-го января 1918 г. Над церковкой — голубые облака, Крик вороний... И проходят — цвета пепла и песка — Революционные войска. Ох ты барская, ты царская моя тоска! Нету лиц у них и нет имен, — Песен нету! Заблудился ты, кремлевский звон, В этом ветреном лесу знамен. Помолись, Москва, ложись, Москва, на вечный сон! Москва 2-го марта 1917 г. За Отрока — за Голубя — за Сына, За царевича младого Алексия Помолись, церковная Россия! 55 Очи ангельские вытри, Вспомяни, как пал на плиты Голубь углицкий — Димитрий. Ласковая ты, Россия, матерь! Ах, ужели у тебя не хватит На него — любовной благодати? Грех отцовский не карай на сыне. Сохрани, крестьянская Россия, Царскосельского ягненка — Алексия! 4-го апреля 1917 г., третий день Пасхи. Юнкерам, убитым в Нижнем Сабли взмах — И вздохнули трубы тяжко — Провожать Легкий прах. С веткой зелени фуражка — В головах. Глуше, глуше Праздный гул. Отдадим последний долг Тем, кто долгу отдал — душу. Гул — смолк. — Слуша-ай! Ка-ра-ул! Три фуражки. Трубный звон. Рвется сердце. — Как, без шашки? Без погон Офицерских? Поутру — В безымянную дыру? Смолкли трубы. Доброй ночи — Вам, разорванные в клочья — На посту! 17-го июля 1917 г. Корнилов ...Сын казака, казак... Так начиналась — речь. — Родина. — Враг. — Мрак. Всем головами лечь. Бейте, попы, в набат. — Нечего есть. — Честь. — Не терять ни дня! Должен солдат Чистить коня... 4-го декабря 1917 г. (NB! Я уже тогда поняла, что это: "Да, и солдат должен чистить своих лошадей!" (Москва, лето 1917 г. — речь на Московском совещании) — куда дороже всего Керенского (как мы тогда говорили). Кровных коней запрягайте в дровни! Графские вина пейте из луж! Единодержцы штыков и душ! Распродавайте — на вес — часовни, Монастыри — с молотка — на слом. Рвитесь на лошади в Божий дом! Перепивайтесь кровавым пойлом! Стойла — в соборы! Соборы — в стоила! В чертову дюжину — календарь! Нас под рогожу за слово: царь! Единодержцы грошей и часа! На куполах вымещайте злость! Распродавая нас всех на мясо, Раб худородный увидит — Расу: Черная кость — белую кость. Москва, 9-го марта, 1918 г. Первый день весны. Дон 1 Белая гвардия, путь твой высок: Черному дулу — грудь и висок. 56 57 Божье да белое твое дело: Белое тело твое — в песок. Не лебедей это в небе стая: Белогвардейская рать святая Белым видением тает, тает... Старого мира — последний сон: Молодость — Доблесть — Вандея — Дон. JJ-го марта 1918 г. Идет по луговинам лития Таинственная книга бытия Российского — где судьбы мира скрыты — Дочитана и наглухо закрыта И рыщет ветер, рыщет по степи: — Россия! — Мученица! — С миром — спи! 17-го марта 1918 г. Кто уцелел — умрет, Кто мертв — воспрянет. И вот потомки, вспомнив старину: — Где были вы? — Вопрос как громом грянет, Ответ как громом грянет: — На Дону! — Что делали? — Да принимали муки, Потом устали и легли на сон. И в словаре задумчивые внуки За словом: долг напишут слово: Дон. 17-го марта 1918 с. (Сбоку приписка М.И. Цветаевой: NB! мои любимые. — Ред.) Волны и молодость — вне закона! Тронулся Дон. — Погибаем. — Тонем. Ветру веков доверяем снесть Внукам — лихую весть: Да! Проломилась донская глыба! Белая гвардия — да! — погибла. Но покидая детей и жен, Но уходя на Дон, Белою стаей летя на плаху, Мы за одно умирали: хаты! Перекрестясь на последний храм Белогвардейская рать — векам. Москва, Благовещение 1918 г. — дни разгрома Дона. Трудно и чудно — верность до гроба! Царская роскошь — в век площадей! Стойкие души, стойкие ребра, — Где вы, о люди минувших дней?! Рыжим татарином рыщет вольность, С прахом равняя алтарь и трон. Над пепелищами — рев застольный Беглых солдат и неверных жен. 29-го марта 1918 г. ...О, самозванцев жалкие усилья! Как сон, как снег, как смерть — святыни — всем Запрет на Кремль? Запрета нет на крылья! И потому — запрета нет на Кремль! Страстной понедельник 1918 г. Андрей Шенье 1 Андрей Шенье взошел на эшафот. А я живу — и это страшный грех. Есть времена — железные — для всех. И не певец, кто в порохе — поет. И не отец, кто с сына у ворот Дрожа срывает воинский доспех. 58 59 Есть времена, где солнце — смертный грех. Не человек — кто в наши дни — живет. 4-го апреля 19 IS г. Не узнаю в темноте Руки — свои иль чужие? Мечется в страшной мечте Черная Консьержерия. Руки роняют тетрадь. Щупают тонкую шею. Утро крадется как тать. Я дописать не успею. 4-го апреля J9JS г. Это просто, как кровь и пот: Царь — народу, царю — народ. Это ясно, как тайна двух: Двое рядом, а третий — Дух. Царь с небес на престол взведен: Это чисто, как снег и сон. Царь опять на престол взойдет — Это свято, как кровь и пот. 24-го апреля 19IS г., 3-й день Пасхи (а оставалось ему жить меньше трех месяцев!). Белизна — угроза Черноте. Белый храм грозит гробам и грому. Бледный праведник грозит Содому Не мечом — а лилией в щите! Белизна! Нерукотворный круг! Чан крестильный! Вещие седины! Червь и чернь узнают Господина По цветку, цветущему из рук. Только агнца убоится — волк, Только ангелу сдается крепость. 60 Торжество — в подвалах и в вертепах! И взойдет в Столицу — Белый полк! 25-го мая 1918 г. — Где лебеди? — А лебеди ушли. — А вороны? —А вороны — остались. — Куда ушли? — Куда и журавли. — Зачем ушли? — Чтоб крылья не достались. — А папа где? — Спи, спи, за нами Сон, Сон на степном коне сейчас приедет. — Куда возьмет? — На лебединый Дон. Там у меня — ты знаешь? — белый лебедь... 27-го июля 19 IS г. Колыбель, овеянная красным! Колыбель, качаемая чернью! Гром солдат — вдоль храмов — за вечерней... А ребенком вырастет — прекрасным. С молоком кормилицы рязанской Он всосал наследственные блага: Триединство Господа — и флага, Русский гимн — и русские пространства. В нужный день, на Божьем солнце ясном, Вспомнит долг дворянский и дочерний — Колыбель, качаемая чернью, Колыбель, овеянная красным! (Моя вторая дочь Ирина — родилась 13-го апреля 1917 г., умерла 2-го февраля 1920 г. в Сретение, от голода, в Кунцевском детском приюте.) 26 августа 19 IS г. Над черною пучиной водною — Последний звон. Лавиною простонародною Низринут трон. 61 Волочится кровавым волоком Пурпур царей. Греми, греми, последний колокол Русских церквей! Кропите, слезные жемчужинки, Трон и алтарь. Крепитесь, верные содружники: Церковь и царь! Цари земные низвергаются. — Царствие! — Будь! От колокола содрогаются Город и грудь. 26-го сентября 1918 г. день Иоанна Богослова Бури-вьюги, вихри-ветры вас взлелеяли, А останетесь вы в песне — белы-лебеди! Знамя, шитое крестами, в саван выцвело А и будет ваша память — белы-рыцари. И никто из вас, сынки! — не воротится, А ведет наши полки — Богородица! 12-го октября 1918 г. Мракобесие. — Смерч. — Содом. Берегите Гнездо и Дом. Долг и Верность спустите с цепи, Человек молодой — не спи! В воротах, как Благая Весть, Белым стражем да встанет — Честь. Обведите свой дом — межой, Да не внийдет в него — Чужой. Берегите от злобы волн Садик сына и дедов холм. Под ударами злой судьбы — Выше — прадедовы дубы! Белогвардейцы! Гордиев узел Доблести русской! Белогвардейцы! Белые грузди Песенки русской! Белогвардейцы! Белые звезды! С неба не выскрести! Белогвардейцы! Черные гвозди В ребра Антихристу! 27 июля 1918 г. Але В шитой серебром рубашечке, — Грудь как звездами унизана! — Голова — цветочной чашечкой Из серебряного выреза. Очи — два пустынных озера, Два Господних откровения — На лице, туманно-розовом От Войны и Вдохновения. Ангел — ничего — всё! — знающий, Плоть — былинкою довольная, Ты отца напоминаешь мне — Тоже Ангела и Воина. Может — всё мое достоинство — За руку с тобою странствовать. — Помолись о нашем Воинстве Завтра утром, на Казанскую! 5-го июля 1919 г. С Новым Годом, Лебединый стан! Славные обломки! С Новым Годом — по чужим местам Воины с котомкой! С пеной у рта пляшет, не догнав, Красная погоня! С Новым Годом — битая — в бегах Родина с ладонью! 62 63 Приклонись к земле — и вся земля Песнию заздравной. Это, Игорь, — Русь через моря Плачет Ярославной. Томным стоном утомляет грусть: — Брат мой! — Князь мой! — Сын мой! — С Новым Годом, молодая Русь За морем за синим! Москва, 31-го русск. декабря J920 г. 77—79. СТЕНЬКА РАЗИН 1 Ветры спать ушли — с золотой зарей, Ночь подходит — каменною горой, И с своей княжною из жарких стран Отдыхает бешеный атаман. Молодые плечи в охапку сгреб, Да заслушался, запрокинув лоб, — Как гремит над жарким его шатром Соловьиный гром. 22 апреля 1917 А над Волгой — ночь, А над Волгой — сон. Расстелили ковры узорные, И возлег на них атаман с княжной Персиянкою — брови черные. И не видно звезд, и не слышно волн, Только весла да темь кромешная! И уносит в ночь атаманов челн Персиянскую душу грешную. И услышала Ночь — такую речь: — Аль не хочешь, что ль, Потеснее лечь? Ты меж наших баб — Что жемчужинка! Аль уж страшен так? Я твой вечный раб. Персияночка! Полоняночка! А она — брови насупила, Брови длинные, А она — очи потупила Персиянские. И из уст ее — Только вздох один: — Джаль-Эддин! А над Волгой — заря румяная, А над Волгой — рай. И грохочет ватага пьяная: — Атаман, вставай! Належался с басурманскою собакою! Вишь, глаза-то у красавицы наплаканы! А она — что смерть. Рот закушен в кровь. — Так и ходит атаманова крутая бровь. — Не поладила ты с нашею постелью — Так поладь, собака, с нашею купелью! В небе-то — ясно, Темно — на дне. Красный один Башмачок на корме. И стоит Степан — ровно грозный дуб, Побелел Степан — аж до самых губ. Закачался, зашатался. — Ох, томно! Поддержите, нехристи, — в очах темно! Вот и вся тебе персияночка, Полоняночка. 25 апреля 1917 3 (СОН РАЗИНА) И снится Разину — сон: Словно плачется болотная цапля. 64 3 М. Цветаева 65 И снится Разину — звон: Ровно капельки серебряные каплют. И снится Разину — дно — Цветами, что плат ковровый. И снится лицо одно — Забытое, чернобровое. Сидит, ровно божья мать, Да жемчуг на нитку нижет. И хочет он ей сказать, Да только губами движет... Сдавило дыханье — аж Стеклянный, в груди, осколок. И ходит, как сонный страж, Стеклянный — меж ними — полог. Рулевой зарею правил Вниз по Волге-реке. Ты зачем меня оставил Об одном башмачке? Кто красавицу захочет В башмачке одном? Я приду к тебе, дружочек, За другим башмачком! И звенят-звенят, звенят-звенят запястья: — Затонуло ты, Степанове счастье! 8 мая 1917 80 Горечь! Горечь! Вечный привкус На губах твоих, о страсть! Горечь! Горечь! Вечный искус — Окончательное пасть. Я от горечи — целую Всех, кто молод и хорош. Ты от горечи — другую Ночью за руку ведешь. С хлебом ем, с водой глотаю Горечь-горе, горечь-грусть. Есть одна трава такая На лугах твоих, о Русь. 10 июня 1917 81. ЦЫГАНСКАЯ СВАДЬБА Из-под копыт — Грязь летит! Перед лицом — Шаль, как щит. Без молодых Гуляйте, сваты! Эй, выноси, Конь косматый! Не дали воли нам Отец и мать, — Целое поле нам — Брачная кровать! Пьян без вина и без хлеба сыт — Это цыганская свадьба мчит! Полон стакан. Пуст стакан. Гомон гитарный, луна и грязь. Вправо и влево качнулся стан: Князем — цыган! Цыганом — князь! Эй, господин, берегись, — жжет! Это цыганская свадьба пьет. Там, на ворохе Шалей и шуб, — Звон и шорох Стали и губ. Звякнули шпоры, В ответ — мониста. Скрипнул под чьей-то рукою Шелк. Кто-то завыл, как волк, Кто-то — как бык — храпит. Это цыганская свадьба спит. 25 июня 1917 66 67 82 Бороды — цвета кофейной гущи, В воздухе — гул голубиных стай. Черное око, полное грусти, Пусто, как полдень, кругло, как рай. Всё провожает: пеструю юбку, Воз с кукурузой, парус в порту... Трубка и роза, роза и трубка — Попеременно — в маленьком рту. Звякнет — о звонкий кувшин, — запястье, Вздрогнет — на звон кувшина — халат... Стройные снасти — строки о страсти — И надо всеми и всем — Аллах. Что ж, что неласков! что ж, что рассеян! Много их с розой сидит в руке — Там, на пороге дымных кофеен, — В синих шальварах, в красном платке. 4 августа 1917 83. ЛЮБВИ СТАРИННЫЕ ТУМАНЫ 1 Над черным очертаньем мыса — Луна — как рыцарский доспех. На пристани — цилиндр и мех, Хотелось бы: поэт, актриса. Огромное дыханье ветра, Дыханье северных садов, — И горестный, огромный вздох— Ne laissez pas trainer mes lettresU Горячие туманы Сити — В глазах твоих. Вот так, ну вот.. Я буду помнить — только рот И страстный возглас твой. — Живите! Смывает лучшие румяна — Любовь. Попробуйте на вкус. Как слезы — солоны. Боюсь, Я завтра утром — мертвой встану. Из Индии пришлите камни. Когда увидимся? — Во сне. — Как ветрено! — Привет жене, И той — зеленоглазой — даме. Ревнивый ветер треплет шаль. Мне этот час сужден — от века. Я чувствую у рта и в веках Почти звериную печаль. Такая слабость вдоль колен! — Так вот она, стрела господня! — Какое зарево! — Сегодня Я буду бешеной Кармен. ...Так, руки заложив в карманы, Стою. Меж нами океан. Над городом — туман, туман. Любви старинные туманы. 19 августа 1917 Так, руки заложив в карманы, Стою. Синеет водный путь. — Опять любить кого-нибудь? — Ты уезжаешь утром рано. 1 Не раскидывайте мои письма (франц.) — Ред. 84 Молодую рощу шумную — Дровосек перерубил. То, что господом задумано— Человек перерешил. 68 69 И уж роща не колышется — Только пни, покрыты ржой. В голосах родных мне слышится Темный голос твой чужой. Всё мерещатся мне дивные Темных глаз твоих круги. — Мы с тобою — неразрывные, Неразрывные враги. 20 августа 1917 85 И вот, навьючив на верблюжий горб, На добрый — стопудовую заботу, Отправимся — верблюд смирён и горд — Справлять неисправимую работу. Под темной тяжестью верблюжьих тел — Мечтать о Ниле, радоваться луже, Как господин и как господь велел — Нести свой крест по-божьи, по-верблюжьи. И будут в зареве пустынных зорь Горбы — болеть, купцы — гадать: откуда, Какая это вдруг напала хворь На доброго, покорного верблюда? Но, ни единым взглядом не моля, — Вперед, вперед, с сожженными губами, Пока Обетованная земля Большим горбом не встанет над горбами. 14 сентября 1917 86 Кавалер де Гриэ! Напрасно Вы мечтаете о прекрасной. Самовластной, в себе не властной, Сладострастной своей Мапоп. Вереницею вольной, томной Мы выходим из ваших комнат. Дольше вечера нас не помнят. Покоритесь. — Таков закон. Мы приходим из ночи вьюжной, Нам от вас ничего не нужно, 70 Кроме ужина — и жемчужин, Да, быть может, еще — души. Долг и честь, Кавалер, — условность. Дай вам бог — целый полк любовниц! Изъявляя при сем готовность... Страстно любящая вас — М. 31 декабря 1917 87—88. ПСИХЕЯ Не самозванка — я пришла домой, И не служанка — мне не надо хлеба. Я — страсть твоя, воскресный отдых твой, Твой день седьмой, твое седьмое небо. Там на земле мне подавали грош И жерновов навешали на шею. — Возлюбленный! — Ужель не узнаешь? Я ласточка твоя — Психея! На тебе, ласковый мой, лохмотья, Бывшие некогда нежной плотью. Всё истрепала, изорвала, — Только осталось что два крыла. Одень меня в свое великолепье, Помилуй и спаси. А бедные истлевшие отрепья — Ты в ризницу снеси. 13 мая 1918 89 В черном небе — слова начертаны — И ослепли глаза прекрасные... И не страшно нам ложе смертное, И не сладко нам ложе страстное. В поте — пишущий, в поте — пашущий! Нам знакомо иное рвение: 71 Легкий огнь, над кудрями пляшущий, — Дуновение — вдохновения! 14 мая /9JS 90 Благословляю ежедневный труд, Благословляю еженощный сон. Господню милость — и господен суд, Благой закон — и каменный закон. И пыльный пурпур свой, где столько дыр. И пыльный посох свой, где все лучи! Еще, господь, благословляю — мир В чужом дому — и хлеб в чужой печи. 21 мая 1918 91 Умирая, не скажу: была. И не жаль, и не ищу виновных. Есть на свете поважней дела Страстных бурь и подвигов любовных. Ты — крылом стучавший в эту грудь, Молодой виновник вдохновенья — Я тебе повелеваю: — будь! Я — не выйду из повиновенья. 30 июня 1918 92 Я сказала, а другой услышал И шепнул другому, третий — понял, А четвертый, взяв дубовый посох, В ночь ушел — на подвиг. Мир об этом Песнь сложил, и с этой самой песней На устах — о жизнь! — встречаю смерть. 6 июля 1918 93 Я Г стРаница твоему перу Все ПримУ' Я белая страница. Я — хранитель твоему добру: Возращу и возвращу сторицей. Я — деревня, черная земля. Ты мне — луч и дождевая влага. Ты — Господь и Господин, а я — Чернозем — и белая бумага! 10 июля 1918 94 Память о Вас — легким дымком, Синим дымком за моим окном. Память о Вас — тихим домком. Тихий домок — Ваш — под замком. Что за дымок? Что за домок? Вот уже пол — мчит из-под ног! Двери — с петлей! Ввысь — потолок! В синий дымок — тихий домок! 10 июля 1918 95 Рыцарь ангелоподобный — Долг! — Небесный часовой! Белый памятник надгробный На моей груди живой. За моей спиной крылатой Вырастающий- ключарь, Еженощный соглядатай, Ежеутренний звонарь... Страсть, и юность, и гордыня — Всё сдалось без мятежа, Оттого что ты рабыне Первый молвил: — Госпожа! 14 июля 1918 96 Доблесть и девственность! — Сей союз Древен и дивен, как смерть и слава. Красною кровью своей клянусь И головою своей кудрявой — 72 73 Ноши не будет у этих плеч, Кроме божественной ноши — Мира! Нежную руку кладу на меч: На лебединую шею Лиры. 27 июля 1918 97 Мой день беспутен и нелеп: У нищего прошу на хлеб, Богатому даю на бедность, В иголку продеваю — луч, Грабителю вручаю — ключ, Белилами румяню бледность. Мне нищий хлеба не дает, Богатый денег не берет, Луч не вдевается в иголку, Грабитель входит без ключа, А дура плачет в три ручья — Над днем без славы и без толку. 29 июля 1918 98 Пожирающий огонь — мой конь. Он копытами не бьет, не ржет. Где мой конь дохнул — родник не бьет, Где мой конь махнул — трава не растет. Ох, огонь-мой конь — несытый едок! Ох, огонь — на нем — несытый ездок! С красной гривою свились волоса... Огневая полоса — в небеса! 14 августа 1918 99 Каждый стих — дитя любви, Нищий незаконнорожденный, Первенец — у колеи На поклон ветрам — положенный. Сердцу — ад и алтарь, Сердцу — рай и позор. Kjo-— отец? Может — царь, Может — царь, может — вор. 14 августа 1918 100 Стихи растут, как звезды и как розы, Как красота — ненужная в семье. А на венцы и на апофеозы — Один ответ: — Откуда мне сие? Мы спим — и вот, сквозь каменные плиты, Небесный гость в четыре лепестка. О мир, пойми! Певцом — во сне — открыты Закон звезды и формула цветка. 14 августа 1918 101. АЛЕ 1 Не знаю — где ты и где я. Те ж песни и те же заботы. Такие с тобою друзья! Такие с тобою сироты! И так хорошо нам вдвоем — Бездомным, бессонным и сирым.. Две птицы: чуть встали — поем, Две странницы: кормимся миром. И бродим с тобой по церквам Великим — и малым, приходским. И бродим с тобой по домам Убогим — и знатным, господским. Когда-то сказала: — Купи! — Сверкнув на кремлевские башни. Кремль — твой от рождения. — Спи, Мой первенец светлый и страшный. 74 75 И как под землею трава Дружится с рудою железной, — Всё видят пресветлые два Провала в небесную бездну. — Сивилла! — Зачем моему Ребенку — такая судьбина? Ведь русская доля — ему... И век ей: Россия, рябина... 24 августа 1918 102 Что другим не нужно — несите мне! Всё должно сгореть на моем огне! Я и жизнь маню, я и смерть маню В легкий дар моему огню. Пламень любит — легкие вещества: Прошлогодний хворост — венки — слова. Пламень — пышет с подобной пищи! Вы ж восстанете — пепла чище! Птица-Феникс — я, только в огне пою! Поддержите высокую жизнь мою! Высоко горю — и горю дотла! И да будет вам ночь — светла! Ледяной костер, огневой фонтан! Высоко несу свой высокий стан, Высоко несу свой высокий сан — Собеседницы и Наследницы! 2 сентября 1918 103. ГЛАЗА Привычные к степям — глаза, Привычные к слезам — глаза, Зеленые — соленые — Крестьянские глаза! Была бы бабою простой — Всегда б платили за постой — 76 Всё эти же — веселые — Зеленые глаза. Была бы бабою простой — От солнца б застилась рукой, Качала бы — молчала бы, Потупивши глаза. Шел мимо паренек с лотком... Спят под монашеским платком Смиренные — степенные — Крестьянские глаза. Привычные к степям — глаза, Привычные к слезам — глаза... Что видели — не выдадут Крестьянские глаза! 9 сентября 1918 104—107. ИЗ ЦИКЛА КОМЕДЬЯНТ 1 Я помню ночь на склоне ноября. Туман и дождь. При свете фонаря Ваш нежный лик — сомнительный и странный, По-диккенсовски — тусклый и туманный, Знобящий грудь, как зимние моря. — Ваш нежный лик при свете фонаря. И ветер дул, и лестница вилась... От ваших губ не отрывая глаз, Полусмеясь, свивая пальцы в узел, Стояла я, как маленькая Муза, Невинная — как самый поздний час — И ветер дул, и лестница вилась. А на меня из-под усталых вежд Струился сонм сомнительных надежд, — Затронув губы, взор змеился мимо...— Так серафим томимый и хранимый Таинственною святостью одежд, Прельщает Мир из-под усталых вежд. Сегодня снова диккенсова ночь. И тоже дождь, и так же не помочь 77 Ни мне, ни Вам, — и так же хлещут трубы, И лестница летит, — и те же губы — И тот же шаг, уже спешащий прочь — Туда — куда-то — в диккенсову ночь. 2 ноября 1918 Вы столь забывчивы, сколь незабвенны. — Ах, вы похожи на улыбку вашу! Сказать еще? — Златого утра краше! Сказать еще? — Один во всей вселенной! Самой Любви младой военнопленный, Рукой Челлини ваянная чаша. Друг, разрешите мне на лад старинный Сказать любовь, нежнейшую на свете. Я вас люблю. — В камине воет ветер. Облокотясь — уставясь в жар каминный — Я вас люблю. Моя любовь невинна. Я говорю, как маленькие дети. Друг! Всё пройдет! — Виски в ладонях сжаты, Жизнь разожмет! — Младой военнопленный, Любовь отпустит вас, но — вдохновенный — Всем пророкочет голос мой крылатый — О том, что жили на земле когда-то Вы, — столь забывчивый, сколь незабвенный! 25 ноября 1918 Ваш нежный рот — сплошное целованье... — И это всё, и я совсем как нищий. Кто я теперь? — Единая? — Нет, тыща! Завоеватель? — Нет, завоеванье! Любовь ли это — или любованье, Пера причуда — иль первопричина, Томленье ли по ангельскому чину — Иль чуточку притворства — по призванью. — Души печаль, очей очарованье, Пера ли росчерк — ах! — не всё равно ли, Как назовут сие уста — доколе Ваш нежный рот — сплошное целованье! Конец ноября 1918 78 Бренные губы и бренные руки Слепо разрушили вечность мою. С вечной Душою своею в разлуке — Бренные губы и руки пою. Рокот божественной вечности — глуше. Только порою, в предутренний час — С темного неба — таинственный глас: — Женщина! — Вспомни бессмертную душу! Конец декабря 1918 108 Развела тебе в стакане Горстку жженых волос. Чтоб не елось, чтоб не пелось, Не пилось, не спалось. Чтобы младость — не в радость, Чтобы сахар — не в сладость, Чтоб не ладил в тьме ночной С молодой женой. Как власы мои златые Стали серой золой, Так года твои младые Станут белой зимой. Чтоб ослеп — оглох, Чтоб иссох, как мох, Чтоб ушел, как вздох. 3 ноября 1918 109 Благодарю, о господь, За Океан и за Сушу, И за прелестную плоть, И за бессмертную душу, И за горячую кровь, И за холодную воду. — Благодарю за любовь. Благодарю за погоду. 9 ноября 1918 79 но Я берег покидал туманный Альбиона.. Батюшков Я берег покидал туманный Альбиона... Божественная высь! Божественная грусть! Я вижу тусклых вод взволнованное лоно И тусклый небосвод, знакомый наизусть. И прислоненного к вольнолюбивой мачте, Укутанного в плащ — прекрасного, как сон, — Я вижу юношу. — О, плачьте, девы, плачьте! Плачь, мужественность! Плачь, туманный Альбион! Свершилось! Он один меж небом и водою! Вот школа для тебя, о ненавистник школ! И в роковую грудь, пронзенною звездою, Царь роковых ветров врывается — Эол. А рокот тусклых вод слагается в балладу О том, как он погиб, звездою заклеймен... Плачь, Юность! Плачь, Любовь! Плачь, Мир! Рыдай, Эллада! Плачь, крошка Ада! Плачь, туманный Альбион! 12 ноября 19 IS 111 Я счастлива жить образцово и просто: Как солнце — как маятник — как календарь. Быть светской пустынницей стройного роста, Премудрой — как всякая божия тварь. Знать: Дух — мой сподвижник, и Дух — Входить без докладу, как луч и как взгляд Жить так, как пишу: образцово и сжато, - Как бог повелел и друзья не велят. 22 ноября 1918 мой вожатый! 112 На смех и на зло: Здравому смыслу, 80 Ясному солнцу, Белому снегу — Я полюбила: Мутную полночь, Льстивую флейту, Праздные мысли. Этому сердцу Родина — Спарта. Помнишь лисёнка, Сердце спартанца? — Легче лисёнка Скрыть под одеждой, Чем утаить вас, Ревность и нежность! 1 декабря 1918 113 Солнце — одно, а шагает по всем городам. Солнце — мое. Я его никому не отдам. Ни на час, ни на луч, ни на взгляд. — Никому. Никогда. Пусть погибают в бессменной ночи города! В руки возьму! Чтоб не смело вертеться в кругу! Пусть себе руки, и губы, и сердце сожгу! В вечную ночь пропадет — погонюсь по следам... Солнце мое! Я тебя никому не отдам! Февраль 1919 114—121. ИЗ ЦИКЛА СТИХИ К СОНЕЧКЕ 1 В мое окошко дождь стучится. Скрипит рабочий над станком. Была я уличной певицей, А ты был княжеским сынком. Я пела про судьбу-злодейку, И с раззолоченных перил 81 Ты мне не рупь и не копейку, - Ты мне улыбку подарил. Но старый князь узнал затею: Сорвал он с сына ордена И повелел слуге-лакею Прогнать девчонку со двора. И напилась же я в ту ночку! Зато в блаженном мире — том Была я — княжескою дочкой, А ты был уличным певцом! 24 апреля 1919 Заря малиновые полосы Разбрасывает на снегу, А я пою нежнейшим голосом Любезной девушки судьбу: О том, как редкостным растением Цвела в светлейших из теплиц: В высокосветском заведении Для благороднейших девиц. Как белым личиком в передничек Ныряла от словца жених; И как перед самим Наследником На выпуске читала стих, И как чужих сирот-проказников Водила в храм и на бульвар, И как потом домой на праздники Приехал первенец-гусар. Гусар! — Еще не кончив с куклами, — Ах! — в люльке мы гусара ждем! О, дом вверх дном! Букварь — вниз буквами! Давайте дух переведем! Посмотрим, как невинно-розовый Цветок сажает на фаянс. Проверим три старинных козыря: Пасьянс — романс — и конраданс. Во всей девчонке — ни кровиночки... Вся, как косыночка, бела. Махнула белою косыночкой, Султаном помахал с седла. И как потом к старухе чопорной Свалилась под ноги, как сноп, И как сам граф, ногами топая, Ее с крыльца спустил — в сугроб... И как потом со свертком капельным (Отцу ненадобным дитём!) В царевом доме воспитательном Прощалася... И как — потом — Предавши розовое личико Пустоголовым мотылькам, Служило бедное девичество Его величества полкам... И как художникам-безбожникам В долг одолжала красоту, И как потом с вором-острожником Толк заводила на мосту... И как рыбак на дальнем взморий Нашел двух туфелек следы... Вот вам старинная история, А мне за песню — две слезы. Апрель 1919 Маленькая сигарера! Смех и танец всей Севильи! Что тебе в том длинном, длинном Чужестранце длинноногом? Оттого, что ноги длинны, — Не суди: приходит первым. И у цапли ноги — длинны: Всё на том же на болоте! Невидаль, что белорук он! И у кошки ручки — белы. Оттого, что белы ручки, — Не суди: ласкает лучше! Невидаль — что белокур он! И у пены — кудри белы, 82 83 И у дыма — кудри белы, И у куры — перья белы! Берегись того, кто утром Подымается без песен, Берегись того, кто трезвым — Как капель — ко сну отходит, Кто от солнца и от женщин Прячется в собор и в погреб, Как ножа бежит — загару, Как чумы бежит — улыбки. Стыд и скромность, сигарера, Украшенье для девицы, Украшенье для девицы, Посрамленье для мужчины. Кто приятелям не должен — Тот навряд ли щедр к подругам. Кто к жидам не знал дороги — Сам жидом под старость станет. Посему, малютка-сердце, Маленькая сигарера, Ты иного приложенья Поищи для красных губок. Губки красные — что розы: Нынче пышут, завтра вянут, Жалко их — на привиденье, И живой души — на камень. J9/9-J937 Москва—Ване Твои руки черны от загару, Твои ногти светлее стекла... — Сигарера! Скрути мне сигару, Чтобы дымом любовь изошла. Скажут люди, идущие мимо: Что с глазами-то? Свет, что ль, не мил? А я тихо отвечу: От дыму. Я девчонку свою продымил! Ландыш, ландыш белоснежный, Розан аленький! Каждый говорил ей нежно: Моя маленькая! — Ликом — чистая иконка. Пеньем — пеночка...— И качал ее тихонько На коленочках. Ходит вправо, ходит влево Божий маятник. И кончалось всё припевом: Моя маленькая! Божьи думы нерушимы, Путь — указанный. Маленьким не быть большими, Вольным — связанными. И предстал — в кого не целят Девки — пальчиком: Божий ангел встал с постели — Вслед за мальчиком. — Будешь цвесть под райским древом, Розан аленький! — Так и кончилась с припевом: Моя маленькая! 16 июня 1919 Два дерева хотят друг к другу. Два дерева. Напротив дом мой. Деревья старые. Дом старый. Я молода, а то б, пожалуй, Чужих деревьев не жалела. То, что поменьше, тянет руки, Как женщина, из жил последних Вытянулось, — смотреть жестоко, Как тянется — к тому, другому, Что старше, стойче и — кто знает? Еще несчастнее, быть может. 84 85 Два дерева: в пылу заката JUST*" - еЩе ПОД Всегда, всегда: одно к другому, Таков закон: одно к другому, Закон один: одно к другому Август 1919 Заря пылала, догорая, Солдатики шагали в ряд. Мне мать сказала, умирая: — Надень мальчишеский наряд. Вся наша белая дорога У них, мальчоночков, в горсти. Девчонке самой легконогой Всё ж дальше сердца не уйти! Мать думала, солдаты пели. И всё, пока не умерла, Подрагивал конец постели: Она танцовщицей была! ...И если сердце, разрываясь, Без лекаря снимает швы, — Знай, что от сердца — голова есть, И есть топор — от головы... Июнь 1920 8 Словно теплая слеза — Капля капнула в глаза. Там, в небесной вышине, Кто-то плачет обо мне. Июнь 1920 122—123. БАБУШКА Когда я буду бабушкой - Годов через десяточек — 86 Причудницей, забавницей, — Вихрь с головы до пяточек! И внук — кудряш — Егорушка Взревет: Давай ружье! Я брошу лист и перышко — Сокровище мое! Мать всплачет: Год три месяца, А уж, гляди, как зол! А я скажу: Пусть бесится! Знать, в бабушку пошел! Егор, моя утробушка! Егор, ребро от ребрышка! Егорушка, Егорушка, Егорий — свет — храбрец! Когда я буду бабушкой — Седой каргою с трубкою! — И внучка, в полночь крадучись, Шепнет, взметнувши юбками: Кого, скажите, бабушка, Мне взять из семерых? — Я опрокину лавочку, Я закружусь, как вихрь. Мать: Ни стыда, ни совести! И в гроб пойдет пляша! А я-то: На здоровьице! Знать, в бабушку пошла! Кто ходок в пляске рыночной — Тот лих и на перинушке, — Маринушка, Маринушка, Марина — синь-моря! А целовалась, бабушка, Голубушка, со сколькими? — Я дань платила песнями, Я дань взымала кольцами. Ни ночки даром проспанной: Всё в райском во саду! — А как же, бабка, господу Предстанешь на суду? 87 Свистят скворцы в скворешнице. Весна-то — глянь! — бела... Скажу: — Родимый, — грешница! Счастливая была! Вы ж, ребрышко от ребрышка, Маринушка с Егорушкой, Моей землицы горсточку Возьмите в узелок. 23 июля 1919 А как бабушке Помирать, помирать, — Стали голуби Ворковать, ворковать, Что ты, старая, Так лихуешься? А она в ответ: Что воркуете? — А воркуем мы Про твою весну! — А лихуюсь я, Что идти ко сну, Что навек засну Сном закованным — Я, бессонная, Я, фартовая! Что луга мои яицкие не скошены, Жемчуга мои бурмицкие не сношены, Что леса мои волы иск не не срублены, На Руси не все мальчишки перелюблены! А как бабушке Отходить, отходить,— Стали голуби В окно крыльями бить. Что уж страшен так, Бабка, голос твой? — Не хочу отдать Девкам — молод цев. — Нагулялась ты, — Пора знать и стыд! — Этой малостью Разве будешь сыт? Что над тем костром Я — холодная, Что за тем столом Я — голодная. А как бабушку Понесли, понесли, — Все-то голуби Полегли, полегли: Книзу — крылышком, Кверху — лапочкой... — Помолитесь, внучки юные, за бабушку! 25 июля 1919 124 Ты меня никогда не прогонишь: Не отталкивают весну! Ты меня и перстом не тронешь: Слишком нежно пою ко сну! Ты меня никогда не ославишь: Мое имя — вода для уст! Ты меня никогда не оставишь: Дверь открыта, и дом твой — пуст! Июль 1919 125. ТЕБЕ — ЧЕРЕЗ СТО ЛЕТ К тебе, имеющему быть рожденным Столетие спустя, как отдышу, — Из самых недр, — как на смерть осужденный, Своей рукой — пишу: — Друг! Не ищи меня! Другая мода! Меня не помнят даже старики. — Ртом не достать! — Через летейски воды Протягиваю две руки. Как два костра, глаза твои я вижу, Пылающие мне в могилу — в ад,__ Ту видящие, что рукой не движет, Умершую сто лет назад. Со мной в руке — почти что горстка пыли — Мои стихи! — я вижу: на ветру Ты ищешь дом, где родилась я — или В котором я умру. На встречных женщин — тех, живых, счастливых, Горжусь, как смотришь, и ловлю слова: — Сборище самозванок! Всё мертвы вы! Она одна жива! Я ей служил служеньем добровольца! Все тайны знал, весь склад ее перстней! Грабительницы мертвых! Эти кольца Украдены у ней! О, сто моих колец! Мне тянет жилы, Раскаиваюсь в первый раз, Что столько я их вкривь и вкось дарила, — Тебя не дождалась! И грустно мне еще, что в этот вечер, Сегодняшний — так долго шла я вслед Садящемуся солнцу, — и навстречу Тебе — через сто лет. Бьюсь об заклад, что бросишь ты проклятье Моим друзьям во мглу могил: — Всё восхваляли! Розового платья Никто не подарил! Кто бескорыстней был?! — Нет, я корыстна! Раз не убьешь, — корысти нет скрывать, Что я у всех выпрашивала письма, Чтоб ночью целовать. Сказать? — Скажу! Небытие — условность. Ты мне сейчас — страстнейший из гостей, И ты откажешь перлу всех любовниц Во имя той — костей. Август 1919 90 Когда-нибудь, прелестное созданье, Я стану для тебя воспоминаньем, Там, в памяти твоей голубоокой Затерянным — так далеко-далёко. Забудешь ты мой профиль горбоносый, И лоб в апофеозе папиросы, И вечный смех мой, коим всех морочу, И сотню — на руке моей рабочей — Серебряных перстней, — чердак-каюту, Моих бумаг божественную смуту... Как в страшный год, возвышены Бедою, Ты — маленькой была, я — молодою. Ноябрь 1919 127 Высоко мое оконце! Не достанешь перстеньком! На стене чердачной солнце От окна легло крестом. Тонкий крест оконной рамы. Мир. — На вечны времена. И мерещится мне: в самом Небе я погребена! Конец ноября 1919 128 Дитя разгула и разлуки, — Ко всем протягиваю руки. Тяну, ресницами плеща, Всех юношей за край плаща. Но Голос: Мариула, в путь! И всех отталкиваю в грудь. Январь 1920 91 129 У первой бабки — четыре сына, Четыре сына — одна лучина, Кожух овчинный, мешок пеньки, — Четыре сына — да две руки! Как ни навалишь им чашку — чисто! Чай, не барчата! — Семинаристы! А у другой — по иному трахту! — У той тоскует в ногах вся шляхта. И вот — смеется у камелька: Сто богомольцев — одна рука! И зацелованными руками Чудит над клавишами, шелками... Обеим бабкам я вышла — внучка: Чернорабочий — и белоручка! Январь 1920 130. ПСИХЕЯ Пунш и полночь. Пунш — и Пушкин, Пунш — и пенковая трубка Пышущая. Пунш — и лепет Бальных башмачков по хриплым Половицам. И — как призрак — В полукруге арки — птицей — Бабочкой ночной — Психея! Шепот: Вы еще не спите? Я — проститься... Взор потуплен. (Может быть, прощенья просит За грядущие проказы Этой ночи?) Каждый пальчик Ручек, павших Вам на плечи, Каждый перл на шейке плавной По сто раз перецелован. И на цыпочках — как пери! — Пируэтом — привиденьем — Выпорхнула. — Пунш — и полночь. Вновь впорхнула: Что за память! Позабыла опахало! Опоздаю... В первой паре Полонеза... Плащ накинув На одно плечо — покорно — Под руку поэт — Психею По трепещущим ступенькам Провожает. Лапки в плед ей Сам укутал, волчью полость Сам запахивает... — С богом! А Психея, К спутнице припав — слепому Пугалу в чепце — трепещет: Не прожег ли ей перчатку Пылкий поцелуй арапа... Пунш и полночь. Пунш и пепла Ниспаденье на персидский Палевый халат — и платья Бального пустая пена В пыльном зеркале... Начало марта 1920 131 Она подкрадётся неслышно — Как полночь в дремучем лесу. Я знаю: в передничке пышном Я голубя Вам принесу. Так: встану в дверях — и ни с места! Свинцовыми гирями — стыд. Но птице в переднике — тесно, И птица — сама полетит! 19 марта 1920 132 Две руки, легко опущенные На младенческую голову! Были — по одной на каждую — Две головки мне дарованы. Но обеими — зажатыми — Яростными — как могла! — Старшую у тьмы выхватывая — Младшей не уберегла. 92 93 Две руки — ласкать-разглаживать Нежные головки пышные. Две руки — и вот одна из них За ночь оказалась лишняя. Светлая — на шейке тоненькой — Одуванчик на стебле! Мной еще совсем не понято, Что дитя мое в земле. Первая половина апреля 1920 133 Большими тихими дорогами, большими тихими шагами... Душа, как камень, в воду брошенный, — Всё расширяющимися кругами... Та глубока — вода и та темна — вода. Душа на все века — схоронена в груди. И так достать ее оттуда надо мне, И так сказать я ей хочу: в мою иди.' 27 апреля 1920 134 Пахнуло Англией — и морем — И доблестью. — Суров и статен. — Так, связываясь с новым горем, Смеюсь, как юнга на канате Смеется в час великой бури, Наедине с господним гневом, В блаженной, обезьяньей дури Пляша над пенящимся зевом. Упорны эти руки, — прочен Канат, — привык к морской метели.' И сердце доблестно, — а впрочем, Не всем же умирать в постели! И вот, весь холод тьмы беззвездной Вдохнув — на самой мачте — с краю — Над разверзающейся бездной — Смеясь! — ресницы опускаю... 27 апреля 1920 94 135 136 Да, вздохов обо мне — край непочатый! А может быть — мне легче быть проклятой! А может быть — цыганские заплаты — Смиренные — мои Не меньше, чем несмешанное злато, Чем белизной пылающие латы Пред ликом судии. Долг плясуна - Долг плясуна — Иное вещество, "ем воздух__ Оставь его. Он Господа своего. 17 мая 1920 • не дрогнуть вдоль каната, забыть, что знал когда-то """* крылатой.' ТЫ - глашатай 137 впрочем Лень-' 17 мая 1920 95 138 140 С. Э. Писала я на аспидной доске, И на листочках вееров поблёклых, И на речном, и на морском песке, Коньками по льду и кольцом на стеклах, — И на стволах, которым сотни зим, И, наконец — чтоб было всем известно! — Что ты любим! любим! любим! — любим! - Расписывалась — радугой небесной. Как я хотела, чтобы каждый цвел В веках со мной! под пальцами моими! И как потом, склонивши лоб на стол, Крест-накрест перечеркивала — имя... Но ты, в руке продажного писца Зажатое! ты, что мне сердце жалишь! Непроданное мной! внутри кольца! Ты — уцелеешь на скрижалях. IS мая 1920 139. ПРИГВОЖДЕНА... Пригвождена к позорному столбу Славянской совести старинной, С змеею в сердце и с клеймом на лбу, Я утверждаю, что — невинна. Я утверждаю, что во мне покой Причастницы перед причастьем, Что не моя вина, что я с рукой По площадям стою — за счастьем. Пересмотрите всё мое добро, Скажите — или я ослепла? Где золото мое? Где серебро? В моей ладони — горстка пепла! И это всё, что лестью и мольбой Я выпросила у счастливых. И это всё, что я возьму с собой В край целований молчаливых. 19 мая 1920 И не спасут ни стансы, ни созвездья. А это называется — возмездье За то, что каждый раз, Стан разгибая над строкой упорной, Искала я над лбом своим просторным Звезд только, а не глаз. Что самодержцем вас признав на веру, — Ах, ни единый миг, прекрасный Эрос, Без вас мне не был пуст! Что по ночам, в торжественных туманах, Искала я у нежных уст румяных — Рифм только, а не уст. Возмездие за то, что злейшим судьям Была — как снег, что здесь, под левой грудью Вечный апофеоз! Что с глазу на глаз с молодым Востоком Искала я на лбу своем высоком Зорь только, а не роз! 20 мая 1920 141 Восхищенной и восхищённой, Сны видящей средь бела дня, Все спящей видели меня, Никто меня не видел сонной. И оттого, что целый день Сны проплывают пред глазами, Уж ночью мне ложиться — лень. И вот, тоскующая тень, Стою над спящими друзьями. Между 21 и 30 мая 1920 142 Кто создан из камня, кто создан из глины, — А я серебрюсь и сверкаю! Мне дело — измена, мне имя — Марина, Я — бренная пена морская. 96 4 М. Цветаева 97 Кто создан из глины, кто создан из плоти — Тем гроб и надгробные плиты... — В купели морской крещена — ив полете Своем — непрестанно разбита! Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сети Пробьется мое своеволье. Меня — видишь кудри беспутные эти? — Земною не сделаешь солью. Дробясь о гранитные ваши колена, Я с каждой волной — воскресаю! Да здравствует пена — веселая пена — Высокая пена морская! 23 мая 1920 143 Я не танцую, — без моей вины Пошло волнами розовое платье. Но вот обеими руками вдруг Перехитрён, накрыт и пойман — ветер. Молчит, хитрец. — Лишь там, внизу колен, Чуть-чуть в краях подрагивает. — Пойман! О, если б Прихоть я сдержать могла, Как разволнованное ветром платье! 24 мая 1920 144—145. ДВЕ ПЕСНИ 1 И что тому костер остылый, Кому разлука — ремесло! Одной волною накатило, Другой волною унесло. Ужели в раболепном гневе За милым поползу ползком — Я, выношенная во чреве Не материнском, а морском! Кусай себе, дружочек родный, Как яблоко — весь шар земной! Беседуя с пучиной водной, Ты всё ж беседуешь со мной. Подобно земнородной деве, Не скрестит две руки крестом — Дщерь, выношенная во чреве Не материнском, а морском! Нет, наши девушки не плачут, Не пишут и не ждут вестей! Нет, снова я пущусь рыбачить Без невода и без сетей! Какая власть в моем напеве, — Одна не ведаю о том, — Я, выношенная во чреве Не материнском, а морском. Когда-нибудь, морские струи Разглядывая с корабля, Ты скажешь: Я любил — морскую! Морская канула — в моря! В коралловом подводном древе Не ты ль — серебряным хвостом, Дщерь, выношенная во чреве Не материнском, а морском! 13 июня 1920 Вчера еще в глаза глядел, А нынче — всё косится в сторону! Вчера еще до птиц сидел, — Всё жаворонки нынче — вороны! Я глупая, а ты умен, Живой, а я остолбенелая. О вопль женщин всех времен: Мой милый, что тебе я сделала?! И слезы ей — вода, и кровь — Вода, — в крови, в слезах умылася! Не мать , а мачеха — Любовь: Не ждите ни суда, ни милости. Увозят милых корабли, Уводит их дорога белая... И стон стоит вдоль всей земли: Мой милый, что тебе я сделала? 98 99 Вчера еще — в ногах лежал! Равнял с Китайскою державою! Враз обе рученьки разжал, — Жизнь выпала — копейкой ржавою! Детоубийцей на суду Стою — немилая, несмелая. Я и в аду тебе скажу: Мой милый, что тебе я сделала? Спрошу я стул, спрошу кровать: За что, за что терплю и бедствую? Отцеловал — колесовать: Другую целовать, — ответствуют. Жить приучил в самом огне, Сам бросил — в степь заледенелую! Вот что ты, милый, сделал мне! Мой милый, что тебе — я сделала? Всё ведаю — не прекословь! Вновь зрячая — уж не любовница! Где отступается Любовь, Там подступает Смерть-садовница. Само — что дерево трясти! — В срок яблоко спадает спелое... — За всё, за всё меня прости, Мой милый, — что тебе я сделала! 14 июня 1920 146. ВОЛК Было дружбой, стало службой. Бог с тобою, брат мой волк! Подыхает наша дружба: Я тебе не дар, а долг! Заедай верстою версту, Отсылай версту к версте! Перегладила по шерстке, — Стосковался по тоске! Не взвожу тебя в злодеи, — Не твоя вина — мой грех: 100 Ненасытностью своею Перекармливаю всех! Чем на вас с кремнем-огнивом В лес ходить — как бог судил, — К одному бабьё ревниво: Чтобы лап не остудил. Удержать — перстом не двину: Перст — не шест, а лес велик. Уноси свои седины, Бог с тобою, брат мой клык! Прощевай, седая шкура! И во сне не вспомяну! Новая найдется дура — Верить в волчью седину. Октябрь 1920 147 Любовь! Любовь! И в судорогах и в гробе Насторожусь — прельщусь — смущусь — рванусь. О милая! Ни в гробовом сугробе, Ни в облачном с тобою не прощусь. И не на то мне пара крыл прекрасных Дана, чтоб на сердце держать пуды. Спеленутых, безглазых и безгласных Я не умножу жалкой слободы. Нет, выпростаю руки, — стан упругий Единым взмахом из твоих пелён, Смерть, выбью! — Верст на тысячу в округе Растоплены снега — и лес спален. И если всё ж — плеча, крыла, колена Сжав — на погост дала себя увезть, — То лишь затем, чтобы, смеясь над тленом, Стихом восстать — иль розаном расцвесть! Около 28 ноября 1920 148 Знаю, умру на заре! На которой из двух, Вместе с которой из двух — не решить по заказу! Ах, если б можно, чтоб дважды мой факел потух! Чтоб на вечерней заре и на утренней сразу! 101 Пляшущим шагом прошла по земле! — Неба дочь! С полным передником роз! — Ни ростка не наруша! Знаю, умру на заре! — Ястребиную ночь Бог не пошлет по мою лебединую душу! Нежной рукой отведя нецелованный крест, В щедрое небо рванусь за последним приветом. Прорезь зари — и ответной улыбки прорез... — Я и в предсмертной икоте останусь поэтом! Декабрь 1920 149. РОЛАНДОВ РОГ Как нежный шут о злом своем уродстве, Я повествую о своем сиротстве... За князем — род, за серафимом — сонм, За каждым — тысячи таких, как он, Чтоб, пошатнувшись, — на живую стену Упал и знал — что тысячи на смену! Солдат — полком, бес — легионом горд, За вором — сброд, а за шутом — всё горб. Так, наконец, усталая держаться Сознаньем: перст и назначеньем: драться, Под свист глупца и мещанина смех — Одна из всех — за всех — противу всех! — Стою и шлю, закаменев от взлёту, Сей громкий зов в небесные пустоты. И сей пожар в груди тому залог, Что некий Карл тебя услышит, Рог! Март 1921 150—156. УЧЕНИК Сказать — задумалась о чем? В дождь •— под одним плащом, В ночь — под одним плащом, потом В гроб — под одним плащом. 1 Быть мальчиком твоим светлоголовым, — О, через все века! — За пыльным пурпуром твоим брести в суровом Плаще ученика. Улавливать сквозь всю людскую гущу Твой вздох животворящ — Душой, дыханием твоим живущей, Как дуновеньем — плащ. Победоноснее царя Давида Чернь раздвигать плечом. От всех обид, от всей земной обиды Служить тебе плащом. Быть между спящими учениками Тем, кто во сне — не спит. При первом чернью занесенном камне Уже не плащ — а щит! (О, этот стих не самовольно прерван! Нож чересчур остёр!) ...И — дерзновенно улыбнувшись — первым Взойти на твой костер. IS апреля 1921 Есть некий час... Тютчев Есть некий час — как сброшенная к лажа: Когда в себе гордыню укротим. Час ученичества — он в жизни каждой Торжественно-неотвратим. Высокий час, когда, сложив оружье К ногам указанного нам — перстом, Мы пурпур воина на мех верблюжий Сменяем на песке морском. О этот час, на подвиг нас — как голос, Вздымающий из своеволья дней! О этот час, когда, как спелый колос, Мы клонимся от тяжести своей. И колос взрос, и час веселый пробил, И жерновов возжаждало зерно. Закон! Закон! Еще в земной утробе Мной вожделенное ярмо. 102 103 Час ученичества! Но зрим и ведом Другой нам свет, — еще заря зажглась. Благословен ему грядущий следом Ты — одиночества верховный час! 15 апреля 1921 Солнце Вечера — добрее Солнца в полдень. Изуверствует — не греет - Солнце в полдень. Отрешеннее и кротче Солнце — к ночи. Умудренное, — не хочет Бить нам в очи. Простотой своей тревожа - Королевской, Солнце Вечера — дороже Песнопевцу! Распинаемое тьмой Ежевечерне, Солнце Вечера — не кланяется Черни... Низвергаемый с престолу, Вспомни — Феба! Низвергаемый — не долу Смотрит — в небо! О, не медли на соседней Колокольне! Быть хочу твоей последней Колокольней. 16 апреля 1921 Пало прениже волн Бремя дневное. Тихо взошли на холм Вечные — двое. 104 TQCHO — плечо с плечом — Встали в молчанье. Два — под одним плащом — Ходят дыханья. Завтрашних спящих войн Вождь — и вчерашних, Молча стоят двойной Черною башней. Змия мудрей стоят, Голубя кротче. — Отче, возьми в назад, В жизнь свою, отче! Через всё небо — дым Воинств господних. Борется плащ, двойным Вздохом приподнят. Ревностью взор разъят, Молит и ропщет... — Отче, возьми в закат, В ночь свою, отче! Празднуя ночи вход, Дышат пустыни. Тяжко — как спелый плод - Падает: Сыне!..Смолкло в своем хлеву Стадо людское. На золотом холму Двое — в покое... 19 апреля 1921 Был час чудотворен и полк, Как древние были. Я помню — бок 6 бок — на холм, Я помню — всходили... Ручьев ниспадающих речь Сплеталась предивно С плащом, ниспадающим с плеч Волной неизбывной. 105 Всё выше, всё выше — высот Последнее злато. Сновидческий голос: Восход Навстречу Закату. 21 апреля 1921 Всё великолепье Труб — лишь только лепет Трав — перед тобой. Всё великолепье Бурь — лишь только щебет Птиц — перед тобой. Всё великолепье Крыл — лишь только трепет Век — перед тобой. 23 апреля 1921 По холмам • Под лучом - Сапожком - За плащом По пескам - Под лучом - Сапожком - За плащом - круглым и смуглым, сильным и пыльным, робким и кротким — - рдяным и рваным. - жадным и ржавым, - жгущим и пьющим, робким и кротким — - следом и следом. По волнам — лютым и вздутым, Под лучом — гневным и древним, Сапожком — робким и кротким — За плащом — лгущим и лгущим. 25 апреля 1921 157. ПЕРВОЕ СОЛНЦЕ О первое солнце над первым лбом! И эти — на солнце прямо — Дымящие — черным двойным жерлом Большие глаза Адама. О первая радость, о первый яд Змеиный — под грудью левой! В высокое небо вперенный взгляд: Адам, проглядевший Еву! Врожденная рана высоких душ, О Зависть моя! О Ревность! О всех мне Адамов затмивший — Муж: Крылатое солнце древних! 10 мая 1921 158—163. ИЗ ЦИКЛА РАЗЛУКА Всё круче, всё круче Заламывать руки! Меж нами не версты Земные, — Разлуки Небесные реки, лазурные земли, Где друг мой навеки уже — Неотъемлем. Стремит столбовая В серебряных сбруях. Я рук не ломаю! Я только тяну их — Без звука! — Как дерево-машет-рябина — В разлуку, Вослед журавлиному клину. Стремит журавлиный, Стремит безоглядно. Я спеси не сбавлю! Я в смерти — нарядной Пребуду! твоей быстроте златоперой Последней опорой В потерях простора! Июнь 1921 Смуглой оливой Скрой изголовье! 106 107 Боги ревнивы К смертной любови. Каждый им шелест Внятен и шорох. Знай, не тебе лишь Юноша дорог. Роскошью майской Кто-то разгневан. Остерегайся Зоркого неба! Думаешь — скалы Манят, утесы, Думаешь — славы Медноголосый Зов его — в гущу. Грудью на копья? Вал восстающий — Думаешь — топит? Дольнее жало — Веришь — вонзилось? Пуще опалы — Царская милость! Плачешь — что поздно Бродит в низинах. Не земнородных Бойся — незримых! Каждый им волос Ведом на гребне. Тысячеоки Боги, как древле. Бойся не тины — Тверди небесной! Ненасытимо — Сердце Зевеса! 15 июня 1921 Тихонько Рукой осторожной и тонкой 108 Распутаю путы: Рученки, — и, ржанью Послушная, зашелестит амазонка По звонким, пустым ступеням расставанья. Топочет и ржет В осиянном пролете Крылатый. — В глаза — полыханье рассвета. Рученки, рученки! Напрасно зовете: Меж нами — струистая лестница Леты. 27 июня 1921 Седой — не увидишь, Большим — не увижу. Из глаз неподвижных Слезинки не выжмешь. На всю твою муку Раззор — плач: — Брось руку! Оставь плащ! В бесстрастии Каменноокой камеи, В дверях не помедлю — Как матери медлят: (Всей тяжестью крови, Колен, глаз — В последний земной Раз!) Не крадущимся перешибленным зверем, — Нет, каменной глыбою Выйду из двери — Из жизни. — О чем же Слезам течь, Раз — камень с твоих Плеч! На камень! — Уже Широтою орлиною — Плащ! — и уже по лазурным стремнинам 109 В тот град осиянный, Куда — взять Не смеет дитя Мать. 28 июня 1921 Зевес — Молись! 29 июня 1921 Ростком серебряным Рванулся ввысь. Чтоб не узрел его Зевес — Молись! При первом шелесте Страшись и стой Ревнивы к прелести Они мужской. Звериной челюсти Страшней — их зов. Ревниво к прелести Гнездо богов. Цветами, лаврами Заманят ввысь. Чтоб не избрал его Зевес — Молись! Всё небо в грохоте Орлиных крыл. Всей грудью грохайся, Чтоб не сокрыл. В орлином грохоте — О клюв! о кровь! — Ягненок крохотный Повис — Любовь. . Простоволосая, Всей грудью — ниц.. Чтоб не вознес его Я знаю, я знаю, Что прелесть земная, Что эта резная Прелестная чаша — Не более наша, Чем воздух, Чем звезды, Чем гнезда, Повисшие в зорях. Я знаю, я знаю, Кто чаше — хозяин! Но легкую ногу вперед — башней В орЛйную высь! И крылом — чашу От грозных и розовых уст — Бога! 30 июня 1921 164—167. ОТРОК Геликону 1 Пустоты отроческих глаз! Провалы — В лазурь! Как ни черны — лазурь! Игралища для битвы небывалой, Дарохранительницы бурь. Зеркальные! Ни зыби в них, ни лона. Вселенная в них правит ход. Лазурь! Лазурь! Пустынная до звона, — Книгохранилища пустот! Провалы отроческих глаз! — Пролеты! Душ раскаленных — водопой. Оазисы! — Чтоб всяк хлебнул и отпил, И захлебнулся пустотой. ПО 111 Пью — не напьюсь. Вздох — и огромный выдох, И крови ропщущей подземный гул. Так по ночам, тревожа сон Давидов, Захлебывался царь Саул. 25 августа 1921 2 Огнепоклонник! Красная масть! Завороженный и ворожащий! Как годовалый — в красную пасть Льва, в пурпуровую кипь, в чащу — Око и бровь! Перст и ладонь! В самый огонь! В самый огонь! Огнепоклонник! Страшен твой бог! Пляшет твой бог, насмерть ударив! Думаешь — глаз? Красный всполох — Око твое! — Перебег зарев! А пока жив — прядай и сыпь В самую кипь! В самую кипь! Огнепоклонник! Не опалюсь! По мановенью — горят, гаснут! Огнепоклонник! Не поклонюсь! В черных пустотах твоих красных Стройную мощь выкрутив в жгут — Мой это бьет — красный лоскут! 27 августа 1921 Простоволосая Агарь — сижу, В широкоокую печаль — гляжу. В печное зарево раскрыв глаза — Пустыни карие — твои глаза, — Забывши: Верую, купель, потир, — Справа-налево в них читаю — мир! Орлы и гады в них, и лунный год, — Весь грустноглазый твой, чужой народ. Пески и зори в них, и плащ вождя... Как ты в огонь глядишь — я на тебя. 112 Пески не кончатся... Сынок, ударь! Простой поденщицей была Агарь. Босая, темная бреду, в тряпье... — И уж не помню я, что там — в котле!. 28 августа 1921 Виноградины тщетно в садах ржавели, И наложница, тщетно прождав, уснула. Палестинские жилы! — Смолы тяжёле Протекает в вас древняя грусть Саула. Пятидневною раною рот запекся. Тяжек ход твой, о кровь, приближаясь к сроку! Так давно уж Саулу-царю не пьется, Так давно уже землю пытает око. Иерихонские розы горят на скулах, И работает грудь наподобье горна. И влачат, и влачат этот вздох Саулов Палестинские отроки с кровью черной. 30 августа 1921 168. СИВИЛЛА И ЮНОША Веками, веками Свергала, взводила. Горбачусь — из серого камня — Сивилла. Пустынные очи Упорствуют в землю. Уже не пророчу, — Зубов не разъемлю. О дряхлом удаве Презренных сердец — Лепечет, лепечет о славе юнец. Свинцовые веки Смежила — не выдать! Свинцовые веки Смеженные — видят: ИЗ В сей нищенской жизни — Лишь час величавый! Из серого камня — глади! — твоя слава. 0 дряхлом удаве Презренных сердец — Лепечет, лепечет о славе юнец. 1 сентября 1921 169. МАЯКОВСКОМУ Превыше крестов и труб, Крещенный в огне и дыме, Архангел-тяжелоступ — Здорово, в веках Владимир! Он возчик и он же конь, Он прихоть и он же право. Вздохнул, поплевав в ладонь: — Держись, ломовая слава! Певец площадных чудес — Здорово, гордец чумазый, Что камнем — тяжеловес Избрал, не прельстясь алмазом. Здорово, булыжный гром! Зевнул, козырнул — и снова Оглоблей гребет — крылом Архангела ломового. 18 сентября 1921 Старая сброшена — Новой жди! Старую кожу, Прохожий, жги! Чтоб уж и не было Нам: вернись! Чтобы ни следу От старых риз! Снашивай, сбрасывай Старый день! В ризнице нашей — Семижды семь! 16 октября 1921 171—174. ХВАЛА АФРОДИТЕ 1 Блаженны дочерей твоих, Земля, Бросавшие для боя и для бега. Блаженны — в Елисейские поля Вступившие, не обольстившись негой. Там лавр растет, жестоколист и трезв, Лавр-летописец, горячитель боя. — Содружества заоблачный отвес Не променяю на юдоль Любови. 17 октября 1921 170. ЗМЕЙ Семеро, семеро Славлю дней! Семь твоих шкур твоих Славлю, Змей! Пустопорожняя Дань земле — Старая кожа Лежит на пне. Уже богов — не те уже щедроты На берегах — не той уже реки. В широкие закатные ворота, Венерины, летите, голубки! Я ж, на песках похолодевших лежа, В день отойду, в котором нет числа... Как змей на старую взирает кожу — Я молодость свою переросла. 17 октября 1921 114 115 Тщетно, в ветвях заповедных кроясь, Нежная стая твоя гремит. Сластолюбивый роняю пояс, Многолюбивый роняю мирт Тяжкоразящей стрелой тупою Освободил меня твой же сын. — Так, о престол моего покоя, Пеннорожденная, пеной сгинь! 18 октября 1921 Сколько их, сколько их ест из рук, Белых и сизых! Целые царства воркуют вкруг Уст твоих, Низость! Не переводится смертный пот В золоте кубка И полководец гривастый льнет Белой голубкой Каждое облако в час дурной Грудью круглится. В каждом цветке придорожном — твой Лик, Дьяволица! Бренная пена, морская соль .. В пене и в муке — Повиноваться тебе доколь, Камень безрукий? 23 октября 1921 175 С такою силой в подбородок руку Вцепив, что судорогой вьется рот, С такою силою поняв разлуку, Что, кажется, и смерть не разведет, — Так знаменосец покидает знамя, Так на помосте матерям. Пора!, Так в ночь глядит — последними глазами Наложница последнего царя. 24 октября 1921 176—177. МОЛОДОСТЬ Молодость моя! Моя чужая Молодость! Мой сапожок непарный! Воспаленные глаза сужая, Так листок срывают календарный. Ничего из всей твоей добычи Не взяла задумчивая Муза, Молодость моя! Назад не кличу. Ты была мне ношей и обузой. Ты в ночи начесывала гребнем, Ты в ночи оттачивала стрелы. Щедростью твоей давясь, как щебнем, За чужие я грехи терпела. Скипетр тебе вернув до сроку — Что уже душе до яств и брашна! Молодость моя! Моя морока — Молодость! Мой лоскуток кумашный! IS ноября 1921 Скоро уж из ласточек — в колдуньи! Молодость! Простимся накануне Постоим с тобою на ветру. Смуглая моя! Утешь сестру! Полыхни малиновою юбкой, Молодость моя! Моя голубка Смуглая! Раззор моей души! Молодость моя! Утешь, спляши! Полосни лазоревою шалью, Шалая моя! Пошалевали Досыта с тобой! Спляши, ошпарь! Золотце мое — прощай, янтарь! Неспроста руки твоей касаюсь, Как с любовником с тобой прощаюсь. Вырванная из грудных глубин — Молодость моя! — Иди к другим! 20 ноября 1921 116 117 178. МУЗА Ни грамот, ни праотцев, Ни ясного сокола. Идет-отрывается, — Такая далекая! Под смуглыми веками — Пожар златокрылый. Рукою обветренной Взяла — и забыла. Подол неподобранный, Ошметок оскаленный. Не злая, не добрая, А так себе: дальняя. Не плачет, не сетует: Рванул — так и милый! Рукою обветренной Дала — и забыла. Забыла — и россыпью Гортанною, клекотом... — Храни ее, господи, Такую далекую! 19 ноября 1921 179. ОРФЕЙ Так плыли: голова и лира, Вниз, в отступающую даль. И лира уверяла: — мира! А губы повторяли: — жаль! Крово-серебряный, сереброКровавый след двойной лия, Вдоль обмирающего Гебра — Брат нежный мой! сестра моя! Порой, в тоске неутолимой, Ход замедлялся головы. Но лира уверяла: — мимо! А губы ей вослед: — увы! В даль-зыблющимся изголовьем Сдвигаемые, как венцом, — Не лира ль истекает кровью? Не волосы ли — серебром? Так, лестницею нисходящей Речною — в колыбель зыбей. Так, к острову тому, где слаще, Чем где-либо, — лжет соловей.. Где осиянные останки? Волна соленая, — ответь! Простоволосой поселянки, Быть может вытянула сеть? / декабря 1921 180 По нагориям, По восхолмиям, Вместе с зорями, С колокольнями, Конь без удержу, — Полным парусом! - В завтра путь держу, В край без праотцев. Не орлицей звать И не ласточкой. Не крестите, — Не родилась еще! Суть двужильная, Чужедальняя. Вместе с пильнями, С наковальнями, Вздох — без бдыши, Лоб — без огляди, В завтра путь держу Потом огненным. Пни да рытвины, — Не взялась еще! Не судите! Не родилась еще! 118 119 Тень — вожатаем, Тело — за версту! Поверх закисей, Поверх ржавостей, Поверх старых вер, Новых навыков, В завтра, Русь, — поверх Внуков — к правнукам! (Мертвых Китежей Что нам — пастбища?) Возлюбите! Не родилась еще! Серпы убраны, Столы с яствами. Вместе с судьбами, Вместе с царствами, Полукружием, — Солнцем за море! — В завтра взор межу: — Есмь! — Адамово. Дыхом-пыхом — дух! Одни — поножи. — Догоняй, лопух: На седьмом уже! 22 января 1922 Ш И. Эренбургу А сугробы подаются, Скоро расставаться. Прощай, вьюг-твоих-приютство, Воркотов — приятство. Веретен ворчливых царство, Волков белых — рьянство. Сугроб теремной, боярский, Столбовой, дворянский. Белокаменный, приютский Для сестры, для братца... 120 А сугробы подаются, Скоро расставаться. Ах, в раззор, в раздор, в разводство Широки — воротцы! Прощай, снег, зимы сиротской Даровая роскошь! Прощай, след незнам, непытан, Орлов белых свита, Прощай, грех, снежком покрытый, По снегам размытый. Горбуны-горбы-верблюдцы — Прощай, домочадцы! А сугробы подаются, Скоро расставаться. Голытьбе с любовью долог День весенний, звонный. Где метель: покров-наш-полог, Голова приклонна! Цельный день грызет, докучня, Леденцовы зерна. Дребезга, дрызга, разлучня, Бойня, живодерня. День — с ремень, ноченька куца: Ни начать, ни взяться... А сугробы подаются. Скоро расставаться... В две руки беру — за обе: Ну — не оторвуся? В две руки из ям-колдобин — Дорогие бусы. Расколдован, разморожен Путь, ручьям запродан. Друг! Ушли мои ворожбы По крутым сугробам... Не гляди, что слезы льются: Вода — может статься! Раз сугробы подаются — Пора расставаться! 12 марта 1922 121 182. НА ЗАРЕ... 184—188. ИЗ ЦИКЛА ЗЕМНЫЕ ПРИМЕТЫ На заре — наимедленнейшая кровь, На заре — наиявственнейшая тишь. Дух от плоти косной берет развод, Птица клетке костной дает развод, Око зрит — невидимейшую даль, Сердце зрит — невидимейшую связь... Ухо пьет — неслыханнейшую молвь... Над разбитым Игорем плачет Див. 17 марта 1922 183 Лютая юдоль. Дольняя любовь. Руки: свет и соль. Губы: смоль и кровь. Левогрудый гром Лбом подслушан был. Так — о камень лбом — Кто тебя любил? Бог с замыслами! Бог с вымыслами! Вот: жаворонком, вот: жимолостью, Вот: пригоршнями — вся выплеснута, С моими дикостями — и тихостями, С моими радугами заплаканными, С подкрадываньями, забарматываньями. Милая ты жизнь! Жадная еще! Ты запомни вжим В правое плечо. Щебеты во тьмах... С птицами встаю! Мой веселый вмах В летопись твою. 2 июня 1922 Берлин 1 Так, в скудном труженичестве дней, Так, в трудной судорожности к ней, Забудешь дружественный хорей Подруги мужественной своей. Ее суровости горький дар, И легкой робостью скрытый жар, И тот беспроволочный удар, Которому имя — даль. Все древности, кроме: дай и мой, Все ревности, кроме той, земной, Все верности, — но и в смертный бой Неверующим Фомой. Мой неженка! Сединой отцов: Сей беженки не бери под кров! Да здравствует левогрудый ков Немудрствующих концов! Но, может, в щебетах и в счетах От вечных женственностей устав — И вспомнишь руку мою без прав И мужественный рукав. Уста, не требующие смет, Права, не следующие вслед, Глаза, не ведающие век, Исследующие: свет. IS июня 1922 Ищи себе доверчивых подруг, Не выправивших чуда на число. Я знаю, что Венера — дело рук, Ремесленник, — и знаю ремесло: От высокоторжественных немот До полного попрания души: Всю лестницу божественную — от: Дыхание мое — до: не дыши! 18 июня 1922 122 123 Руки — ив круг Перепродаж и переуступок! Только бы губ, Только бы рук мне не перепутать! Этих вот всех Суетностей, от которых сна нет. Руки воздев. Друг, заклинаю свою же память! Чтобы в стихах (Свалочной яме моих высочеств!) Ты не зачах. Ты не усох наподобье прочих. Чтобы в груди (В тысячегрудой моей могиле Братской!) — дожди Тысячелетий тебя не мыли... Тело меж тел, — Ты, что мне пропадом был двухзвёздным! Чтоб не истлел С надписью: не опознан. 9 июля 1922 Удостоверишься — повремени! — Что, выброшенной на солому, Не надо было ей ни славы, ни Сокровищницы Соломона. Нет, руки за голову заломив, — Глоткою соловьиной! — Не о сокровищнице — Суламифь: Горсточке красной глины! 12 июля 1922 Дабы ты меня не видел В жизнь — пронзительной, незримой Изгородью окружусь. 124 Жимолостью опояшусь, Изморозью опушусь. Дабы ты меня не слушал В ночь — в премудрости старушьеи: Скрытничестве — укреплюсь. Шорохами опояшусь, Шелестами опушусь. Дабы ты во мне не слишком Цвел — по зарослям: по книжкам Заживо запропащу: Вымыслами опояшу, Мнимостями опушу. 25 июня 1922 189 Здравствуй! Не стрела, не каменьЯ! — живейшая из жен: Жизнь. Обеими руками В твой невыспавшийся сон. Дай! (На языке двуостром: На! — Двуострота змеи!) Всю меня в простоволосой Радости моей прими! Льни! — Сегодня день на шхуне, — Льни! — на лыжах! — Льни! — льняной! Я сегодня в новой шкуре Вызолоченной, седьмой! — Мой! — и о каких наградах Рай — когда в руках, у рта — Жизнь: распахнутая радость Поздороваться с утра! 25 июня 1922 190 В пустынной храмине Троилась — ладаном 125 Зерном и пламенем На темя падала... В ночные клёкоты Вступала — ровнею. — Я буду крохотной Твоей жаровнею: Домашней утварью: Тоску раскуривать, Ночную скуку гнать, Земные руки греть! С груди безжалостной Богов — пусть сброшена! Любовь досталась мне Любая: большая! С такими путами! С такими льготами! Пол-жизни? — Всю тебе! По-локоть? — Вот она! За то, что требуешь, За то, что мучаешь, За то, что бедные Земные руки есть... Тщета! — Не выверишь По амфибрахиям! В груди пошире лишь Глаза распахивай, Гляди: не Логосом Пришла, не Вечностью: Пустоголовостью Твоей щебечущей К груди... — Не властвовать! Без слов и на слово — Любить... Распластаннейшей В мире — ласточкой! 26 июня 1922 Берлин 191—192. ИЗ ЦИКЛА СИВИЛЛА 1 Сивилла: выжжена, сивилла: ствол. Все птицы вымерли, но бог вошел. Сивилла: выпита, сивилла: сушь. Все жилы высохли: ревностен муж! Сивилла: выбыла, сивилла: зев Доли и гибели! — Древо меж дев. Державным деревом в лесу нагом — Сначала деревом шумел огонь. Потом, под веками — вразбег, врасплох, Сухими реками взметнулся бог. И вдруг, отчаявшись искать извне, Сердцем и голосом упав: во мне! Сивилла: вещая! Сивилла: свод! Так благовещенье свершилось в тот Час нестареющий, так в седость трав Бренная девственность, пещерой став Дивному голосу... — так в звездный вихрь Сивилла: выбывшая из живых. 5 августа 1922 Прага Каменной глыбой серой, С веком порвав родство. Тело твое — пещера Голоса твоего. Недрами — в ночь, сквозь слепость Век, слепотой бойниц. Глухонемая крепость Над пестротою жниц. Кутают ливни плечи В плащ, плесневеет гриб. 126 127 Тясячелетья плещут У столбняковых глыб. Горе горе! Под толщей Век, в прозорливых тьмах — Глиняные осколки Царств и дорожный прах Битв... 6 августа 1922 193—201. ДЕРЕВЬЯ Моему чешскому другу, Анне Антоновне Тесковой В смертных изверясь, Зачароваться не тщусь. В старческий вереск, В среброскользящую сушь, — Пусть моей тени Славу трубят трубачи! — В вереск-потери, В вереск-сухие ручьи. Старческий вереск! Голого камня нарост! Удостоверясь В тождестве наших сиротств, Сняв и отринув Клочья последней парчи — В вереск-руины, В вереск-сухие ручьи. Жизнь: двоедушье Дружб и удушье уродств. Седью и сушью (Ибо вожатый — суров), Ввысь, где рябина Краше Давида-царя! В вереск-седины, В вереск-сухие моря. 5 сентября 1922 128 5 M. Цветаева Когда обидой — опилась Душа разгневанная, Когда семижды зареклась Сражаться с демонами — Не с теми, ливнями огней В бездну нисхлестнутыми: С земными низостями дней, С людскими косностями, — Деревья! К вам иду! Спастись От рева рыночного! Вашими вы маха ми ввысь Как сердце выдышано! Дуб богоборческий! В бои Всем корнем шествующий! Ивы-провидицы мои! Березы-девствен н и цы! Вяз — яростный Авессалом, На пытке вздыбленная Сосна — ты, уст моих псалом: Горечь рябиновая... К вам! В живоплещущую ртуть Листвы — пусть рушащейся! Впервые руки распахнуть! Забросить рукописи! Зеленых отсветов рои... Как в руки — плещущие... Простоволосые мои, Мои трепещущие! 8 сентября 1922 Купальщицами, в легкий круг Сбитыми — стаей Нимф-охранительниц — и вдруг, Гривы взметая, В закинутости лбов и рук, — Свиток развитый! — 129 8 пляске, кончающейся вдруг Взмахом защиты — Длинною руку на бедро... Вытянув выю... Березовое серебро, Ручьи живые! 9 сентября 1922 Други! Братственный сонм! Вы, чьим взмахом сметен След обиды земной. Лес! — Элизиум мой! В громком таборе дружб Собутыльница душ Кончу, трезвость избрав, День — в тишайшем из братств. Ах, с топочущих стогн В легкий жертвенный огнь Рощ! В великий покой Мхов! В струение хвои... Древа вещая весть! Лес, вещающий: Есть Здесь, над сбродом кривизн — Совершенная жизнь: Где ни рабств, ни уродств, Там, где всё во весь рост, Там, где правда видней: По ту сторону дней... 17 сентября 1922 Беглецы? Вестовые? Отзовись, коль живые! Чернецы верховые, В чащах бога узрев? Сколько мчащих сандалий! Сколько пышущих зданий! 130 Сколько гончих и ланей — В убеганьи дерев! Лес! Ты нынче — наездник! То, что люди болезнью Называют: последней Судорогою древес — Это — в платье просторном - Отрок, нектаром вскормлен. Это — сразу и с корнем Ввысь сорвавшийся лес! Нет, иное: не хлопья — В сухолистом потопе! Вижу: опрометь копий! Слышу: рокот кровей! И в разверстой хламиде Пролетая — кто видел?! — То Саул за Давидом: Смуглой смертью своей! 3 октября 1922 Не краской, не кистью! Свет — царство его, ибо сед. Ложь — красные листья: Здесь свет, попирающий цвет. Цвет, попранный светом. Свет — цвету пятою на грудь. Не в этом, не в этом ли: тайна, и сила, и суть Осеннего леса? Над тихою заводью дней Как будто завеса Рванулась — и грозно за ней... Как будто бы сына Провидишь сквозь ризу разлук - Слова: Палестина Встают, и Элизиум вдруг... Струенье... Сквоженье... Сквозь трепетов мелкую вязь — 131 Свет, смерти блаженнее, И — обрывается связь. Осенняя седость. Ты, Гётевский апофеоз! Здесь многое спелось, А больше еще — расплелось. Так светят седины: Так древние главы семьи — Последнего сына, Последнейшего из семи — В последние двери — Простертым свечением рук... (Я краске не верю! Здесь пурпур — последний из слуг!) ...Уже и не светом: Каким-то свеченьем светясь... Не в этом, не в этом ли — и обрывается связь. Так светят пустыни. И — больше сказав, чем могла: Пески Палестины, Элизиума купола... 9 октября 1922 Та, что без видения спала, — Вздрогнула и встала. В строгой постепенности псалма, Зрительною скалой — Сонмы просыпающихся тел: Руки! — Руки! — Руки! Словно воинство под градом стрел, Спелое для муки. Свитки рассыпающихся в прах Риз, сквозных как сети. Руки, прикрывающие пах, (Девственниц!) — и плети Старческих, не знающих стыда... Отроческих — птицы! Конницею на трубу суда! Стан по поясницу Выпростав из гробовых пелён — Взлет седобородый: Есмь! — Переселенье! — Легион! Целые народы Выходцев! — На милость и на гнев! Вйди! — Буди! — Вспомни! ...Несколько взбегающих дерев Вечером, на всхолмье. 13 октября 1922 Кто-то едет — к смертной победе. У деревьев — жесты трагедий. Иудеи — жертвенный танец! У деревьев — трепеты таинств. Это — заговор против века: Веса, счета, времени, дроби. Се — разодранная завеса: У деревьев — жесты надгробий... Кто-то едет. Небо — как въезд. У деревьев — жесты торжеств. 7 мая 1923 Каким наитием, Какими истинами, О чем шумите вы, Разливы лиственные? Какой неистовой Сивиллы таинствами — О чем шумите вы, О чем беспамятствуете? 132 133 Что в вашем веянье? Но знаю — лечите Обиду Времени Прохладой Вечности. Но юным гением Восстав — порочите Ложь лицезрения Перстом заочности. Чтоб вновь, как некогда, Земля — казалась нам. Чтобы под веками Свершались замыслы. Чтобы монетами Чудес — не чваниться! Чтобы под веками Свершались таинства! И прочь от прочности! И прочь от срочности! 8 поток! — В пророчества Речами косвенными... Листва ли — листьями? Сивилла ль — выстонала? ...Лавины лиственные, Руины лиственные... 9 мая 1923 202 Золото моих волос Тихо переходит в седость. Не жалейте: всё сбылось, Всё в груди слилось и — спелось. Спелось — как вся даль слилась В стонущей трубе окраины. Господи! Душа сбылась, — Умысел твой самый тайный. Несгорающую соль Дум моих — ужели пепел Фениксов отдам за смоль Временных великолепий? Да и ты посеребрел, Спутник мой! К громам и дымам, К молодым сединам дел — Дум моих причти седины. Горделивый златоцвет, Роскошью своей не чванствуй: Молодым сединам бед Лавр пристал — и дуб гражданский. Между 17 и 23 сентября 1922 203—204. ЗАВОДСКИЕ Стоят в чернорабочей хмури Закопченные корпуса. Над копотью взметают кудри Растроганные небеса. В надышанную сирость чайной Картуз засаленный бредет. Последняя труба окраины О праведности вопиет. Труба! Труба! Лбов искаженных Последнее: еще мы тут! Какая на-смерть осужденность В той жалобе последних труб! Как в вашу бархатную сытось Вгрызается их жалкий вой! Какая заживо-зарытость И выведенность на убой! А бог? — По самый лоб закурен, Не вступится! Напрасно ждем! Над койками больниц и тюрем Он гвоздиками пригвожден. 134 135 Истерзанность! Живое мясо! И было так и будет — до Скончания — Всем песням насыпь, И всех отчаяний гнездо: Завод! Завод! Ибо зовется Заводом этот черный взлет. К отчаянью трубы заводской Прислушайтесь — ибо зовет Завод. И никакой посредник Уж не послужит вам тогда, Когда над городом последним Взревет последняя труба. 23 сентября 1922 Книгу вечности на людских устах Не вотще листав — У последней, последней из всех застав, Где начало трав И начало правды... На камень сев, Птичьим стаям вслед... Ту последнюю — дальнюю — дальше всех Дальних — дольше всех... Далечайшую... Говорит: приду! И еще: в гробу! Труднодышащую — наших дел судью И рабу — трубу, Что над городом утвержденных зверств, Прокаженных детств, В дымном олове — как позорный шест Поднята, как перст. Голос шахт и подвалов, — Лбов на чахлом стебле! — Голос сирых и малых, Злых — и правых во зле. Всех прокопченных, коих Черт за корку купил! 136 \ Голос стоек и коек. Рычагов и стропил. Кому — нету отбросов: Сам — последний ошмёт! Голос всех безголосых Под бичом твоим, — Тот! Погребов твоих щебет, Где растут без луча. Кому нету отребьев: Сам — с чужого плеча! Шевельнуться не смеет: Родился — и лежи! Голос маленьких швеек В проливные дожди. Черных прачешен кашель, Вшивой ревности зуд Крик, кто кровью окрашен: Там, где любят и бьют... Голос, бьющийся в прахе Лбом — о кротость Твою, (Гордецов без рубахи Голос — свой узнаю!) Еженощная ода Красоте твоей, твердь! Всех — кто с черного хода В жизнь, и шепотом в смерть... У последней, последней из всех застав, Там, где каждый прав — Ибо всё бесправны — на камень встав, В плеске первых трав.. И навстречу, с безвестной Башни — в каторжный вой: Голос правды небесной Против правды земной. 26 сентября 1922 205. СЕДЫЕ ВОЛОСЫ Это пеплы сокровищ: Утрат, обид. 137 Это пеплы, пред коими В прах — гранит. Голубь голый и светлый, Не жувущий четой. Соломоновы пеплы Над великой тщетой. Беззакатного времени Грозный мел. Значит, бог в мои двери - Раз дом сгорел! Не удушенный в хламе, Снам и дням господин, Как отвесное пламя Дух — из ранних седин! И не вы меня предали, Годы, в тыл! Эта седость — победа Бессмертных сил. 27 сентября 1922 206. ХВАЛА БОГАТЫМ И засим, упредив заране, Что меж мной и тобою — мили! Что себя причисляю к рвани, Что честно мое место в мире: Под колесами всех излишеств: Стол уродов, калек, горбатых... И засим, с колокольной крыши Объявляю: люблю богатых! За их корень, гнилой и шаткий, С колыбели растящий рану, За растерянную повадку Из кармана и вновь к карману. За тишайшую просьбу уст их, Исполняемую как окрик. И за то, что их в рай не впустят, И за то, что в глаза не смотрят. 138 За их тайны — всегда с нарочным! За их страсти — всегда с рассыльным! За навязанные им ночи, (И целуют и пьют насильно!) И за то, что в учетах, в скуках, В позолотах, в зевотах, в ватах, Вот меня, наглеца, не купят — Подтверждаю: люблю богатых! А еще, несмотря на бритость, Сытость, питось (моргну — и трачу!), За какую-то — вдруг — побитость, За какой-то их взгляд собачий, Сомневающийся... — не стержень ли к нулям? Не шалят ли гири? И за то, что меж всех отверженств Нет — такого сиротства в мире! Есть такая дурная басня: Как верблюды в иглу пролезли. ...За их взгляд, изумленный насмерть, Извиняющийся в болезни, Как в банкротстве... Ссудил бы... Рад бы Да... За тихое, с уст зажатых: По каратам считал, я — брат был... Присягаю: люблю богатых! 30 сентября 1922 207. РАССВЕТ НА РЕЛЬСАХ Покамест день не встал С его страстями стравленными, Из сырости и шпал Россию восстанавливаю. Из сырости — и свай, Из сырости — и серости. Покамест день не встал И не вмешался стрелочник. 139 Туман еще щадит, Еще в холсты запахнутый Спит ломовой гранит, Полей не видно шахматных... Из сырости — и стай... Еще вестями шалыми Лжет вороная сталь — Еще Москва за шпалами! Так, под упорством глаз — Владением бесплотнейшим — Какая разлилась Россия — в три полотнища! И — шире раскручу: Невидимыми рельсами По сырости пущу Вагоны с погорельцами: С пропавшими навек Для бога и людей! (Знак: сорок человек И восемь лошадей.) Так, посредине шпал, Где даль шлагбаумом выросла, Из сырости и шпал, Из сырости — и сирости, Покамест день не встал С его страстями стравленными Во всю горизонталь Россию восстанавливаю! Без низости, без лжи: Даль — да две рельсы синие... Эй, вот она! — Держи! По линиям, по линиям... 12 октября 1922 208 В сиром воздухе загробном — Перелетный рейс... Сирой проволоки вздроги, Повороты рельс... Точно жизнь мою угнали По стальной версте — В сиром мороке — две дали... (Поклонись Москве!) Точно жизнь мою убили. Из последних жил В сиром мороке в две жилы Истекает жизнь. 28 октября 1922 209 Нет, правды не оспаривай. Меж кафедральных Альп То бьется о розариум Неоперённый альт. Девичий и мальчишеский: На самом рубеже. Единственный из тысячи — И сорванный уже. В самом истоке суженный: Растворены вотще Сто и одна жемчужина В голосовом луче. Пой, пой, — миры поклонятся! Но регент: Голос тот Над кровною покойницей, Над Музою поет! Я в голосах мальчишеских Знаток... — ив прах и в кровь Снопом лучей рассыпавшись О гробовой покров. Нет, сказок не насказывай: Не радужная хрупь, — Кантатой Метастазовой Растерзанная грудь. Клянусь дарами божьими: Своей душой живой! — Что всех высот дороже мне Твой срыв голосовой! 8 февраля 1923 140 141 210. ДУША Выше! Выше! Лови — летчицу! Не спросившись лозы — отческой Нереидою по-лощется, Нереидою в ла-зурь! Лира! Лира! Хвалынь — синяя! Полыхание крыл — в скинии! Над мотыгами — и — спинами Полыхание двух бурь! Муза! Муза! Да как — смеешь ты? Только узел фаты — веющей! Или ветер станиц — шелестом О страницы — и, смыв, взмыл... И покамест — счета — кипами, И покамест — сердца — хрипами, Закипание — до — кипени Двух вспененных — крепись — крыл. Так, над вашей игрой — крупною, (Между трупами —и — куклами!) Не общупана, не куплена, Полыхая и пля-ша — Шестикрылая, ра-душная, Между мнимыми — ниц! — сущая, Не задушена вашими тушами, Ду-ша! 10 февраля 1923 211—213. СКИФСКИЕ 1 Из недр и на ветвь — рысями! Из недр и на ветр — свистами! Гусиным пером писаны? Да это ж стрела скифская! Крутого крыла грифова Последняя зга — Скифия! Сосед, не спеши! Нечего Спешить, коли верст — тысячи. Разменной стрелой встречною Когда-нибудь там — спишемся! Великая — и — тихая Меж мной и тобой — Скифия... И спи, молодой, смутный мой Сириец, стрелу смертную Лейлами — и — лютнями Глуша... Не ушам смертного — (Единожды в век слышимый) Эпический бег — Скифии! // февраля 1923 (КОЛЫБЕЛЬНАЯ) Как по синей по степи Да из звездного ковша Да на лоб тебе да... — Спи, Синь подушками глуша. Дыши да не дунь, Гляди да не глянь. Волы н ь-криволун ь, Хвалынь-колывань. Как по льстивой по трости Росным бисером плеща, Заработают персты... Шаг — подушками глуша, Лежи — да не двинь, Дрожи — да не грянь. Волынь-перелынь, Хвалынь-завирань. Как из моря из Каспийского — синего плаща, Стрела свистнула да... (спи, Смерть подушками глуша...) 142 143 Лови — да не тронь. Тони — да не кань. Волы н ь-перезвон ь, Хвалынь-целовань. 13 февраля 1923 От стрел и от чар, От гнезд и от нор, Богиня Иштар, Храни мой шатер: Братьев, сестер. Руды моей вар, Вражды моей чан, Богиня Иштар, Храни мой колчан... (Взял меня — хан!) Чтоб не жил, кто стар. Чтоб не жил, кто хвор, Богиня Иштар, Храни мой костер: (Пламень востер!) Чтоб не жил — кто стар, Чтоб не жил — кто зол, Богиня Иштар, Храни мой котел (Зарев и смол!) Чтоб не жил — кто стар, Чтоб нежил — кто юн! Богиня Иштар, Стреми мой табун В тридевять лун! 14 февраля 1923 214. ОФЕЛИЯ — ГАМЛЕТУ Гамлетом — перетянутым — натуго, В нимбе разуверенья и знания, 144 Бледный — до последнего атома... (Год тысяча который — издания?) Наглостью и пустотой — не тронете! (Отроческие чердачные залежи!) Некоей тяжеловесной хроникой Вы на этой груди — лежали уже! Девственник! Женоненавистник! Вздорную Нежить предпочедший!.. Думали ль Раз хотя бы о том — что сорвано В маленьком цветнике безумия... Розы?.. Но ведь это же — тсс! — Будущность! Рвем — и новые растут! Предали ль Розы хотя бы раз? Любящих — Розы хотя бы раз? — Убыли ль? Выполнив (проблагоухав!), тонете... — Не было! — Но встанем в памяти В час, когда над ручьевой хроникой Гамлетом — перетянутым — встанете... 28 февраля 1923 215. ОФЕЛИЯ — В ЗАЩИТУ КОРОЛЕВЫ Принц Гамлет! Довольно червивую залежь Тревожить... На розы взгляни! Подумай о той, что — единого дня лишь — Считает последние дни. Принц Гамлет! Довольно царицыны недра Порочить... Не девственным — суд Над страстью. Тяжёле виновная — Федра: О ней и поныне поют. И будут! — А вы с вашей примесью мела И тлена... С костями злословь, Принц Гамлет! Не вашего разума дело Судить воспаленную кровь. Но если... Тогда берегитесь!.. Сквозь плиты — Ввысь — в опочивальню — и всласть! Своей королеве встаю на защиту — Я, ваша бессмертная страсть. 28 февраля 1923 145 216—217. ФЕДРА ЖАЛОБА Ипполит! Ипполит! Болит! Опаляет... В жару ланиты... Что за ужас жестокий скрыт В этом имени Ипполита! Точно длительная волна О гранитное побережье. Ипполитом опалена! Ипполитом клянусь и брежу! Руки в землю хотят — от плеч! Зубы щебень хотят — в опилки!.. Вместе плакать и вместе лечь! Воспаляется ум мой пылкий... Точно в ноздри и губы — пыль Геркуланума... Вяну... Слепну... Ипполит, это хуже пил! Это суше песка и пепла! Это слепень в раскрытый плач Раны плещущей... Слепень злится. Это — красною раной вскачь Запаленная кобылица! Ипполит! Ипполит! Спрячь! В этом пеплуме — как в склепе. Есть Элизиум — для — кляч: Живодерня! — Палит слепень! Ипполит! Ипполит! В плен! Это в перси, в мой ключ жаркий, Ипполитова вза-мен Лепесткового — клюв Гарпий! Ипполит! Ипполит! Пить! Сын и пасынок? Со-общник! Это лава — взамен плит Под ступнею! — Олимп взропщет? Олимпийцы?! Их взгляд спящ! Небожителей — мы — лепим! Ипполит! Ипполит! В плащ! В этом пеплуме — как в склепе! Ипполит, утоли... 7 марта 1923 ПОСЛАНИЕ Ипполиту от Матери — Федры — Царицы — весть. Прихотливому мальчику, чья красота, как воск От державного Феба, от Федры бежит... Итак, Ипполиту от Федры: стенание нежных уст. Утоли мою душу! (Нельзя, не коснувшись уст, Утолить нашу душу!) Нельзя, припадя к устам, Не припасть и к Психее, порхающей гостье уст... Утоли мою душу: итак, утоли уста. Ипполит, я устала... Блудницам и жрицам — стыд! Не простое бесстыдство к тебе вопиет! Просты Только речи и руки... За трепетом уст и рук Есть великая тайна, молчанье на ней — как перст. О, прости меня, девственник! отрок! наездник! нег Ненавистник! Не похоть! Не женского лона — блажь! То она — обольстительница! То Психеи лесть Ипполитовы лепеты слушать у самых уст. — Устыдись! — Но ведь поздно! Ведь это последний всплеск! Понесли мои кони! С отвесного гребня — в прах — Я наездница тоже1. Итак, с высоты грудей, С рокового двухолмия — в пропасть твоей груди! (Не своей ли?!) Сумей же! Смелей же! Нежней же! Чем В вощаную дощечку — не смуглого ль сердца воск?! — Ученическим стилосом знаки врезать... О, пусть Ипполитову тайну устами прочтет твоя Ненасытная Федра... 11 марта 1923 146 147 218—224. ИЗ ЦИКЛА ПРОВОДА Вереницею певчих свай, Подпирающих Эмпиреи, Посылаю тебе свой пай Праха дольнего. По аллее Вздохов — проволокой к столбу — Телеграфное: лю-ю-блю... Умоляю... (печатный бланк Не вместит! Проводами проще!) это — сваи, на них Атлант Опустил скаковую площадь Небожителей... Вдоль свай Телеграфное: про-о-щай... Слышишь? Это последний срыв Глотки сорванной: про-о-стите... Это — снасти над морем нив, Атлантический путь тихий: Выше, выше, — и сли-лись В Ариаднино: ве-ер-нись, Обернись!.. Даровых больниц Заунывное: не выйду! Это — проводами стальных Проводов — голоса Аида Удаляющиеся... Даль Заклинающее: жа-аль... Пожалейте! (В сем хоре — сей Различаешь?) В предсмертном крике Упирающихся страстей — Дуновение Эвридики: Через насыпи — и — рвы Эвридикино: у-у-вы, Не у — 17 марта 1923 148 Чтоб высказать тебе... Да нет, в ряды И в рифмы сдавленные... Сердце — шире! Боюсь, что мало для такой беды Всего Расина и всего Шекспира! Всё плакали, и если кровь болит... Всё плакали, и если в розах — змеи... Но был один — У Федры — Ипполит. Плач Ариадны — об одном Тезее! Терзание! Ни берегов, ни вех! Да, ибо утверждаю, в счете сбившись, Что я в тебе утрачиваю всех Когда-либо и где-либо небывших\ Какие чаянья — когда насквозь Тобой пропитанный — весь воздух свыкся! Раз Наксосом мне — собственная кость! Раз собственная кровь под кожей — Стиксом! Тщета! во мне она! Везде! закрыв Глаза: без дна она! без дня! И дата Лжет календарная... Как ты — Разрыв, Не Ариадна я и не... — Утрата! О, по каким морям и городам Тебя искать? (Незримого — незрячей!) Я проводы вверяю проводам, И в телеграфный столб упершись — плачу. IS марта 1923 (ПУТИ) Всё перебрав и всё отбросив, (В особенности — семафор!) Дичайшей из разноголосиц Школ, оттепелей... (целый хор На помощь!) Рукава как стяги Выбрасывая... — Без стыда! — 149 Гудят моей высокой тяги Лирические провода. Столб телеграфный! Можно ль кратче Избрать? Доколе небо есть — Чувств непреложный передатчик, Уст осязаемая весть... Знай, что доколе свод небесный, Доколе зори к рубежу — Столь явственно и повсеместно И длительно тебя вяжу. Чрез лихолетие эпохи, Лжей насыпи — из снасти в снасть — Мои неизданные вздохи, Моя неистовая страсть... Вне телеграмм (простых и срочных Штампованностей постоянств!) Весною стоков водосточных И проволокою пространств. 19 марта 1923 Не чернокнижница! В белой книге Далей донских навострила взгляд! Где бы ты ни был — тебя настигну, Выстрадаю — и верну назад. Ибо с гордыни твоей, как с кедра, Мир озираю: плывут суда, Зарева рыщут... Морские недра Выворочу — и верну со дна! Перестрадай же меня! Я всюду: Зори и руды я, хлеб и вздох, Есмь я и буду я, и добуду Губы — как душу добудет бог: Через дыхание — в час твой хриплый, Через архангельского суда Изгороди! — Всё уста о шипья Выкровяню и верну с одра! Сдайся! Ведь это совсем не сказка! — Сдайся! — Стрела, описавши круг.. 150 — Сдайся! — Еще ни один не спасся От настигающего без рук: Через дыхание... (Перси взмыли, Веки не видят, вкруг уст — слюда...) Как прозорливица — Самуила Выморочу — и вернусь одна: Ибо другая с тобой, и в судный День не тягаются... Вьюсь и длюсь. Есмь я и буду я, и добуду Душу — как губы добудет уст Упокоительница... 25 марта 1923 Час, когда вверху цари И дары друг к другу едут. (Час, когда иду с горы:) Горы начинают ведать. Умыслы сгрудились в круг. Судьбы сдвинулись: не выдать! (Час, когда не вижу рук.) Души начинают видеть. 25 марта 1923 В час, когда мой милый брат Миновал последний вяз (Взмахов, выстроенных в ряд), Были слезы — больше глаз. В час, когда мой милый друг Огибал последний мыс (Вздохов мысленных: вернись!), Были взмахи — больше рук. Точно руки — вслед — от плеч! Точно губы вслед — заклясть! Звуки растеряла речь, Пальцы растеряла пясть. 151 В час, когда мой милый гость... — Господи, взгляни на нас! — Были слезы больше глаз Человеческих и звезд Атлантических... 26 марта 1923 Терпеливо, как щебень бьют, Терпеливо, как смерти ждут, Терпеливо, как вести зреют, Терпеливо, как месть лелеют — Буду ждать тебя (пальцы в жгут — Так Монархини ждет наложник) Терпеливо, как рифмы ждут, Терпеливо, как руки гложут. Буду ждать тебя (в землю — взгляд, Зубы в губы. Столбняк. Булыжник.) Терпеливо, как негу длят, Терпеливо, как бисер нижут. Скрип полозьев, ответный скрип Двери: рокот ветров таежных. Высочайший пришел рескрипт: — Смена царства и въезд вельможе. И домой: В неземной — Да мой. 27 марта 1923 225. ЭВРИДИКА — ОРФЕЮ Для тех, отженивших последние клочья Покрова (ни уст, ни ланит!..) О, не превышение ли полномочий Орфей, нисходящий в Аид? Для тех, отрешивших последние звенья Земного... На ложе из лож Сложившим великую ложь лицезренья, Внутрь зрящим — свидание нож. 152 Уплочено же — всеми розами крови За этот просторный покрой Бессмертья... До самых летейских верховий Любивший — мне нужен покой Беспамятности... Ибо в призрачном доме Сем — призрак ты, сущий, а явь — Я, мертвая... Что же скажу тебе, кроме: Ты это забудь и оставь! Ведь не растревожишь же! Не повлекуся! Ни рук ведь! Ни уст, чтоб припасть Устами! — С бессмертья змеиным укусом Кончается женская страсть. Уплочено же — вспомяни мои крики! — За этот последний простор. Не надо Орфею сходить к Эвридике И братьям тревожить сестер. 23 марта 1923 226—228. ПОЭТ 1 Поэт — издалека заводит речь. Поэта — далеко заводит речь. Планетами, приметами... окольных Притч рытвинами... Между да и нет Он — даже размахнувшись с колокольни - Крюк выморочит... Ибо путь комет — Поэтов путь. Развеянные звенья Причинности — вот связь его! Кверх лбом Отчаетесь! Поэтовы затменья Не предугаданы календарем. Он тот кто смешивает карты, Обманывает вес и счет, Он тот, кто спрашивает с парты, Кто Канта наголову бьет, Кто в каменном гробу Бастилии — Как дерево в своей красе. Тот, чьи следы — всегда простыли, 153 Тот поезд, на который все Опаздывают... — ибо путь комет — Поэтов путь: жжя, а не согревая, Рвя, а не взращивая — взрыв и взлом Твоя стезя, гривастая кривая, Не предугадана календарем! 8 апреля 1923 Есть в мире лишние, добавочные, Не вписанные в окоем. (Не числящимся в ваших справочниках, Им свалочная яма — дом.) Есть в мире полые, затолканные, Немотствующие: навоз, Гвоздь — вашему подолу шелковому! Грязь брезгует из-под колес! Есть в мире мнимые, невидимые: (Знак: лепрозориумов крап!), Есть в мире Иовы, что Иову Завидовали бы — когда б: Поэты мы —и в рифму с париями, Но, выступив из берегов, Мы бога у богинь оспариваем И девственницу у богов! 22 апреля 1923 Что же мне делать, слепцу и пасынку, В мире, где каждый и отч и зряч, Где по анафемам, как по насыпям — Страсти! где насморком Назван — плач! Что же мне делать, ребром и промыслом Певчей! — как провод! загар! Сибирь! По наважденьям своим — как по мосту! С их невесомостью В мире гирь. 154 Что же мне делать, певцу и первенцу, В мире, где наичернейший — сер! Где вдохновенье хранят, как в термосе! С этой безмерностью В мире мер?! 22 апреля 1923 229. ПОЭМА ЗАСТАВЫ А покамест пустыня славы Не засыпет мои уста, Буду петь мосты и заставы, Буду петь простые места. А покамест еще в тенетах Не увязла — людских кривизн. Буду брать — труднейшую ноту, Буду петь — последнюю жизнь! Жалобу труб. Рай огородов. Заступ и зуб. Чуб безбородых. День без числа. Верба зачахла. Жизнь без чехла: Кровью запахло! Потных и плотных, Потных и тощих: — Ну да на площадь?! — Как на полотнах — Как на полотнах Только — ив одах: Рев безработных, Рев безбородых. Ад? — Да, Но и сад — для Баб и солдат. 155 Старых собак, Малых ребят. Рай — с драками? Без — раковин От устриц? Без люстры? С заплатами?! — Зря плакали: У всякого — Свой. Здесь страсти поджары и ржавы: Держав динамит! Здесь часто бывают пожары: Застава горит! Здесь ненависть оптом и скопом: Расправ пулемет! Здесь часто бывают потопы: Застава плывет! Здесь плачут, здесь звоном и воем Рассветная тишь. Здесь отрочества под конвоем Щебечут: шалишь! Здесь платят! Здесь Богом и Чертом, Горбом и торбой! Здесь молодости, как над мертвым, Поют над собой. Здесь матери, дитя заспав... (Мосты, пески, кресты застав!) Здесь, младшую купцу пропив... Отцы... — Кусты, кресты крапив... — Пусти. — Прости. 23 апреля 1923 230. ЛАДОНЬ Ладони! (Справочник Юнцам и девам.) Целуют правую, Читают в левой. В полночный заговор Вступивший — ведай: Являют правою. Скрывают левой. Сивилла — левая: Вдали от славы. Быть неким Сцеволой Довольно — правой. А всё же в ненависти Час разверстый Мы миру левую Даем — от сердца! А всё же, праведным Объевшись гневом, Рукою правою Мы жилы — левой! 27 апреля 1923 231—233. ОБЛАКА 1 Перерытые — как битвой Взрыхленные небеса. Рытвинами — небеса. Битвенные небеса. Перелетами — как хлёстом Хлёстанные табуны. Взблестывающей Луны Вдовствующей — табуны! Стой! Не Федры ли под небом Плащ? Не Федрин ли взвился 156 157 В эти марафонским бегом Мчащиеся небеса? Стой! Иродиады с чубом — Блуд... Не бубен ли взвился В эти иерихонским трубом Рвущиеся небеса? Нет! Вставший вал! Пал — и пророк оправдан! Раз-дался вал: Целое море — на два! Бо-род и грив Шествие морем Чёрмным! Нет! — се — Юдифь — Голову Олоферна! / мая 1923 234—235. ТАК ВСЛУШИВАЮТСЯ. 1 Так вслушиваются (в исток Вслушивается — устье). Так внюхиваются в цветок: Вглубь — до потери чувства! Так в воздухе, который синь, — Жажда, которой дна нет. Так дети, в синеве простынь, Всматриваются в память. Так вчувствывается в кровь Отрок — доселе лотос. ...Так влюбливаются в любовь: Впадываются в пропасть. Друг! Не кори меня за тот Взгляд, деловой и тусклый. Так вглатываются в глоток: Вглубь — до потери чувства! Так, в ткань врабатываясь, ткач Ткет свой последний пропад. Так дети, вплакиваясь в плач, Вшептываются в шепот. Так вплясываются... (Велик Бог — посему крутитесь!) Так дети, вкрикиваясь в крик, Вмалчиваются в тихость. Так жалом тронутая кровь Жалуется — без ядов! Так вваливаются в любовь: Впадываются в: падать. 3 мая 1923 236—237. РУЧЬИ Прорицаниями рокоча, Нераскаянного скрипача Piccicata'MH... Разрывом бус! Паганиниевскими добьюсь! Опрокинутыми... Нот, планет — Ливнем! — Вывезет!!! — Конец... На-нет. Недосказанностями тишизн Заговаривающие жизнь: Страдивариусами в ночи Проливающиеся ручьи. 4 мая 1923 Монистом, расколотым На тысячу блях, — Как Дзйнгара в золоте — Деревня в ручьях. Монистами — вымылась! Несется как челн 158 159 В ручьевую жимолость Окунутый холм. Монистами-сбруями... (Гривастых теней Монистами! Сбруями Пропавших коней.. Л Монистами-бусами... (Гривастых монет Монистами! Бусами Пропавших планет...) По кручам, по впадинам, И в щеку, и в пах — Как Дзингара в краденом — Деревня в ручьях. Споем-ка на радостях! Черны, горячи, Сторонкою крадучись, Цыганят ручьи, б мая 1923 238. ОКНО Атлантским и сладостным Дыханьем весны — Огромною бабочкой Мой занавес — и — Вдовою индусскою В жерло златоустов. Наядою сонною В моря заоконные... 5 мая 1923 239. ХВАЛА ВРЕМЕНИ Вере Аренской Беженская мостовая! Гикнуло — и понеслось — "-" Пойманное... Рытвинами — и__ п^ст кувшин обмеришь Время, ты меня предай Блудною женой ^ цас да нашь Выронишь..- _ Поезда с тобой иного Следования!.. я! Я тебя минуюЮ мая 1923 _ „. „не он., „„ Любить не м На дне она, где ил- к бревнах. Как сорок тыся^ь. Всё ж, чем один любовник. 161 6 М. 160 На дне она, где ил. — Но я ее — любил?? 5 июня 1923 241. МОРЕПЛАВАТЕЛЬ Закачай меня, звездный челн! Голова устала от волн! Слишком долго причалить тщусь, — Голова устала от чувств: Гимнов — лавров — героев — гидр, • Голова устала от игр! Положите меж трав и хвои, — Голова устала от войн... 12 июня 1923 242. РАСЩЕЛИНА Чем окончился этот случай — Не узнать ни любви, ни дружбе. С каждым днем отвечаешь глуше, С каждым днем пропадаешь глубже. Так, ничем уже не волнуем, — Только дерево ветви зыблет, — Как в расщелину ледяную — В грудь, что так о тебя расшиблась! Из сокровищницы подобий Вот тебе — наугад — гаданье: Ты во мне как в хрустальном гробе. Спишь, — во мне, как в глубокой ране Спишь, — тесна ледяная прорезь! Льды к своим мертвецам ревнивы: Перстень — панцирь — печать — и пояс. Без возврата и без отзыва. Зря Елену клянете, вдовы! Не Елениной красной Трои 162 Огнь! Расщелины ледниковой Синь, на дне опочиешь коей... Сочетавшись с тобой, как Этна С Эмпедоклом... Усни, сновидец, А домашним скажи, что тщетно: Грудь своих мертвецов не выдаст. 17 июня 1923 243. СВИДАНЬЕ На назначенное свиданье Опоздаю. Весну в придачу Захвативши — приду седая. Ты его высоко назначил! Буду годы идти — не дрогнул Вкус Офелии к горькой руте! Через горы идти — и стогны, Через души идти — и руки. Землю долго прожить! Трущоба — Кровь! И каждая капля — заводь. Но всегда стороной ручьевой — Лик Офелии в горьких травах. Той, что, страсти хлебнув, лишь ила Нахлебалась! — Снопом на щебень! Я тебя высоко любила: Я себя схоронила в небе! /8 июня 1923 244. ЛУНА — ЛУНАТИКУ Оплетавшие — останутся. Дальше — высь. В час последнего беспамятства Не очнись. У лунатика и гения Нет друзей. В час последнего прозрения Не прозрей. 163 Я — глаза твои. Совиное Око крыш. Будут звать тебя по имени - Не расслышь. Я — душа твоя: Урания — В боги — дверь. В час последнего слияния Не проверь! 20 июня 1923 245. ЗАНАВЕС Водопадами занавеса, как пеной — Хвоей — пламенем — прошумя. Нету тайны у занавеса — от сцены. (Сцена — ты, занавес — я.) Сновиденными зарослями (в высоком Зале — оторопь разлилась) Я скрываю героя в борьбе с Роком, Место действия — и — час. Водопадными радугами, обвалом Лавра (вверился же! знал!) Я тебя загораживаю от зала, (Завораживаю — зал!) Тайна занавеса! Сновиденным лесом Сонных снадобий, трав, зёрн... (За уже содрогающейся завесой Ход трагедии — как — шторм!) Ложи, в слезы! В набат, ярус! Срок исполнься! Герой, будь! Ходит занавес — как — парус, Ходит занавес — как — грудь. Из последнего сердца тебя, о недра, Загораживаю. — Взрыв! Над ужа-лен ною — Федрой Взвился занавес — как — гриф. Нате! Рвите! Глядите! Течет, не так ли? Заготавливайте — чан! Я державную рану отдам до капли! (Зритель бел, занавес рдян.) И тогда — сострадательным покрывалом Долу, знаменем прошумя. Нету тайны у занавеса — от зала. (Зала — жизнь, занавес — я.) 23 июня 1923 246 Строительница струн — приструню И эту. Обожди Расстраиваться! (В сем июне Ты плачешь, ты — дожди!) И если гром у нас — на крышах, Дождь — в доме, ливень — сплошь, — Так это ты письмо мне пишешь, Которого не шлешь. Ты дробью голосов ручьевых Мозг бороздишь, как стих. (Вместительнейший из почтовых Ящиков — не вместит!) Ты, лбом обозревая дали, Вдруг по хлебам — как цеп Серебряный... (Прервать нельзя ли? Дитя! Загубишь хлеб!) 3 июля 1923 247. РЕЛЬСЫ В некой разлинованности нотной Нежась наподобие простынь — Железнодорожные полотна, Рельсовая режущая синь! Пушкинское: сколько их, куда их Гонит! (Миновало — не поют!) Это уезжают-покидают, Это остывают-отстают. Это остаются. Боль, как нота Высящаяся... Поверх любви 164 165 Высящаяся... Женою Лота Насыпью застывшие столбы... Час, когда отчаяньем, как свахой, Простыни разостланы. — Твоя! — И обезголосившая Сафо Плачет, как последняя швея. Плач безропотности! Плач болотной Цапли... Водоросли — плач! Глубок Железнодорожные полотна Ножницами режущий гудок. Растекись напрасною зарею, Красное, напрасное пятно! ...Молодые женщины порою Льстятся на такое полотно. 10 июля 1923 248—250. ЧАС ДУШИ 1 В глубокий час души и ночи, Не числящийся на часах, Я отроку взглянула в очи, Не числящиеся в ночах Ничьих еще, двойной запрудой — Без памяти и по края! — Покоящиеся... Отсюда Жизнь начинается твоя. Седеющей волчицы римской Взгляд, в выкормыше зрящей — Рим! Сновидящее материнство Скалы... Нет имени моим Потерянностям... Всё покровы Сняв — выросшая из потерь! — Так некогда над тростниковой Корзиною клонилась дщерь Египетская... 14 июля 1923 В глубокий час души, В глубокий — ночи... (Гигантский шаг души, Души в ночи). В тот час, душа, верши Миры, где хочешь Царить — чертог души, Душа, верши. Ржавь губы, пороши Ресницы — снегом. (Атлантский вздох души, Души — в ночи...) В тот час, душа, мрачи Глаза, где Вегой Взойдешь... Сладчайший плод, Душа, горчи. Горчи и омрачай: Расти: верши. 8 августа 1923 Есть час Души, как час Луны, Совы — час, мглы — час, тьмы — Час... Час Души, как час струны Давидовой сквозь сны Сауловы... В тот час дрожи, Тщета, румяна смой! Есть час Души, как час грозы, Дитя, и час сей — мой. Час сокровеннейших низов Грудных. — Плотины спуск! Всё вещи сорвались с пазов, Всё сокровен ья — с уст! С глаз — всё завесы! Всё следы — Вспять! На линейках — нот — Нет! — Час Души, как час Беды, Дитя, и час сей — бьет. 166 167 Беда моя! — Так будешь звать. Так, лекарским ножом Истерзанные, — дети — мать Корят: Зачем живем? А та, ладонями свежа Горячку: Надо. — Ляг. Да, час Души, как час ножа, Дитя, и нож сей — благ. 14 августа 1923 251. НАКЛОН Материнское — сквозь сон — ухо. У меня к тебе наклон слуха, Духа — к страждущему: жжет? да? У меня к тебе наклон лба, Дозирающего вер-ховья. У меня к тебе наклон крови К сердцу, неба — к островам нег. У меня к тебе наклон рек, Век... Беспамятства наклон светлый К лютне, лестницы к садам, ветви Ивовой к у беганью вех... У меня к тебе наклон всех Звезд к земле (родовая тяга Звезд к звезде!) —тяготенье стяга К лаврам выстраданных мо-гил. У меня к тебе наклон крыл, Жил... К дуплу тяготенье совье, Тяга темени к изголовью Гроба, — годы ведь уснуть тщусь! У меня к тебе наклон уст К роднику... 28 июля 1923 252. РАКОВИНА Из лепрозория лжи и зла Я тебя вызвала и взяла 168 В зори! Из мертвого сна надгробий — В руки, вот в эти ладони в обе, Раковинные — расти, будь тих: Жемчугом станешь в ладонях сих! О, не оплатят ни шейх, ни шах Тайную радость и тайный страх Раковины... Никаких красавиц Спесь, сокровений твоих касаясь, Так не присвоит тебя, как тот Раковинный сокровенный свод Рук неприсваивающих... Спи! Тайная радость моей тоски, Спи! Застилая моря и земли, Раковиною тебя объемлю: Справа и слева и лбом и дном — Раковинный колыбельный дом. Дням не уступит тебя душа! Каждую муку туша, глуша, Сглаживая... Как ладонью свежей, Скрытые громы студя и нежа, Нежа и множа... О, чай! О, зрей! Жемчугом выйдешь из бездны сей. Выйдешь! По первому слову: будь! Выстрадавшая раздастся грудь Раковинная. — О, настежь створы! — Матери каждая пытка впору, В меру... Лишь ты бы, расторгнув плен, Целое море хлебнул взамен! 31 июля 1923 253. ЗАОЧНОСТЬ Кастальскому току, Взаимность, заторов не ставь! Заочность: за оком Лежащая, вящая явь. Заустно, заглазно, Как некое верхнее 1а, Меж ртом и соблазном Версту расстояния для... Блаженны длинноты, Широты забвений и зон! Пространством, как нотой, В тебя удаляясь, как стон — В тебе удлиняясь, Как эхо в соборную грудь, В тебя ударяясь: Не видь и не слышь и не будь Не надо мне белым По черному — мелом доски! Почти за пределом Души, за пределом тоски — ...Словесного чванства Последняя карта сдана. Пространство, пространство, Ты нынче — глухая стена! 4 августа 1923 254. ПИСЬМО Так писем не ждут, Так ждут — письма. Тряпичный лоскут, Вокруг тесьма Из клея. Внутри — словцо. И счастье. — И это — всё. Так счастья не ждут, Так ждут — конца: Солдатский салют И в грудь — свинца Три дольки. В глазах красно. И только. — И это — всё. т Не счастья — стара! Цвет — ветер сдул! Квадрата двора И черных дул. (Квадрата письма: Чернил и чар!) Для смертного сна Никто не стар! т Квадрата письма. Л августа 1923 255. МИНУТА Минута: мйнувщая: минешь! Так мимо же, и страсть и друг! Да будет выброшено ныне ж — Что завтра б — вырвано из рук! Минута: мерящая! Малость Обмеривающая, слышь: То никогда не начиналось, Что кончилось. Так лги ж, так льсти ж Другим, десятиричной кори Подверженным еще, из дел Не выросшим. Кто ты, чтоб море Разменивать? Водораздел Души живой? О, мель! О, мелочь! У славного Царя Щедрот Славнее царства не имелось, Чем надпись: И сие пройдет — На перстне... На путях обратных Кем не измерена тщета Твоих Аравии циферблатных И маятников маята? Минута: мающая! Мнимость Вскачь — медлящая! В прах и в хлам Нас мелящая! Ты, что минешь: Минута: милостыня псам! О как я рвусь тот мир оставить, Где маятники душу рвут, Где вечностью моею правит Разминовение минут. 12 августа 1923 256. ОТРЫВОК ...Глазами казненных, Глазами сирот и вдов— Засады казенных Немыслящихся домов. Натянутый провод Веревки, рубашки взлет. И тайная робость: А кто-нибудь здесь... живет? 30 августа 1923 257 С этой горы, как с крыши Мира, где небо спуск. Друг, я люблю тебя свыше Мер — и чувств. От очевидцев скрою В тучу! С золою съем. ...С этой горы, как с Трои Красных — стен. Страсти: хвала убитым, Сущим — срам. Так же смотрел на битву Царь — Приам. Рухнули у-стои: Зарево? Кровь? Нимб? Так же смотрел на Трою Весь О-лимп. Нет, из прохладной ниши Дева, воздевши длань... Друг, я люблю тебя свыше. Слышь — и — встань. 30 августа 1923 172 258 Как бы дым твоих ни горек Труб, глотать его — всё нега! Оттого что ночью — город — Опрокинутое небо. Как бы дел твоих презренных День ни гол, — в ночи ты — шах! Звезды страсть свела — на землю! Картою созвездий — прах. Гектором иль Бонапартом Звать тебя? Москва иль Троя? Звездной и военной картой Город лег... Любовь? — Пустое! Минет? Нищеты надземной Ставленник, в ночи я — шах! Небо сведено на землю: Картою созвездий — прах Рассыпается... 30 августа 1923 259. ПРАЖСКИЙ РЫЦАРЬ Б лёд но-л и цы и Страж над плеском века — Рыцарь, рыцарь, Стерегущий реку. (О, найду ль в ней Мир от губ и рук?!) Ка-ра-ульный На посту разлук. Клятвы, кольца... Да, но камнем в реку — Нас-то — сколько За четыре века! В воду пропуск Вольный. Розам — цвесть! 173 Бросил — брошусь! Вот тебе и месть! Не устанем Мы — доколе страсть есть! Мстить мостами. Широко расправьтесь, Крылья! В тину, В пену — как в парчу! Мосто-вины Нынче не плачу! — С рокового мосту Вниз — отважься! Я тебя по росту, Рыцарь пражский. Сласть ли, грусть ли В ней — тебе видней, Рыцарь, стерегущий Реку — дней. 27 сентября 1923 260. ПОЕЗД Не штык — так клык, так сугроб, так шквал, В Бессмертье что час — то поезд! Пришла и знала одно: вокзал, Раскладываться не стоит. На всех, на всё — равнодушьем глаз, Которым конец — исконность. О, как естественно в третий класс Из душности дамских комнат! Где от котлет разогретых, щек Остывших... — Нельзя ли дальше, Душа? Хотя бы в фонарный сток — От этой фатальной фальши: Папильоток, пеленок, Щипцов каленых, Волос паленых, Чепцов, клеенок, 174 О-де-ко-лонов Семейных, швейных Счастий (kleinwenig.')i Взят ли кофейник?.. Сушек, подушек, матрон, нянь, Душности бонн, бань. Не хочу в этом коробе женских тел Ждать смертного часа! Я хочу, чтобы поезд и пил и пел: Смерть — тоже вне класса! В удаль, в одурь, в гармошку, в надсад, в тщету! — Эти нехристи и льнут же! — Чтоб какой-нибудь странник: На тем свету. Не дождавшись, скажу: лучше! Площадка. — И шпалы. — И крайний куст В руке. — Отпускаю. — Поздно Держаться. — Шпалы. — От стольких уст Устала. — Гляжу на звезды. Так через радугу всех планет Пропавших — считал-то кто их? — Гляжу и вижу одно: конец. Раскаиваться не стоит. 6 октября 1923 261 Ты, меня любивший фальшью Истины — и правдой лжи, Ты, меня любивший — дальше Некуда! — За рубежи! Ты, меня любивший дольше Времени. — Десницы взмах! — Ты меня не любишь больше: Истина в пяти словах. 12 декабря 1923 \ 1 Немножко, чуточку (нем.). — Ред. 175 262—264. ДВОЕ Есть рифмы в мире сём: Разъединишь — и дрогнет. Гомер, ты был слепцом. Ночь — на буграх надбровных, Ночь — твой рапсодов плащ, Ночь — на очах — завесой. Разъединил ли б зрящ Елену с Ахиллесом? Елена, Ахиллес. Звук назови созвучней. Да, хаосу вразрез Построен на созвучьях Мир, и, разъединен, Мстит (на согласьях строен!) Неверностями жен Мстит — и горящей Троей! Рапсод, ты был слепцом: Клад рассорил, как рухлядь. Есть рифмы — в мире том Подобранные. Рухнет Сей — разведешь. Что нужд В рифме? Елена, старься! ...Ахеи лучший муж! Сладостнейшая Спарты! Лишь шорохом древес Миртовых, сном кифары: Елена: Ахиллес: Разрозненная пара. 30 июня 1924 Не суждено, чтоб сильный с сильным Соединились бы в мире сём. Так разминулись Зигфрид с Брунгильдой, Брачное дело решив мечом. 176 В братственной ненависти союзной — Буйволами! — на скалу — скала. С брачного ложа ушел, неузнан, И неопознанною — спала. Порознь! — даже на ложе брачном — Порознь! — даже сцепясь в кулак — Порознь! — на языке двузначном — Поздно и порознь — вот наш брак! Но и постарше еще обида Есть: амазонку подмяв, как лев, — Так разминулися: сын Фетиды С дщерью Аресовой: Ахиллес С Пенфезилеей. О вспомни — снизу Взгляд ее! сбитого седока Взгляд! не с Олимпа уже, — из жижи Взгляд ее, — всё ж еще свысока! Что ж из того, что отсель одна в нем Ревность: женою урвать у тьмы. Не суждено, чтобы равный — с равным. Так разминовываемся — мы. 3 июля 1924 В мире, где всяк Сгорблен и взмылен, Знаю — один Мне равносилен. В мире, где столь Многого хощем, Знаю — один Мне равномощен. В мире, где всё — Плесень и плющ, Знаю: один Ты — равносущ Мне. 3 июля 1924 177 265. ПОД ШАЛЬЮ Запечатленный как рот оракула. — Рот твой, гадавший многим. Женщина, что от дозору спрятала Меж языком и нёбом? Уж не глазами, а в вечность дырами Очи, котлом ведёрным! Женщина, яму какую вырыла И заложила дёрном? Располагающий ста кумирнями Идол — не столь заносчив. Женщина, что у пожара вырвала Her и страстей двунощных? Женщина, в тайнах, как в шалях, ширишься, В шалях, как в тайнах, длишься. Отъединенная — как счастливицаЕль на вершине мглистой. Точно усопшую вопрошаю, Душу, к корням пригубившую... Женщина, что у тебя под шалью? — Будущее! 8 ноября 1924 Вшеноры 266. ВЗГЛЯД Так — только Елена глядит над кровлями Троянскими! В столбняке зрачков Четыре провинции обескровлено И обезнадёжено сто веков. Так — только Елена над брачной бойнею, В сознании: наготой моей Четыре Аравии обеззноено И обезжемчужено пять морей. Так только Елена — не жди заломленных Рук! — диву дается на этот рой Престолонаследников обездомленных И родоначальников, мчащих в бой. 178 Так только Елена — не жди взывания Уст! — диву дается на этот ров, Престолонаследниками заваленный: На обессыновленность ста родов. Но нет, не Елена! Не та двубрачная Грабительница, моровой сквозняк. Какая сокровищница растрачена Тобою, что в очи нам смотришь — так, Как даже Елене за красным ужином В глаза не дерзалось своим рабам: Богам. — Чужеземкою обезмуженный Край! Всё еще гусеницей — к ногам! // ноября 1924 267. ПОПЫТКА РЕВНОСТИ Как живется вам с другою, — Проще ведь? — Удар весла! — Линией береговою Скоро ль память отошла Обо мне, плавучем острове (По небу — не по водам)! Души, души! — быть вам сестрами, Не любовницами — вам! Как живется вам с простою Женщиною? Без божеств? Государыню с престола Свергши (с оного сошед), Как живется вам — хлопочется — Ежится? Встается — как? С пошлиной бессмертной пошлости Как справляетесь, бедняк? Судорог да перебоев — Хватит! Дом себе найму. Как живется вам с любою — Избранному моему! Свойственнее и съедобнее — Снедь? Приестся — не пеняй... 179 Как живется вам с подобием — Вам, поправшему Синай! Как живется вам с чужою, Здешнею? Ребром — люба? Стыд Завесовой вожжою Не охлёстывает лба? Как живется вам — здоровится — Можется? Поется — как? Я язвою бессмертной совести Как справляетесь, бедняк? Как живется вам с товаром Рыночным? Оброк — крутой? После мраморов Каррары Как живется вам с трухой Гипсовой? (Из глыбы высечен Бог — и начисто разбит!) Как живется вам с сто-тысячной — Вам, познавшему Лилит! Рыночною новизною Сыты ли? К волшбам остыв, Как живется вам с земною Женщиною, без шестых Чувств?.. Ну, за голову: счастливы? Нет? В провале без глубин — Как живется, милый? Тяжче ли, Так же ли, как мне с другим? 19 ноября 1924 268—269. СОН 1 Врылась, забылась — и вот как с тысячефутовой лестницы без перил. С хищностью следователя и сыщика Всё мои тайны — сон перерыл. Сопки — казалось бы, прочно замерли, — Не доверяйте смертям страстей! 180 Зорко — как следователь по камере Сердца — расхаживает Морфей. Вы! Собирательное убожество! Не обрывающиеся с крыш! Знали бы, как, на перинах лежачи, Преображаешься и паришь! Рухаешь! Как скорлупою треснувшей — Жизнь с ее грузом мужей и жен Зорко — как летчик над вражьей местностью Спящею — над душою сон. Тело, что все свои двери заперло. — Тщетно! — уж ядра поют вдоль жил. С точностью сбирра и оператора Всё мои раны — сон перерыл! Вскрыта! ни щелки в райке, под куполом, Где бы укрыться от вещих глаз Собственных. Духовником подкупленным Всё мои тайны — сон перетряс! 24 ноября 1924 В мозгу ухаб пролёжан — Три века до весны! В постель иду, как в ложу: Затем, чтоб видеть сны. Сновидеть: рай Давидов Зреть и Ахиллов шлем Священный, — стен не видеть! В постель иду — затем. Разведены с Мартыном Задекою — не всё! Не доверяй перинам: С сугробами в родстве! Занежат, — лести женской Пух, рук и ног захват. Как женщина младенца Трехдневного — заспят. 181 Спать! Потолок как короб Снять! Синевой запить! В постель иду — как в прорубь: Вас — не себя топить! Заокеанских тропик Прель, Индостана — ил... В постель иду — как в пропасть: Перины — без перил! 6 ноября J924 270. ЛЮБОВЬ Ятаган? Огонь? Поскромнее, — куда как громко! Боль, знакомая, как глазам — ладонь, Как губам — Имя собственного ребенка. 1 декабря 1924 271. ПОЛОТЕРСКАЯ Колотёры-молотёры, Полотёры-полодёры, Кумашный стан, Бахромчатый штан. Что Степан у вас, что Осип — Ни приметы, ни следа. — Нас нелегкая приносит, Полотеров, завсегда. Без вины навязчивые, Мы полы наващиваем, По паркетам взъахивая, Мы молей вымахиваем Кулик краснопер. Пляши, полотер! Колот илы-громыхалы, Нам всё комнаты тесны. Кольцо бабкино пропало — Полотеры унесли Нажариваем. Накаливаем. ...Пошариваем! ...Пошаливаем! С полотеров взятки гладки: Катай вдоль да поперек! Как подкатимся вприсядку: Пожалуйте на чаек! Не мастикой ясеневы Вам полы намасливаем. Потом-кровью ясеневы Вам полы наласниваем. Вощи добела! Трещи, мебеля! Тише сажи, мягче замши... Полотеров взявши в дом — Плачь! Того гляди, плясамши, Нос богине отобьем. Та богиня — мраморная, Нарядить — от Ламановой, Не гляди, что мраморная — Всем бока наламываем! Гол, бос. Чтоб жглось! Полотерско дело вредно: Пляши, в пот себя вогнав! Оттого и ликом бледны, Что вся кровь у нас в ногах. Ногой пишем, Ногой пашем. Кто повыше — Тому пляшем. О пяти корявых пальцах — Как и барская нога! Из прихожей — через зальце Вот и вся вам недолга! Знай откалывай До кола в груди! 182 183 .. .Шестипалого Полотера жди. Нам балы давать не внове! Двери — всё ли на ключе? А кумач затем — что крови Не видать на кумаче! Нашей ли, вашей ли — Ляжь да не спрашивай. Как господско дело — грязью Следить, лоску не жалеть — Полотерско дело — мазью Те следочки затереть. А уж мазь хороша! — Занялась пороша! — Полодёры-полодралы, Полотеры - п ролеталы, Разлет-штаны, Паны-шаркуны, Из перинки Прасоловой Не клопов вытрясываем, По паркетам взгаркивая — Мы господ вышаркиваем! Страсть-дела, Жар-дела, Красная гвардия! Поспешайте, сержанты резвые! Полотеры купца зарезали. Получайте, чего не грезили: Полотеры купца заездили. IS декабря 1924 272. МОЛВЬ Емче органа и звонче бубна Молвь — и одна для всех: 184 Ох — когда трудно, и ах — когда чудно, А не дается — эх! Ах с Эмпиреев, и ох вдоль пахот, И повинись, поэт, Что ничего, кроме этих ахов. Охов, у Музы нет. Наинасыщеннейшая рифма Недр, наинизший тон. Так, перед вспыхнувшей Суламифью — Ахнувший Соломон. Ах: разрывающееся сердце, Слог, на котором мрут. Ах, это занавес — вдруг — разверстый. Ох: ломовой хомут. Словоискатель, словесный хахаль, Слов неприкрытый кран. Эх, слуханул бы разок, — как ахал В ночь половецкий стан! И пригибался, и зверем прядал... В мхах, в звуковом меху: Ах — да ведь это ж цыганский табор — Весь! — и с луной вверху! Се жеребец, на аршин ощерясь, Ржет, предвкушая бег. Се, напоровшись на конский череп, Песнь заказал Олег — Пушкину. И — раскалясь в полете — В прабогатырских тьмах — Неодолимые возгласы плоти: Ох! — эх! — ах! 23 декабря 1924 273—274. ЖИЗНИ 1 Не возьмешь моего румянца — Сильного — как разливы рек! Ты охотник, но я не дамся, Ты погоня, но я есмь бег. 185 Не возьмешь мою душу живу! Так, на полном скаку погонь - Пригибающийся — и жилу Перекусывающий конь Аравийский. 25 декабря 1924 Не возьмешь мою душу живу, Не дающуюся как пух. Жизнь, ты часто рифмуешь с: лживо, Безошибочен певчий слух! Не задумана старожилом! Отпусти к берегам чужим! Жизнь, ты явно рифмуешь с жиром. Жизнь: держи его! жизнь: нажим. Жестоки у ножных костяшек Кольца, в кость проникает ржа! Жизнь: ножи, на которых пляшет Любящая. — Заждалась ножа! 28 декабря 1924 275. КРЕСТИНЫ Воды не перетеплйл В чану, зазнобил — как надобно - Тот поп, что меня крестил. В ковше плоскодонном свадебном Вина не пересластил — Душа да не шутит брашнами! — Тот поп, что меня крестил На трудное дело брачное: Тот поп, что меня венчал. (Ожжась, поняла танцовщица, Что сок твоего, Анчар, Плода в плоскодонном ковшике Вкусила...) — На вечный пыл В пещи смоляной поэтовой Крестил — кто меня крестил Водою неподогретою Речною, — на свыше сил Дела, не вершимы женами — Крестил — кто меня крестил Бедою неподслащенною: Беспримесным тем вином. Когда поперхнусь — напомните! Каким опалюсь огнем? Всё страсти водою комнатной Мне кажутся. Трижды прав Тот поп, что меня обкарнывал. Каких убоюсь отрав? Все яды — водой отварною Мне чудятся. Что мне рок С его родовыми страхами — Раз собственные, вдоль щек, Мне слезы — водою сахарной! А ты, что меня крестил Водой исступленной Савловой (Так Савл, занеся костыль, Забывчивых останавливал) — Молись, чтоб тебя простил — Бог. / января 1925 276 Жив, а не умер Демон во мне! В теле — как в трюме, В себе — как в тюрьме. Мир — это стены. Выход — топор. (Мир — это сцена, — Лепечет актер.) И не слукавил, Шут колченогий. 186 187 В теле — как в славе, В теле — как в тоге. Многие лета! Жив — дорожи! (Только поэты В кости — как во лжи!) Нет, не гулять нам. Певчая братья, В теле, как в ватном Отчем халате. Лучшего стоим. Чахнем в тепле. В теле — как в стойле, В себе — как в котле. Бренных не копим Великолепий. В теле — как в топи, В теле — как в склепе, В теле — как в крайней Ссылке. — Зачах! В теле — как в тайне, В висках — как в тисках Маски железной. 5 января 1925 277 В седину — висок, В колею — солдат, — Небо! — морем в тебя окрашиваюсь. Как на каждый слог — Что на тайный взгляд Оборачиваюсь, Охорашиваюсь. В перестрелку — скиф, В христопляску — хлыст, — Море! — небом в тебя отваживаюсь. Как на каждый стих — Что на тайный свист Останав л ива юс ь, Настораживаюсь. 188 В каждой строчке: стой! В каждой точке — клад. — Око! — светом в тебя расслаиваюсь. Расхожусь. Тоской На гитарный лад Перестраиваюсь, Перекраиваюсь. Не в пуху — в пере Лебедином — брак! Браки розные есть, разные есть! Как на знак тире — Что на тайный знак Брови вздрагивают — Заподазриваеш ь? Не в чаю спитом Славы — дух мой креп. И казна моя — немалая есть! Под твоим перстом — Что господень хлеб, Перемалываюсь, Переламываюсь. 22 января 1925 278 Б. Пастернаку Рас-стояние: версты, мили... Нас рас-ставили, рас-садили, Чтобы тихо себя вели, По двум разным концам земли. Рас-стояние: версты, дали... Нас расклеили, распаяли, В две руки развели, распяв, И не знали, что это — сплав Вдохновений и сухожилий... Не рассорили — рассорили. Расслоили... Стена да ров. Расселили нас, как орловЗаговорщиков: версты, дали... Не расстроили — растеряли. 189 По трущобам земных широт Рассовали нас, как сирот. Который уж — ну который — март?! Разбили нас — как колоду карт! 24 марта 1925 279 Русской ржи от меня поклон, Ниве, где баба застится. Друг! Дожди за моим окном, Беды и блажи на сердце... Ты, в погудке дождей и бед То ж, что Гомер — в гекзаметре. Дай мне руку — на весь тот свет! Здесь — мои обе заняты. 7 мая 1925 Вшеноры 280. РАЗГОВОР С ГЕНИЕМ — Не моги, Пташка, а пой! На зло врагу! Коли двух строк Свесть не могу? — Кто когда — лшг?! Пытка! — Терпи! Скошенный луг — Глотка! — Хрипи: Тоже ведь — звук! Львов, а не жен Дело — Детей: Распотрошен — Пел же — Орфей! Так и в гробу? — И под доской. Петь не могу! — Это воспой! 4 июня 1928 Медок Глыбами — лбу Лавры похвал. Петь не могу! — Будешь! — Пропал, (На толокно Переводи!) Как молоко — Звук из груди. Пусто. Суха. В полную веснь — Чувство сука. — Старая песнь! Брось, не морочь! Лучше мне впредь — Камень толочь! — Тут-то и петь! Что я, снегирь. Чтоб день-деньской Петь? 281. НАЯДА Проходи стороной, Тело вольное, рыбье! Между мной и волной, Между грудью и зыбью — Третье, злостная грань Дружбе гордой и голой: Стопудовая дань Пустяковине: полу. Узнаю тебя, клин, Как тебя ни зови: В море — ткань, в поле — тын. Вечный третий в любви! Мало — злобе людской Права каменных камер? Мало — деве морской Моря трепетной ткани? 190 191 Океана-Отца Неизбывных достатков Пены — чудо-чепца? Вала — чудо-палатки? Узнаю тебя, гад, Как тебя ни зови: В море — ткань, в горе — взгляд, — Вечный третий в любви! Как приму тебя, бой, Мне даваемый глубью, Раз меж мной — и волной: Между грудью — и грудью... — Нереида! — Волна! Ничего нам не надо, Что не я, не она, Не волна, не наяда! Узнаю тебя, гроб. Как тебя ни зови: В вере — храм, в храме — поп, — Вечный третий в любви! Хлебопек, кочегар, — Брак без третьего между! Прячут жир (горе бар!) Чистым — нету одежды! Черноморских чубов: — Братцы, голые топай! Голым в смерть и в любовь, Как бойцы Перекопа — В бой. Матросских сосков Рябь. — Товарищ, живи! ...В пулю — шлем, в бурю — кров: Вечный третий в любви! Побережья бродяг Клятвы без аналоев! Как вступлю в тебя, брак, Раз меж мною — и мною ж — Что? Да нос на тени, Соглядатай извечный — 192 Свой же. Всё, что бы ни — Что? Да всё, если нечто! Узнаю тебя, 6ic, Как тебя ни зови: Нынче — нос, завтра — мыс, — Вечный третий в любви! Горделивая мать Над цветущим отростком, Торопись умирать! Завтра — третий вотрется! Узнаю тебя, смерть. Как тебя ни зови: В сыне — рост, в сливе — червь: Вечный третий в любви. 1 августа 192S Понтайяк 282. ПЛАЧ МАТЕРИ ПО НОВОБРАНЦУ Уж вы, батальоны — Эскадроны! Сынок порожёный, Бе-ре-женый! Уж ты по младенцу — Новобранцу — Слеза деревенска, Океанска! В который раз вспорот Живот — мало! Сколько б вас, Егорок, Ни рожала — Мало! Мои сучья! Кровь чья? Соль чья? Мало! Мала куча: Больше! Больше! Хоша б целый город Склала — живы! Сколько б вас, Егорок, Ни лож ила — ? М. Цветаева 193 В землю. Большеротый, Башка — вербой Вьется. Людям — сотый, А мне — первый! Теки, мои соки, Брега — через! Сосцы пересохли, Очам — черед! Реви, долгов л аса, По армейцу! Млецом отлилася — Слезой лейся! 1928 283—289. МАЯКОВСКОМУ 1 Чтобы край земной не вымер Без отчаянных дядей, Будь, младенец, Володимир: Целым миром володей! Литературная — не в ней Суть, а вот кровь — пролейте! Выходит каждые семь дней. Ушедший — раз в столетье Приходит. Сбит передовой Боец. Каких, столица, Еще тебе вестей, какой Еще — передовицы? Ведь это, милые, у нас, Черновец — милюковцу: "Владимир Маяковский? Да-с. Бас, говорят, и в кофте Ходил"... Эх кровь-твоя-кровца! Как с новью примириться, 194 Раз первого ее бойца Кровь — на второй странице (Известий). "В гробу, в обыкновенном темном костюме, в устойчивых, грубых ботинках, подбитых железом, лежит величайший поэт революции". ("Однодневная газета", 24 апреля 1930 г.) В сапогах, подкованных железом, В сапогах, в которых гору брал — Никаким обходом ни объездом Не доставшийся бы перевал — Израсходованных до сиянья За двадцатилетний перегон. Гору пролетарского Синая, На котором праводатель — он. В сапогах — двустопная жилплощадь, Чтоб не вмешивался жилотдел — В сапогах, в которых, понаморщась, Гору нес — и брал — и клял — и пел — В сапогах и до и без отказу По невспаханностям Октября, В сапогах — почти что водолаза: Пехотинца, чище ж говоря: В сапогах великого похода, На донбассовских, небось, гвоздях. Гору горя своего народа Стапятидесяти (Госиздат) Миллионного... — В котором роде Своего, когда который год: "Ничего-де своего в заводе!" Всех народов горя гору — вот. Так вот в этих — про его Рольс-Ройсы Говорок еще не приутих — Мертвый пионерам крикнул: Стройся! В сапогах — свидетельствующих. 195 Любовная лодка разбилась о быт. И полушки не поставишь На такого главаря. Лодка-то твоя, товарищ. Из какого словаря? В лодке да еще в любовной Запрокинуться — скандал! Разин — чем тебе не ровня? — Лучше с бытом совладал. Эко новшество — лекарство, Хлещущее что твой кран! Парень, не по-пролетарски Действуешь — а что твой пан! Стоило ж в богов и в матку Нас, чтоб — кровь, а не рассвет! Класса белую подкладку Выворотить напослед. Вроде юнкера, на Тоске Выстрелившего — с тоски! Парень! не по-маяковски Действуешь: по-шаховски. Фуражечку б на бровишки И — прощай, моя джаным! Правнуком своим проживши. Кончил — прадедом своим. То-то же как на поверку Выйдем — стыд тебя заест: Совето-российский Вертер. Дворяно-российский жест. Только раньше — в околодок, Нынче ж... — Враг ты мой родной! • Никаких любовных лодок Новых — нету под луной. Выстрел — в самую душу, Как только что по врагам. 196 Богоборцем разрушен Сегодня последний храм. Еще раз не осекся, И, в точку попав, — усоп. Было стало быть сердце, Коль выстрелу следом — стоп. (Зарубежье, встречаясь: "Ну, казус! Каков фугас! Значит — тоже сердца есть? И с той же, что и у нас?") Выстрел — в самую точку, Как в ярмарочную цель. (Часто — левую мочку Отбривши — с женой в постель.) Молодец! Не прошибся! А женщины ради — что ж! И Елену паршивкой — Подумавши — назовешь. Лишь одним, зато знатно, Нас лефовец удивил: Только вправо и знавший Палить-то, а тут — слевил. Кабы в правую — свёрк бы Ланцетик — и здрав ваш шеф. Выстрел в левую створку: Ну в самый те Центропев! Зерна огненного цвета Брошу на ладонь, Чтоб предстал он в бездне света Красный как огонь. Советским вельможей, При полном Синоде... — Здорово, Сережа! — Здорово, Володя! Умаялся? — Малость. — По общим? — По личным. — Стрелялось? — Привычно. — Горелось? — Отлично. 197 — Так стало быть пожил? — Пас в нек'тором роде. ...Негоже, Сережа! ...Негоже, Володя! А помнишь, как матом Во весь свой эстрадный Басище — меня-то Обкладывал? — Ладно Уж... — Вот те и шлюпка Любовная лодка! Ужель из-за юбки? — Хужей из-за водки. Опухшая рожа. С тех пор и на взводе? Негоже, Сережа. — Негоже, Володя. А впрочем — не бритва — Сработано чисто. Так стало быть бита Картишка? — Сочится. — Приложь подорожник. — Хорош и коллодий. Приложим, Сережа? — Приложим, Володя. А что на Рассее — На матушке? — То есть Где? — В Эсэсэсере . Что нового? — Строят. Родители — родят. Вредители — точут, Издатели — водят, Писатели — строчут. Мост новый заложен, Да смыт половодьем. Всё то же, Сережа! — Всё то же, Володя. А певчая стая? — Народ, знаешь, тертый! 198 Нам лавры сплетая, У нас как у мертвых Прут. Старую Росту Да завтрашним лаком. Да не обойдешься С одним Пастернаком. Хошь, руку приложим На ихнем безводье? Приложим, Сережа? — Приложим, Володя! Еще тебе кланяется... — А что добрый Наш Льсан Алексаныч? — Вон — ангелом! — Федор Кузьмич? — На канале: По красные щеки Пошел. — Гумилев Николай? — На Востоке. (В кровавой рогоже, На полной подводе...) — Всё то же, Сережа. — Всё то же, Володя. А коли всё то же, Володя, мил-друг мой — Вновь руки наложим, Володя, хоть рук и — Нет. — Хоть и нету, Сережа, мил-брат мой, Под царство и это Подложим гранату! И на раствороженном Нами Восходе — Заложим, Сережа! — Заложим, Володя! Много храмов разрушил, А этот — ценней всего. 199 Упокой, Господи, душу Усопшего врага твоего. Август 1930 Савойя 290—295. СТИХИ К ПУШКИНУ 1 Бич жандармов, бог студентов, Желчь мужей, услада жен — Пушкин — в роли монумента? Гостя каменного? — он, Скалозубы и, нагловзорый Пушкин — в роли Командора? Критик — ноя, нытик — вторя: Где же пушкинское (взрыд) Чувство меры? Чувство моря Позабыли — о гранит Бьющегося? Тот, солёный Пушкин — в роли лексикона? Две ноги свои — погреться — Вытянувший, и на стол Вспрыгнувший при самодержце Африканский самовол — Наших прадедов умора — Пушкин — в роли гувернера? Черного не перекрасить В белого — неисправим! Недурён российский классик, Небо Африки — своим Звавший, невское — проклятым. — Пушкин — в роли русопята? Ох, брадатые авгуры! Задал, задал бы вам бал Тот, кто царскую цензуру Только с дурой рифмовал, А Европы Вестник — с ... Пушкин — в роли гробокопа? К пушкинскому юбилею Тоже речь произнесем: Всех румяней и смуглее До сих пор на свете всем, Всех живучей и живее! Пушкин — в роли мавзолея? То то к пушкинским избушкам Лепитесь, что сами — хлам! Как из душа! Как из пушки — Пушкиным — по соловьям Слова, соколам полета! — Пушкин — в роли пулемета! Уши лопнули от вопля: Перед Пушкиным во фрунт! А куда девали пекло Губ, куда девали — бунт Пушкинский? уст окаянство? Пушкин — в меру пушкиньянца! Томики поставив в шкафчик — Посмешаете ж его, Беженство свое смешавши С белым бешенством его! Белок ров ье мозга, морга Синь — с оскалом негра, горло Кажущим... Поскакал бы, Всадник Медный, Он со всех копыт — назад. Трусоват был Ваня бедный, Ну, а он — не трусоват. Сей, глядевший во все страны — В роли собственной Татьяны? Что вы делаете, карлы, Этот — голубей олив — Самый вольный, самый крайний Лоб — навеки заклеймив 200 201 Низостию двуединой Золота и середины? Пушкин — тога, Пушкин — схима, Пушкин — мера, Пушкин — грань... Пушкин, Пушкин, Пушкин — имя Благородное — как брань Площадную — попугаи. — Пушкин? Очень испугали! 1931 ПЕТР И ПУШКИН Не флотом, не потом, не задом В заплатах, не Шведом у ног, Не ростом — из всякого ряду, Не сносом — всего, чему срок, — Не лотом, не ботом, не пивом Немецким сквозь кнастеров дым, И даже и не Петро-дивом Своим (Петро-делом своим!). И большего было бы мало (Бог дал, человек не обузь!), Когда б не привез ГаннибалаАрапа на белую Русь. Сего афричонка в науку Взяв, всем россиянам носы Утер и наставил, — от внукато негрского — свет на Руси! Уж он бы вертлявого — в струнку Не стал бы! — На волю? Изволь! Такой же ты камерный юнкер, Как я — машкерадный король! Поняв, что ни пеной, ни пемзой — Той Африки, — царь-грамотей Решил бы: Отныне я — цензор Твоих африканских страстей. И дав бы ему по загривку Курчавому (стричь-не остричь!): Иди-ка, сынок, на побывку В свою африканскую дичь! Плыви — ни об чем не печалься! Чай есть в паруса кому дуть! Соскучишься — так ворочайся, А нет — хошь и дверь позабудь! Приказ: ледяные туманы Покинув, — за пядию пядь Обследовать жаркие страны И виршами нам описать. И мимо наставленной свиты, Отставленной — прямо на склад, Гигант, отпустивши пииту, Помчал — по земле или над? Сей, не по снегам смуглолицый Российским — снегов Измаил! Уж он бы заморскую птицу Архивами не заморил! Сей, не по кровям торопливый Славянским, сей тоже — метис! Уж ты б у него по архивам Отечественным не закис! Уж он бы с тобою — поладил! За непринужденный поклон Разжалованный — Николаем, Пожалованный бы — Петром! Уж он бы жандармского сыска Не крыл бы отечеством чувств! Уж он бы тебе — василиска Взгляд! — не замораживал уст. Уж он бы полтавских не комкал Концов не тупил бы пера. За что недостойным потомком — Подонком — опенком Петра Был сослан в румынскую область, Да ею б — пожалован был 202 203 Сим — так ненавидевшим робость Мужскую, — что сына убил Сробевшего. — Эта мякина — Я? — Вот и роди! и расти! Был негр ему истинным сыном, Так истинным правнуком — ты Останешься. Заговор равных. И вот не спросясь повитух Гигантова крестника правнук Петров унаследовал дух. И шаг, и светлейший из светлых Взгляд, коим поныне светла... Последний — посмертный — бессмертный Подарок России — Петра. 2 июля 1931 (СТАНОК) Вся его наука — Мощь. Светло — гляжу: Пушкинскую руку Жму, а не лижу. Прадеду — товарка: В той же мастерской! Каждая помарка — Как своей рукой. Вольному — под стопки? Мне, в котле чудес Сём — открытой скобки Ведающей — вес, Мнящейся описки — Смысл, короче — всё. Ибо нету сыска Пуще, чем родство! Пелось как — поется И поныне — так. Знаем, как дается! Над тобой, пустяк. 204 Знаем — как потелось! От тебя, мазок, Знаю — как хотелось В лес — на бал — в возок. И как — спать хотелось! Над цветком любви — Знаю, как скрипелось Негрскими зубьми! Перья на востроты — Знаю, как чинил! Пальцы не просохли От его чернил! А зато — меж талых Свеч, картежных сеч — Знаю — как стрясалось! От зеркал, от плеч Голых, от бокалов Битых на полу — Знаю, как бежалось К голому столу! В битву без злодейства: Самого — с самим! — Пушкиным не бейте! Ибо бью вас — им! 1931 Преодолены; Косности русской — Пушкинский гений? Пушкинский мускул На кашалотьей Туше судьбы — Мускул полета, Бега, Борьбы. 205 С утренней негой Бившийся — бодро! Ровного бега, Долгого хода — Мускул. Побегов Мускул степных, Шлюпки, что к брегу Тщится сквозь вихрь. Не онедужен Русскою кровью — О, не верблюжья И не воловья Жила (усердство Из-под румян!) — Конского сердца Мышца — моя! Больше балласту — Краше осанка! Мускул гимнаста И арестанта, Что на канате Собственных жил Из каземата — Соколом взмыл! Пушкин, с монаршьих Рук руководством Бившийся так же Насмерть — как бьется (Мощь — прибывала, Сила — росла) С мускулом вала Мускул весла. Кто-то, на фуру Несший: Атлета Мускулатура, А не поэта! То — серафима Сила — была: Несокрушимый Мускул — крыла. 10 июля 1931 206 (Поэт и царь) Потусторонним Залом царей. — А непреклонный Мраморный сей? Столь величавый В золоте барм. — Пушкинской славы Жалкий жандарм. Автора — хаял, Рукопись — стриг. Польского края — Зверский мясник. Зорче вглядися! Не забывай: Певцоубийца Царь Николай Первый. Нет, бил барабан перед смутным полком, Когда мы вождя хоронили: То зубы царёвы над мертвым певцом Почетную дробь выводили. Такой уж почет, что ближайшим друзьям - Нет места. В изглавье, в изножье, И справа, и слева — ручищи по швам — Жандармские груди и рожи. Не дивно ли — и на тишайшем из лож Пребыть поднадзорным мальчишкой? На что-то, на что-то, на что-то похож Почет сей, почетно — да слишком! Гляди, мол, страна, как, молве вопреки, Монарх о поэте печется! Почетно — почетно — почетно — архиПочетно, — почетно — до черту! 207 Кого ж это так — точно воры вора Пристреленного — выносили? Изменника? Нет. С проходного двора Умнейшего мужа России. 19 июля 1931 Медон 296. ОДА ПЕШЕМУ ХОДУ 1 В век сплошных скоропадских, Роковых скоростей — Слава стойкому братству Пешехожих ступней! Всёутёсно, всёрощно, Прямиком, без дорог, Обивающих мощно Лишь природы — порог, Дерзко попранный веком. (В век турбин и динам Только жить что калекам!) ...Но и мстящей же вам За рекламные клейма На вскормившую грудь. — Нет, безногое племя, Даль — ногами добудь! Слава толстым подметкам, Сапогам на гвоздях, Ходокам, скороходкам — Божествам в сапогах! Если есть в мире — ода Богу сил, богу гор — Это взгляд пешехода На застрявший мотор. Сей ух мы л в пол-аршина, Просто — шире лица: Пешехода на шину Взгляд (что лопается!) Поглядите на чванством Распираемый торс! Паразиты пространства, Алкоголики верст — Что сквозь пыльную тучу Рукоплещущих толп Расшибаются. — Случай? — Дури собственной — столб. Вот он, грузов наспинных Бич, мечтателей меч! Красоту — как насильник, С ног сшибающий: лечь! Не ответит и ляжет — Как могила — как пласт, - Но лица не покажет И души не отдаст... Ничего не отдаст вам Ни апрель, ни июль, — О безглазый, очкастый Лакированный нуль! Между Зюдом и Нордом — Поставщик суеты! Ваши форды (рекорды Быстроты: пустоты), Ваши рольсы и рейсы — Змея ветхая лесть! Сыне! Господа бойся, Ноги давшего — бресть. Драгоценные куклы С Опера и Мадлэн, Вам бы тихие туфли Мертвецовы — взамен Лакированных лодок. О, холодная ложь 208 8 М. Цветаева 209 Манекенных колодок, Неступивших подошв! Слава господу в небе — Богу сил, богу царств — За гранит и за щебень, И за шпат и за кварц. Чистоганную сдачу Под копытом — кремня.. И за то, что — ходячим Чудом — создал меня! Дармоедством пресытясь, С шины — спешится внук. Пешеходы! Держитесь — Ног, как праотцы — рук. Где предел для резины— Там простор для ноги. Не хватает бензину? Вздоху — хватит в груди! Как поток жаждет Прага, Так восторг жаждет — трат. Ничему, кроме шага, Не учите ребят! По ручьям, по моренам, Дальше — нет! дальше — стой! Чтобы Альпы — коленом Знал, саванны — ступней. Я костьми, други, лягу — За раскрытие школ! Чтоб от первого шага До последнего — шел Внук мой! отпрыск мой! мускул Посрамивший Аид! Чтобы в царстве моллюсков — На своих-на двоих! 26 августа J931 Медон 297. ДОМ Из-под нахмуренных бровей Дом — будто юности моей День, будто молодость моя Меня встречает: — Здравствуй, я! Так самочувственно-знаком Лоб, прячущийся под плащом Плюща, срастающийся с ним, Смущающийся быть большим. Недаром я — грузи! вези! — В непросыхающей грязи Мне предоставленных трущоб Фронтоном чувствовала лоб. Аполлонический подъем Музейного фронтона — лбом Своим. От улицы вдали Я за стихами кончу дни — Как за ветвями бузины. Глаза — без всякого тепла: То зелень старого стекла, Сто лет глядящегося в сад, Пустующий — сто пятьдесят. Стекла, дремучего, как сон, Окна, единственный закон Которого: гостей не ждать, Прохожего не отражать. Не сдавшиеся злобе дня, Глаза, оставшиеся — да — Зерцалами самих себя. Из-под нахмуренных бровей — О зелень юности моей! Та — риз моих, та — бус моих, Та — глаз моих, та — слез моих... Меж обступающих громад — Дом — пережиток, дом — магнат, Скрывающийся между лип. 210 211 Девический дагерротип Души моей... 6 сентября 1931 Медон 298—300. СТИХИ К СЫНУ Ни к городу и ни к селу — Езжай, мой сын, в свою страну, — В край — всем краям наоборот! — Куда назад идти — вперед Идти, особенно — тебе, Руси не видывавшее Дитя мое... Мое? Ее — Дитя! То самое былье, Которым порастает быль. Землицу, стершуюся в пыль, — Ужель ребенку в колыбель Нести в трясущихся горстях: — Русь — этот прах, чти — этот прах! От неиспытанных утрат — Иди — куда глаза глядят! Всех стран — глаза, со всей земли — Глаза, и синие твои Глаза, в которые гляжусь: В глаза, глядящие на Русь. Да не поклонимся словам! Русь — прадедам, Россия — нам, Вам — просветители пещер — Призывное: СССР, — Не менее во тьме небес Призывное, чем: SOS. Нас родина не позовет! Езжай, мой сын, домой — вперед — В свой край, в свой век, в свой час, — от нас В Россию — вас, в Россию — масс, В наш-час — страну! в сей-час — страну! В на-Марс — страну! в без-нас — страну! Январь 1932 212 Наша совесть — не ваша совесть! Полно! — Вольно! — О всем забыв, Дети, сами лишите повесть Дней своих и страстей своих. Соляное семейство Лота — Вот семейственный ваш альбом! Дети! Сами сводите счеты С выдаваемым за Содом — Градом. С братом своим не дравшись — Дело чисто твое, кудряш! Ваш край, ваш век, ваш день, ваш час, Наш грех, наш крест, наш спор, наш — Гнев. В сиротские пелеринки Облаченные отродясь — Перестаньте справлять поминки По Эдему, в котором вас Не было! по плодам — и видом Не видали! Поймите: слеп — Вас ведущий на панихиду По народу, который хлеб Ест, и вам его даст, — как скоро Из Мёдона — да на Кубань. Наша ссора — не ваша ссора! Дети! Сами творите брань Дней своих. Январь 1932 Не быть тебе нулем Из молодых — да вредным! Ни медным королем, Ни попросту — спортсмедным Лбом, ни слепцом путей, Коптителем кают, Ни парой челюстей. Которые жуют, — 213 В сем полагая цель. Ибо в любую щель — Я — с моим ветром буйным! Не быть тебе буржуем. Ни галльским петухом, Хвост заложившим в банке, Ни томным женихом Седой американки, — Нет, ни одним из тех, Дописанных, как лист, Которым — только смех Остался, только свист Достался от отцов! С той стороны весов Я — с черноземным грузом! Не быть тебе французом. Но также — ни одним Из нас, досадных внукам! Кем будешь — бог один... Не будешь кем — порукой - Я, что в тебя — всю Русь Вкачала — как насосом! Бог видит — побожусь! — Не будешь ты отбросом Страны своей. 22 января 1932 301. РОДИНА О неподатливый язык! Чего бы попросту — мужик, Пойми, певал и до меня: — Россия, родина моя! Но и с калужского холма Мне открывалася она — Даль — тридевятая земля! Чужбина, родина моя! Даль, прирожденная, как боль, Настолько родина и столь Рок, что повсюду, через всю Даль — всю ее с собой несу! Даль, отдалившая мне близь, Даль, говорящая: Вернись Домой1 Со всех — до горных звёзд Меня снимающая мест! Недаром, голубей воды, Я далью обдавала лбы. Ты! Сей руки своей лишусь, — Хоть двух! Губами подпишусь На плахе: распрь моих земля — Гордыня, родина моя! 12 мая 1932 302—307. СТОЛ Мой письменный верный стол! Спасибо за то, что шел Со мною по всем путям. Меня охранял — как шрам. Мой письменный вьючный мул! Спасибо, что ног не гнул Под ношей, поклажу грез — Спасибо — что нес и нес. Строжайшее из зерцал! Спасибо за то, что стал (Соблазнам мирским порог) Всем радостям поперек, Всем низостям — наотрез! Дубовый противовес Льву ненависти, слону Обиды — всему, всему. Мой заживо смертный тёс! Спасибо, что рос и рос Со мною, по мере дел Настольных — большал, ширел, 214 215 Так ширился, до широт — Таких, что, раскрывши рот, Схватясь за столовый кант... — Меня заливал, как штранд! К себе пригвоздив чуть свет — Спасибо за то, что — вслед Срывался! На всех путях Меня настигал, как шах — Беглянку. — Назад, на стул! Спасибо за то, что блюл И гнул. У невечных благ Меня отбивал — как маг — Сомнамбулу. Битв рубцы, Стол, выстроивший в столбцы Горящие: жил багрец! Деяний моих столбец! Столп столпника, уст затвор — Ты был мне престол, простор — Тем был мне, что морю толп Еврейских — горящий столп! Так будь же благословен — Лбом, локтем, узлом колен Испытанный, — как пила В грудь въевшийся — край стола! Июль 1933 Тридцатая годовщина Союза — верней любви. Я знаю твои морщины, Как знаешь и ты — мои, Которых — не ты ли — автор? Съедавший за дестью десть. Учивший, что нету — завтра, Что только сегодня — есть. И деньги, и письма с почты — Стол — сбрасывавший — в поток! Твердивший, что каждой строчки Сегодня — последний срок. Грозивший, что счетом ложек Создателю не воздашь, Что завтра меня положат — Дурищу — да на тебя ж! Тридцатая годовщина Союза — держись, злецы! Я знаю твои морщины, Изъяны, рубцы, зубцы — Малейшую из зазубрин! (Зубами — коль стих не шел!) Да, был человек возлюблен! И сей человек был — стол Сосновый. Не мне на всхолмье Березу берег карел! Порой еще с слезкой смольной, Но вдруг — через ночь — старел, Разумнел — так школьник дерзость Сдает под мужской нажим. Сажусь — еле доску держит. Побьюсь — точно век дружим! Ты — стоя, в упор, я — спину Согнувши — пиши! пиши! — Которую десятину Вспахали, версту — прошли, Покрыли: письмом — красивей Не сыщешь в державе всей! Не меньше, чем пол-России Покрыто рукою сей! Сосновый, дубовый, в лаке Грошовом, с кольцом в ноздрях, Садовый, столовый — всякий, Лишь бы на трех ногах! Как трех Самозванцев в браке Признавшая тезка — moml 216 Бильярдный, базарный — всякий — Лишь бы не сдавал высот Заветных. Когда ж подастся Железный — под локтевым Напором, столов — богатство! Вот пень: не обнять двоим! А паперть? А край колодца? А старой могилы — пласт? Лишь только б мои два локтя Всегда утверждали: — даст Бог! Есть бог! Поэт — устроим ив: Всё — стол ему, всё — престол! Но лучше всего, всех стойче — Ты, — мой наколенный стол! Около J5 июля 1933—29—30 октября 1935 Обидел и обошел? Спасибо за то, что — стол Дал, стойкий, врагам на страх — Стол — на четырех ногах Упорства. Скорей — скалу Своротишь! И лоб — к столу Подстатный, и локоть под — Чтоб лоб свой держать, как свод. — А прочего дал в обрез? А прочный, во весь мой вес, Просторный, — во весь мой бег. Стол — вечный — на весь мой век! Спасибо тебе, Столяр, За доску — во весь мой дар, За ножки — прочней химер Парижских, за вещь — в размер. Мой письменный верный стол! Спасибо за то, что ствол Отдав мне, чтоб стать — столом, Остался — живым стволом! 218 С листвы молодой игрой Над бровью, с живой корой, С слезами живой смолы, С корнями до дна земли! 17 июля 1933 Квиты: вами я объедена, Мною — живописаны. Вас положат — на обеденный, А меня — на письменный. Оттого что, йотой счастлива, Яств иных не ведала. Оттого что слишком часто вы, Долго вы обедали. Всяк на выбранном заранее — Много до рождения! — Месте своего деяния, Своего радения: Вы — с отрыжками, я — с книжками, С трюфелем, я — с грифелем, Вы — с оливками, я — с рифмами, С пикулем, я — с дактилем. В головах — свечами смертными — Спаржа толстоногая. Полосатая десертная Скатерть вам — дорогою! Табачку пыхнем гаванского Слева вам — и справа вам. Полотняная голландская Скатерть вам — да саваном! А чтоб скатертью не тратиться — В яму, место низкое, Вытряхнут вас всех со скатерти: С крошками, с огрызками. Каплуном-то вместо голубя — Порх! — душа — при вскрытии. А меня положат — голую: Два крыла прикрытием. 1933 219 308 Вскрыла жилы: неостановимо. Невосстановимо хлещет жизнь. Подставляйте миски и тарелки! Всякая тарелка будет — мелкой, Миска — плоской. Через край — и мимо В землю черную, питать тростник. Невозвратно, неостановимо, Невосстановимо хлещет стих. 6 января 1934 309, ДЕРЕВЬЯ Мятущийся куст над обрывом Смятение уст под наплывом Чувств... Кварталом хорошего тона — Деревья с пугливым наклоном (Клонились — не так — над обрывом!) Пугливым, а может — брезгливым? Мечтателя — перед богатым — Наклоном. А может — отвратом От улицы: всех и всего там — Курчавых голов отворотом? От девушек — сплошь без стыда, От юношей — то ж — и без лба: Чем меньше — тем выше заносят! Безлобых, а завтра — безносых. От тресков, зовущихся: речь, От лака голов, ваты плеч, От отроков — листьев новых Не видящих из-за листовок, Разрываемых на разрыв. Так и лисы в лесах родных, В похотливый комок смесяся, Так и лисы не рвали мяса. От гвалта, от мертвых лис — На лисах (о смертный рис На лицах!), от свалки потной Деревья бросаются в окна — Как братья-поэты — в реку! Глядите, как собственных веток Атлетикою — о железо Все руки себе порезав — Деревья, как взломщики, лезут! И выше! За крышу! За тучу! Глядите — как собственных сучьев Хроматикой — почек и птичек — Деревья, как смертники, кличут! (Был дуб. Под его листвой Король восседал...) — Святой Людовик — чего глядишь? Погиб — твой город Париж! 1934 310 Тоска по родине! Давно Разоблаченная морока! Мне совершенно всё равно — Где совершенно одинокой Быть, по каким камням домой Брести с кошелкою базарной В дом, и не знающий, что — мой, Как госпиталь или казарма. Мне всё равно, каких среди Лиц — ощетиниваться пленным Львом, из какой людской среды Быть вытесненной — непременно - В себя, в единоличье чувств. Камчатским медведем без льдины Где не ужиться (и не тщусь!), Где унижаться — мне едино. Не обольщусь и языком Родным, его призывом млечным. Мне безразлично — на каком Непонимаемой быть встречным! 220 221 (Читателем, газетных тонн Глотателем, доильцем сплетен. .) Двадцатого столетья — он, А я — до всякого столетья! Остолбеневши, как бревно, Оставшееся от аллеи, Мне всё — равны, мне всё — равно, И, может быть, всего равнее — Роднее бывшее — всего. Все признаки с меня, все меты, Все даты — как рукой сняло: Душа, родившаяся — где-то. Так край меня не уберег Мой, что и самый зоркий сыщик Вдоль всей души, всей — поперек! Родимого пятна не сыщет! Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст, И всё — равно, и всё — едино. Но если по дороге — куст Встает, особенно — рябина... 1934 311. КУСТ 1 Что нужно кусту от меня? Не речи ж! Не доли собачьей Моей человечьей, кляня Которую — голову прячу В него же (седей — день от дня!). Сей мощи, и плещи, и гущи — Что нужно кусту — от меня? Имущему — от неимущей! А нужно! иначе б не шел Мне в очи, и в мысли, и в уши. Не нужно б — тогда бы не цвел Мне прямо в разверзтую душу, Что только кустом не пуста: Окном моих всех захолустий! 222 Что, полная чаша куста, Находишь на сем — месте пусте? Чего не видал (на ветвях Твоих — хоть бы лист одинаков!) В моих преткновения пнях, Сплошных препинания знаках? Чего не слыхал (на ветвях Молва не рождается в муках!), В моих преткновения пнях, Сплошных препинания звуках? Да вот и сейчас, словарю Предавши бессмертную силу — Да разве я то говорю, Что знала, — пока не раскрыла Рта, знала еще на черте Губ, той — за которой осколки... И снова, во всей полноте. Знать буду — как только умолкну. А мне от куста (не шуми Минуточку, мир человечий!) А мне от куста — тишины: Той — между молчаньем и речью. Той — можешь ничем, можешь — всем Назвать: глубока, неизбывна Невнятности! наших поэм Посмертных — невнятицы дивной Невнятицы старых садов. Невнятицы музыки новой, Невнятицы первых слогов, Невнятицы Фауста Второго Той — до всего, после всего. Гул множеств, идущих на форум. Ну — шума ушного того, Всё соединилось — в котором. Как будто бы все кувшины Востока — на лобное всхолмье 223 Такой от куста — тишины, Полнее не выразишь: полной. Около 20 августа 1934 312. САД За этот ад, За этот бред. Пошли мне сад На старость лет. На старость лет, На старость бед: Рабочих — лет, Горбатых — лет... На старость лет Собачьих — клад: Горячих лет — Прохладный сад... Для беглеца Мне сад пошли: Без ни — лица, Без ни — души! Сад: ни шажка! Сад: ни глазка! Сад: ни смешка! Сад: ни свистка! Без ни-ушка Мне сад пошли: Без ни-душка! Без ни-души! Скажи: довольно муки — на Сад — одинокий, как сама. (Но около и сам не стань!) Сад, одинокий, как я сам. Такой мне сад на старость лет... — Тот сад? А может быть — тот свет? На старость лет моих пошли — На отпущение души. / октября J934 313. ЧЕЛЮСКИНЦЫ Челюскинцы! Звук — Как сжатые челюсти. Мороз из них прет, Медведь из ни л щерится. И впрямь челюстьми — На славу всемирную — Из льдин челюстей Товарищей вырвали! На льдине (не то Что — черт его — Нобиле!) Родили — дитё И псов не угробили — На льдине! Эол Доносит по кабелю: На льдов произвол Ни пса не оставили! И спасши (мечта Для младшего возраста!), И псов и дитя Умчали по воздуху. — Европа, глядишь? Так льды у нас колются! Щекастый малыш, Спеленатый — полюсом! А рядом — сердит На громы виктории — Второй уже Шмидт В российской истории: Седыми бровьми Стесненная ласковость... Сегодня — смеюсь! Сегодня — да здравствует Советский Союз! За вас каждым мускулом Держусь — и горжусь: Челюскинцы — русские! 3 октября 1934 314 Есть счастливцы и счастливицы, Петь не могущие. Им — Слезы лить! Как сладко вылиться Горю — ливнем проливным! Чтоб под камнем что-то дрогнуло. Мне ж — призвание как плеть — Меж стенания надгробного Долг повелевает — петь. Пел же над другом своим Давид, Хоть пополам расколот! Если б Орфей не сошел в Аид Сам, а послал бы голос Свой, только голос послал во тьму, Сам у порога лишним Встав, — Эвридика бы по нему Как по канату вышла... Как по канату и как на свет, Слепо и без возврата. Ибо раз голос тебе, поэт, Дан, остальное — взято. Январь 1935 315—318. ИЗ ЦИКЛА НАДГРОБИЕ 1 Иду на несколько минут... В работе (хаосом зовут Бездельники) оставив стол, Отставив стул — куда ушел' Опрашиваю весь Париж. Ведь в сказках лишь, да в красках лишь Возносятся на небеса! Твоя душа — куда ушла' В шкафу — двустворчатом как храм — Гляди: все книги по местам, 226 В строке — все буквы налицо. Твое лицо — куда ушло? Твое лицо, Твое тепло, Твое плечо — Куда ушло? 3 января 1935 Напрасно глазом — как гвоздем, Пронизываю чернозем: В сознании — верней гвоздя: Здесь нет тебя — и нет тебя Напрасно в ока оборот Обшариваю небосвод: — Дождь! дождевой воды бадья. Там нет тебя — и нет тебя. Нет, никоторое из двух: Кость слишком — кость, дух слишком — дух. Где — ты? где — тот? где — сам? где — весь? Там — слишком там, здесь — слишком здесь Не подменю тебя песком И паром. Взявшего — родством За труп и призрак'не отдам. Здесь — слишком здесь, там — слишком там. Не ты — не ты — не ты — не ты. Что бы ни пели нам попы, Что смерть есть жизнь и жизнь есть смерть — Бог — слишком бог, червь — слишком червь. На труп и призрак — неделим! Не отдадим тебя за дым Кадил, Цветы Могил. И если где-нибудь ты есть — Так — в нас. И лучшая вам честь, 227 Ушедшие — презреть раскол: Совсем ушел. Со всем — ушел. 5—7 января 1935 Снегами — годами — пудами бездушья Удар — заглушенный... Между 26 января и 8 февраля 1935 Ване За то, что некогда, юн и смел, Не дал мне заживо сгнить меж тел Бездушных, замертво пасть меж стен • Не дам тебе — умереть совсем! За то, что за руку, свеж и чист. На волю вывел, весенний лист — Вязанками приносил мне в дом! — Не дам тебе — порасти быльем! За то, что первых моих седин Сыновней гордостью встретил — чин, Ребячьей радостью встретил — страх Не дам тебе — поседеть в сердцах! 7—8 января 1935 Удар, заглушенный годами забвенья, Годами незнанья. Удар, доходящий — как женское пенье, Как конское ржанье, Как страстное пенье сквозь косное зданье Удар — доходящий. Удар, заглушенный забвенья, незнанья Беззвучною чащей. Грех памяти нашей — безглазой, безгубой, Безмясой, безносой! Всех дней друг без друга, ночей друг без друга Землею наносной Удар — заглушенный, замшённый — как тиной. Так плющ сердцевину Съедает и жизнь обращает в руину... — Как нож сквозь перину! ...Оконною ватой, набившейся в уши, И той, заоконной: 319. БУЗИНА Бузина цельный сад залила! Бузина зелена, зелена! Зеленее, чем плесень на чане. Зелена — значит, лето в начале! Синева — до скончания дней! Бузина моих глаз зеленей! А потом — через ночь — костром Ростопчинским! — в очах красно От бузинной пузырчатой трели. Красней кори на собственном теле По всем порам твоим, лазорь, Рассыпающаяся корь Бузины... Не звени! Не звени! Что за краски разведены В мелкой ягоде, слаще яда! Кумача, сургуча и ада — Смесь, коралловых мелких бус — Блеск, запекшейся крови — вкус! Бузина казнена, казнена! Бузина — цельный сад залила Кровью юных и кровью чистых, Кровью веточек огнекистых — Веселейшей из всех кровей: Кровью сердца — твоей — моей... А потом — водопад зерна, А потом — бузина черна, С чем-то сливовым, с чем-то липким. Над калиткой, стонавшей скрипкой Возле дома, который пуст, — Одинокий бузинный куст. Новоселы моей страны! Из-зя ягоды бузины, 228 229 Детской жажды моей багровой, Из-за древа и из-за слова: Бузина (по сей день — ночьми...), Яда — всосанного очьми... 11 сентября 1931—21 мая 1935 320 Никуда не уехали — ты да я — Обернулись прорехами — все моря! Совладельцам пятерки рваной — Океаны не по карману! Нищеты вековечная сухомять! Снова лето, как корку, всухую мять! Обернулось нам море — мелью. Наше лето — другие съели! С жиру лопающиеся: жир — их лоск, Что не только что масло едят, а мозг Наш — в поэмах, в сонатах, в сводах: Людоеды в парижских модах! Нами —лакомящиеся: франк — за вход. О, урод, как водой туалетной — рот Сполоснувший — бессмертной песней! Будьте прокляты вы — за весь мой Стыд: вам руку жать, когда зуд в горсти, Пятью пальцами — да от всех пяти Чувств — на память о чувствах добрых - Через всё вам лицо — автограф! 1932 — лето 1935 Фавьер 321. ДОМ Лопушиный, ромашный Дом — так мало домашний! С тем особенным взглядом Душ — тяжелого весу. Дом, что к городу — задом Встал, а передом — к лесу. По-медвежьи — радушен, По-оленьи — рогат. Из которого души Во все очи глядят — Во все окна! С фронтона — Вплоть до вросшего в глину — Что окно — то икона, Что лицо — то руина И арена... За старым Мне и жизнь и жилье Заменившим каштаном — Есть окно и мое. А рубахи! Как взмахи Рук над жизнью разбитой! О, прорехи! Рубахи! Точно стенопись битвы! Бой за су-ще-ство-ванье. Так и ночью и днем Всех рубах рукавами С смертью борется дом. Не рассевшийся сиднем И не пахнущий сдобным. За который не стыдно Перед злым и бездомным: Не стыдятся же башен Птицы — ночь переспав. Дом, который не страшен В час народных расправ! Между 27 июля и 10 сентября 1935 322 Ударило в виноградник — Такое сквозь мглу седу — Что каждый кусток, как всадник, Копьем пригвожден к седлу. Из туч с золотым обрезом — Такое — на краснозем, Что весь световым железом Пронизан — пробит — пронзен. Светила и преисподни Дитя: виноград! смарагд! 230 231 Твой каждый листок — господня Величия — транспарант. Хвалы виноградным соком Исполнясь, как царь Давид — Пред Солнца Масонским Оком — Куст служит: боготворит. 20-22 сентября 1935 323. ЧИТАТЕЛИ ГАЗЕТ Ползет подземный змей, Ползет, везет людей. И каждый — со своей Газетой (со своей Экземой!) Жвачный тик, Газетный костоед. Жеватели мастик, Читатели газет. Кто — чтец? Старик? Атлет? Солдат? — Ни чёрт, ни лиц. Ни лет. Скелет — раз нет Лица: газетный лист! Которым — весь Париж С лба до пупа одет. Брось, девушка! Родишь — Читателя газет. Кача — живет с сестрой — ются — убил отца! — Качаются — тщетой Накачиваются. Что для таких господ — Закат или рассвет? Глотатели пустот, Читатели газет! Газет — читай: клевет, Газет — читай: растрат. Что ни столбец — навет, Что ни абзац — отврат... 232 О, с чем на Страшный суд Предстанете: на свет! Хвататели минут, Читатели газет! — Пошел! Пропал! Исчез! Стар материнский страх. Мать! Гуттенбергов пресс Страшней, чем Шварцев npaxl Уж лучше на погост, — Чем в гнойный лазарет Чесателей корост, Читателей газет! Кто наших сыновей Гноит во цвете лет? Смесители кровей, Писатели газет! Вот, други, — куда Сильней, чем в сих строках! - Что думаю, когда С рукописью а руках Стою перед лицом — Пустее места — нет! — Так значит — нелицом Редактора газетной нечисти. 1-15 ноября 1935 Ване 324—330. СТИХИ СИРОТЕ Шел по улице малютка, Посинел и весь дрожал. Шла дорогой той старушка, Пожалела сироту... 1 Ледяная тиара гор — Только бренному лику — рамка. Я сегодня плющу — пробор Провела на граните замка. 233 Я сегодня сосновый стан Обгоняла на всех дорогах. Я сегодня взяла тюльпан — Как ребенка за подбородок. 16—17 августа 1936 Обнимаю тебя кругозором Гор, гранитной короною скал. (Занимаю тебя разговором — Чтобы легче дышал, крепче спал.) Феодального замка боками, Меховыми руками плюща — Знаешь — плющ, обнимающий камень В сто четыре руки и ручья? Но не жимолость я — и не плющ я! Даже ты, что руки мне родней, Не расплющен — а вольноотпущен На все стороны мысли моей! ...Кругом клумбы и кругом колодца, Куда камень придет — седым! Круговою порукой сиротства, — Одиночеством — круглым моим! (Так вплелась в мои русые пряди — Не одна серебристая прядь!) ...И рекой, разошедшейся на две — Чтобы остров создать — и обнять. Всей Савойей и всем Пиемонтом, И — немножко хребет надломя — Обнимаю тебя горизонтом Голубым — и руками двумя! 21—24 августа 1936 (ПЕЩЕРА) Могла бы — взяла бы В утробу пещеры: В пещеру дракона, В трущобу пантеры. 234 А пантерины лапы — — Могла бы — взяла бы. Природы — на лоно, природы — на ложе. Могла бы — свою же пантерину кожу Сняла бы... — Сдала бы трущобе — в учёбу! В кустову, в хвощёву, в ручьёву, в плющёву, — Туда, где в дремоте, и в смуте, и в мраке, Сплетаются ветви на вечные браки... Туда, где в граните, и в лыке, и в млеке, Сплетаются руки на вечные веки — Как ветви — и реки... В пещеру без света, в трущобу без следу. В листве бы, в плюще бы, в плюще — как в плаще бы Ни белого света, ни черного хлеба: В росе бы, в листве бы, в листве — как в родстве бы Чтоб в дверь — не стучалось, В окно — не кричалось, Чтоб впредь — не случалось, Чтоб — ввек не кончалось! Но мало — пещеры, И мало — трущобы! Могла бы — взяла бы В пещеру — утробы. Могла бы — Взяла бы. 27 августа 1936 Савойя На льдине — Любимый, На мине — Любимый, На льдине, в Гвиане, в Геенне — любимый. 235 В коросте — желанный, С погоста — желанный: Будь гостем! — лишь зубы да кости — желанный! Тоской подколенной До тьмы проваленной Последнею схваткою чрева — жаленный. И нет такой ямы, и нет такой бездны — Любимый! желанный! жаленный! болезный! 5—6 сентября 1936 Скороговоркой — ручья водой Бьющей: — Любимый! больной! родной! Речитативом — тоски протяжней: — Хилый! чуть-жйвый! сквозной! бумажный! От зева до чрева — продольным разрезом": — Любимый! желанный! жаленный! болезный! 9 сентября 1936 Наконец-то встретила Надобного — мне: У кого-то смертная Надоба — во мне. Что для ока — радуга, Злаку — чернозем — Человеку — надоба Человека — в нем. Мне дождя и радуги И руки — нужней Человека надоба Рук — в руке моей. Это — шире Ладоги И горы верней — Человека надоба Ран — в руке моей. И за то, что с язвою Мне принес ладонь — 236 Эту руку — сразу бы За тебя в огонь! 11 сентября 1936 В мыслях об ином, инаком, И ненайденном, как клад, Шаг за шагом, мак за маком — Обезглавила весь сад. Так, когда-нибудь, в сухое Лето, поля на краю, Смерть рассеянной рукою Снимет голову — мою. 5—6 сентября 1936 331 Когда я гляжу на летящие листья, Слетающие на булыжный торец, Сметаемые — как художника кистью, Картину кончающего наконец, Я думаю (уж никому не по нраву Ни стан мой, ни весь мой задумчивый вид), Что явственно желтый, решительно ржавый Один такой лист на вершине — забыт. 20-е числа октября 1936 332 В синее небо ширя глаза — Как восклицаешь: — Будет гроза! На проходимца вскинувши бровь — Как восклицаешь: — Будет любовь! Сквозь равнодушья серые мхи — Так восклицаю: — Будут стихи! 1936 237 е) стихи к ЧЕХИИ 333-336. СЕНТЯБРЬ Полон и просторен Край. Одно лишь горе: Нет у чехов — моря. Стало чехам — море Слёз: не надо соли! Запаслись на годы! Триста лет неволи, Двадцать лет свободы. Не бездельной, птичьей - Божьей, человечьей. Двадцать лет величья, Двадцать лет наречий Всех — на мирном поле Одного народа. Триста лет неволи, Двадцать лет свободы — Всем. Огня и дома — Всем. Игры, науки — Всем. Труда — любому — Лишь бы были руки. На поле и в школе — Глянь — какие всходы! Триста лет неволи, Двадцать лет свободы. Подтвердите ж, гости Чешские, все вместе: 238 Сеялось — всей горстью, Строилось — всей честью. Два десятилетья (Да и то не целых!) Как нигде на свете Думалось и пелось. Посерев от боли, Стонут Влтавы воды: — Триста лет неволи, Двадцать лет свободы. На орлиных скалах Как орел рассевшись — Что с тобою сталось, Край мой, рай мой чешский? Горы — откололи, Оттянули — воды... ...Триста лет неволи, Двадцать лет свободы. В селах — счастье ткалось Красным, синим, пестрым. Что с тобою сталось, Чешский лев двухвостый? Лисы побороли Леса воеводу! Триста лет неволи, Двадцать лет свободы! Слушай каждым древом, Лес, и слушай, Влтава! Лев рифмует с гневом, Ну, а Влтава — слава Лишь на час — не боле — Вся твоя невзгода! Через ночь неволи — Белый день свободы! 12 ноября 1938 Горы — турам поприще! Черные леса, 239 Долы в воды смотрятся, Горы — в небеса. Край всего свободнее И щедрей всего. Эти горы — родина Сына моего. Долы — ланям пастбище. Не смутить зверья — Хата крышей застится, А в лесу — ружья — Сколько бы ни пройдено Верст — ни одного. Эти долы — родина Сына моего. Там растила сына я, И текли — вода? Дни? или гусиные Белые стада? ...Празднует смородина Лета рождество. Эти хаты — родина Сына моего. Было то рождение В мир — рожденьем в рай. Бог, создав Богемию, Молвил: Славный край! Все дары природные Все — до одного! Пощедрее родины Сына — моего! Чешское подземие: Брак ручьев и руд! Бог, создав Богемию, Молвил: Добрый труд! Всё было — безродного Лишь — ни одного Не было — на родине Сына моего. 240 М Цветаева Прокляты — кто заняли Тот смиренный рай С зайцами и с ланями, С перьями фазаньими... Трекляты — кто продали, — Ввек не прощены! — Вековую родину Всех, — кто без страны! Край мой, край мой, проданный Весь, живьем, с зверьем, С чудо-огородами, С горными породами, С целыми народами, В поле, без жилья, Стонущими: — Родина! Родина моя! Богова! Богемия! Не лежи, как пласт! Бог давал обеими — И опять подаст! В клятве — руку подняли Все твои сыны — Умереть за родину Всех — кто без страны! Между 12 и 19 ноября 1938 Есть на карте — местоВзглянешь — кровь в лицо! Бьется в муке крестной Каждое сельцо. Поделил — секирой Пограничный шест. Есть на теле мира Язва: всё проест! От крыльца — до статных Гор — до орльих гнезд — В тысячи квадратных Невозвратных верст — 241 Язва. Лег на отдых — Чех: живым зарыт. Есть в груди народов Рана: наш убит! Только край тот назван Братский — дождь из глаз! Жир, аферу празднуй! Славно удалась. Жир, Иуду — чествуй! Мы ж — в ком сердце — есть: Есть на карте место Пусто: наша честь. 19—22 ноября 1938 ОДИН ОФИЦЕР В Судетах, на лесной чешской фанице, офицер с 20-тью солдатами, оставив солдат в лесу, вышел на дорогу и стал стрелять в подходящих немцев. Конец его неизвестен. (Из сентябрьских газет 1938 г.) Чешский лесок — Самый лесной. Год — девятьсот Тридцать восьмой. День и месяц? — вершины, эхом: — День, как немцы входили к чехам! Лес — красноват, День — сине-сер. Двадцать солдат, Один офицер. Крутолобый и круглолицый Офицер стережет границу. Лес мой, кругом, Куст мой, кругом, Дом мой, кругом, Мой — этот дом. Леса не сдам, Дома не сдам, Края не сдам, — Пяди не сдам! Лиственный мрак. Сердца испуг: Прусский ли шаг? Сердца ли стук? Лес мой, прощай! Век мой, прощай! Край мой, прощай! Мой — этот край! Пусть целый край К вражьим ногам! Я — под ногой — Камня не сдам! Топот сапог. — Немцы! — листок. Грохот желёз. — Немцы! — весь лес. — Немцы! — раскат Гор и пещер. Бросил солдат Один — офицер. Из лесочку — живым манером На громаду — да с револьвером! Выстрела треск. Треснул — весь лес! Лес: рукоплёск! Весь — рукоплёск! Пока пулями в немца хлещет — Целый лес ему рукоплещет! Кленом, сосной, Хвоей, листвой, Всею сплошной Чащей лесной — 242 243 Понесена Добрая весть, Что — спасена Чешская честь! Значит — страна Так не сдана, Значит — война Всё же — была! — Край мой, виват! — Выкуси, герр! .. .Двадцать солдат. Один офицер. Октябрь 1938 — 17 апреля 1939 337—347. МАРТ Поигравший с богемской гранью! — Так зола засыпает зданья, Так метель заметает вехи... От Эдема — скажите, чехи! — Что осталося? — Пепелище. — Так чума веселит кладбище! Налетевший на град Вацлава — Так пожар пожирает траву — Объявивший — последний срок нам: Так вода подступает к окнам. Так зола засыпает зданья... Над мостами и площадями Плачет, плачет двухвостый львище... — Так чума веселит кладбище! (КОЛЫБЕЛЬНАЯ) В оны дни певала дрёма По всем селам-деревням: — Спи, младенец! Не то злому Псу-татарину отдам! Ночью черной, ночью лунной — По Тюрингии холмам: — Спи, германец! Не то гунну Кривоногому отдам! Днесь — по всей стране богемской Да по всем ее углам: — Спи, богемец! Не то немцу, Пану Гитлеру отдам! 28 марта 1939 ПЕПЕЛИЩЕ Налетевший на град Вацлава Так пожар пожирает траву... Налетевший на град Вацлава — Так пожар пожирает траву — Задушивший без содроганья — Так зола засыпает зданья: — Отзовитесь, живые души! Стала Прага — Помпеи глуше: Шага, звука — напрасно ищем. — Так чума веселит кладбище! 29—30 марта 1939 БАРАБАН По богемским городам Что бормочет барабан? — Сдан — сдан — сдан Край — без славы, край — без бою. Лбы — под серою золою Дум — дум — дум... — Бум! 244 245 Бум! Бум! Но богемским городам — Или то не барабан (Горы ропщут? Камни шепчут?) А в сердцах смиренных чешских Гне-ва Гром: — Где Мой Дом? По усопшим городам Возвещает барабан: — Вран! Вран! Вран Завелся в Градчанском замке! В ледяном окне — как в рамке (Бум! бум! бум!) Гунн! Гунн! Гунн! 30 марта 1939 Пред горестью безмерною Сей маленькой страны, Что чувствуете, Германы: Германии сыны?? О мания! О мумия Величия! Сгоришь, Германия! Безумие, Безумие Творишь! С объятьями удавьими Расправится силач! За здравие, Моравия! Словакия, словачь\ В хрустальное подземие Уйдя — готовь удар: Богемия! Богемия! Богемия! Наздар! 9—10 апреля 1939 ГЕРМАНИИ О, дева всех румянее Среди зеленых гор — Германия! Германия! Германия! Позор! Полкарты прикарманила, Астральная душа! Встарь — сказками туманила, Днесь — танками пошла. Пред чешскою крестьянкою — Не опускаешь вежд, Прокатываясь танками По ржи ее надежд? 246 5 МАРТ Атлас — что колода карт: В лоск перетасован! Поздравляет — каждый март: — С краем, с паем с новым! Тяжек мартовский оброк: Земли — цепи горны — Ну и карточный игрок! Ну и стол игорный! Полны руки козырей: В ордена одетых Безголовых королей, Продувных — валетов. — Мне и кости, мне и жир! Так играют — тигры. 247 Будет помнить целый мир Мартовские игры. В свои козыри — игра С картой европейской. (Чтоб Градчанская гора — Да скалой Тарпейской!) Злое дело не нашло Пули: дули пражской. Прага — что! и Вена — что! На Москву — отважься! Отольются — чешский дождь, Пражская обида. — Вспомни, вспомни, вспомни, вождь, Мартовские Иды! 22 апреля 1939 6 ВЗЯЛИ... Чехи подходили к немцам и плевали. (См. мартовские газеты 1939 г.) Брали — скоро и брали — щедро: Взяли горы и взяли недра. Взяли уголь и взяли сталь, И свинец у нас, и хрусталь. Взяли сахар и взяли клевер, Взяли Запад и взяли Север, Взяли улей и взяли стог, Взяли Юг у нас и Восток. Вары — взяли и Татры — взяли, Взяли близи и взяли дали, Но — больнее, чем рай земной! — Битву взяли — за край родной. Взяли пули и взяли ружья, Взяли руды и взяли дружбы... Но покамест во рту слюна — Вся страна вооружена! 9 мая 1939 7 ЛЕС Видел, как рубят? Руб — Рубом! — за дубом — дуб. Только убит — воскрес! Не погибает лес. Так же, как мертвый лес Зелен — минуту чрез! — (Мох — что зеленый мех!). Не погибает — чех. 9 мая 1939 8 О слезы на глазах! Плач гнева и любви! О Чехия в слезах! Испания в крови! О черная гора, Затмившая — весь свет! Пора — пора — пора Творцу вернуть билет. Отказываюсь — быть. В Бадламе нелюдей Отказываюсь — жить. С волками площадей Отказываюсь — выть. С акулами равнин Отказываюсь плыть — Вниз — по теченью спин. Не надо мне ни дыр Ушных, ни вещих глаз. На твой безумный мир Ответ один — отказ. 15 марта — 11 мая 1939 Не бесы — за иноком, Не горе — за гением, 248 249 Не горной лавины ком, Не вал наводнения, — Не красный пожар лесной, Не заяц — по зарослям, Не ветлы — под бурею, — За фюрером — фурии! IS мая 1939 10 НАРОД Его и пуля не берет, И песня не берет! Так и стою, раскрывши рот: — Народ! Какой народ! Народ — такой, что и поэт — Глашатай всех широт, — Что и поэт, раскрывши рот, Стоит — такой народ! Когда ни сила не берет, Ни дара благодать, — Измором взять такой народ? Гранит — измором взять! (Сидит — и камешек гранит, И грамотку хранит... В твоей груди зарыт — горит! - Гранат, творит — магнит.) ...Что радий из своей груди Достал и подал: вот! Живым — Европы посреди — Зарыть такой народ? Бог! Если ты и сам — такой, Народ моей любви Не со святыми упокой — С живыми оживи! 20 мая 1939 11 Не умрешь, народ! Бог тебя хранит! Сердцем дал — гранат, Грудью дал — гранит. Процветай, народ, — Твердый, как скрижаль, Жаркий, как гранат, Чистый, как хрусталь. 21 мая 1939 Париж 348. "Я СТОЛ НАКРЫЛ НА ШЕСТЕРЫХ..." Все повторяю первый стих И все переправляю слово: — "Я стол накрыл на шестерых..." Ты одного забыл — седьмого. Невесело вам вшестером. На лицах — дождевые струи. . Как мог ты за таким столом Седьмого позабыть — седьмую... Невесело твоим гостям, Бездействует графин хрустальный. Печально — им, печален — сам Непозванная — всех печальней. Невесело и несветло. Ах! не едите и не пьете. — Как мог ты позабыть число? Как мог ты ошибиться в счете? Как мог, как смел ты не понять, Что шестеро (два брата, третий — Ты сам — с женой, отец и мать) Есть семеро — раз я на свете! Ты стол накрыл на шестерых, Но шестерыми мир не вымер. Чем пугалом среди живых — Быть призраком хочу — с твоими, 250 251 (Своими)... Робкая как вор, О — ни души не задевая! — За непоставленный прибор Сажусь незваная, седьмая. Раз! — опрокинула стакан! И все, что жаждало пролиться, — Вся соль из глаз, вся кровь из ран — Со скатерти — на половицы. И — гроба нет! Разлуки — нет! Стол расколдован, дом разбужен. Как смерть — на свадебный обед, Я — жизнь, пришедшая на ужин. ...Никто: не брат, не сын, не муж, Не друг — и все же укоряю: — Ты, стол накрывший на шесть — душ, Меня не посадивший — с краю. СТИХИ, ПОСВЯЩЕННЫЕ М.И. ЦВЕТАЕВОЙ Марина Ивановна Цветаева. Рисунок А.С. Эфрон. Начало 30-х годов. А.Ахматова КОМАРОВСКИЕ НАБРОСКИ О, Муза Плача.. М. Цветаева ...И отступилась я здесь от всего, От земного всякого блага. Духом, хранителем "места сего" Стала лесная коряга. Все мы немного у жизни в гостях, Жить — это только привычка. Чудится мне на воздушных путях Двух голосов перекличка. Двух? А еще у восточной стены, В зарослях крепкой малины, Темная, свежая ветвь бузины... Это — письмо от Марины. 1961 С. Маршак МАРИНЕ ЦВЕТАЕВОЙ Как и сама ты предсказала, Лучом, дошедшим до земли, Когда звезды уже не стало, Твои стихи до нас дошли. Тебя мы слышим в каждой фразе, Где спор ведут между собой Цветной узор славянской вязи С цыганской страстной ворожбой. 255 Но так отчетливо видна, Едва одета легкой тканью, Душа.открытая страданью, Страстям открытая до дна. Пусть безогляден был твой путь Бездомной птицы-одиночки, — Себя ты до последней строчки Успела родине вернуть. Б. Пастернак МАРИНЕ ЦВЕТАЕВОЙ Ты вправе, вывернув карман, Сказать: ищите, ройтесь, шарьте. Мне всё равно, чем сыр туман. Любая быль — как утро в марте. Деревья в мягких армяках Стоят в грунту из гумигута. Хотя ветвям наверняка Невмоготу среди закута. Роса бросает ветки в дрожь, Струясь, как шерсть на мериносе. Роса бежит, тряся, как ёж, Сухой копной у переносья. Мне всё равно, чей разговор Ловлю, плывущий ниоткуда. Любая быль — как вешний двор, Когда он дымкою окутан. Мне всё равно, какой фасон Сужден при мне покрою платьев. Любую быль сметут как сон. Поэта в ней законопатив. Клубясь во много рукавов, Он двинется подобно дыму Из дыр эпохи роковой В иной тупик непроходимый. Он вырвется, курясь, из прорв Судеб, расплющенных в лепеху, 256 И внуки скажут, как про торф: Горит такого-то эпоха. /928 ПАМЯТИ МАРИНЫ ЦВЕТАЕВОЙ Хмуро тянется день непогожий. Безутешно струятся ручьи По крыльцу перед дверью прихожей И в открытые окна мои. За оградою вдоль по дороге Затопляет общественный сад. Развалившись, как звери в берлоге, Облака в беспорядке лежат. Мне в ненастье мерещится книга О земле и ее красоте. Я рисую лесную шишигу Для тебя на заглавном листе. Ах, Марина, давно уже время, Да и труд не такой уж ахти, Твой заброшенный прах в реквиеме Из Елабуги перенести. Торжество твоего переноса Я задумывал в прошлом году Над снегами пустынного плеса, Где зимуют баркасы во льду. Мне так же трудно до сих пор Вообразить тебя умершей. Как скопидомкой мильонершеи Средь голодающих сестер. Что сделать мне тебе в угоду? Дай как-нибудь об этом весть. В молчаньи твоего ухода Упрек невысказанный есть. Всегда загадочны утраты. В бесплодных розысках в ответ 257 Я мучаюсь без результата: У смерти очертаний нет. Тут всё — полуслова и тени, Обмолвки и самообман, И только верой в воскресенье Какой-то указатель дан. Зима — как пышные поминки: Наружу выйти из жилья, Прибавить к сумеркам коринки, Облить вином — вот и кутья. Пред домом яблоня в сугробе, И город в снежной пелене — Твое огромное надгробье, Как целый год казалось мне. Лицом повернутая к богу, Ты тянешься к нему с земли, Как в дни, когда тебе итога Еще на ней не подвели. 1943 А. Тарковский СТИРКА БЕЛЬЯ Марина стирает белье. В гордыне шипучую пену Рабочие руки ее Швыряют на голую стену. Белье выжимает. Окно — На улицу настежь, и платье Развешивает. Все равно. Пусть видят и это распятье. Гудит самолет за окном, По тазу расходится пена, Впервой надрывается днем Воздушной тревоги сирена. От серого платья в окне Темнеют четыре аршина До двери. Как в речке на дне В зеленых потемках Марина. Два месяца ровно со лба Отбрасывать пряди упрямо, А дальше хозяйка — судьба, И переупрямит над Камой... КАК ДВАДЦАТЬ ДВА ГОДА ТОМУ НАЗАД И что ни человек, то смерть, и что ни Былинка, то в огонь и под каблук, Но мне и в этом скрежете и стоне Другая смерть слышнее всех разлук. Зачем — стрела — я не сгорел на лоне Пожарища? Зачем свой полукруг Не завершил? Зачем я на ладони Жизнь, как стрижа, держу? Где лучший друг, Где божество мое, где ангел гнева И праведности? Справа кровь и слева Кровь. Но твоя, бескровная, стократ Смертельней. Я отброшен тетивою Войны, и глаз твоих я не закрою. И чем я виноват, чем виноват? ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ДВА ГОДА Не речи, — нет, я не хочу Твоих сокровищ — клятв и плачей, Пера я не переучу И горла не переиначу, — Не смелостью пред смертью, — ты Все замыслы довоплотила В свои тетради до черты, Где кончились твои чернила, — 258 259 Не первородству, — я отдам Свое, чтобы тебе по праву На лишний день вручили там, В земле, — твою земную славу, Не дерзости твоих страстей И не тому, что все едино, А только памяти твоей Из гроба научи, Марина! Как я боюсь тебя забыть И променять в одно мгновенье Прямую фосфорную нить На удвоенье, утроенье Рифм — и в твоем стихотворенье Тебя опять похоронить. (Э =06= е) Отсканированотсканировано 13 апреля 2004. М.М.Михеев. URL: https://lib.co.ua/poems/cvetaevamarina/vpolemikesvekkom.jsp