Silver's

РассказыАБСОЛЮТНО НЕВОЗМОЖНО. АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ НАХОДКИ. БАЗИЛИУС. Будущие марсиане. В ОЖИДАНИИ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЯ. Ветер и дождь. Вот сокровище. ДА ПРОДЛИТСЯ ТВОЙ РОД. Два сапога - пара. ДВОЙНОЙ ВЫЗОВ. Деловая хватка. Джанни. Добрые вести из Ватикана. Ева и двадцать три Адама. Железный канцлер. ЖИВОПИСЕЦ И ОБОРОТЕНЬ. ЗВЕРОЛОВЫ. Как хорошо в вашем обществе... Конец света. Контракт. Костяной дом. Ловушка. МАДОННА ДИНОЗАВРОВ. Меж двух миров. МОЛЧАЛИВАЯ КОЛОНИЯ. Мухи. Мы знаем, кто мы.. На Вавилон. На дальних мирах. Наездники. Нейтральная планета. Озимандия. Папа и шимпанзе. Пастырь. Пересадочная станция. ПЛАМЯ И МОЛОТ. ПЛАТА ЗА СМЕРТЬ. Пляска. ПОЛНОЧЬ ВО ДВОРЦЕ. ПОСЛЕ ТОГО, КАК НЕ НУЖНЫ НАМ СТАЛИ МИФЫ. Потихоньку деградируя. Путеводная звезда. Рукою владыки. Сезон мутантов. Скрытый талант. СЛАБАК. СМЕРТЬ ТРУСА. Старик. Талант. Телефонный звонок. Тихий вкрадчивый голос. Торговцы болью. ТРУ-РУ-РУ-РУ. ХРАНИЛИЩЕ ВЕКОВ. Шестой дворец.
Роберт СИЛВЕРБЕРГ
АБСОЛЮТНО НЕВОЗМОЖНО
пер. В.Вебер
~ ~ - italic
На детекторе, что стоял в углу небольшой комнаты, засветилась розовая точка. Малер взглянул на грустного путешественника во времени, сидевшего перед ним в громоздком космическом скафандре, и усталым жестом указал на детектор. - Видите, еще один. Попав на Луну, вы найдете там многих своих коллег. За те восемь лет, что я руковожу Бюро, мне пришлось отправить туда более четырех тысяч человек. Почти по пятьсот в год. Не проходит и дня, чтобы кто-то не посетил наш 2784 год. - И вы никого не отпустили. Каждый, кто прибыл к вам, тут же отправлялся на Луну. Каждый. - Да, - твердо ответил Малер, вглядываясь в защитное стекло, скрывавшее лицо пришельца. Он часто думал о людях, покинувших Землю по его приказу. Взять хотя бы вот этого, маленького роста, хрупкого телосложения, с венчиком седых, мокрых от пота волос. Наверное, ученый, уважаемый человек своего времени, почтенный отец семейства (впрочем, почти все, кто попадал к нему, семьями не обзавелись). Возможно, его знания могли бы принести неоценимую пользу и в двадцать восьмом веке. Возможно, и нет. Но это не имело ровно никакого значения. Так или иначе, его путь, как и путь его предшественников, лежал на Луну, где ему предстояло провести остаток дней в отвратительных, примитивных условиях под куполом. - Не думаете ли вы, что это жестоко? - спросил старик. - Я прибыл сюда с мирными намерениями, не собираясь причинять вам никакого вреда. Я всего лишь научный наблюдатель из прошлого. Движимый любопытством, я решился на путешествие во времени и не ожидал, что наградой мне будет пожизненное заточение на Луне. - Весьма сожалею, - Малер встал. Пора заканчивать разговор, так как его уже ждал следующий гость. Бывали дни, когда они появлялись один за другим. Хорошо еще, что их во-время засекали. - Но разве я не могу жить на Земле, оставаясь в скафандре? - торопливо спросил путешественник, чувствуя, что его вот-вот выпроводят из кабинета. - В этом случае также будет исключен любой контакт с атмосферой. - Пожалуйста, не усугубляйте моего и без того трудного положения, - ответил Малер. - Я уже объяснял, что это абсолютно невозможно. Исключения не допустимы. Уже двести лет, как Земля не знает болезней. За этот период наши организмы утратили сопротивляемость, приобретенную бесчисленными поколениями прошлого. Я рискую собственной жизнью, находясь возле вас, даже несмотря на ваш скафандр. Малер подал сигнал высоким, мускулистым охранникам. Они ждали в коридоре, закованные в скафандры, которые предохраняли их от инфекций. Приближался самый неприятный момент. - Послушайте, - нахмурившись, продолжал Малер. - Вы же ходячая смерть. Микробов, гнездящихся в вашем теле, вполне достаточно, чтобы уничтожить полмира. Даже простуда, обычная простуда может лишить жизни миллионы людей. За последние два столетия сопротивляемость болезням практически утрачена. Она уже не нужна человеческому организму. Мы победили все болезни. Но вы, путешественники во времени, появляетесь здесь с их полным букетом. И мы не можем оставить вас на Земле. - Но я... - Знаю. Вы поклянетесь всем святым, что никогда не снимете этот скафандр. Сожалею, но даже слово честнейшего из людей ничто по сравнению с безопасностью миллиардов землян. Мы не можем разрешить вам остаться. Это жестоко, несправедливо, но другого выхода нет. Вы, разумеется, не предполагали, что вас ждет такая встреча. Повторяю, мне очень жаль. Но, с другой стороны, отправляясь в будущее, вы знали, что не сможете вернуться назад, и, следовательно, всецело отдавали себя в руки живущих там. - Малер начал складывать лежавшие перед ним бумаги, показывая, что разговор окончен. - Чертовски жаль, но вы должны нас понять. Само ваше присутствие пугает нас до смерти. Мы не имеем права позволить вам ходить по Земле, даже в космических скафандрах. Это абсолютно невозможно. Для вас есть только один путь - на Луну. Он взглянул на охранников: - Уведите его. Стража направилась к старику и по возможности деликатно выпроводила его из кабинета. После их ухода Малер с облегчением откинулся в пневмокресле и прополоскал рот. Длинные речи всегда выматывали его, после них саднило в горле. "В один прекрасный день я заработаю себе рак от этих бесконечных разговоров, - подумал он. А это сопряжено с операцией. Но кто, кроме меня, будет всем этим заниматься?" Из коридора все еще доносились протестующие крики старика. Когда-то Малер готов был уйти с этой работы, испытывая жалость к ни в чем не повинным пришельцам из прошлого. Но восемь лет закалили его. Впрочем, именно твердость характера Малера послужила причиной его назначения на должность директора Бюро. Работа была тяжелая и требовала от исполнителя сильной воли. Кондрин, его предшественник, был сделан из другого теста, и в результате сам оказался на Луне. Возглавляя Бюро всего лишь год, он настолько размяк, что разрешил уйти одному путешественнику. Тот обещал спрятаться в Антарктиде, и Кондрин, полагая, что Антарктида столь же безопасна, как Луна, по недомыслию отпустил его. Тогда-то директором и назначили Малера, и в последующие восемь лет все до единого пришельцы из прошлого - а их набралось четыре тысячи - неукоснительно высылались на Луну. Первым был беглец, отпущенный Кондрином и пойманный в Буэнос-Айресе (его смогли засечь по болезням, охватившим регион от Аппалачей до протектората Аргентины), вторым - сам Кондрин. Работа отнимала много сил, но Малер ею гордился. Возглавлять Бюро мог только сильный человек. Он откинулся в кресле в ожидании очередного путешественника. Неслышно открылась дверь, и в кабинет вошел дородный мужчина с таймером в руке. Это был доктор Форнет, Главный врач Бюро. - Взял у нашего последнего клиента, - сказал доктор. - Тот уверяет, будто этот таймер действует в двух направлениях, и я решил, что вам будет любопытно взглянуть на него. Малер выпрямился. Таймер, обеспечивающий перемещение не только в будущее, но и в прошлое? Маловероятно. Однако, если это так, лунной тюрьме придет конец. Но откуда мог взяться подобный механизм? Малер протянул руку к таймеру. - Похоже, обычная конструкция двадцать четвертого века. - Но обратите внимание на второй циферблат. Малер присмотрелся повнимательнее и кивнул. - Да, вероятно, он предназначен для перемещения в прошлое. Но как это проверить? И потом, почему у других нет такого таймера? Откуда он взялся в двадцать четвертом веке? Даже мы не научились путешествовать в двух направлениях, только в будущее, а наши ученые считают, что попасть в прошлое теоретически невозможно. Однако, было бы неплохо, -задумчиво произнес Малер, - если бы его слова оказались правдой. Надо хорошенько исследовать этот таймер. Хотя, признаться, мне не верится, что он работоспособен. Приведите-ка сюда нашего гостя. Кстати, что показало медицинское обследование? - Как всегда, - угрюмо ответил Форнет. - Полный набор самых заразных заболеваний. Чем быстрее отправим его на Луну, тем лучше. Доктор махнул рукой, и охранники ввели в комнату пришельца из прошлого. Малер улыбнулся. О сверхосторожности доктора Форнета в Бюро ходили легенды. Даже если бы путешественник прибыл из двадцать восьмого столетия, когда на Земле уже не было болезней, Форнет все равно нашел бы у него что-нибудь подозрительное, начиная с астмы и кончая проказой. Гость оказался мужчиной довольно высокого роста и, по всей видимости, молодым. Хотя его лицо едва просматривалось сквозь стекло шлема, без которого ни один путешественник во времени не имел права появляться на Земле. Малеру показалось, что незнакомец чем-то напоминает его самого. Когда пришельца ввели в кабинет, его глаза удивленно раскрылись. - Вот уж не думал встретить тебя здесь! - воскликнул путешественник. Его голос, усиленный динамиком, наполнил маленький кабинет. - Ты Малер, не так ли? - Совершенно верно, - сказал директор Бюро. - Пройти сквозь все эти годы - и найти тебя. И кто-то еще смеет говорить о невероятности! Малер пропустил его слова мимо ушей, не позволяя втянуть себя в дискуссию. Он давно уяснил, что с путешественниками нельзя вести дружескую беседу. В обязанности директора входило лишь краткое объяснение причин, по которым пришельца следовало отправить на Луну, причем как можно скорее. - Вы утверждаете, что эта штуковина обеспечивает перемещение как в будущее, так и в прошлое? - спросил Малер, показывая на таймер. - Да, - подтвердил пришелец. - Работает в двух направлениях. Нажав эту кнопку, вы окажетесь в 2360 году или около того. - Вы сделали его сами? - Я? Нет, конечно, нет. Я его нашел. Это долгая история, и у меня нет времени, чтобы рассказать ее. К тому же, попытайся я это сделать, все совершенно запутается. Давайте побыстрее покончим с формальностями. Я понимаю, что у меня нет ни единого шанса остаться на Земле, и прошу отправить меня на Луну. - Вам, разумеется, известно, что в наше время побеждены все болезни... - торжественно начал Малер. - ...а я битком набит вирусами и микробами, которых вполне достаточно для уничтожения человечества, - продолжил пришелец. - И оставить меня на Земле абсолютно невозможно. Хорошо, не буду с вами спорить. Где тут ракета на Луну? Абсолютно невозможно! Его любимая фраза. Малер хмыкнул. Должно быть, кто-то из молодых техников предупредил пришельца о том, что его ждет, и тот смирился, поняв безнадежность своего положения. Ну что ж, тем лучше. Абсолютно невозможно. Да, думал Малер, эти два слова полностью характеризуют его деловые качества. Скорее всего, он останется единственным Директором Бюро, который никогда не поддастся на уловки пришельцев из прошлого и отправит на Луну каждого, кто попадет к нему в руки. А другие, до и после него, в какой-то момент дрогнут, пойдут на риск и оставят кого-то на Земле. Но только не Малер. ~Абсолютно Невозможный Малер~. Он понимает, какая ответственность возложена на его плечи, и не собирается подвести тех, кто доверил ему это важное дело. Все пришельцы из прошлого, все до единого, должны отправляться на Луну. И как можно скорее. Здесь не должно быть смягчающих обстоятельств. - Ну и отлично, - сказал Малер. - Я рад, что вы понимаете необходимость предпринимаемых нами мер предосторожности. - Возможно, я понимаю далеко не все, - сказал пришелец, - но знаю, что мои слова ничего не изменят. - Он повернулся к страже. - Я готов. Прикажите меня увести. По знаку Малера охранники вывели пришельца в коридор. Удивленный директор Бюро долго смотрел ему вслед. "Если бы все были такие, как этот, - подумал он. - Пожалуй, он даже мне симпатичен. Здравомыслящий человек. Понял, что обстоятельства выше его, и не стал биться головой об стенку. Даже жаль, что он не остался на Земле. В наши дни не часто встретишь такого человека. Но я не имею права на симпатию! Я не могу расслабляться". Ему удавалось так долго и так хорошо выполнять свою работу только потому, что он смог полностью подавить симпатию к этим несчастным, которых ему предстояло приговорить к пожизненному изгнанию. Если бы открылась возможность отправить их куда-то еще, предпочтительно назад, в их собственное время, он бы первым выступил за уничтожение лунной тюрьмы. Но, не имея другого выхода, он чрезвычайно ответственно относился к порученному делу. Малер взял со стола прибор и еще раз внимательно осмотрел его. Двустороннее перемещение во времени решило бы проблему. По прибытии путешественника хватали бы и отправляли обратно. И скоро они перестали бы появляться. Такой исход вполне устроил бы Малера. Он нередко задумывался над тем, что говорят о нем пленники Луны. И вообще, двусторонний таймер изменил бы весь мир. Если люди смогут перемещаться во времени вперед и назад, прошлое, настоящее и будущее сольются в единое целое. Трудно даже представить, что тогда произойдет. Но, даже держа таймер в руке, Малер продолжал сомневаться. Практическая возможность перемещения во времени была открыта почти шесть столетий назад, но никому не удавалось создать прибор, обеспечивающий движение в обоих направлениях. Более того, никто не встречал пришельцев из будущего. А между тем, если бы двусторонний таймер существовал, они появлялись бы ничуть не реже, чем гости из прошлого. Значит, этот пришелец солгал, с сожалением заключил Малер. Двустороннего таймера нет и быть не может. Очередная выдумка, чтобы ввести землян в заблуждение. Нет прибора, с помощью которого человек мог бы отправиться в прошлое, потому что это невозможно. Абсолютно невозможно. Но Малер не мог оторвать глаз от таймера. Один циферблат, как обычно, предназначался для установки даты в будущем, другой указывал дату обратного путешествия. Тот, кто изготовил эту подделку, затратил немало времени, чтобы придать ей хотя бы внешнюю достоверность. Но зачем? А что, если пришелец говорил правду? Если бы он мог проверить прибор, попавший к нему в руки. Всегда оставался шанс, что таймер работоспособен, и тогда его перестанут называть Абсолютно Невозможным Малером. Он повертел таймер в руках. Довольно грубое устройство, обычный преобразователь темпорального поля, еще без веньерной системы, изобретенной в двадцать пятом веке. Малер прищурился, стараясь получше разглядеть инструкцию. "НАЖМИ ЛЕВУЮ КНОПКУ", - прочитал он. Он внимательно посмотрел на кнопку. Мозг пронзила заманчивая мысль, но он тут же прогнал ее прочь, однако ненадолго. "Это же так просто!" Что, если... Нет! Но... "НАЖМИ ЛЕВУЮ КНОПКУ!" Искушение было слишком велико. ~"Только попробовать чуть-чуть..."~ Нет! "НАЖМИ ЛЕВУЮ КНОПКУ!" Малер дотронулся до указанного места. Послышался щелчок электрического разряда. В следующее же мгновение Малер отдернул руку и хотел положить прибор на стол, но у него зарябило в глазах, и кабинет куда-то исчез. Тяжелый, наполненный миазмами воздух не давал вздохнуть полной грудью. "Наверное, сломался кондиционер", - подумал Малер и огляделся. Гигантские уродливые здания, устремленные ввысь. Черные облака дыма, плывущие по серому небу. Визг тормозов, грохот машин, хриплые гудки большого города. Он стоял посреди огромного города, на улице, запруженной людьми. Нервными, сердитыми, куда-то спешившими. Сколько раз он видел эти пустые взгляды у путешественников во времени, удирающих в благословенное будущее. Малер взглянул на прибор, зажатый в правой руке, и все понял. Таймер обеспечивал перемещение не только в будущее, но и в прошлое. Лунной тюрьме пришел конец. Начинался новый период человеческой истории. Но что он делает в этом ужасном мире? Левая рука Малера потянулась к таймеру. Его резко толкнули сзади. Толпа несла Малера с собой, и ему едва удалось устоять на ногах. Тут же чья-то рука схватила его за шиворот. - Документы, прыгун. Малер обернулся и увидел широкоплечего мужчину в темно-коричневой форме с двумя рядами металлических пуговиц. Глаза-щелочки подозрительно оглядывали Малера. - Ты слышал? Показывай документы, не то я отведу тебя куда следует. Малер вырвался и нырнул в толпу. Ему требовалась лишь секунда, чтобы настроить таймер и покинуть этот зловонный пропитанный микробами век. - Это прыгун! - крикнул кто-то. - Держи его! Одиночный крик перешел в рев. - Держи его! Держи! Нет-нет, он не мог оставаться тут слишком долго. Малер свернул налево, в боковую улочку, а за ним неслась ревущая толпа. - Пошлите за полицией! - прогремел чей-то бас. - Они схватят его! Открытая дверь влекла к себе. Малер вбежал внутрь и захлопнул ее за собой, оказавшись в магазине. - Чем я могу быть полезен? - Навстречу ему заспешил продавец. - У нас имеются последние модели... - Отстаньте от меня! - рявкнул Малер, вглядываясь в таймер. Озадаченный продавец молча смотрел, как он поворачивает маленький диск. Веньера не было. Малеру оставалось только надеяться, что он попадет в свой год. Внезапно продавец вскрикнул и устремился к нему. Но Малер уже нажал на кнопку. Сладкий воздух двадцать восьмого столетия пьянил, как молодое вино. "Не удивительно, что так много пришельцев из прошлого стремятся сюда, - думал Малер, сдерживая биение взволнованного сердца. - Наверное, жизнь на Луне и то лучше, чем там". Прежде всего следовало привести себя в порядок, умыться, залечить синяки и ссадины, полученные во время недолгого путешествия в прошлое, переодеться. Едва ли его узнают в Бюро таким - с заплывшим глазом, с распухшей щекой, в порванной одежде. Малер огляделся в поисках ближайшего "Уголка отдыха". Заметив знакомый знак, он уже направился к нему, как услышал позади мелодичный звон, и оглянулся. По улице медленно катилась низкая тележка с детектором, а следом за ней шли два охранника Бюро в защитных скафандрах. "Ну разумеется", - вздохнул Малер. Он же прибыл из прошлого, и детекторы, как и положено, зафиксировали его появление в двадцать восьмом веке. Ни один путешественник во времени не мог проскочить мимо них незамеченным. Малер быстрым шагом направился к охранникам. Их лица были ему незнакомы, но он особо не удивился, так как не мог знать лично каждого из многочисленных работников Бюро. Да и вид тележки с звенящим детектором доставил ему огромное удовольствие. Они начали использоваться по его инициативе, а это означало, что он вернулся практически в то время, из которого отправился в прошлое. - Рад вас видеть, - приветствовал Малер охранников. - У меня тут кое-что не заладилось. Не обращая внимания на его слова, охранники вытащили из тележки космический скафандр. - Хватит болтать, - сказал один из них. - Залезай сюда. Малер побледнел. - Но я же не пришелец из прошлого! Подождите, ребята! Это ошибка. Я - Малер, директор Бюро. Ваш начальник. - Хватит шутить, приятель, - пробурчал охранник повыше, в то время как его спутник напялил на Малера скафандр. Вне себя от ужаса, директор Бюро понял, что его не узнали. - Не волнуйтесь, - успокоил его невысокий охранник. - Мы отвезем вас к шефу, который все объяснит и... - Но шеф - это я! - запротестовал Малер. Я изучал таймер, который обеспечивает перемещение в обоих направлениях, и случайно отправил себя в прошлое. Снимите с меня эту штуку, и я покажу вам удостоверение. Тогда вы сможете убедиться в моей правоте. - Послушай, приятель, не надо нас ни в чем убеждать. Если хочешь, расскажи все шефу. Ну как, сам пойдешь или тащить тебя силком? Малер решил, что бессмысленно объяснять случившееся и тому молодому врачу, который его осматривал в Бюро. Все только еще больше запутается. Нет, он подождет, пока его проведут к шефу. Постепенно Малер начал понимать, что произошло. Видимо, он попал в будущее через несколько лет после своей смерти. Бюро к тому времени возглавлял кто-то еще, а о нем, Малере, давно забыли. (При мысли о том, что в этот самый момент пепел от его останков покоится в урне, по спине Малера пробежал холодок.) Встретившись с новым директором Бюро, он просто и спокойно объяснит создавшуюся ситуацию и попросит разрешения вернуться назад, на десять, двадцать, тридцать лет, в то время, к которому он принадлежал и где он мог передать двусторонний таймер соответствующим властям и возобновить жизнь с момента отбытия в прошлое. И тогда, скорее всего, уже не придется отправлять путешественников во времени на Луну и отпадет необходимость в Абсолютно Невозможном Малере. Но вдруг его осенило: "Если я это сделал, то почему до сих пор существует Бюро?". Малер почувствовал леденящий холодок страха. - Заканчивайте поскорее, - поторопил он врача. - Не понимаю, куда вы спешите! - огрызнулся тот. - Или вам нравится жизнь на Луне? - Обо мне не беспокойтесь, - уверенно ответил Малер. - Если б вы знали, кто я такой, то подумали бы дважды, прежде чем... - Это ваш таймер? - устало спросил врач. - Не совсем. То есть... да. И будьте с ним осторожны. Это единственный в мире таймер, способный перенести человека не только в будущее, но и в прошлое. - Неужели? - удивился врач. - И в прошлое тоже? - Да. И если вы отведете меня к шефу... - Минутку. Я хочу показать ваш таймер Главному врачу. Врач вернулся через несколько минут. - Все в порядке. Шеф вас ждет. Я бы не советовал вам спорить с ним, это ничего не изменит. Вам следовало оставаться в своем времени. Вновь появились охранники и повели Малера по знакомому коридору к маленькому, залитому ярким светом кабинету директора, в котором он провел восемь лет. Правда, по другую сторону стола. Подходя к двери, Малер еще раз повторил про себя все аргументы, которые он собирался высказать новому директору Бюро. Он кратко обрисует свое путешествие в прошлое и обратно, докажет, что он - Малер, и попросит разрешения воспользоваться таймером для возвращения в свое время. Директор, естественно, сначала встретит его слова враждебно, потом заинтересуется и, наконец, рассмеется, слушая рассказ о злоключениях коллеги. А затем, несомненно, удовлетворит его просьбу, но не раньше, чем они обменяются мнениями о работе, которой и тот и другой занимались, казалось бы, одновременно, но вместе с тем разделенные временной пропастью. Малер поклялся самому себе, что, вернувшись, никогда не коснется таймера. И вообще, уйдет из Бюро. Пусть другие отправляют путешественников во времени на Луну или в прошлое. Он шагнул вперед и пересек луч фотоэлемента. Дверь беззвучно отворилась. За столом сидел высокий, крепко сложенный мужчина с суровым лицом. Он, Малер, собственной персоной. Сквозь стекло гермошлема Малер глядел на сидевшего перед ним человека. Малер! За столом сидел Абсолютно Невозможный Малер. Человек, отправивший на Луну четыре тысячи пришельцев из прошлого, не сделав ни для одного из них исключения. И, если он - Малер, кто же тогда я? И тут Малер понял, что круг замкнулся. Он вспомнил того самого путешественника во времени с твердым голосом, уверенного в себе, заявившего, что его таймер обеспечивает перемещение не только в будущее, но и в прошлое, а затем без долгих споров отбывшего на Луну. Теперь он знал, кто был этим путешественником. Но с чего начался этот круг? Откуда взялся этот удивительный таймер? Он ушел в прошлое, чтобы принести таймер в настоящее, чтобы взять его в прошлое, чтобы... У Малера закружилась голова. Выхода не было. Он взглянул на директора Бюро и шагнул вперед, чувствуя, как вокруг поднимаются стены лабиринта, а попытка выбраться из него обречена на неудачу. Спорить не имело смысла. Во всяком случае, с Абсолютно Невозможным Малером. Только зря сотрясать воздух. Он - пришелец из прошлого и мог считать, что уже попал на Луну. Когда Малер вновь посмотрел на человека, сидевшего за столом, в его глазах вспыхнул мрачный огонь. - Вот уж не думал встретить тебя здесь, - воскликнул путешественник во времени. Его голос, усиленный динамиком, заполнил маленький кабинет.

РОБЕРТ СИЛВЕРБЕРГ АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ НАХОДКИ
Перевод с английского В.Вебера
Волтасианец, низенький, сморщенный, розовокожий гуманоид, нервно подрагивал, будто мысль об археологических раскопках доставляла ему несказанное удовольствие. Он махнул одной из четырех рук, предлагая мне поспешить. - Сюда, друг, сюда. Тут могила императора. - Иду-иду, Долтак, - прохрипел я, сгибаясь под тяжестью рюкзака и лопаты. Несколько шагов, и я увидел едва возвышающийся круглый холмик. - Вот она, - указал Долтак. - Я сохранил ее для тебя. Сунув руку в карман, я достал пригоршню стреловидных монет и протянул одну волтасианцу. Поблагодарив, тот зашел сзади, чтобы помочь мне снять рюкзак. Вооружившись лопатой, я вогнал ее в холмик и начал осторожно копать. Я всегда волнуюсь, приступая к раскопу. Вероятно, это чувство свойственно всем археологам в момент, когда лопата впервые вонзается в грунт. - Вот он! - воскликнул волтасианец. - Ну и красотища! О, Джарреллсэр, как я рад за тебя. Я оперся на лопату, чтобы немного передохнуть, и, смахивая со лба капельки пота, подумал о великом Шлимане, раскопавшем руины Трои в удушливой жаре Малой Азии. Я всегда старался походить на Шлимана, одного из первых археологов матери-Земли. Опустившись на колени, я очистил от песка блестящий предмет на дне неглубокой ямки. - Амулет, - сказал я, осмотрев его со всех сторон. - Третий период. Охраняет от злых чар. С изумрудами чистейшей воды, - я повернулся к волтасианцу я пожал ему руку. - Как мне отблагодарить тебя, Долтак? Маленький гуманоид пожал плечами. - Это точно, - с горечью вздохнул я. Долтак, как говорится, наступил мне на больную мозоль. Меня уже давно возмущало - археологию превратили в источник безделушек для украшения домов богачей и их жен. Хотя я никогда не был на Земле, мне льстила мысль о том, что я продолжаю дело Шлимана, чьи великие находки экспонировались в Британском музее, а не болтались на груди дамы, чековая книжка которой позволяла ей следовать моде на творения древних. Когда внезапно все начали интересоваться далеким прошлым и сокровищами, погребенными под толстым слоем грунта я испытал глубокое удовлетворение, полагая, что избранная мною профессия наконец-то получит заслуженное признание. Как же я ошибся! Я подписал контракт в надежде скопить денег, чтобы полететь на Землю, но вместо этого превратился в поставщика товара для скупщика женских украшений, а Земля сдавалась все такой же недостижимой. Я вздохнул и вновь заглянул в яму. Амулет лежал на песке, безупречный в своем совершенстве, наследие великой расы, когда-то населявшей Волтас. Нагнувшись, я достал амулет из могилы, в которой он покоился не одну тысячу лет. - Ну, на сегодня хватит, - сказал я, пряча добычу в рюкзак. - Пора возвращаться. Узнаем стоимость амулета, а потом ты получишь комиссионные. Идет? - Я согласен, сэр, - ответил Долтак и помог мне надеть рюкзак. Мы пересекли равнину и вошли в городок космопорта. Пока мы брели по узким улочкам, нас буквально осаждали орды юных волтасианцев, предлагавших купить различные сувениры. Некоторые из них поневоле привлекали внимание. Волтасианцы, без сомнения, были превосходным мастерами. Но я даже не подал вида, что мне нравятся эти безделушки. Я взял за правило не замечать их - ни тонкой работы по металлу, ни воздушной резьбы по кости. Они не представляли никакой ценности на Земле, а мне, человеку с весьма ограниченными средствами, предметы роскоши были не по карману. Оценочное бюро еще работало, и у дверей толклись трое землян, каждый с волтасианским проводником. - Привет, Джаррелл, - хриплым голосом поздоровался высокий мужчина. Это был Дэвид Стурдес, самый беспринципный из археологов компании на Волгасе. Ни минуты не колеблясь, он мог вломиться в святая святых планеты и разорить это святилище дотла ради какой-нибудь ерунды, годной на продажу. - Привет, Стурджес, - холодно ответил я. - Хорошо потрудился, старик? Нашел что-нибудь достойное внимания? Я слабо улыбнулся и кивнул. - Амулет Третьего периода. Хотелось бы сейчас же сдать его, если не возражаете. В противном случае я отнесу амулет домой и оставлю на ночь на туалетном столике. Тогда вам не придется переворачивать весь дом, чтобы найти его. - Мне это ни к чему, - ухмыльнулся Стурджес. - Я нашел тайник с дюжиной эмалевых чаш. Эра экспансии, орнамент на платине, - он хлопнул по плечу своего проводника, хмурого витасианца по имени Квейвур. - Мой парень обнаружил его. Квейвур просто молодец. Он вывел меня прямо на тайник, будто в носу у него спрятан радар. Я только хотел похвалить Долтака, но открылась дверь бюро и на пороге появился оценщик Звейг - Ну, кто следующий? Ты, Джаррелл? Мы вошли в небольшую комнатенку, я достал из рюкзака амулет и положил его на стол. Звейг внимательно осмотрел находку. - Неплохо, - пробормотал он. - Красивая вещица, не правда ли? - Да-да, - рассеянно кивнул он. - Я дам за нее семьдесят пять долларов. - Что? Я рассчитывал по меньшей мере на пятьсот! Звейг, побойся бога. Посмотри, как сверкают эти изумруды! - Красивые камни, - согласился Звейг, но ты должен понимать, что рынок переполнен изумрудами и цены на них упали. Я должен учитывать не только историческую ценность, но и номинальную стоимость. Я нахмурился. Теперь мне предстояло услышать длинную лекцию о том, как неблагоприятно обстоят дела со спросом и предложением, как возросла стоимость доставки наших находок на Землю, как увеличились накладные расходы и прочее, прочее, прочее. И я заговорил прежде, чем Звейг успел раскрыть рот. - Я уступаю, Звейг. Сто пятьдесят долларов, или я оставляю амулет у себя. Он слабо улыбнулся. - И что ты с ним будешь делать? Подаришь Британскому музею? - Стрела попала в цель. Я опустил глаза. - Я дам тебе сотню. - Сто пятьдесят, или я оставлю его у себя, - упорствовал я. Звейг выдвинул ящик, достал десять десятидолларовых банкнот и разложил на столе. - Это все, что может предложить компания. Я ответил долгим взглядом, криво улыбнулся, сгреб банкноты и пододвинул амулет к Звейгу. - Бери. В следующий раз можешь дать мне тридцать сребреников. - Напрасно ты сердишься на меня, Джаррелл. Это моя работа. Я бросил одну десятку стоящему рядом Долтаку, кивнул Звейгу и вышел на улицу. В свое жалкое жилище на окраине городка я вернулся в состоянии глубокой депрессии. Каждый раз, передавая Звейгу очередное сокровище, а за восемнадцать месяцев, с тех пор как я приступил к этой проклятой работе, такое случалось довольно часто, я чувствовал себя Иудой. У меня щемило сердце, когда я представлял себе длинный ряд стеклянных витрин, скажем, в зале Британского музея, где на бархатных подложках могли бы храниться мои находки с Волтаса. Изумительные хрустальные блюда с затейливыми ручками, великолепные шлемы из обсидиана, бесподобные подвески с потрясающей филигранью - творения удивительной цивилизации древнего Волтаса. А теперь эти сокровища рассеялись по всей Галактике как безделушки. Сегодняшний амулет, что я с ним сделал? Отдал прокуратору для отправки на Землю и продажи с аукциона какому-нибудь денежному мешку. Я оглядел комнату. Выцветшие обои, обшарпанная мебель и ни одного свидетельства древнего искусства. Каждую находку я передавал Звейгу, ничего не оставляя для себя. И предвкушение чуда, которое охватывает каждого археолога, откидывающего первую лопату грунта, умирало во мне, задушенное духом коммерции, окутавшим меня с того момента, как я подписал контракт с компанией. Я взял с полки книгу Эванс "Дворец Миноса" и долго смотрел на нее, прежде чем положил на место. После дня, проведенного под ярким солнцем, у меня болели глаза. Казалось, меня выжали как лимон. Кто-то постучал в дверь, сначала тихо, потом громче. - Войдите! - крикнул я. Открылась дверь, и в комнату вошел маленький волтасианец. Я узнал его: безработный проводник, слишком ненадежный, не заслуживающий доверия.

- Что тебе надо, Кашкак? - спросил я. - Сэр? Джаррелл-сэр? -Да? - Вам нужен проводник, сэр? Я могу показать вам удивительные захоронения. Вы получите хорошую цену за те сокровища. - У меня уже есть проводник, - ответил я, - Долтак. Пока мне не нужен другой. Спасибо тебе. Волтасианец, казалось, ссохся еще больше. Все его четыре руки повисли как плети. - Извините, что потревожил вас, Джаррелл-сэр. Извините. Он попятился назад. Все эти сморщенные волтасианцы казались мне стариками, даже молодые. Угасающая раса, давно утратившая величие тех дней, когда создавались найденные нами шедевры. Удивительно, думал я, что целая цивилизация могла деградировать до такой степени. Время приближалось к полуночи, когда мои невеселые размышления вновь прервал стук в дверь. На этот раз на пороге появилась сутулая фигура Джорджа Дарби, моего коллеги. В отличие от других он разделял мое страстное желание увидеть Землю и так же, как и я, тяготился условиями контракта. - Что-то ты припозднился, Джордж, - заметил я. - Как твой сегодняшние успехи? - Успехи? Ах, успехи! - чересчур возбужденно воскликнул он. - Ты знаешь моего проводника, Кашкака? Я кивнул. - Он приходил ко мне в поисках работы, но я не знал, что ты нанимал его. - Я взял его лишь два дня назад и только потому, что он согласился работать за пять процентов. Я промолчал. - Так он заходил к тебе? - нахмурился Дарби. - И ты нанял его? - Разумеется, нет! - ответил я. - А я нанял. Но вчера он водил меня кругами пять часов, прежде чем признался, что не знает, где лежат сокровища. Поэтому я выгнал его. - А с кем же ты ходил сегодня? - Ни с кем, - резко ответил Дарби. - Я ходил один, - тут я заметил его дрожащие пальцы и побледневшее лицо. - Один? - повторил я. - Без проводника? Дарби нервно провел рукой по волосам. - Я не смог найти проводника и решил попытать счастья сам. Как ты знаешь, они всегда ведут нас в Долину захоронений. Я пошел в другую сторону, -он замолчал. Я никак не мог понять, почему он так волнуется. - Помоги мне снять рюкзак, - наконец сказал он. Я отстегнул лямки и опустил на стул тяжелый брезентовый мешок. Он развязал тесемки и осторожно достал из него какой-то сосуд. - Вот, - Дарби передал сосуд мне. - Что ты об этом думаешь, Джаррелл? Эго был кривобокий горшок из черной глины, на стенках которого виднелись четкие отпечатки пальцев древнего гончара. Давно я не видел столь грубой работы. - Об этом? - переспросил я - Несомненно, доисторическая штука. Дарби усмехнулся. - Ты в этом уверен, Джаррелл? - Конечно. Посмотри сам. Можно подумать, что горшок сделал ребенок, если б не размер отпечатков пальцев на глине. Горшку не одна тысяча лет, если только его не слепил какой-нибудь псих. - Логично, - кивнул Дарби. - Только... вот это я нашел в слое земли под горшком, - и он протянул мне великолепный обсидиановый шлем Третьего периода. - Под горшком? - удивился я. - Ты хочешь сказать, что шлем древнее горшка? - Не знаю, - он нервно потер руки. - Джаррелл, это только мое предположение. Психи, разумеется, не имеют никакого отношения к этому горшку. И не похоже, чтобы он представлял собой период упадка волтасианской цивилизации, о которой нам ничего не известно. Мне кажется, что горшок действительно создан три тысячелетия назад, а вот шлем покинул мастерскую максимум в прошлом году. Я едва не выронил реликвию из рук. - Ты утверждаешь, что волтасианцы надувают нас? - Да, - кивнул Дарби. - В этих хижинах, куда не пускают людей, они трудятся не покладая рук, чтобы удовлетворить спрос на древние сокровища. А потом зарывают их в землю, чтобы мы находили эти мнимые древности с помощью проводников. При мысли о том, что слова Дарби соответствуют действительности, по моей спине пробежал холодок. - И что ты собираешься делать? - спросил я. - Какие у тебя доказательства? - Пока никаких. Но я их добуду. Я выведу волтасианцев на чистую воду. - Сейчас я найду Кашкака и вытрясу из него всю правду. Я докажу, что сокровища Волтаса - подделка и в древности они не создали ничего, кроме грубых глиняных горшков, не представляющих никакой ценности ни для кого, кроме нас, истинных археологов. - Браво, Джордж! - зааплодировал я. - Выстави их перед всем светом. Пусть филистимляне знают, что купленные ими драгоценности так же современны, как инфракрасные плиты на их кухнях. Это послужит им хорошим уроком. - Точно, - Дарби довольно хмыкнул. В его голосе я уловил нотку триумфа. - Пойду за Кашкаком. Я заставлю его заговорить. Составишь мне компанию? - Нет-нет, - быстро ответил я. Всякое насилие претило моей натуре. - Мне надо написать несколько писем. Ты справишься сам. Дарби вернул шлем и горшок в рюкзак, завязал тесемки и вышел на улицу. На следующее утро городок клокотал, как потревоженный улей. Кашкак признался. Оказалось, что волтасианцы много лет пытались продавать на Земле свои искусные поделки, но те не находили спроса. Покупатели отворачивались от современных изделий, гоняясь за антикварными. И тогда находчивые волтасианцы перешли на производство древних сокровищ, благо, что предки не оставили им ничего, кроме грубых глиняных горшков. Они написали заново историю планеты, отобразив в ней периоды, когда их цивилизация вставала вровень с Египтом и Вавилоном. А потом сокровища упрятали в землю на соответствующую глубину, восстановили последующие слои, и опытные проводники начали ловко отыскивать готовые захоронения. Маленьким волтасианцам пришлось стать превосходными археологами, иначе им никогда не удалось бы воссоздать естественного расположения культурных слоев. И торговля поддельными сокровищами процветала до тех пор, пока Дарби не нашел подлинное творение волтасианцев. Я поспешил к оценочному бюро, возле которого бесцельно слонялись археолог и их проводники. Прошел слух, будто Звейг покончил с собой, тут же опровергнутый появлением оценщика, очень расстроенного, но живого. Он вошел в бюро, и вскоре на окне появилась картонка с торопливо нацарапанной надписью: "СЕГОДНЯ ПОКУПКА НЕ ПРОИЗВОДИТСЯ" Мимо проходил Долтак. - Не пора ли нам идти? - спросил я, остановив его и прикинувшись, что мне ничего не известно. - Сэр, разве вы ни о чем не слышали? - печально спросил он. - Теперь никто не пойдет в Долину захоронений. - О? Так это правда? - Да, - в его глазах стояли слезы. - Это правда. От волнения он не мог говорить и, повернувшись, пошел прочь. Тут я заметил Дарби. - Ты оказался прав, - сказал я. - Их затея развалилась. - Естественно. Услышав признания Кашкака, они поняли, что проиграли. Им нечего ответить на наши обвинения. - Эй, приятель, - раздался громкий голос. Повернувшись, мы увидели Дэвида Стурджеса. - Что вам угодно? - спросил Дарби. - Я хочу знать, почему ты не мог держать язык за зубами? - Прорычал Стурджес. - По какому праву ты все разрушил? Какая нам разница, подлинные наши находки или нет? Зачем поднимать шум, если на Земле за них платили хорошие деньги? Дарби презрительно взглянул на него, но промолчал. - Как нам теперь зарабатывать на жизнь? - продолжал бушевать Стурджес. - У тебя есть деньги на обратный билет? - Я поступил так, как считал нужным, - упрямо ответил Дарби. Стурджес плюнул и отошел от нас. Я взглянул на Дарби. - Знаешь, в его словах есть доля правды. Нам всем придется перебираться на другие планеты. Теперь на Волтасе мы не заработаем ни гроша. Одним ударом ты подорвал наше благосостояние и экономику целой планеты. Возможно, тебе следовало молчать. Дарби ответил долгим взглядом. - Джаррелл, от тебя я этого не ожидал. На следующий день за Звейгом пришел звездолет и оценочное бюро закрылось навсегда. Компания не хотела иметь дело с Волтасом Нам сообщили, что она готова воспользоваться нашими услугами на других планетах при условии, что мы сами оплатим проезд. Мы оказались в ловушке. Никто из нас не откладывал денег на черный день, да и расценки компании едва позволяли свести концы с концами. И я все больше склонялся к мысли, что Дарби погорячился, выдав тайну волтасианцев. Нам это не принесло пользы, а Волтас просто погубило, подорвав основу их экономики. Три дня спустя мне принесли короткую записку от Стурджеса: "Сегодня вечером у меня на квартире будет собрание". Когда я пришел, все археологи были в сборе, даже Дарби. - Добрый вечер, Джаррелл, - приветствовал меня Стурджес. - Раз все на месте, можно начинать, - он откашлялся. - Джентльмены, некоторые из вас обвиняли меня в беспринципности. Даже называли бесчестным. Не буду этого отрицать. Пусть я беспринципный, - он нахмурился, - но беда свалилась одна на всех, независимо от наших принципов. И пока никто не нашел выхода из возникшего кризиса. Поэтому позвольте мне сделать одно предложение. Сегодня утром ко мне пришел волтасианец и поделился своей идеей. Должен признать, хорошей идеей. Он хочет, чтобы мы, опытные археологи, учили волтасианцев изготовлять произведения искусства древних земных цивилизаций. Продукции Волтаса закрыт выход на галактический рынок. Но почему не воспользоваться их мастерством, когда археологические находки Земли отрывают с руками? Мы сможем переправить их на Землю, зарыть в соответствующий культурный слой, вырыть и продать. При этом мы получим всю прибыль, а не жалкие гроши, которые платила нам компания. - Это темное дело, - прохрипел Дарби. - Мне не нравится эта идея. Я... - А как тебе нравится перспектива умереть с голоду? - оборвал его Стурджес. - Мы сгнием на Волтасе, если ничего не придумаем. Я встал. - Позвольте мне разъяснить доктору Дарби ситуацию. Джордж, нас загнали в угол, и мы должны приложить все силы, чтобы найти выход. У нас нет денег, чтобы покинуть Волтас, и мы не можем остаться на этой планете. Приняв план Стурджеса, нам за короткое время удастся собрать необходимые средства. Мы вновь обретем свободу. Дарби покачал головой. - Я не могу пойти на подделку земных древностей. Нет, если вы изберете этот путь, я тут же предам гласности ваши намерения. По комнате пробежал возмущенный ропот. - Похоже, ты не до конца понял, что мы собираемся сделать, - продолжил я, облизнув пересохшие губы. - Реализация нашего плана вдохнет жизнь в истинную археологию. Сначала мы выроем в долине Нила полдюжины поддельных скарабеев. Их купят, а на вырученные деньги мы организуем не одну экспедицию. И тогда придет черед и настоящим скарабеям. Глаза Дарби сверкнули, но я чувствовал, что все еще не убедил его, и использовал последний козырь. - Кроме того, Джордж, кто-то из нас должен отправиться на Землю, чтобы руководить нашим проектом, - я взглянул на Стурджеса, который молча кивнул. - Думаю, мы все согласимся, что с этим сложным делом может справиться только наш лучший эксперт по древнейшим земным цивилизациям, доктор Джордж Дарби. Как я и предполагал, он не устоял против такого соблазна. Через шесть месяцев около небольшой деревушки Гизе, там, где проходит граница между зеленой долиной Нила и желтыми песками Сахары, археолог нашел чудного скарабея, украшенного необычными драгоценными камнями. В статье, опубликованной в научном журнале, он высказал предположение, что его находка является продуктом неизвестного до сих пор периода истории Египта. Суммы, вырученной за скарабея, с лихвой хватило на финансирование раскопок по всей Нильской долине. Вскоре в Греции нашли великолепный щит времен Троянской войны. И археология, казалось, канувшая в Лету, как алхимия, неожиданно обрела новую жизнь. Земляне поняли, что в недрах родной планеты можно найти немало сокровищ, ничуть не хуже тех, что различные компании привозили с Волтаса и Дориака. Волтасианские мастерские работают с полной нагрузкой и единственным ограничивающим нас фактором является сложность доставки на Землю изготовленных ими подделок. Однако наши доходы и так достаточно велики. Дарби по-прежнему на Земле, и каждый месяц он посылает нам денежный чек. После расчета с волтасианцами всю прибыль мы делим поровну. Теперь я даже сомневаюсь, а стоило ли сожалеть о том, что на Землю полетел не я, а Дарби. Для археолога на Волтасе открыто широкое поле деятельности, и здешняя цивилизация заинтересовала меня не меньше Рима или Греции. Поэтому скорее всего я останусь на Волтасе и напишу книгу о наших находках, тех самых глиняных горшках, не имеющих коммерческой ценности. А завтра я собираюсь показать Долтаку, как делать ацтекскую керамику времен Чичимека. Полагаю, она будет пользоваться спросом.

Роберт СИЛВЕРБЕРГ
БАЗИЛИУС
За окном неспешно догорают лимонно-желтые октябрьские сумерки. Каннингэм, устроившись за компьютером, чуть касается пальцами клавишей и вызывает ангелов. Загрузить нужную программу для него секундное дело. Еще несколько секунд уходят на поиск нужного файла, и они являются на экран, послушные его зову: Аполлион, Анауэль, Уриэль и все прочие. Уриэль, дух-громовержец, Аполлион-разрушитель, дух бездны, Анауэль, покровитель банкиров и брокеров. Каждому свое, от самых скромных до утонченно-благородных. "Всякое существо в этом мире имеет своего доброго ангела", - пишет святой Августин в своем трактате "Восемь вопросов". Сейчас в компьютере Каннингэма тысяча сто четырнадцать ангелов. И каждый вечер он прибавляет новых, а конца им все не видно. В четырнадцатом веке последователи каббалы доводили число ангелов до трехсот одного миллиона шестисот пятидесяти пяти тысяч семисот двадцати двух. Еще раньше Альберт Великий писал, что каждый ангельский хор заключает шесть тысяч шестьсот легионов, а в каждом легионе ровно шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть ангелов, так что, если количество ангельских хоров неизвестно, легко представить себе, скаль грандиозен ангельский сонм. Рабби Йоханан говорит в талмуде: "Новые ангелы нарождаются с каждым словом, слетевшим с уст Его, да будет благословенно в веках имя Его". Следовательно, число ангелов поистине бесконечно. А компьютер Каннингэма, несмотря на расширенный объем памяти и возможность подключения к огромному вычислительному центру Министерства обороны, не в состоянии вместить бесконечность. Каннингэм и без того проделал титанический труд. Шутка ли - создать тысячу сто четырнадцать ангелов всего за восемь месяцев работы по вечерам! Один из нынешних его любимцев - Араил, дух архивов, библиотек и каталогов. Каннингэм сделал его еще и духом компьютеров. Араил показался ему наиболее подходящей фигурой для столь ответственного занятия. И теперь он частенько вызывает Араила, чтобы обсудить с ним нюансы программирования. Есть у него и другие излюбленные персонажи, хотя его неизменно притягивает все мрачное и зловещее. Среди тех, к кому он нередко обращается, - Азраил, ангел смерти, и Ариох, ангел мщения, Зебулеон, который будет в числе тех девяти ангелов, что вострубят конец света. На своей основной работе Каннингэм занят тем, что с восьми до четырех составляет программы отражения советского ядерного удара, и это, по всей видимости, определило его апокалипсический взгляд на мир. Он должен сообщить Араилу неприятную новость. Для вызова духов он пользуется старинной магической формулой, вычитанной в старинной книге Артура Эдварда Уэйта "Лемегетон или Малый ключ Соломона". Достаточно легкого нажатия клавиш, и на дисплее вспыхивает текст заклинания: "Взываю к тебе, о дух Н. и повелеваю явиться предо мной в зримом обличье, ласкающем взор!" Каннингэм обращается к духу, упоминая сокровенные имена бога Великого: Саваоф, Илион, Адонай. "Всеми силами души моей приказываю тебе исполнить волю мою во всем, что почитаю благим. Посему предстань пред очами моими без промедления смирен и послушен. Голосом говори ясным и чистым, наречие избери понятное мне". Поиск магической формулы занимает какую-нибудь долю секунды. Нужно лишь заполнить позицию Н. именем требуемого духа - сегодня это Араил, - и тот покажется на экране. Каннингэм работает со своими ангелами по вечерам, с пяти до семи. Затем обедает. Он живет один в небольшой квартирке без излишеств, чуть западнее автострады Бейшор, и предпочитает не растрачивать время в дружеских компаниях. При этом он считает себя приятным и, несмотря на весьма замкнутый образ жизни, общительным человеком. Ему тридцать семь лет. Он высок, рыжеволос, голубоглаз. Лицо его, как бывает у рыжих, присыпано веснушками. За плечами у Каннингэма Калифорнийский технологический и аспирантура в Стэнфордском университете. Последние девять лет он занимается подготовкой суперсовременных программ в вычислительном центре Министерства обороны, что в Северной Калифорнии. Он до сих пор не женат. Работу со своими ангелами изредка продолжает после обеда, но допоздна не засиживается, и уже в десять вечера отправляется спать. В пунктуальности ему не откажешь. Он придал Араилу форму своего первого компьютера, маленького ТРС-80 с крыльями, обрамляющими экран. Поначалу он намеревался придать Араилу более абстрактный вид, скажем, множества килобайт, но эту идею постигла судьба других наиболее интересных его замыслов: она оказалась практически невыполнимой, и найти подходящее графическое выражение для своих замыслов он так и не сумел. - Я хочу известить тебя, - обратился к нему Каннингэм, - относительно ряда изменений в твоих полномочиях. Он разговаривает с ними по-английски, хотя знает из древних, но, возможно, не бесспорных источников, что ангелы должны изъясняться на иврите. Впрочем, иврит не относится к числу языков, используемых в его компьютере, да и сам он не владеет им. Ангелы беседуют с ним по-английски, ибо ничего другого им просто не остается. - С этого момента, - продолжает Каннингэм, - в твоем ведении остается только аппаратура. Сердитые зеленые молнии мечутся по экрану. - По какому праву ты?.. Каннингэм спокойно замечает: - Права здесь ни при чем. Необходимо разделить ваши полномочия. Я только что закончил нового ангела. Назову его Вретил. Теперь надо определить его задачи. Его дело - запись информации, так что он волей-неволей вторгается в твою область. Араил меланхолично вздохнул: - Вот уж о ком тебе не следовало беспокоиться, так это о нем. - Как я могу пренебречь столь значительной фигурой? Это же носитель сокровеннейшего знания. Хранитель священных книг. Мудрейший из архангелов. - Пусть твой мудрейший распоряжается техникой, - все так же мрачно ответствовал Араил. - Но я уже отдал ему банк данных. - А где содержится банк данных? Все там же, в аппаратуре. Пусть ее и забирает. - Если ты думаешь, что мне доставляет удовольствие заниматься вашими спорами, ты ошибаешься. Но справедливость превыше всего. Я должен следить за тем, чтобы каждый из вас получил свое. Ему я отдам все банки данных плюс программное обеспечение для них. Остальное - тебе. - Очень много: экраны, терминалы, персональные компьютеры! - Зато без тебя, Араил, он не сможет сделать ничего. Кроме того, ты занимаешься картотеками, не так ли? - А также библиотеками и архивами. - Знаю, знаю, но как определить, что такое "библиотека"? Полки, стеллажи, книги или то, что написано на страницах книг? Необходимо все-таки различать содержание и форму, в которую оно заключено. - Любишь казуистикой заниматься, - снова вздыхает Араил. - Крючкотвор несчастный. Слова в простоте не скажешь. - Послушай, Вретил не прочь отхватить себе еще и аппаратуру, но может удовлетвориться компромиссом. Что скажешь? - Скажу, что мнишь себя Господом Богом, хотя ты всего лишь наш программист, - заявляет Араил. - Не богохульствуй. Согласись на технику, прошу тебя. - Твое слово - последнее. Впрочем, как всегда. Разумеется, компьютер подвластен воле Каннингэма. Ангелы, хоть и любят препираться да и характер у каждого непростой, всего-навсего магнитные импульсы, рождающиеся в недрах сложнейшей техники. Спорить с ним на равных они просто не могут. Они понимают это не хуже Каннингэма, который, впрочем, никогда не пользуется своим преимуществом. Роль, которую он себе отводит, действительно напоминает Бога-Вседержителя, но думать об этом ему как-то неловко. Не кто иной, как он закладывает их в компьютер, решает, чем им заниматься и создает их неповторимые характеры. Даже их внешний облик - плод его собственной фантазии. По своему желанию он вызывает их или обрекает на длительное забвение. Чем не Господь Бог? Каннингэм старается уйти от подобных мыслей. В небожители он не стремится, о Боге предпочитает не думать. А вот в семье у него религия была в почете. Дядя Тим избрал стезю священнослужителя, да и среди дальних предков у них в роду помнят церковников. Мать мечтала о том, чтобы он стал священником, но Каннингэма влекло иное. В раннем возрасте он проявил столь неоспоримые и столь выдающиеся способности к математике, что мать была вынуждена признать: его будущее - точные науки. Тогда она принялась вымаливать для него у Господа Нобелевскую премию по физике. Каннингэм вновь поступил по-своему и предпочел всему остальному компьютерную технологию. "Ну так я попрошу у Пресвятой Девы для тебя Нобелевскую премию за компьютеры", - настаивала мать. "Такой премии еще нет", - урезонивал он ее, зная, что она все равно будет заказывать службы за успех его научных изысканий. История с ангелами начиналась как развлечение, которое очень быстро превратилось в насущную необходимость. Просматривая старинный "Словарь ангелов" Густава Дэвидсона, он наткнулся на упоминание об ангеле Адрамелехе, вместе с Сатаной, взбунтовавшемся против Господа, за что оба мятежных духа были изгнаны с небес. Каннингэм подумал тогда, что было бы занятно создать компьютерный аналог бунтовщика и побеседовать с ним. По сведениям Дэвидсона, Адрамелеха изображали то в образе льва с бородой и крыльями, то наподобие мула, сплошь покрытого перьями, то в виде павлина. Древний поэт писал о нем так: "Враг Всевышнего, по злобности и коварству превосходящий самого князя тьмы, еще более гнусный и отвратительный, чем сам Сатана". Это заинтересовало Каннингэма. "А почему бы и не попытаться?" - решил он. С графикой сложностей не было. Каннингэм сразу остановился на образе крылатого льва. Это программирование характера заняло месяц напряженной работы и потребовало консультаций со специалистами по искусственному интеллекту из Кестлеровского центра. И вот на свет появился Адрамелех: таинственный и демонически притягательный. Адрамелех с нескрываемым удовольствием пускался в воспоминания о прежних временах, когда он еще был божеством ассирийского пантеона. Он любил рассказывать о своих беседах с Вельзевулом, который удостоил его чести стать кавалером ордена Повелитель Мух, иначе называемого Великий Крест. Затем Каннингэм создал Асмодея, еще одного падшего ангела, которому, как известно, приписывается изобретение танцев, музыки, азартных игр, театральных спектаклей, французских мод и прочих вольностей. Он вышел похожим на шикарного богача-иранца из Беверли Хиллз. Асмодей и подал ему идею продолжить серию ангелов. Теперь, чтобы как-то уравновесить темные силы и силы добра, ему пришлось прибавить к своим первенцам архангелов Гавриила и Рафаила. Следующим его творением был Форкас, обладающий силой делать людей невидимыми, возвращающий утерянное, мастер логики и риторики. Со временем игра так захватила Каннингэма, что он уже не помышлял о том, чтобы остановиться. Его настольными книгами стали сочинения мистиков: апокрифы, изданные М.Р.Джеймсом, "Книга магических ритуалов и священной каббалы" Уэйта, "Мистическая теология и божественные иерархии" Дионисия Ареопагита и тому подобные раритеты, которые он теперь постоянно разыскивал через банк данных Стэнфордского университета. Умудренный опытом, он ухитрялся закладывать в свой компьютер по пять, восемь, а то и двенадцать новых ангелов каждый вечер. А однажды летом, засидевшись дольше обычного, создал сразу тридцать семь ангелов. Их становилось все больше, они заполняли собой объем памяти компьютера, иной раз пересекаясь своими программами. Ему стало казаться, что в его отсутствие они ведут долгие беседы между собой. Он никогда всерьез не задумывался над тем, верит ли в существование ангелов, как не задумывался над верой в Бога. Его интересовало техническое воплощение идеи, а не религиозные споры. Как-то за ленчем он рассказал одному из коллег о своем занятии, и тут же пожалел об этом. Сослуживец недоумевающе пожал плечами. - Ты это серьезно, Дэн? Веришь в ангелочков с крылышками и всяческие чудеса? - Я программирую ангелов, а для этого вовсе не обязательно верить в них. Положа руку на сердце, я до сих пор не могу сказать, что верю в существование электронов и протонов. Во всяком случае своими глазами я их не видел, но это не мешает мне работать с ними. - А для чего они тебе нужны, эти ангелы? Продолжать разговор на эту тему Каннингэму больше не хотелось. Вечера обычно проходят так: сначала он вызывает нескольких ангелов, намеченных заранее, и ведет с ними беседы, остальное время уходит на разработку новых. Его хобби требует все больше подготовительной исследовательской работы. Литература, имеющая отношение к духам, поистине необъятна, а он привык самым тщательным образом изучать любой вопрос, за который брался. Он мог бы работать быстрее, но приходится добиваться полного соответствия внешности ангелов описаниям в священных книгах. Он не желает малейшей неточности и постоянно копается в семитомном собрании "Еврейских легенд" Грюнберга, обращается к "Пророческим эклогам" Клемента Александрийского, к трудам Блаватской. Сегодняшний вечер он начинает, вызывая Хагита, который управляет планетой Венерой и четырьмя тысячами ангельских легионов. Каннингэм беседует с ним о превращениях металлов: Хагит в этом деле большой знаток. Затем он обращается к Адраниилу, который, согласно учению каббалы, является стражем врат небесных, и чей голос, объявляющий волю Творца, услышат двести тысяч миров. Каннингэм расспрашивает его о встрече с Моисеем. На очереди четырехкрылый Исрафаил, чьи ноги достигают седьмой вселенной, а голова упирается в небесный свод. В Судный День Исрафаил вострубит о пришествии конца света. Как ни просит его Каннингэм хотя бы разок дунуть в трубу, практики ради, Исрафаил наотрез отказывается. Он не должен касаться своей трубы, не имея на то соизволения Всевышнего, а в программе Каннингэма такое соизволение не предусмотрено. Когда разговоры с ангелами ему наскучат, Каннингэм приступит к своему ежевечернему программированию. Алгоритм работы он знает наизусть, и заложить в компьютер нового духа после того, как составлено полное описание, - для него минутное дело. Сегодня вечером его коллекцию пополнят еще девять ангелов. После этого он со спокойной душой открывает банку пива и откидывается в кресле. Рабочий день закончен. Ему кажется, он понимает теперь, почему игра с компьютером так захватила его. Все дело в том, что на основной работе он занят тем, что изо дня в день приближает настоящий конец света, ибо разрабатываемые им модели массированного ядерного удара однажды будут использованы, и Земля низвергнется в пучину атомной войны. Шесть часов кряду он рассматривает многочисленные варианты гипотетических ситуаций: сторона А объявляет боевую готовность в ожидании ядерного удара со стороны Б. Сторона Б, в свою очередь, оценивает усиление активности стороны А как подготовку населению превентивного удара и сама начинает готовиться к отражению предполагаемой атаки. Получив наглядное подтверждение своим подозрениям в отношении стороны Б, сторона А продолжает наращивать военные приготовления. Эскалация продолжается до тех пор, пока ракеты той или другой стороны не взлетают в воздух. Как и многие другие здравомыслящие люди здесь и на стороне потенциального противника, Каннингэм понимает, что с каждым годом все реальнее становится вероятность фатальной ошибки компьютера, которая может привести к ядерной катастрофе, а высокий уровень технических систем, мгновенно готовых нанести удар, не оставит времени на исправление ошибки, даже если она будет обнаружена. Каннингэм знает также: современная техника позволяет смоделировать сигнал, аналогичный тому, который производит поднятая в воздух ядерная ракета. При поступлении такого сигнала требуется по меньшей мере одиннадцать минут, чтобы установить его достоверность, а это непозволительная роскошь в условиях, приближенных к боевым. И ответный удар последует без промедления. Когда Каннингэм получил сигнал, имитирующий ядерную атаку, первым его побуждением было тут же уничтожить свои расчеты, но программа была так элегантна, так идеально красива, что у него не поднялась рука. Докладывать начальству о своем открытии он пока не торопился, резонно опасаясь, что работа будет строжайше засекречена и выведена из-под его контроля. Он решил, что не имеет права сообщать о своих результатах, пока не разработает средство распознавания ложного сигнала, какую-нибудь систему резонансной проверки. Лишь тогда он пошлет рапорт в Министерство обороны и вложит в один конверт обе программы, одну - содержащую описание сигнала, способного ввести в заблуждение радары, и другую - описывающую методику его проверки. Но работа еще не завершена, и он продолжает нести на своих плечах тяжкое бремя ответственности за то, что скрывает информацию огромного стратегического значения. До сих пор ничего подобного ему делать не приходилось. У него нет заблуждений на свой счет, он не приписывает себе особой оригинальности мышления: если он сам дошел до этой мысли, то такая же идея могла придти в голову и какому-нибудь ученому на стороне противника. Разумеется, стимулировать начало боевых действий посредством ложного сигнала могут только самоубийцы. Ну и что? Как будто все, что до этого создавалось в лабораториях Министерства обороны, не самоубийство! Сознание того, что, скрывая информацию, он совершает государственное преступление, гнетет его, отравляет ему жизнь. В последнее время он стал все больше сторониться людей, его преследуют ночные кошмары или терзает бессонница. Он совершенно потерял аппетит, выглядит измученным и похудевшим. Лишь вечерние встречи с ангелами на время отвлекают его от мрачных мыслей. Несмотря на то, что Каннингэм в любом деле добивается точности и достоверности результатов, тут он нимало не колеблясь, дал волю своей фантазии и к сонму ангелов, известных человечеству, прибавил нескольких, изобретенных им самим. Среди них - Ураниэль, дух распада радиоактивных частиц с ликом, освещенным мерцанием электронных оболочек. Плод его воображения и Димитрион, ангел русской литературы, крылья которого повторяют форму санок, а голова припорошена русским снегом. Каннингэм не считает, что позволил себе слишком много: в конце концов компьютер его собственный, программы тоже. Да и прецеденты ему известны, не он первый стал изобретать своих ангелов. Взять хотя бы Уильяма Блейка, поэмы которого пестрят придуманными им ангелами: Урицен, Орк, Энитармон и прочие. Мильтон, по-видимому, тоже увлекся, свой "Потерянный рай" населил выдуманными им ангелами. Почему бы не внести свою лепту в пантеон небожителей и Дэну Каннингэму из Пало-Альто, Калифорния? Время от времени он позволяет себе пофантазировать. Последняя его идея - всемогущий Базилиус, император и повелитель ангелов. Правда, Базилиус еще далек от завершения. Каннингэм не определил для себя его внешний облик, да и неясно, что поручить этому властелину ангелов. Трудно добавлять новых правителей в высшие эшелоны власти, сосредоточенной в руках архангелов Гавриила, Рафаила и Михаила. Значит, для Базилиуса нужно придумать что-нибудь особое. Сейчас Каннингэму не до него, он откладывает описание Базилиуса в сторону и начинает работать над новой программой. Ангел тишины и безмолвия смерти по имени Дума. Тысячеликий, вооруженный пылающим жезлом. Творческая манера Каннингэма становится все более мрачной. Туманным, дождливым осенним вечером в его квартире раздается звонок из Сан-Франциско. Звонит женщина, с которой его связывают довольно-таки случайные отношения, и приглашает вместе отправиться в гости. Зовут ее Джоана, ей немного за тридцать, по образованию она биолог и работает в генетическом центре в Беркли. Пять или шесть лет назад у Каннингэма даже был с ней мимолетный роман. В то время она еще училась в Стэнфорде. С тех пор они перезваниваются от случая к случаю. Почти год от нее ничего не было слышно. - Сборище будет занятное, - говорит она ему. - Один футуролог из Нью-Йорка. Томпсон, ну этот, биосоциолог. Парочка видеопоэтов. И еще - специалист по языку обезьян. Остальных забыла, но все - интереснейшие люди. Каннингэм терпеть не может компании. Они утомляют его и наводят смертельную скуку. "Какие бы они там ни были известные специалисты, - размышляет он, - но продуктивный обмен информацией невозможен среди скопища случайных людей. Примитивная болтовня - вот лучшее, на что можно рассчитывать в подобной ситуации." Ему гораздо больше улыбается провести вечер за своим компьютером, чем тратить время на пустопорожние разговоры. Впрочем, он давно никуда не ходил. Так давно, что сейчас даже не вспомнить, где был в последний раз. А ему полезно чаще появляться на людях, он сам это прекрасно знает, да и Джоана ему нравится, пора бы им уже и встретиться. Если он откажется от приглашения, она, чего доброго, еще несколько лет не позвонит. В этот ненастный октябрьский вечер он почувствовал себя расслабившимся, мягким и уступчивым, что было ему совсем не свойственно. - Решено, - говорит он, - пойду с удовольствием. Ехать им нужно было в Сан-Матео, в следующую субботу. Он записал адрес, и они договорились о времени встречи. "Из гостей мы можем вместе вернуться ко мне, - размышлял он. - Матео всего в пятнадцати милях отсюда, а ей возвращаться в Сан-Франциско гораздо дольше." Неожиданный поворот мысли удивил его самого. А он-то считал, что такие дела его уже не интересуют. За три дня до назначенного похода в гости он склоняется к тому, что нужно позвонить Джоане и отказаться. Ему неприятно даже думать о вечере, который будет загублен, о вечере, который ему предстоит провести в накуренной комнате среди незнакомых людей. Как он только мог согласиться? А как приятно будет провести субботний вечер дома в беседах с Уриэлем, Итуриэлем, Рафаилом и Гавриилом. Пока он идет к телефону, чтобы позвонить Джоане, внезапно охватившая его жажда одиночества пропадает так же неожиданно, как и появилась. Он пойдет в гости! Он хочет встретиться с Джоаной! К своему удивлению понимает, как ему необходимо изменить монотонное течение своей жизни, вырваться из своей квартирки, на время позабыть и о компьютере, и об ангелах. Он уже представлял себя стоящим в центре ярко освещенной комнаты. Нарядный особняк - сплошное стекло и красное дерево - расположился на живописном холме в пригороде Сан-Матео. Вот он поворачивается спиной к громадному, сверкающему окну и, держа в руке бокал, обращается к присутствующим, которые слушают его, затаив дыхание. Что ж, он готов поделиться с аудиторией своими уникальными, почерпнутыми из древних фолиантов, познаниями об ангелах. - Всего их миллионов триста. Каждый отвечает за свое дело. Как известно, ангелы не обладают свободной волей. Церковь учит, что в момент своего рождения они встают перед выбором: быть им с Богом или пойти против Него, и выбор, который они сделают, раз и навсегда определит их судьбу: служить ли им силам добра или споспешествовать врагу рода человеческого. И еще, ангелы появляются на свет, уже подвергшись обрезанию. Таковы, по крайней мере, ангелы Очищения и ангелы Прославления. - Означает ли это, что все ангелы изначально принадлежат к мужскому полу? - спрашивает какая-то женщина. - Строго говоря, ангелы - существа бестелесные, а потому вопрос о принадлежности к тому или иному полу не имеет смысла. Но те религии, в которых существует культ ангелов, являются патриархальными в своей основе. Соответственно, ангелы в воображении верующих приобретают мужской облик. Хотя иной раз они могут изменять свой пол. Как говорит Мильтон в "Потерянном рае": "Духи небесные, если желают, являются как в мужском, так и в женском обличье, столь нежна и податлива Высшей воле их чистая сущность". Некоторые ангелы, впрочем, тяготеют к женскому облику. Такова, например, Шекина, невеста Бога, олицетворение Его вечной славы, или София - ангел мудрости. Но бывает, и демоны скрываются под личиной женщины. Лилит, первая жена Адама, настоящий демон похоти и сладострастия. Его снова прерывает чей-то вопрос: - Разве демонов можно считать ангелами? - Конечно. Пусть это падшие, но все же ангелы, даже если мы, смертные, относим их к исчадиям ада. Он продолжает говорить, увлекаясь все больше и больше? Гости ловят каждое его слово, точно откровение свыше. А сколько интересного знает он об ангельских ликах, начиная с высших, таких, как серафимы и херувимы, и кончая неисчислимым множеством других, низших. Он показывает сколь противоречивые, а порой и взаимоисключающие описания ангелов одного и того же лика содержатся у древних авторов. Большинство источников сходятся лишь в изображении архангелов Михаила, Гавриила и Рафаила, а всего известно до девяноста тысяч ангелов уничтожения и триста ангелов добра и света. Каннингэм разворачивает перед мысленным взором присутствующих леденящие душу картины Апокалипсиса, приход которого вострубят семь ангелов. Он готов рассказывать еще и еще: о том, какой ангел управляет каждым из семи дней недели, а какой - каждым часом дня и ночи. Он произносит таинственные, звучные имена, раздающиеся, словно заклинание: Задкиль, Хашмаль, Орфаниил, Йегудиил, Фалег, Загзагель. В этот вечер он на высоте. Он в ударе. Речь его льется нескончаемым плавным потоком, расцвеченным блестками остроумия, озаренным светом сокровенного знания. Он стряхивает с себя наваждение. Он по-прежнему в своей комнате. Совсем один. Восхищенная, благодарно внимавшая его словам аудитория существовала лишь в воображении Каннингэма. Может быть и вправду лучше остаться дома? Нет, решает Каннингэм, он пойдет в гости. Он хочет этой встречи с Джоаной. Он садится за компьютер и вызывает двух последних в этот вечер своих собеседников. Они являются вместе: омерзительный Бегемот, дух хаоса и тьмы, и с ним - Левиафан, огромное чудовище морских пучин. Они кривляются на экране, устрашающе разевая рты. Они голодны. "Когда же настанет наш час?" - вопят они во всю глотку. Талмудисты считают, что эти монстры проглотят грешников в последний день Страшного суда. Каннингэм швыряет им электронных сардинок и поскорее отсылает прочь. Он закрывает глаза. Сейчас перед ним предстанет Потэх, ангел забвения, и Каннингэм провалится в глубокую черную бездну. Утром на службе, занятый своим обычным делом - он разрабатывает программу по ликвидации помех для разведывательных спутников, - Каннингэм неожиданно ощущает сильную дрожь. Раньше ничего подобного с ним не случалось. Пальцы его свела судорога, ногти побелели, он стучит зубами от пронизывающего все тело холода. Ощущение такое, словно несколько суток ему не давали спать. Склонившись над раковиной в туалетной комнате, он видит в зеркале собственное пожелтевшее, покрытое испариной лицо. Кто-то окликает его сзади: - С тобой все в порядке, Дэн? - Пустяки. Желудок что-то прихватило. - Видишь, до чего доводит беспорядочная жизнь в нашем возрасте, - поддевает его коллега, выходя. Приличия соблюдены: вопрос, ничего не значащий ответ, дурацкая шутка - и распрощались. Сослуживец точно так же пошутил бы и прошел мимо, даже если бы с Каннингэмом приключился инфаркт. На работе у него нет близких друзей. Он прекрасно знает, что его считают человеком не от мира сего, и не просто забавным чудаком, а гораздо хуже: угрюмым брюзгой, который с годами все больше сторонится людей. Внезапно рождается мысль: "Мне ничего не стоит уничтожить весь этот мир. Получить доступ в святая святых Министерства обороны не так уж сложно. На все про все потребуется пятнадцать секунд машинного времени и, пожалуйста: через минуту все системы вооружений получают сигнал боевой готовности номер один, а еще через пять минут на землю ПОСЫПЛЮТСЯ бомбы. И все это могу сделать я. Хоть сейчас". На него снова накатывает приступ тошноты, он сгибается над раковиной и долго не может разогнуться. Наконец ему становится легче, он ополаскивает лицо холодной водой и, приведя себя в порядок, возвращается на рабочее место, чтобы опять сосредоточиться на дисплее компьютера. Вечером того же дня, размышляя, чем бы ему занять Базилиуса, Каннингэм поймал себя на том, что неотступно думает о демонах, скорее даже об одном из них, неизвестном классической демонологии - демоне Максвелла. Эта загадочная сущность, как заметил физик Джеймс Кларк Максвелл, ускоряет движение потока молекул в одном направлении и замедляет их движение в другом, повышая тем самым эффективность процессов нагревания и охлаждения. А что если Базилиус возьмет на себя функцию своего рода дискриминатора, распределяющего ангелов в отведенные им места? На прошлой неделе высшие ангелы пожаловались на то, что они слишком близко соприкасаются с ангелами грешными. "На моем диске постоянно воняет серой, - заявил Гавриил, - и мне это не нравится". Нужно будет отдать в ведение Базилиуса размещение программ. Вот и нашлось ему дело: отправлять благородных духов в один сектор машины, а падших - в другой. Проходит полминуты, и эта мысль, показавшаяся вначале интересной, перестает привлекать его. Нет, он недоволен собой. Для того чтобы разделить духов на чистых и нечистых, вовсе не требуется создавать особого ангела. Достаточно написать несложную программу. Каннингэм и не заметил, как нарушил свое собственное правило, когда-то выведенное им из кантовского категорического императива: "Никогда не подменяй ангелом обыкновенную программу". На лице у него впервые за эту неделю появилась улыбка. Не стоит усложнять себе жизнь даже специальной программой. Как будто он сам не может развести духов по разным углам, определить каждому свое место. Странно, раньше ему не приходило в голову устраивать им подобные резервации, но раз они сами жалуются на неприятное соседство... Он начинает расписывать программу сортировки ангелов. В нормальном состоянии он затратил бы на эту работу несколько минут, но сейчас делает глупые ошибки, путается в расчетах, чего с ним не бывало никогда, и опять начинает все сначала. Потеряв терпение, стирает написанное. Придется Гавриилу еще денек потерпеть запах серы. У него болят глаза. В горле пересохло. Он облизнул потрескавшиеся губы. Базилиус тоже может подождать, сейчас у Каннингэма нет желания заниматься его делами. Каннингэм наугад нажимает на клавиши, ему все равно, кто появится на экране. На него озадаченно смотрит незнакомый ангел с лицом, отливающим металлическим блеском. "Из самых первых он что ли?" - гадает Каннингэм. - Не могу вспомнить, как тебя зовут, - говорит он. - Кто ты? - Я Анафаксетон, - отвечает тот. - Какое у тебя дело? - Когда мое имя будет произнесено вслух, я дам сигнал ангелам собрать всякую тварь земную для Страшного суда. - О, Боже, - стонет Каннингэм, - тебя мне только не хватает сегодня вместе со Страшным судом. Он избавляется от Анафаксетона, но его уже сверлит мрачным взглядом Аполлион, изрыгающий пламя, покрытый рыбьей чешуей. За спиной у него крылья дракона, в медвежьих лапах зажат ключ от преисподней. - Нет! - кричит Каннингэм. - Нет! Только не ты! Он вызывает архангела Михаила с занесенным над Иерусалимом мечом, но тут же отсылает его обратно. На экране рябит от мелькания семидесяти тысяч ног и четырех тысяч крыльев. Это Азраил, ангел смерти. - Нет! - снова кричит Каннингэм. - Не хочу тебя видеть! Обиженные ангелы заполняют экран компьютера, мельтешат тысячи глаз, крыльев, рук и ног. Каннингэм вздрагивает и отключает аппаратуру на всю ночь. "О, Боже, - повторяет он, - Боже!" И всю ночь в его воспаленном мозгу полыхают слепящие протуберанцы. В пятницу к его рабочему столу вразвалочку приближается начальник и проявляет несвойственный ему интерес к тому, как Каннингэм проводит свободное время. Каннингэм пожимает плечами. - Так, ничего особенного. В субботу собираюсь в гости. - А я вот подумываю, Дэн, может тебе съездить на рыбалку? Смотри, скоро дожди зарядят. Последние погожие денечки стоят. - Рыбак из меня никудышный. - Ну так съезди куда-нибудь. Хотя бы в Монтеррей. Тебе полезно сменить обстановку. - К чему ты это клонишь, Нед? - У тебя измученный вид, - сочувственно замечает начальник. - Хорошо бы тебе отдохнуть немного. По-моему, ты надорвался. - Неужели это так заметно? Начальник молча кивает. - Работа у нас напряженная, ничуть не легче, чем у авиадиспетчеров, а ты перенапрягаешься. В таком состоянии можно пропустить что-нибудь на дисплее, и добром это, сам понимаешь, не кончится. Министерство обороны обойдется несколько дней без твоей персоны, так что отправляйся, дружище, куда-нибудь на природу. О'кей? Возьми отгулы на понедельник и вторник. Я не могу позволить, чтобы такая совершенная машина, как твой мозг, съехала с катушек. - Хорошо, Нед. Спасибо. Он не может больше сдерживать дрожь в руках. - Отдыхать начнешь сегодня же, - продолжает начальник. - Нечего тебе тут болтаться до четырех часов. - Ну, если можно... - Давай, давай! Каннингэм убирает в стол бумаги, запирает ящики и неуверенной походкой выходит из комнаты. Охранник дружелюбно кивает ему. Сегодня все, кажется, понимают, почему его отпустили пораньше. Значит так и происходит нервный срыв? Он долго слоняется по стоянке, никак не может вспомнить, куда поставил машину. Наконец, находит ее. Домой едет со скоростью тридцать миль в час, не обращая внимания на раздраженные гудки водителей. Усталый плюхается в кресло перед компьютером и вызывает Араила. Ангел компьютеров наверняка уж не станет терзать его видениями Апокалипсиса. - Мы разрешили проблему с Базилиусом, - говорит Араил. - Вы?! - Идея пришла Уриэлю, он заметил, что ты думаешь о демоне Максвелла. Исрафаил и Азраил подработали первоначальный замысел. Нам не хватает ангела, который бы вершил божественный суд, отбирал лучших, оценивал каждого по делам его. - Мысль не оригинальная, - замечает Каннингэм, - подобное божество имеется в каждой мифологической системе, начиная с шумерских и египетских верований, где уже было верховное существо, оценивавшее души мертвых - одних в страну вечного блаженства, других в геенну огненную. - Но это еще не все, - прерывает его ангел, - я не говорю о суде над отдельными душами. - А что же ты хочешь предложить? - Базилиус будет судить целые миры. Например, он может решать, не пора ли на этой планете назначить Судный День. Разумеется, после тщательного изучения каждой отдельной души. - То есть он приведет в действие механизм Страшного суда? - Именно. Он представит Всевышнему свое свидетельство об этой планете. Он даст сигнал Исрафаилу трубным гласом возвестить конец света. Он громогласно произнесет имя Анафаксетона, собирая всех, живущих на земле пред Высшим судом. Он-то и будет главным ангелом Апокалипсиса, подлинным провозвестником Страшного суда и разрушителем миров. А что касается внешнего вида, мы тут подумали и решили, что можно сделать его похожим на... - Довольно, - прерывает его Каннингэм, - об этом поговорим в другой раз. Он снова отключает машину на ночь, наливает себе немного выпить и придвигается к окну. Накрапывает дождь. Не лучшая погода для поездки за город. Обстоятельства складываются неблагоприятным образом, но Каннингэм, несмотря ни на что, отправляется в гости. Джоаны не будет. Она позвонила ему в последний момент, чтобы извиниться. Сослалась на простуду, хотя по голосу не заметно. Впрочем, может быть это и так. А еще вероятнее, нашла себе более интересное занятие на субботний вечер. Но он уже настроился идти. И вот около восьми часов дождливым осенним вечером он подъезжает к Сан-Матео. Дом, куда он приглашен, находится вовсе не в фешенебельном пригороде, как воображал Каннингэм, а в тесном, застроенном центре. Обстановка напоминает добрые старые студенческие времена: потертая мебель, дешевый стереопроигрыватель. В комнате звучит поп-музыка двадцатилетней давности, гости заняты нехитрой компьютерной игрой. Хозяин дома занимается торговлей компьютерами в большой компании в Сан-Хосе, и большинство гостей так или иначе связаны с этой сферой. Футуролог из Нью-Йорка не приехал, как, впрочем, и разрекламированный Джоаной биосоциолог. Видеопоэты - обычная парочка голубых, которые заняты только друг другом и напитками. Специалист по языку обезьян, краснолицый, разомлевший от избытка спиртного субъект, развлекает пухлую дамочку, увешанную побрякушками с астрологической символикой. Каннингэм проходит сквозь толпу гостей. Он не заговаривает ни с кем, и никто не обращается к нему. Замечает открытые бутылки красного вина на круглом столике возле окна и подходит, чтобы наполнить свой бокал. Он так и остается здесь, скованный странным оцепенением, и представляет, как он мог бы начать свой захватывающий рассказ об ангелах. Рассказать ли им, как Итуриэль поразил своим копьем Сатану в райских кущах, когда враг рода человеческого склонился к Еве, нашептывая ей греховные слова? Он мог бы поведать им о могущественном иерархе Атафиэле, поддерживающем небесный свод тремя пальцами. Но он не произносит ни слова. К нему подходит худощавая женщина, глаза ее поблескивают любопытством. - А вы чем занимаетесь? - спрашивает она. - Я программист, - отвечает Каннингэм. - В основном я веду беседы с ангелами, но в свободное время делаю кое-что для Министерства обороны. Она заливается пронзительным смехом. - Вы разговариваете с ангелами? Ничего подобного в жизни не слыхала! - Я не ошиблась, вы упомянули ангелов? - вступила в разговор дама, перегруженная астрологической символикой. Каннингэм с улыбкой пожимает плечами и отворачивается к окну. Дождь усиливается. "Надо собираться домой. Торчать здесь не имеет смысла", - думает он и снова наполняет свой бокал. Специалист по языку обезьян, кажется, всерьез настроен увести с собой астрологическую даму, но та норовит избавиться от него и придвинуться ближе к Каннингэму. Для чего? Поговорить с ним об ангелах? Он присматривается к ней получше: тяжелый бюст, вид какой-то неряшливый. Нет, он не хочет обсуждать с ней свои дела. Да и вообще он никому больше не собирается рассказывать про своих ангелов. Она продолжает: - Мне показалось, вы интересуетесь проблемой ангелов... Дело в том, что я тоже. Я изучала... - Ангелы? - не дает ей договорить Каннингэм. - Ничего подобного, вы ослышались. - Подождите! Она пытается что-то объяснить, но он, не дослушав, поднимается и выходит. Он выходит прямо в дождливую октябрьскую ночь. Долго ищет ключ от машины, не сразу открывает дверцу. Домой возвращается около полуночи. Каннингэм вызывает Рафаила. Архангел излучает мягкое золотистое сияние. - Базилиусом будешь ты, - объявляет Рафаил. - Мы решили большинством голосов. - Как я могу стать ангелом? Я же человек, - протестует Каннингэм. - Ничего страшного. Прецедентов хватает. Енох вознесся на небо и стал ангелом. Такая же история произошла с Ильей. Святой Иоанн-креститель тоже был ангелом. Программу для тебя мы уже составили. Она готова и заложена в компьютер. Стоит тебе вызвать Базилиуса, и ты сам убедишься в этом: ты увидишь себя на экране. - Нет. - Но почему ты отказываешься? - А ты и в самом деле Рафаил? Соблазняешь меня, точно демон-искуситель. Может ты Асмодей, Астарот, Бельфегор? Признайся! - Я Рафаил, а вот ты Базилиус. Каннингэм задумывается, но от усталости не может сосредоточиться. Надо же, ангел! Базилиус. А почему бы и нет? Вот так, в ненастный осенний вечер приезжаешь с больной головой из кретинской компании, а тебе объявляют, что ты ангел, да еще причисленный к высшему лику. А может так лучше? Почему бы не попробовать, черт побери? - Ладно, - соглашается он, - пусть я буду Базилиус. Он нажимает на клавиши и связывается с компьютером Министерства обороны. Еще несколько нажатий на клавиши, и он посылает сигнал, имитирующий начало боевых действий компьютерам на советской стороне. Для верности. Пусть обе стороны получат этот сигнал. У этой планеты остается шесть минут мирной жизни. Шесть минут жизни вообще. Нет, он допустит ошибки. Сигнал будет принят. Все-таки специалист Каннингэм первоклассный. Немногие знают программирование так, как он. Перед ним снова является Рафаил. - Пока еще есть время, вызови Базилиуса. Ты должен посмотреть на себя со стороны. - Ну, конечно. Что я должен наорать? Каннингэм начинает набор. Явись, Базилиус! Мы с тобой одно целое! Каннингэм с изумлением вглядывается в экран, а часы продолжают отсчитывать последние минуты этого мира.

Роберт Силверберг Будущие марсиане
Robert Silverberg. New Men for Mars (1966). Пер. - Л. Огульчанская.
Авт.сб. "На дальних мирах". М., "Мир", 1990. - _

1

Межпланетный челночный корабль "Бернадотт" вздрогнул, резко накренился и неотвратимо пошел навстречу холодным, уснувшим охристо-красным просторам Марса. Майкл Ахерн, инспектор Организации Объединенных Наций, впервые летел на красную планету. Он с волнением всматривался в обзорный кормовой иллюминатор, пытаясь отыскать хоть какие-нибудь признаки жизни.
Тщетно. До купола, под которым располагалась колония, было еще далеко, и Ахерн различал лишь унылый, наводящий тоску песок. Он нервничал, как настоящий тайный агент, о мнимо секретной миссии которого известно там, куда он направляется. Ахерна неожиданно бросили на эту мерзкую работу, и он чувствовал, что ему предстоит нелегкое испытание.
У входа в пассажирский отсек послышалось движение, Ахерн обернулся и увидел командира маленького корабля Джури Вэлоинена - высокого лысоватого финна, который раздражал его своими вечными насмешками; Джури провел у пульта межпланетного корабля гораздо больше дней, чем любой другой пилот космических трасс.
- Осталось полтора часа лета плюс-минус пять минут, - сообщил Вэлоинен.
- Скоро вы увидите наш купол. Сядем рядом. Боюсь, что когда-нибудь мы опустимся прямо на него, и тогда денежки ООН вылетят в трубу.
Ахерн заставил себя улыбнуться, повернулся спиной к иллюминатору и подошел к командиру. Он был среднего роста, коренастый, рыжеволосый. Как инспектор ООН по особым поручениям повидал самые разные космические края, но так далеко, пожалуй, еще не забирался. Ахерн проделал путь в шестьдесят миллионов миль сквозь межзвездную бездну, чтобы все разузнать о марсианской колонии. Разузнать.
"Жалкий шпик", - с грустью подумал он о себе.
Потом взглянул на часы. Корабль шел точно по графику.
- Им ведь известно о моем прибытии, не так ли?
Финн кивнул и понимающе улыбнулся.
- Конечно, известно. Больше того, им известно, зачем вы едете. Не сомневаюсь, что они расстелют перед вами ковровую дорожку. Надо же произвести хорошее впечатление.
- Этого я и опасался, - сказал Ахерн. - Я предпочел бы незаметно для колонистов осмотреть поселение. Тогда мой отчет получился бы более правдивым.
- А кому нужен ваш правдивый отчет? - язвительно спросил Вэлоинен. - Пора вам понять, дружище, что процветание ООН - в счастливом неведении о собственных ошибках. Факты - ее смертельные враги.
Лицо Ахерна потемнело.
- Не надо зря болтать, Вэлоинен, - отрезал он. - Организация Объединенных Наций отвечает за многие проекты, включая и финансирование вашей маленькой страны, и мы должны быть ей за это благодарны. Не говоря уже о той зарплате, которую вы получаете от ООН, гоняя эту посудину туда-сюда между Землей и Марсом.
Командир космолета упреждающе поднял руку, желая остановить разгневанного Ахерна.
- Не принимайте все так близко к сердцу, сынок. ООН в самом деле расчудесная контора. Но я достаточно сед, чтобы относиться к ней слишком всерьез.
- Что ж, может, когда у вас еще поприбавится седины, вы в конце концов уразумеете, что к ООН просто необходимо относиться всерьез, - усмехнулся Ахерн и снова уставился в иллюминатор. Он прищурился, вглядываясь в трудноразличимый внизу во тьме купол цвета меди.
Через мгновение он оторвался от обзорного окна; Вэлоинен все еще стоял позади, скрестив руки на груди и криво улыбаясь.

- Ну как?
- Наверно, мы у купола, - отозвался Ахерн.
- Примите мои поздравления.
- К чему эти шуточки? - Ахерн нахмурился, посмотрел в иллюминатор, желая удостовериться, что не ошибся, и почесал затылок. - Но почему я вижу два купола? Если не ошибаюсь, там, милях в десяти, второй купол. Откуда он? Я знаю наверняка: ООН построила только один.
Вэлоинен усмехнулся, показав ровные белые зубы.
- Вы правы, мой друг. Лишь один из куполов сооружен на средства ООН.
- А другой?
- Скоро узнаете. Я не хочу... э... чтобы у вас составилось предвзятое мнение. Пусть ваш доклад будет... э... правдивым. - Он повернулся на каблуках и направился к люку. - А теперь, с вашего позволения, я пойду присмотрю за грузом.
Люк с лязгом захлопнулся, и Ахерн остался один, в недоумении разглядывая куполаблизнецы.

2

- Отнесите гироскопы туда, - распорядился Вэлоинен, и три члена экипажа с готовностью выполнили приказ, переставив ящики в указанное место.
- Порядок. Вот и все, - сказал командир космолета.
Ящики, подготовленные к отправке, выстроились полукругом возле корабля.
Вэлоинен бросил мимолетный взгляд на Ахерна, стоявшего в бездействии у борта. Представитель ООН чувствовал себя все более неуютно, отчасти потому, что не привык к громоздкому скафандру, который сковывал движения, а отчасти потому, что не знал, куда себя деть, в то время как пилоты возились с грузом.
- Как настроение, Ахерн?
Инспектор ООН неловко кивнул гермошлемом.
- Просто великолепное, - ответил он.
Регенератор воздуха давил ему на спину между лопатками, ощущение было отнюдь не из приятных, но он и не думал сознаваться в этом командиру корабля.
- За вами прибудут с минуты на минуту, - проговорил Вэлоинен. - Я сообщил им, что доставил подъемный кран, и сюда движется целая армада пескоходов. Колонисты передали, что просто мечтают о встрече с вами.
Ахерн собрался с мыслями. Похоже, его задание окажется не таким и простым. Он должен определить, оправданы ли огромные расходы ООН на марсианскую колонию. Ахерн твердо намеревался оставаться честным и беспристрастным до конца миссии. Он прибыл сюда, чтобы решить судьбу колонии - жить ей или умереть.
В ООН поверят его докладу. Так случалось всегда: Ахерн уже не раз доказывал свою объективность. В жизни у него была лишь одна прочная привязанность, привязанность к многоглавому международному гиганту - Организации Объединенных Наций. Ахерн, ее служащий второго поколения, был идеальным инспектором.
Он надеялся, что колонисты не усложнят его задачу. В глубине души он питал теплые чувства к марсианским пионерам и хотел увидеть их колонию жизнеспособной и процветающей. Ахерн был убежден, что человек должен покорять другие планеты, не ограничиваясь жизнью на Земле.
Тем не менее, если он увидит, что колония неэффективна, плохо управляется и не приспособлена к местным условиям, он должен будет обо всем доложить ООН. Если колония влачит жалкое существование и у нее нет будущего, он также обязан сообщить об этом и... сообщив, обречь ее на ликвидацию.
Он надеялся, что колонисты не станут злоупотреблять его добрым отношением и настаивать на том, чтобы он умолчал о недостатках; это породило бы в нем душевную раздвоенность. Он не мог приукрасить свой отчет, хотя и страстно желал, чтобы поселенцы, несмотря ни на что, остались на красной планете.

Такой человек, как Ахерн, - цельный, преданный делу, твердый в своих убеждениях - не выдержал бы внутреннего разлада. Он это понимал и, когда колонна пескоходов, снабженных небольшими кранами для перевалки грузов, с ровным гудением показалась из-за холмов, ощутил, как страх тонкой змейкой подкрался к сердцу, гулко забившемуся в груди.
Ахерн, не отрываясь, смотрел на ползущие к кораблю машины. Марсианский воздух был чист и прохладен, термометр на скафандре у левого запястья показывал довольно умеренную температуру: двадцать два градуса ниже нуля, а стрелка барометра остановилась, подрагивая, у отметки шесть фунтов на квадратный дюйм; давление же в скафандре, как с удовлетворением он отметил, равнялось земному на высоте пятнадцати футов над уровнем моря.
Вэлоинен со своими помощниками сидел на ящиках, терпеливо дожидаясь пескоходов. Ахерн подошел к нему.
- Купол находится вон там, - Вэлоинен показал в сторону приближающихся машин.
Взгляд Ахерна уперся в гряду высоких темных остроконечных холмов, которые возвышались милях в четырех от корабля.
- Он за теми холмами, - продолжал Вэлоинен. - Сразу за ними.
- А второй?
- Чуть подальше.
Разговор оборвался - Ахерну не хотелось больше расспрашивать Вэлоинена о втором куполе, - и они стали ждать колонистов. Бледно-зеленое чахлое солнце зависло высоко над головой, и севший на корму "Бернадотт" отбрасывал большую неровную тень на расплавленный песок гладкой посадочной полосы.
Надвигающиеся машины вырастали на глазах, и Ахерн уже их ясно различал.
Это были длинные, приземистые гусеничные вездеходы; впереди на решетчатой раме помещалась двухместная кабина из пластика, похожая на раковину, сзади - кузов. Шесть машин, мягко покачиваясь из стороны в сторону, продвигались по расползающемуся песку. Шум их гусениц походил на шелест птичьих крыльев. Наконец, колонна преодолела последнюю дюну и замерла перед "Бернадоттом".
С передней машины ловко соскочил человек и торопливо направился к ним.
Через стекло гермошлема Ахерн разглядел проницательные голубые глаза и светлые волосы над высоким лбом, гладко зачесанные назад. В скафандре он казался очень высоким и длинноногим.
- Салли Робертс, - назвал себя колонист.
- Твой груз вон там, Салли. - Вэлоинен небрежно протянул ему пачку накладных.
Робертс взял бумаги, старательно избегая встретиться взглядом с Ахерном, и быстро их просмотрел.
- Хм... Что ж, с виду все в порядке. Я не могу поручиться за то, что в этих ящиках гироскопы, а не плюшевые мишки, но вскрывать их не стану.
- Вы мне не доверяете? - вспылил Вэлоинен.
- Напротив, - ответил Робертс. - Но ООН тратит на нас большие деньги, и не хотелось бы, чтобы и толика их выбрасывалась на ветер. Мы должны очень бережно расходовать выделяемые нам средства.
- Конечно, - быстро согласился командир корабля.
"Рассчитано на меня, - подумал Ахерн. - Уж так им не терпится показать, какие они пай-мальчики".
- Простите, - спохватился Вэлоинен. - Вот невежа. Забыл представить нашего гостя. Салли, это Майкл Ахерн из ООН. Он намерен немного погостить у вас.
Робертс шагнул навстречу Ахерну и пожал ему руку.
- Здравствуйте. Салливен Робертс, управляющий одного из секторов колонии. Счастлив познакомиться с вами, мистер Ахерн, надеюсь, мы еще не раз увидимся, пока вы будете здесь, на Марсе.

- Рад встрече с вами, Робертс.
Робертс подал сигнал, и его команда спрыгнула с пескоходов. Вместе с людьми Вэлоинена колонисты быстро погрузили ящики.
- Вы поедете со мной, мистер Ахерн, - сказал Робертс.
- Хорошо.
Ахерн забрался в кабину-раковину. Робертс сел позади него. Пескоход мягко тронулся, изнутри казалось, что он продолжает стоять на месте.
Когда они отъезжали, Ахерн заметил, как Вэлоинен, иронично улыбаясь, помахал ему рукой. Пескоход пополз вверх по склону. Вэлоинен взобрался на узкую площадку "Бернадотта" и исчез в корабле. За ним последовали остальные члены экипажа, нагруженные почтовыми сумками, доставленными из колонии, и люк закрылся.
Оборвалась последняя нить, которая связывала Ахерна с Землей. Он был на Марсе, впереди ожидала работа.

3

Блестящая поверхность купола напоминала огромный желтый пузырь, выросший посреди пустыни. Внутри светящейся полусферы, походившей на высоченную арку, обтянутую пластиком, Ахерн увидел незнакомый мир - неясно различимое скопление домов и людей. Купол вздымался на пятьсот футов.
Воздух в нем был теплый, пригодный для дыхания. Холодная, насыщенная азотом [рассказ написан до того, как там побывали космические аппараты] атмосфера Марса плохо подходила для легких человека.
- Нам туда, - показал Робертс на воздушный шлюз в основании купола.
Как только пескоход приблизился, затвор открылся и они въехали в шлюз.
Вслед за ними вползли и остальные машины. За последней затвор закрылся. Он еще слегка подрагивал, когда в шлюз со свистом ворвался воздух.
По знаку Робертса Ахерн выбрался из кабины и размял ноги. Поездка оказалась долгой и утомительной. Пескоход кружил по красной пустыне, точно дикий верблюд, и теперь Ахерна пошатывало. Однако он убедился в том, что это был лучший способ передвижения в местных условиях.
Ахерн наблюдал, как трудолюбивые колонисты деловито разгружали ящики и переносили их из воздушного шлюза в купол. Потом прошел вслед за Робертсом через внутренний затвор.
Перед ним раскинулась колония.
Ахерна охватило жаркое чувство гордости и восхищения, но он тут же подавил его. Оно было запретным для инспектора. Он прибыл сюда не восхищаться стойкостью этих людей - мужчин и женщин, которые смонтировали купол и построили город на негостеприимном Марсе, - а объективно оценить их достижения и просчеты, напрочь отбросив личные симпатии.
- Представители колонии ожидают вас, - проговорил Робертс. - Мы с радостью и нетерпением готовились к вашему визиту, как только узнали о нем.
- Ну что ж, идемте, - согласился Ахерн.
Члены комиссии собрались в приземистом, невзрачном домике, расположенном на перекрестке неподалеку от центра колонии. Домик был собран из рифленого железа, дешевого, неприглядного на вид материала, из которого, как заметил Ахерн, здесь строили большинство жилищ. В марсианской колонии предпочтение отдавали экономичности, а не эстетике.
Комиссия состояла из шести человек. Салли Робертс быстро их представил.
В нее входили трое управляющих секторами, Робертс был четвертым. Ахерн поздоровался со всеми за руку. Мартелли - северный сектор. Ричардсон восточный. Форньер - западный. Робертс возглавлял южный сектор. По именам и внешнему виду членов комиссии Ахерн понял, что каждый из них представлял не только определенный географический район купола, но и одну из самых многочисленных национальностей Земли. Ибо колония, несмотря на все разговоры об ассимиляции, была скорее слепком земного сообщества наций, объединенных на федеративных началах, чем монолитным общественным организмом. Каждая страна, цепляясь за остатки прежней независимости, настойчиво боролась за право послать своих граждан на Марс, и поэтому его население являло собой смешение рас и народов, различия между которыми могли стереться лишь со временем, по смене нескольких поколений.

"Интересно, - подумал Ахерн, - родилось ли какое-нибудь новое поколение на Марсе?" Пятый член комиссии, доктор Раймонд Картер, сорокалетний мужчина в очках, исполнял обязанности координатора колонии; его имя часто мелькало на страницах газет пять лет назад, до того как на красной планете возникло поселение.
И наконец, шестой член комиссии - Катерина Гриа, стройная девушка лет двадцати пяти-двадцати шести, была избрана, как сообщили Ахерну, большинством колонистов для оказания помощи в текущей работе.
- Итак, мистер Ахерн, - многозначительно сказал Картер, - что вы думаете о наших достижениях?
Ахерн раздраженно ходил взад-вперед по комнате, с беспокойством поглядывая на шестерых колонистов, которые жадно ловили каждое его слово.
- Я бы предпочел сообщить свое мнение позднее, слишком уж вы торопитесь. В конце концов я прилетел сюда не на один день именно для того, чтобы оценить ваши успехи и просчеты, а вы требуете от меня выводов спустя десять минут после прибытия.
- Разумеется-разумеется, - поспешно согласился Картер. - Я и не думал... Зачем же забегать вперед.
Ахерн облегченно вздохнул, с удивлением заметив, что члены комиссии, судя по всему, волновались больше его. Они прямо-таки лезли из кожи вон, чтобы произвести на него хорошее впечатление.
- Вас решили поселить в моем районе, - сообщил Ричардсон, управляющий восточного сектора.
Этот гибкий стройный негр говорил по-английски с акцентом, выдававшим в нем уроженца Африки.
- Хорошо, - сказал Ахерн.
- Вероятно, вы хотите отдохнуть, - продолжал доктор Картер. - Устали после долгой, утомительной дороги.
- Прекрасная мысль. Я порядком измотался.
- Мистер Ричардсон вас проводит, о вашем питании мы позаботимся.
Колония немалого добилась в разработке искусственных продуктов, которые приходится употреблять в пищу, пока поверхность Марса не станет пригодной для выращивания овощей.
- Разумеется, - устало кивнул Ахерн.
Он понимал, что впереди не один день бесконечных словесных баталий и что желание колонистов настроить его в свою пользу до крайности надоест.
- После отдыха, - предложил Картер, - вы получите план ознакомления с колонией. Мисс Гриа будет вашим гидом.
Услышав свою фамилию, мисс Гриа улыбнулась, и Ахерн не сдержал ответной улыбки. Колонисты рассчитали все до мелочей. Разве не самый верный способ повлиять на инспектора - дать ему в сопровождающие красивую цветущую девушку? Еще один удачный ход Картера и его коллег.
Ахерн бросил взгляд на мисс Гриа. На ней был скромный рабочий костюм, какие, вероятно, носили все жители колонии, но глаза на привлекательном девичьем лице пылко горели, а под просторной одеждой наблюдательный инспектор угадывал отнюдь не бесформенное тело.
Ахерн расслабился. Похоже, вопреки ожиданиям, его инспекционная поездка окажется не такой уж мучительной.
Гостя с Земли поселили в красивой, удобной, уютной комнате, и он сразу почувствовал себя как дома. В шкафу висели уже знакомые Ахерну костюмы. Он с удовольствием снял с себя помятый деловой пиджак и брюки и мигом облачился в мягкую свободную одежду.
Но в тот самый момент, когда начало спадать и уходить нервное напряжение, не покидавшее его с тех пор, как Совет Безопасности поручил ему это задание, он вспомнил о втором куполе.

Что под ним? Кто его построил?
Колонисты тщательно избегали всякого упоминания о нем, словно он был чем-то постыдным, чем-то таким, что необходимо прятать от стороннего взгляда.
Ахерн понимал: он должен узнать все о марсианской колонии, прежде чем вынесет ей окончательный приговор. Какой бы перспективной она ему ни казалась, каких бы мисс Гриа ему ни подсылали, он обязан взвесить каждый факт, каждую деталь, а потом уж браться за доклад.
В шкафу Ахерн заметил несколько книг в ярко-красных переплетах, он вынул одну из них - роман, написанный колонистом и изданный здесь, на Марсе.
"Не упускают ни малейшей возможности похвастать своими успехами..." - подумал Ахерн, замечая, как чувство гордости, которое он все время гнал от себя, снова всколыхнулось в груди. Он без труда обоснует необходимость существования колонии, столь предприимчивой и напористой, если и в дальнейшем все здесь будет так же его радовать. Пока дела идут недурно.
Впервые за несколько недель он крепко уснул.

4

Ахерн полагал, что утром придет мисс Гриа и они отправятся на ознакомительную прогулку, которую он ждал не без удовольствия. И когда раздался осторожный стук в дверь, Ахерн мигом вскочил с постели, стараясь принять надлежащий вид. Он был уверен, что это пожаловала мисс Гриа.
Но инспектор ошибся. Распахнув дверь, он увидел низкорослого колониста с загорелым красноватым лицом, глубоко посаженными глазами и черными как смоль волосами.
- Доброе утро, senor, - вежливо поздоровался незнакомец.
- Доброе утро, - ответил Ахерн, слегка растерявшись от неожиданности.
- Меня послали за вами, - сообщил человечек.
Ахерну сразу бросилось в глаза, что у раннего посетителя непомерно большая, бочкообразная грудная клетка, которая подошла бы скорее рослому мужчине, а не такому коротышке. Говорил он по-английски с чуть заметным испанским акцентом.
- За мной?
- Si. Пожалуйста, пойдемте быстрее.
Ошеломленный Ахерн и не думал сопротивляться. Он умылся, оделся - вода в колонии, как он заметил, оставляла желать лучшего - и последовал за коротышкой на улицу. Ранним утром в поселении под куполом прохожих было мало.
- Куда мы идем? - спросил Ахерн.
- Со мной, - уклончиво ответил спутник.
Ахерн рассеянно спросил себя, куда его ведут, но тут же решил целиком положиться на проводника. Вдруг он узнает нечто такое, что ускользнуло бы от него, осматривай он колонию с гидом, назначенным комиссией. Он коснулся холодного, массивного приклада бластера "Уэбли", надежно покоившегося в кобуре под мышкой. В случае чего он сумеет постоять за себя.
Коротышка, вероятно, очень спешил. Он быстро повел Ахерна в сторону шлюза. Несколько колонистов, повстречавшихся на пути, приветливо улыбнулись Ахерну, но никого из них, похоже, не интересовало, куда он направляется. "Значит, все в порядке", - подумал Ахерн.
Вскоре они подошли к шлюзу. Коротышка всю дорогу молчал. И только сейчас, показав Ахерну на полку со скафандрами, удобно пристроенную у входа, коротко сказал:
- Возьмите костюм и наденьте на себя!
Ахерн повиновался. Его странный гид натянул один из самых маленьких скафандров. Они миновали шлюз, за внешним затвором их ожидал пескоход.
- А вот и наша машина, - пробормотал человечек и взобрался в пескоход.

Ахерн последовал за ним. Машина слегка задрожала и плавно двинулась прочь от купола.
Пескоход проскользнул через узкую ложбину между холмами и пополз по извилистой песчаной дороге, прорезавшей пустыню. Спустя час они достигли цели - второго купола.
Казалось, он ничем не отличался от первого. Ахерн с любопытством смотрел по сторонам, пока вместе со своим спутником проходил через уже знакомый шлюз и снимал скафандр. Наконец, он очутился в куполе. Изнутри этот купол тоже почти во всем походил на первый.
Но через несколько шагов Ахерн заметил, что ловит ртом воздух, а пройдя еще немного, почувствовал, как участился пульс. Разница между куполами все же существовала: давление здесь было значительно ниже, чем в обычных условиях на Земле. Грудь Ахерна словно разрывало на части из-за нехватки кислорода, он усиленно сглатывал, чтобы ослабить боль в ушах.
Ахерн, пошатываясь, стоял у шлюза, когда заметил, что к ним приближается еще один низкорослый загорелый колонист, похожий на испанца.
Ахерн узнал в нем своего старого знакомого.
- Скоро вы привыкнете к низкому давлению, - сказал тот, остановившись перед инспектором. - Мы поддерживаем его на благо обитателей купола.
Колонист протянул инспектору коробочку с таблетками.
- Возьмите, - предложил он. - Это аспирин. От него вам станет получше.
Инспектор взял коробочку, нащупал белую таблетку и проглотил ее не запивая. Через минуту шум в голове немного утих.
- Вы-то как сюда попали, Эчеварра? - удивился он.
- А вы не скучали без меня, Ахерн? Разве вы не заметили, что уже три года, как я не навязываю своих бредовых идей Объединенным Нациям?
- Странно, - неторопливо ответил инспектор. - С тех пор как отвергли ваш проект, я считал, что вы куда-то уехали, чтобы заняться своими научными изысканиями.
Эчеварра положил Ахерну на плечо руку.
- Пойдемте, - сказал он. - Заглянем ко мне. Там легче переносить пониженное давление.
Они направились к центру колонии, в которой, как оказалось, жили почти сплошь краснолицые коротышки. По-видимому, их совсем не беспокоило пониженное давление. Картина прояснялась на глазах.
Жозе Эчеварра поднял бучу в пору жарких дебатов в ООН по поводу того, кто и как будет строить колонию на Марсе. Перуанский генетик Эчеварра яростно спорил с американцем Картером, который прекрасно знал, как добиться от ООН желанных ассигнований.
Картер выступил за сооружение герметичных куполов на Марсе. Земляне могли жить под ними в сравнительно комфортабельных условиях. А Эчеварра неистово опровергал эту ошибочную, на его взгляд, идею, заявляя, что необходимо приспособиться к местным условиям, а не подгонять под себя планету.
Он приводил в пример обитателей Анд, которых обследовали перуанские ученые. Горцы жили и трудились на высоте десяти - пятнадцати тысяч футов над уровнем моря, где был разреженный воздух и низкое давление. Они легко переносили такие условия. Эчеварра предложил основать колонию из наиболее выносливых индейцев и постепенно приучать нарождающиеся поколения к атмосфере Марса, пока колонисты не смогут существовать в его разреженной атмосфере.
Ахерн прекрасно помнил эти баталии. Вспыльчивый доктор Эчеварра часами излагал свой проект, который в конце концов был отвергнут. Один из представителей ООН заметил, что по предложению Эчеварры лишь одна страна, Перу, должна послать своих граждан на Марс, остальным же людям, рожденным в обычных земных условиях, не индейцам, путь туда был заказан.
На этом дискуссия и закончилась. Эчеварра решительно отказался от участия в проекте ООН, и главой экспедиции пионеров избрали Раймонда Картера; им предстояло построить купол с искусственным давлением внутри и основать колонию, в которой поселятся представители всех входящих в ООН наций.

Эчеварра куда-то исчез. И вот он объявился здесь, на Марсе, со своими перуанцами. Давление внутри второго купола несомненно было низким, Ахерн ослабел, он тяжело переставлял ноги, следуя за перуанским генетиком.
- Вот мы и дома, - проговорил Эчеварра.
Инспектор, споткнувшись, вошел в небольшую, строго обставленную комнату и с наслаждением вдохнул теплый земной воздух.
- Здесь у меня нормальное давление, - пояснил Эчеварра. - Я и сам еще не привык к воздушному коктейлю, которым дышат индейцы с Анд, и порой заползаю сюда передохнуть.
Инспектор рухнул на подвесную койку, туго натянутую вдоль стены, выжидая, пока не почувствует себя получше.
- Ну и ну, - выдохнул он спустя некоторое время. - Я не создан для этих игр с давлением.
- Вам плохо из-за недостатка кислорода, - начал Эчеварра. - Пониженное давление затрудняет доступ кислорода в легкие, и в крови возрастает количество красных кровяных телец - они компенсируют его нехватку.
Какое-то время вы будете испытывать неприятные ощущения, но потом все наладится.
Инспектор согласно кивнул.
- Вы правы, ощущения не из приятных.
- Судя по всему, у вас вторая стадия кислородной недостаточности, поспешно объяснил беспокойный перуанец. - Именно это и должно было с вами произойти.
- Не пойму, о чем вы?
- Различают три стадии кислородной недостаточности, - продолжал Эчеварра. - Первая - _стадия реакции_. На Земле мы сталкиваемся с ней на высоте в шесть тысяч футов. У человека учащается пульс, расширяются сосуды, кровь приливает к голове, возникает слабое головокружение. Если вы заберетесь в горы немного выше, наступает вторая стадия - _стадия возбуждения_. Вы как раз находились на этой стадии, когда пришли сюда.
Характерные ее признаки: ослабление зрения, притупление ощущений, замедление мышечных реакций. Теперь они вам знакомы. Это неприятно, но не опасно для здоровья.
- Понял, - ответил Ахерн. Он еще не совсем пришел в себя и лежал неподвижно, восстанавливая силы. - Есть и третья стадия?
- Да, - кивнул Эчеварра. - Критическая. Она наступает при понижении давления до половины атмосферы. Основные признаки: слепота, сильное сердцебиение, кровотечение из носа, полное нарушение мышечной координации, краткая потеря сознания. Возможны судороги. В конце концов человек умирает. Люди не могут переносить низкое давление. Марс - планета критической стадии кислородной недостаточности, на Земле с этим явлением сталкиваешься лишь на высоте, превышающей шестнадцать тысяч футов, в перуанских Андах, например, - подчеркнул Эчеварра.
Ахерн почувствовал себя значительно лучше. Он перебросил ноги вниз и сел, с любопытством разглядывая перуанца, который теребил свои жесткие усы.
- Все это очень интересно, Эчеварра, но разве вы привезли меня к себе лишь для того, чтобы прочитать мне лекцию о жизни в высокогорных условиях?
Хотелось бы услышать кое-что поинтереснее.
Эчеварра вежливо улыбнулся.
- А что именно?
- Что вы здесь делаете, например? И на какие средства?
Лицо маленького человечка потемнело.
- Печальная история. После своего опрометчивого отказа от предложения Генеральной Ассамблеи я исколесил многие страны, стремясь заручиться поддержкой своего проекта. Наконец, я собрал необходимые средства, причем щедрую помощь оказали мне соотечественники. Разумеется, масштабы у нас не те, что у доктора Картера, но все же денег хватило на переброску нескольких сот семей с Анд на Марс и строительство скромного купола.

- Зачем?
Собеседник Ахерна улыбнулся.
- Я против главной посылки картеровского проекта и решил на практике доказать его ошибочность. Наши колонисты уже спокойно переносят давление в половину атмосферы. Они прекрасно работают и прекрасно отдыхают в среде, губительной для обыкновенного человека. Они жили в подобных условиях из поколения в поколение и приспособлены генетически для существования в разреженном воздухе.
Через определенные промежутки времени я чуть-чуть уменьшаю давление в куполе, никто не замечает моей уловки, а организм привыкает к изменениям среды. В конце концов я надеюсь понизить давление до марсианского уровня.
Но я не доживу до заветной цели. И нынешние колонисты, и их дети тоже не доживут, но со временем она осуществится. И тогда - хоп! - и купола больше нет!
- Любопытно, - холодно проговорил Ахерн, - зачем же вы все-таки пошли на маленькую хитрость и похитили меня сегодня утром?
Перуанец протянул к нему смуглые руки.
- Вы явились сюда, чтобы решить судьбу колонии Картера, я не ошибся?
- Ну и что?
Эчеварра вплотную приблизил к Ахерну свое взволнованное лицо с горящими глазами. На нем проступала пурпурная сетка капилляров.
- Я велел доставить вас сюда, чтобы показать, как успешно проводится в жизнь моя генетическая программа. Я хочу, чтобы вы отказались от проекта Картера и... передали ассигнования нам!
Ахерн мгновенно отшатнулся.
- Но это невозможно! ООН проголосовала в пользу Картера. Я не вижу оснований для отмены решения. Ваша работа, думаю, довольно любопытна и заслуживает внимания, но мы едва ли можем серьезно...
- Не спешите с выводами, - оборвал его Эчеварра, - не отвергайте мое предложение, не подумав. Вы приехали не на один день. Используйте как следует время, сравните достоинства и недостатки обеих колоний. Решите сами, какая из них больше подходит для жизни на Марсе.
Ахерн отрицательно покачал головой.
- Отдаю предпочтение решениям Генеральной Ассамблеи. Спасибо за приглашение, но я думаю, Эчеварра, мне лучше возвратиться в колонию ООН.
- Останьтесь у нас хоть ненадолго, - не отступал перуанец.
Ахерн не успел сказать свое окончательное "нет", как за дверью послышались шум схватки и громкие возбужденные голоса. Дверь распахнулась, и в комнату ворвались Салли Робертс в пластиковой кислородной маске и шесть колонистов Картера.

5

- Вы ответите за это, Эчеварра! - набросился Робертс на перуанца.
Спутники гиганта окружили Ахерна. У двери инспектор увидел несколько растерянных перуанцев, которые, став на цыпочки, пытались разглядеть, что происходит в комнате.
- О чем вы говорите, Робертс?
- Я говорю о том, что вы украли этого человека.
Робертс повернулся к Ахерну.
- Они были с вами грубы? - участливо спросил он.
Ахерн отрицательно покачал головой.
- Нет, я...
- Наверно, вы все неправильно поняли, - вкрадчиво начал Эчеварра. - Мистера Ахерна никто не похищал. Он пришел сюда сам ранним утром, чтобы осмотреть нашу колонию. Разве я не прав, мистер Ахерн?

Представитель ООН заметил, как вытянулись лица у шестерых колонистов Картера. Они были явно обеспокоены: вдруг Эчеварра добился своего и заручился поддержкой инспектора? Ахерн не стал рассеивать их сомнения.
- Я бы не сказал, что меня похитили, - ответил он с улыбкой. - Я приехал сюда сам, по собственной воле.
- Ну вот видите? - обрадовался Эчеварра.
На лице Робертса отразилась растерянность.
- Но...
- Не волнуйтесь, мы не причинили мистеру Ахерну никакого вреда, проговорил Эчеварра. - А теперь, с вашего позволения, мы закончим нашу беседу...
- Мы ждем мистера Ахерна в нашем куполе, у него на сегодня обширная программа, - сказал Робертс. - Очень жаль, если он останется здесь.
"Деликатно говорят обо мне в третьем лице, - отметил Ахерн. - Боятся, как бы я не подумал, что они вмешиваются в мои дела".
- Я считаю, они правы, senor Эчеварра, - сказал Ахерн. - Ведь я прибыл на Марс, чтобы осмотреть колонию Картера.
- Надеюсь, вы не забудете о нашем разговоре, мистер Ахерн.
- Постараюсь, - уклончиво пообещал инспектор. - Но пока я полагаюсь на авторитет Ассамблеи.
- Прекрасно, - Эчеварра слегка нахмурился и склонил голову в знак согласия. - Только я очень хотел бы повидать вас до отъезда с Марса еще раз, быть может, тогда ваше мнение изменится.
- Может быть, - согласился Ахерн. Он повернулся к Робертсу. - Наверно, нам пора возвращаться.
Когда они выбрались из дома и торопливо направились к воздушному шлюзу, Робертс заговорил, не скрывая дотоле сдерживаемого волнения:
- Ну и напугали вы нас, мистер Ахерн. Как только мы узнали, что вас увел один из маленьких индейцев, мы сразу же бросились вдогонку.
- Чего же вы испугались? - спросил Ахерн, когда они приблизились к шлюзу.
- Понимаете, сэр, вы не оставили никакой записки, и мы были уверены, что вас похитили. Нам и в голову не могло прийти, что вы решили посетить перуанцев, не предупредив нас, - пояснил Робертс.
"В его словах, - подумал Ахерн, - проскальзывает недовольство. Он намекает на то, что мне не следовало тайком оставлять купол, или на то, что меня похитили, а я покрываю злоумышленников".
- Мы с Эчеваррой - старые знакомые, - сказал Ахерн. - Я часто встречался с ним в ООН, пока не отвергли его проект.
- И правильно, у него сумасшедшие идеи, - охотно подхватил Робертс.
Могучий колонист легонько подтолкнул Ахерна в пескоход и поднялся вслед за ним.
- Он надеется, что родится поколение людей, способных дышать марсианским воздухом. Вот уж утопия, не правда ли?
- В этом я далеко не уверен.
Ахерн заметил, как легкая тень огорчения промелькнула на открытом лице Робертса, и коварно порадовался своей выходке. Он нарочно поддразнивал колониста, который готов был вынести все, чтобы добиться его расположения, и хотя понимал, что поступает жестоко, не мог отказать себе в этом маленьком удовольствии.
Они надолго замолчали, избегая смотреть друг на друга, вперив взгляд в бесконечные марсианские просторы.
- Вы хотели сказать, что будете ратовать за передачу наших средств перуанцам?

Инспектор немного помедлил с ответом, но рассудив, что не стоит больше испытывать терпение колониста, тем более что для себя он уже решил этот вопрос, сказал:
- Нет, конечно нет. Члены ООН проголосовали в поддержку проекта Картера, и, на мой взгляд, нет оснований вновь извлекать на свет идеи Эчеварры.
У внутреннего затвора Ахерна встретили взволнованные колонисты. Его поджидали члены комиссии и несколько незнакомых ему людей с обеспокоенными лицами.
Первым к инспектору подошел доктор Раймонд Картер. Но Робертс предупредил расспросы, объяснив, где он нашел Ахерна и как тот очутился у перуанцев.
- Так вы были у Эчеварры? - начал Картер. - У этого маньяка? И что же интересного он вам рассказал? В последний раз мне передавали, будто он разрабатывает теорию выживания индейцев на Юпитере... или чуть ли не в фотосфере Солнца.
Ахерн улыбнулся этому выпаду, но предпочел не заметить его.
- Извините, что задержался, - проговорил он. - Я подумал, что мне не мешает осмотреть перуанскую колонию и сравнить ее с вашей для принятия окончательного решения.
Картер с тревогой взглянул на инспектора.
- И вы поверили Эчеварре?
- Нет, - успокоил его Ахерн. - По крайней мере я не вижу оснований пересматривать постановление Генеральной Ассамблеи с точки зрения ассигнований.
Он увидел, что Картер заметно повеселел.
- Разумеется, - тут же добавил Ахерн, - мне необходимо поближе узнать вашу колонию, чтобы судить о ее успехах и возможностях.
- Конечно, - оживился Картер. - Вы можете тут же отправиться на ознакомительную прогулку. Мисс Гриа с удовольствием проводит вас, куда пожелаете.
Картер был до смешного благодарен Ахерну за то, что тот не принял сторону перуанского генетика. Ахерн направился с общительной мисс Гриа к центру колонии, сожалея о том, что не может быть откровенным с этими людьми, признаться им, как он всей душой желает дать положительный отзыв о колонии и тем самым продлить ее жизнь.
Но сначала следует все проверить. Излишняя чувствительность и расположение к этим пионерам грозили опасностью, могли подорвать объективность его суждений. Ахерн понимал, что его решение должно быть обдуманным, справедливым и бескомпромиссным. А до окончательных выводов ему, Майклу Ахерну, приехавшему сюда по заданию ООН, было еще далеко.

6

Высокая, стройная, очаровательная мисс Гриа делала все возможное, чтобы Ахерну понравилось в колонии. Он равнодушно подумал о том, насколько мог злоупотребить ее гостеприимством.
- Вы не замужем? - спросил Ахерн, удивляясь, почему такая красивая девушка вдруг решила оставить Землю и приехать на Марс.
Она опустила глаза.
- Мой муж умер, и я снова взяла свою девичью фамилию. У нас здесь так принято.
- Простите, что причинил вам боль, - виновато проговорил Ахерн.
Они повернули к небольшим низким домикам, которые выстроились в ряд неподалеку от шлюза, за ними располагалась школа - место первой остановки Ахерна и его спутницы.
- Он погиб при строительстве купола, - рассказывала мисс Гриа. - Пока мы его монтировали, было одиннадцать аварий. Муж пострадал во время одной из них. А я приехала сюда ради него, но решила остаться. Здесь моя жизнь, моя работа. Я делаю нечто важное, и не только для себя, для всего человечества.
Ахерн пробормотал что-то невнятное, он не хотел оказаться в плену чувств, его интересовали лишь голые факты.

- Что с ним случилось?
- На группу колонистов упала секция. Это была самая большая наша неудача.
- Значит, в колонии редко обращаются к врачам?
- Довольно редко. Вначале бывали разные мелкие неприятности. Иногда дети выбирались из купола через шлюз, но мы выставили охрану, и больше это не повторяется. В прошлом году мы все отравились несвежим мясом и перенесли ботулизм, никто не умер, но поболеть пришлось. Многие страдали из-за непривычной силы тяжести - это наша главная проблема на сегодняшний день.
- Что-что? - переспросил Ахерн.
- Вам, конечно, известно, что сила тяжести здесь составляет сорок процентов земной, и к ней нужно долго привыкать. У некоторых нарушается пищеварение, происходит несварение желудка. И еще одна проблема, которую мы не решили: она связана с беременностью. В условиях марсианской гравитации наши женщины простонапросто не в состоянии рождать детей. У них ослабевают мышцы.
Об этом Ахерн слышал впервые.
- Но дети все-таки здесь рождаются?
- О да. - Лицо мисс Гриа засветилось. - Вы их увидите в школе. Но появление малышей на свет все еще сопряжено с определенным риском. Мы смонтировали небольшую гравитационную камеру, в которой принимаются роды.
Будущие матери должны находиться неподалеку от нее, особенно когда родные на работе. Мы за этим тщательно следим. Но если у женщины начинаются преждевременные роды и ее не успевают доставить в камеру, это уже опасно.
Ахерн понимающе кивнул. Он слушал очень внимательно. Мисс Гриа, отметил он, - образцовый гид. Миловидна, приятна в обращении да к тому же необидчива и скромна - не то что другие колонисты Картера, с которыми ему довелось разговаривать. Она рассказала много такого, о чем он сам никогда бы не догадался.
Теперь он должен все тщательно взвесить, чтобы решить: _достойна ли жизни колония на Марсе_?
Школа порадовала Ахерна. Он наблюдал, как двадцать с лишним маленьких смышленых мальчуганов с похвальным прилежанием учили арифметику и грамматику, а после звонка веселыми жеребятами выскакивали в коридор.
Казалось, среди них не было ни одного несчастного, избалованного или некрасивого ребенка. Психологи, отбирая будущих колонистов, потрудились на славу.
В школе учились дети от трех до десяти лет, но пяти-семилетних среди них не было. Да это и понятно: колонию основали пять лет назад, и беременным женщинам, а также малышам, не достигшим двух лет, путь на Марс был закрыт. Отсюда и возрастной разрыв. Детям, которые приехали на Марс с первым кораблем, было не менее восьми лет, а рожденным в колонии - около четырех.
Ахерн отметил, что мальчики держались увереннее и спокойнее взрослых.
Ничего удивительного: дети выросли на Марсе, их мышцы не знали земных условий, поэтому они лучше приспособились к низкой гравитации.
"Адаптация", - подумал Ахерн.
После школы они отправились в городскую библиотеку, потом в типографию, где печаталась единственная на Марсе ежедневная газета. Там Ахерну с гордостью показали еще не сброшюрованный экземпляр истории марсианской колонии, написанной доктором Картером: она охватывала пятилетний период.
Бросив взгляд на страничку с содержанием, Ахерн заметил многообещающую надпись: _Том первый_.
Приятная, любезная мисс Гриа живо, с юмором рассказывала о колонии. Она проводила Ахерна на центральную телефонную станцию, к генератору искусственной атмосферы и затем в крошечный театр, где группа актеров-любителей репетировала "Двенадцатую ночь" Шекспира. Спектакль был назначен на вечер.
"Шекспир на Марсе? А почему бы и нет", - думал, сидя на репетиции, Ахерн. Колонисты читали звонкие строки с редким мастерством. Они проникали в самую суть шекспировской поэзии. Ахерн как завороженный просидел больше часа в маленьком театрике с жесткими креслами, затем попросил познакомить его с режиссером.

Им оказался высокий актер с сочным грудным голосом, который играл Мальволио.
- Пэтчфорд, - представился он.
Ахерн похвалил его за искусную игру и режиссуру.
- Спасибо, сэр, - поблагодарил колонист. - Пожалуйста, приходите вечером на наш спектакль.
- Спасибо, непременно приду, - ответил Ахерн. - А вы часто ставите Шекспира?
- К сожалению, нет. - Погрустнел Пэтчфорд. - Собрание сочинений Шекспира пропало при перелете с Земли, а другого нам пока не прислали. К счастью, незадолго до своего отъезда на Марс я выступал с маленькой труппой, которая ставила "Двенадцатую ночь". Я запомнил текст, по нему мы и играем.
- А я - то думал, это настоящий Шекспир.
- Мы очень старались, - улыбнулся Пэтчфорд. - Мы ждем от ООН всего Шекспира в микрофильмах, а пока довольствуемся тем, что есть.
- Непременно приду вечером на ваш спектакль, - еще раз пообещал Ахерн, покидая театр вместе с мисс Гриа.
Они побывали в мэрии, осмотрели ее неказистый, еще недостроенный зал.
Потом перешли на противоположную сторону улицы к фабрике, где беспочвенным способом выращивали овощи. Ахерн побеседовал там с двумя молодыми колонистами. Заметив, что мисс Гриа прямо-таки потрясена его эрудицией, он не стал подрывать ее веру в себя и признаваться в том, что до поступления на службу в Организацию Объединенных Наций специализировался в области гидропоники.
Фабрика, по мнению Ахерна, была превосходно сконструирована, и он попробовал ее продукты - редис, несколько пресный на вкус, и неплохие помидоры.
Наконец, мисс Гриа решила, что на сегодня впечатлений достаточно, и проводила Ахерна к дому Картера, где их ожидал обед, а вечером ему предстояло побывать на спектакле Пэтчфорда. Ахерн устал, но был доволен и взволнован, ибо у него оставалось все меньше сомнений относительно будущего колонии.

7

Хлопотные дни сменяли один другой, и Ахерн, по-прежнему окруженный трогательной заботой, все больше и больше узнавал о жизни колонистов. Они были неизменно предупредительны и готовы угодить ему во всем.
Ахерн порой страдал из-за низкой гравитации и, вдыхая чуть спертый искусственный воздух купола, страстно хотел очутиться на Земле. Но в целом техническое оснащение колонии было достаточно надежным.
Колонисты не могли пока еще обеспечивать себя всем необходимым и существовать без продуктов, доставляемых с Земли. Местные фабрики по беспочвенному выращиванию овощей и ягод лишь разнообразили рацион пионеров, не удовлетворяя полностью их нужды. В колонии был разработан план окультуривания безводного Марса, но на это уйдут годы, а возможно, и века.
Психологически колонисты удивительно уравновешивали и дополняли друг друга. Ученые, отбиравшие их на Земле, великолепно справились со своей задачей, несмотря на существенное препятствие: на Марс решено было послать определенное количество представителей от каждой нации. Тысяча сто человек, населявшие первый купол, были на редкость полноценными людьми, Ахерн еще не видел такого морально и физически здорового сообщества.
Судя по всему, колония оправдала возлагавшиеся на нее надежды. И когда однажды утром к Ахерну заглянул Жозе Эчеварра, инспектор уже почти окончательно продумал доклад для ООН.
Маленький перуанец вырос на пороге внезапно, словно из-под земли.
Ахерн, наслаждаясь редкой передышкой, читал довольно неплохой роман Рея Клеллана, отпечатанный в местной типографии. Инспектор удивленно поднял на гостя глаза.
- Эчеварра! Как это вы ухитрились проскользнуть через шлюз?
Генетик пожал плечами.

- Разве я объявлен здесь вне закона? Я предупредил дежурного, что если меня задержат, то свяжусь с вами по радио из своего купола и сообщу об этом. Ему ничего не оставалось как пропустить меня.
- Рад вас видеть, - произнес Ахерн. - Зачем пожаловали?
Перуанец присел на край постели и затейливо переплел свои тонкие смуглые пальцы.
- Вы помните нашу беседу?
- Конечно, - ответил Ахерн. - Ну и что же?
- Вы придерживаетесь прежнего мнения?
- Если вы желаете узнать, собираюсь ли я выступить против Картера и передать ассигнования вам, то отвечу коротко - нет.
Эчеварра нахмурился.
- Все еще "нет". Ну что же, значит, вам понравилась эта бутафорская колония?
- Да, - подтвердил Ахерн. - И даже очень.
Маленький человек многозначительно сдвинул брови.
- Как вы не можете понять! Колонисты Картера - лишь гости на Марсе!
Временные поселенцы, находящиеся во власти купола. Они всегда будут здесь чужими, всегда будут зависеть от искусственной атмосферы.
- Я сказал вам, что думаю, наш дальнейший разговор бесполезен, - стоял на своем Ахерн. - Картеровская колония - чудесное маленькое сообщество.
Можете ли вы сказать подобное о своих андцах?
- Нет, - признался перуанец. - Пока нет, но зато придет время - и они станут дышать воздухом Марса. Совершенное общество сложится позднее, когда будут преодолены физиологические барьеры.
- Я не согласен. Вы доставили сюда горцев, приспособленных к жизни на больших высотах, к низкому давлению, но что они собой представляют? Разве это лучшая часть человечества? Нет. Невежественные, примитивные люди, обладающие определенной физической выносливостью. Вы не сумеете построить с ними здоровое общество.
- А разве можно построить здоровое общество под куполом? - съязвил Эчеварра. - Я вижу, что вас не переубедить. Но, надеюсь, вы не откажете в любезности и проинформируете ООН о моем местопребывании и успешном осуществлении моего проекта?
- Хорошо, - пообещал Ахерн. - Даю слово, что расскажу все как есть.
Эчеварра бросил на кровать толстую пачку бумаг.
- Вот мой доклад. Я проанализировал способность моих людей переносить низкое давление, разработал общий план адаптации, необходимой для выживания людей на Марсе, и включил кое-какие биохимические исследования мышечных тканей, которые провели мои коллеги. Один из них изучал миоглобин, разновидность гемоглобина; по нему можно определить потребность в кислороде... Только зачем я вам все это говорю? Если сочтете записки полезными, передайте их заинтересованным лицам.
- Хорошо, - согласился Ахерн. - Послушайте, Эчеварра! Не думайте, что я действую по злому умыслу. Я прибыл сюда не для того, чтобы сравнивать достоинства и недостатки обоих проектов. Для меня эта проблема давным-давно решена. Я хотел лишь убедиться, жизнеспособна ли колония Картера. И я убедился - да. Я доволен.
- Значит, ваш доклад уже готов?
- Несомненно, - ответил Ахерн.
Впервые после прилета на Марс он высказал вслух свое решение и теперь как никогда был в нем уверен.
- Прекрасно, - раздраженно бросил Эчеварра. - Не смею больше вас утомлять.

- Это бы ни к чему не привело, - отозвался Ахерн.
Он питал искреннее расположение к Эчеварре, но ничем не мог ему помочь.
Колония Картера заслужила поддержку ООН. И пускай колонисты старательно рекламировали перед Ахерном свои успехи, для него и так было ясно, что их поселение - первый образец настоящего разностороннего сотрудничества между людьми.
Ахерн взял бумаги Эчеварры и сложил их в аккуратную стопку.
- Я позабочусь о ваших трудах, - заверил он перуанца.
- Спасибо, - коротко поблагодарил Эчеварра.
С минуту он испытующе смотрел на Ахерна, затем повернулся и вышел.
В тот же день Ахерн ознакомил со своими выводами членов комиссии. В короткой записке, которую он молча вручил Картеру, инспектор признавал, что с искренним восхищением наблюдал за жизнью колонии, и твердо обещал, что будет добиваться выделения для нее ассигнований на неограниченный срок.
Картер прочитал записку и взглянул на гостя.
- Благодарю вас, - смущенно произнес он.
- Не стоит благодарности, доктор Картер. Вы это заслужили своим трудом.
Я полностью убежден, что ваша колония на правильном пути.
- Рад слышать, - ответил Картер, склонив начинающую седеть голову. - Но сначала вы, по-моему, несколько сомневались в наших силах.
- Я просто делал вид, - признался Ахерн.
- Знаю. И даже могу сказать, что вам здесь особенно понравилось. Мисс Гриа говорила, что иногда вы просто сияли от восторга.
- Вы правы, - согласился Ахерн, в глубине души досадуя, что не сумел скрыть своих чувств. - Я очень верю в вас.
- Позвольте мне сообщить о вашем решении колонистам? Они искренне обрадуются, узнав, что у нашей колонии есть будущее.
"Вот и делу конец", - подумал Ахерн.
Теперь, когда задание было выполнено, ему не терпелось вернуться. Он поступил по справедливости, совесть его не мучила, и на сердце было спокойно.
Ахерн повернулся к письменному столу и принялся за наброски к докладу, который он представит в ООН. Инспектор начал с общего описания жизни колонии.
Однако после второго предложения он поставил точку и тревожно задумался. Язвительные слова Эчеварры не шли из головы, в них слышалась насмешка: "Колонисты Картера лишь гости на Марсе". И еще: "А разве можно построить здоровое общество под куполом?" Резкий сухой голос перуанца словно острая игла засел в мозгу, не давал покоя. Перед глазами стоял Эчеварра, он подкреплял каждое слово решительным взмахом руки в искусственном воздухе марсианского купола.
"Не ошибся ли я? Кто знает?" - спрашивал себя Ахерн и, не торопясь, без прежней уверенности снова взялся за перо.

8

Длинная узкая линия разлома в недрах пустынной планеты прорезала когда-то мерзлые марсианские глубины. Образовавшаяся скрытая трещина знаменовала смену геологических формаций.
Массы песчаных и скальных пород давили на края разлома, которые смещались - смещались постепенно, медленно, на протяжении веков. Один край неумолимо поднимался вверх, другой - опускался. Люди ни о чем не подозревали вплоть до того мгновения, когда задрожала марсианская твердь, сметая последние препятствия, и на месте прежней скалы разверзлась бездна.
Целая геологическая формация - гранитный монолит площадью в несколько сот миль - вздыбилась, как опаленный огнем жеребец. Потревоженная пустыня содрогнулась. И купола с застигнутыми врасплох людьми не вынесли натиска стихии.

В этот печальный день Ахерн собирался покинуть Марс. Утром в назначенный час должен был прилететь корабль Вэлоинена, и, когда разразилась катастрофа, инспектор прощался с колонистами. Пустыня, казалось, застонала от боли. Потом опрокинулась. Крепления купола не устояли, и сверкающий пластик лопнул, не выдержав напряжения.
Ахерн ощутил стремительно ворвавшийся холод. Атмосфера, создаваемая компрессорами, мигом улетучилась, смешавшись с тяжелым марсианским воздухом.
- Скафандры! - пронзительно крикнул кто-то, и началась паника. Все тысяча сто колонистов разом бросились за скафандрами.
Ахерн судорожно глотал воздух, голова кружилась, глаза вылезали из орбит. Что сказал тогда перуанец? Он назвал эту стадию критической. Она грозила смертью. Тусклое солнце, словно в насмешку, проплыло над разорванным куполом. Вот он какой, воздух Марса. Смертоносный, колкий, ледяной. Критическая стадия...
Ахерн не помнил, как нашел скафандр и как натянул его непослушными руками. Он почти ничего не видел, пальцы одеревенели. Наконец ему удалось надеть скафандр, и он вдохнул воздух, настоящий живительный воздух.
Потрясенный Ахерн прислонился на миг к холодной стене здания из рифленого железа, пытаясь понять, что же произошло. Он беседовал с Катериной Гриа и Салли Робертсом, когда вдруг небо раскололось, все вокруг померкло, и он бросился на ощупь отыскивать скафандр.
Ахерн ловил ртом воздух, согревался, жадно и часто дыша. Медленно возвращались силы. Он огляделся вокруг и содрогнулся. Повсюду метались люди. Большинству удалось добраться до скафандров. Те же, кто не успел, беспорядочно лежали на песке с лицами, посиневшими от удушья.
В двух шагах от себя Ахерн увидел Салли Робертса, тот скорчился у стены рядом с открытым аварийным ящиком для скафандров. Робертс успел натянуть скафандр, но тяжело перенес критическую стадию кислородной недостаточности; гигант все еще не пришел в себя.
- Салли! Салли!
Через минуту Робертс открыл глаза. Он с трудом поднялся, потряс головой, как бы прогоняя сон, и покачнулся, хватаясь руками за воздух.
Ахерн поддержал его.
Колония словно низверглась в ад.
Робертс печально показал рукой на колониста, упавшего в сотне ярдов от них, несчастный не успел добежать до ящика.
- Пойдемте, - хрипло проговорил Робертс. - Может, кому-нибудь нужна помощь.
Спустя несколько часов, когда оставшиеся в живых немного оправились, они собрались обсудить происшедшее. Встреча состоялась в зале мэрии.
Медленно, по одному входили ошеломленные люди в скафандрах.
Ахерн присел в стороне. Только теперь он осознал всю глубину трагедии.
Его переполняли горечь и злость на эту космическую выходку; было уже установлено, что купол разрушило марсотрясение. А он-то составил доклад: будущее колонии, считайте, обеспечено, и вот - сюрприз.
Инспектор услышал голос Картера, который проверял колонистов по списку.
- Андерсон, Дэвид и Джоан.
- Здесь.
- Антонелли, Лео, Мари и Элен.
- Здесь.
И гробовое молчание после следующей фамилии; вызов повторяется, и в длинном списке ставится крестик - пометка о смерти. Подсчет жертв и потерь продолжался весь день.

Как сообщил Картер, погибло шестьдесят три человека, пятьдесят семь находились в критическом состоянии. Ударная волна повредила купол, восстановить его было невозможно. В остальном ущерб оказался незначительным. Но теперь нужно было все начинать сначала - с купола. Если вообще стоило начинать.
Салли Робертса послали к перуанцам, чтобы узнать, как они перенесли марсотрясение. Ахерн, не отрываясь, смотрел вслед гиганту, который, миновав уже бесполезный шлюз, направился к пескоходу.
"Случайность", - решил Ахерн. Хотя, подумав, отбросил эту мысль.
Марсотрясение могло разразиться в любой миг, но оно произошло сразу после того, как Ахерн решил судьбу колонии. Стоило ему поставить точку в официальном докладе, и оно дало волю своей ярости, с неизбежностью доказав зыбкость купола.
Люди рассчитывали и рассчитывали и тем не менее не сумели предсказать смещения мощных пластов в сотне миль от колонии. Да разве можно это предсказать?
Теперь, только теперь у Ахерна созрел план будущих поселений на красной планете.
Зал замер в ожидании Робертса. Ахерн изучающе всматривался в лица сидящих рядом мужчин - лица, озаренные некогда светом мечты, а ныне потускневшие от ужаса.
Не прошло и десяти минут после ухода Салли Робертса, как дверь резко отворилась и он ворвался в зал.
- Что случилось, Салли? - громко спросил Картер со сцены. - Ты не добрался до них?
- Нет, - коротко бросил Робертс. - Я встретил их по дороге. Второй купол тоже лопнул, но индейцы оправились быстрее нас и всей колонией пришли сюда.
Робертс отступил в сторону, и все увидели Эчеварру в ярком скафандре, который на этом печальном собрании казался неуместным. За ним теснились низкорослые люди в скафандрах.
- Мы торопились, чтобы узнать, не нужно ли вам помочь, - начал Эчеварра. - Марсотрясение задело и наш купол, но мои индейцы, разумеется, менее болезненно перенесли вторжение марсианского воздуха, ведь мы к нему почти привыкли.
"В самом деле, - подумал Ахерн. - Перуанцы, наверно, просто-напросто спокойно и не спеша направились к скафандрам. Не было ни паники, ни смертей".
Он встал.
- Доктор Картер?
- Да, мистер Ахерн?
- Вы не можете объявить перерыв? Я бы хотел с глазу на глаз поговорить с вами и доктором Эчеваррой.
Ахерн чувствовал себя ответственным за будущее Марса, он взволнованно смотрел через стол то на Картера, сидевшего против него с печальными глазами, то на Эчеварру.
- Скажу вам откровенно, - обратился он к доктору Картеру, - я полностью отказываюсь от своего прежнего решения. Вашей колонии не пустить глубоких корней на Марсе.
Картер побледнел.
- Но мы построим новый купол. Ведь вы говорили...
- Я хорошо помню все, что говорил, - жестко отрезал инспектор. - Но марсотрясение перечеркнуло мои доводы. Вы с вашей колонией всего лишь гости на Марсе, это мне ясно сказал в одну из наших встреч доктор Эчеварра. Вы целиком зависите от здешней природы и рано или поздно пострадаете от ее капризов. Нельзя, отдавая себя во власть хрупкого купола, полагать, что вы построите жизнеспособную колонию.
Картер, казалось уйдя в свои мысли, опустил голову.
- Да, я ошибался, - признался он. - Марсотрясение опрокинуло мои доводы.

Колючие глазки Эчеварры зажглись.
- Значит, я все-таки вас убедил, мистер Ахерн?
- Не совсем, - охладил его инспектор. - Я с вами согласен лишь отчасти.
Ваши индейцы действительно так приспособлены к здешней жизни, что уцелеют, даже если обрушится их купол; сменится два поколения, и они вообще спокойно обойдутся без него. Только им не построить достойное новое общество. Это выносливые, но малоинтеллигентные, невежественные и ограниченные люди.
Он повернулся к Картеру; впервые после приезда на Марс инспектор был убежден в правильности своей позиции.
- Вот вам, мистер Картер, и оборотная сторона медали. Ваши высокоразвитые колонисты проиграли сражение с природой. Все у вас было замечательно, но при первой же трещине в куполе колония рассыпалась как карточный домик.
- Мы это и сами увидели, - мрачно кивнул Картер.
- Ну, и какой же напрашивается вывод? - подался вперед Ахерн.
- А не построить ли нам общий купол? - нерешительно предложил Картер.
- Вот именно. Общий купол. Ассимилироваться. Смешаться. Соединить ваших жизнестойких перуанцев, доктор Эчеварра, с блестящими колонистами Картера.
Создать новое поколение людей! - торжествующе заключил Ахерн. - Людей, способных жить на Марсе!
- Давление... - вмешался Эчеварра.
- Поддерживайте его пока на уровне десяти фунтов. Это причинит неудобство обеим группам, но ненадолго. В конце концов колонисты станут такими же выносливыми, как и перуанцы. Возможно, на это уйдут жизни двух поколений, но наша цель будет достигнута, непременно!
Лица ученых посветлели.
- Вы сообщите об этом в ООН? - спросил Картер.
- Если вы не возражаете, - ответил Ахерн.
Оба руководителя согласно кивнули.
- Ну что ж, тогда вернемся в зал и объявим о нашем решении, - предложил Ахерн. - Не тяните со строительством нового купола. Вы же знаете, как утомительно подолгу жить в скафандрах.
- Конечно, - согласился Картер.
Они направились в зал, где их с нетерпением ожидали колонисты.
Ахерн опять присел в стороне. Здесь распоряжались Картер и Эчеварра, а он был лишь гостем с Земли.
Пока Картер излагал перспективы развития колонии, Ахерн рассматривал собравшихся. Зал был битком набит колонистами ООН, с лиц которых еще не сошла тревога, и невозмутимыми перуанцами в ярких скафандрах.
У Ахерна в голове уже созрел доклад для ООН, меморандум, в котором он изложит план освоения человеком других планет. Хорошо, что он нащупал единственно верный путь; откинувшись на спинку сиденья, он отдыхал, слушая голос Картера, торжественно звучавший в притихшем зале.
Ахерн огляделся. В первом ряду он увидел перуанского мальчика лет девяти-десяти, круглого, неуклюжего, в скафандре лимонно-желтого цвета, и хорошенькую золотоволосую малышку, четырехлетнюю дочь колонистов ООН. Они с робким любопытством разглядывали друг друга.
Ахерн наблюдал за ними. Вот они - родоначальники, прародители нового поколения землян на Марсе. _Нет, не землян - земляне живут на Земле. Не нового поколения_...
А будущих марсиан.

Роберт Силверберг В ожидании землетрясения
Robert Silverberg. Waiting for the Earthquake (1981)
____________________
Морисси мог бы эвакуироваться на Землю, как и все остальные... но он предпочел остаться, чтобы погибнуть.
До катастрофы, которая должна была разрушить планету, оставалось два месяца, три недели, два дня и примерно три часа, когда Морисси впервые почувствовал сомнение, что оно вообще когда-нибудь произойдет. Он как раз прогуливался по берегу Кольцевого Океана в пяти-шести километрах от дома и, обернувшись к приятелю, старому фэксу по имени Дайнув, то ли в шутку, то ли всерьез спросил:
- А что, если землетрясения не будет?
- Еще как будет, - бесстрастно ответил абориген. Его спокойствие, переходящее порой в холодность, было результатом различных превратностей в долгой истории развития фэксов. Это был небольшого росточка, аккуратный и плотный субъект, покрытый коротким и густым лоснящимся голубым мехом, и если он чем и был озабочен, так только первыми симптомами климакса.
- А что, если прогнозы не подтвердятся? - настаивал Морисси.
Фэкс поднялся на задние ноги - единственную пару, которая у него осталась, и сказал:
- Ты бы лучше покрыл чем-нибудь голову, друг Морисси, а то еще удар получишь. Солнце сейчас очень активно.
- Может, скажешь еще, что я уже сдвинулся?
- Ты, по-моему, не в себе - вот что я скажу.
Морисси рассеянно кивнул. Он отвел взгляд и, сузив глаза, пристально посмотрел на закат, окрасивший океан в красно-кровавый цвет, словно пытаясь разглядеть за изгибом линии горизонта бело-матовые берега Дальнего. Примерно в полукилометре от берега он заметил на океанской поверхности неровные сверкающие пятна яркой зелени - отражающиеся гроздья воздушных шаров. А высоко над этими ослепительно сверкающими пятнами повисли в воздухе, не снижаясь, сияющие шарообразные существа, покачивающиеся в сарабанде брачного танца. Этим землетрясение вообще не страшно. Когда поверхность Медеи начнет гнуть и ломать, они будут безмятежно плыть в вышине, погруженные в свои трансцендентальные думы и безразличные ко всему.
А может, землетрясения не будет, сказал себе Морисси.
Эта мысль забавляла его. Всю свою жизнь он ждал какого-нибудь апокалиптического события, которое бы положило конец тысячелетней оккупации Медеи человеком. И вот теперь, когда событие это было не за горами, он находил дикое, извращенное удовольствие в том, чтобы отрицать надвигающуюся опасность. Землетрясения не будет! Землетрясения не будет!
Жизнь продолжается, продолжается, продолжается! По коже Морисси пробежал приятный холодок, возникло странное ощущение, как будто он оторвался от земли.
Он представил себе, как посылает радостную весть тем, кто покинул этот обреченный мир. Возвращайтесь, все хорошо, ничего не случилось.
Возвращайтесь на Медею! Он уже видел, как в лучах заходящего солнца целый флот больших блестящих воздушных судов поворачивает и устремляется обратно, двигаясь в пустоте, как стая огромных дельфинов, сверкающих в пурпуре неба, словно спицы, как они сотнями приземляются, чтобы высадить белых обитателей Чонга, Энрике и Пеллусидара, Порт-Медеи и Мадагозара. И вот толпы людей снова текут на материк - слезы, объятия, хриплый смех, старые друзья встречаются вновь, города снова оживают. Морисси била дрожь.
Чтобы унять ее, он закрыл глаза и крепко обхватил себя руками. Его фантазия стала галлюцинацией. У него кружилась голова, его кожа огрубевшая от ультрафиолетовых излучений близнецов-солнц, стала горячей и влажной.
Все домой, все домой! Землетрясение отменено!

Насладившись выдумкой, он отбросил ее, и она сразу стала терять свои яркие краски.
- Осталось около трех месяцев, - сказал он фэксу. - А потом в Медее все начнет рушиться. Ты так спокоен, Дайнув. Почему?
- А почему бы и нет?
- Неужели это тебя не трогает?
- А то тебя трогает!
- Я люблю это место, - сказал Морисси. - Я не выдержу, когда на моих глазах все станет превращаться в руины.
- Возвращался бы тогда домой, на Землю вместе со всеми.
- Домой? Мой дом здесь. В моем теле гены Медеи. Мы прожили здесь тысячу лет. На Медее родились мои прадеды и их прадеды тоже.
- Ты не один такой, тем не менее, когда подошло время, все отправились домой. А ты почему остался?
Морисси молчал, разглядывая какую-то симпатичную зверушку. И вдруг, хохотнув, ответил:
- Да потому же, что и ты. Тебе ведь тоже на все наплевать! Для чего-то мы оба созданы, верно? О Земле я не знаю ровным счетом ничего. Это не мой мир. Мне уже слишком поздно что-либо там начинать. А вот ты? Ты ведь при последнем издыхании. Маток у тебя больше нет, да и мужская сила ушла, все в тебе уже перегорело. О чем теперь беспокоиться, Дайнув? - Морисси хмыкнул. - Как говорится, два сапога пара. Это мы с тобой. Две старые развалины, ожидающие конца.
Фэкс испытующе посмотрел на него странно блеснувшими недоверием глазами и перевел взгляд по направлению к мысу метрах примерно в трехстах от них, на песчаное возвышение, густо поросшее низкорослым желтолистым кустарником. На самой верхушке мыса, заметно выделяясь на фоне пылающего неба, виднелась парочка фэксов. У самки было шесть ног. Позади, крепко ухватившись и уже собираясь на нее взобраться, стоял двуногий самец. Даже на таком расстоянии Морисси мог видеть его неистовые, почти отчаянные движения.
- Что они делают? - спросил Дайнув.
- Спариваются, - пожал плечами Морисси.
- А когда она теперь принесет потомство?
- Через три с лишним месяца.
- Вот выродки! Их что, приговорили к этому? Зачем им потомство, если скоро всем конец!
- Но они же не могут не...
Дайнув поднял руку, прекращая спор.
- На этот вопрос отвечать не обязательно. По крайней мере, до тех пор, пока ты не начнешь понимать, что к чему. Договорились?
- А я и не...
- Ты все понял. Прекрасно понял, - фэкс одарил его улыбкой. Наша прогулка затянулась. Давай я провожу тебя домой.
Они свернули с серповидного пляжа и направились у берегу. Проворно вскарабкавшись по тропе на вершину утеса, они, уже не торопясь, пошли по дороге мимо брошенных дачных домиков туда, где находился дом Морисси.
Когда-то это место называлось Дюны-под-Арго и обитала здесь шумная прибрежная община, но как же давно это было! Морисси предпочел бы сейчас жить где-нибудь на природе, где рука человеческая не успела испортить ландшафт, но рисковать не хотелось, - Медея даже после десяти веков колонизации продолжала оставаться миром внезапных опасностей. Некоторые места так и не удалось покорить. Оставшись после эвакуации один, Морисси поневоле держался ближе к поселкам, где имелись продуктовые и прочие лавки. О красоте пейзажа лучше было не думать.

Дикая природа быстро и самостоятельно восстанавливалась, особенно теперь, когда тех, кто с нею боролся, больше не стало. Когда-то это влажное тропическое побережье кишело разными видами чудовищ. Одни из них подверглись систематическому истреблению, другие, не вынесшие миазмов человеческой цивилизации, куда-то исчезли. Но теперь они начали возвращаться. Около месяца назад Морисси вдруг увидел рыбу-сапера гигантское черночешуйчатое трубчатое существо, отчаянными ударами изогнутых плавников выбиравшееся на сушу; вонзая в песок свои огромные ужасные клыки, оно передвигалось по берегу чуть ли не разгрызая его.
Предполагалось, что эти монстры уже вымерли. И вот одно из них фантастическими усилиями прорыло себе дорогу на пляже, пряча в голубоватом песке двадцать метров своего тулова, из которого через несколько часов выбрались сотни малышей размером с руку Морисси и ринулось к пене прибоя, извиваясь, с дьявольской энергией. Море снова становилось морем чудищ. Но Морисси это не пугало: плавание он давно уже бросил.
Вот уже два года он одиноко жил рядом с Кольцевым Океаном в небольшом, построенном по чертежу старого Аркана домике с почти плоской крышей в виде крыла. Такая конструкция помогала крыше выдерживать ураганные ветры Медеи. В те дни, когда Морисси еще был женат и работал геофизиком, нанося на карты линии сдвигов, он, Надя, Поль и Даниэль имели в пригороде Чонга на Северном Мысу дом с видом на Большие Каскады, а сюда приезжали только зимой. Но Надя ушла ради космических гармоний с безмятежными, благородными, непостижимыми воздушными шарами; Даниэля схватили во время двойной вспышки в Жарком, и он больше не вернулся, а Поль, крепкий старый Поль, которому все было нипочем, вдруг запаниковал, вообразил, что до землетрясения осталось всего десять дней, и между Днем Тьмы и Днем Сумерек рождественской недели сел на корабль, отправлявшийся на Землю. Все это произошло за какие-то четыре месяца, после чего прохладный воздух Северного Мыса потерял для Морисси былую притягательность. Вот почему он перебрался к Дюнам-под-Арго - решил доживать в тепле влажных тропиков. Он взял с собой персональные кубы Поля, Нади и Даниэля, но поскольку просматривать их оказалось для него делом мучительным, он уже давным-давно ни с кем, кроме Дайнува, не разговаривал.
Насколько ему было известно, в Медее он остался один. За исключением, конечно, фэксов и шаров, а также рыбы-сапера, горных чертей, крылатых пальцев, безрогих черепах и всего такого прочего.
Морисси и Дайнув молча стояли возле домика, любуясь заходом солнца.
По темнеющему небу, испещренному зелеными и желтыми красками немеркнущей медейской зари близнецы-солнца Фрикс и Гелла - два кирпично-красных тусклых пятна - медленно катились к линии горизонта. Через несколько часов они исчезнут, чтобы озарить своим слабым сиянием ледяные просторы Дальнего. Впрочем, настоящая темнота на Обратном - необитаемой стороне Медеи - никогда не наступала, поскольку угрюмая громадина Арго, гигантской раскаленной газообразной планеты, спутником которой являлась Медея, находилась от нее на расстоянии всего лишь миллион километров. Медея, заключенная в орбите Арго, все время была обращена к нему, вращающемуся вокруг солнца, только одной стороной. От Арго шло тепло, которое обеспечивало Медею сносной жизнью и постоянным скупым красноватым освещением.
Как только близнецы-солнца сели, на небе начали появляться звезды.
- Смотри-ка, - сказал Дайнув. - Арго почти поглотил белые огни.
Фэкс намеренно выбрал архаичное выражение, слова из народной астрономии, но Морисси понял, что он имеет в виду. Фрикс и Гелла были не единственные солнца в небе Медеи. Две кирпично-красные карликовые звезды, двигающиеся парой, находились в зависимости от двух бледно-голубых звезд Кастор А и Кастор В. Несмотря на то, что бледно-голубые находились от Медеи в тысячу раз дальше, чем кирпично-красные, их холодное сияние было отчетливо заметно и ночью, и днем. Но теперь они должны были зайти за Арго и вскоре - до этого мгновения оставалось два месяца, три недели, два дня и еще примерно час плюс-минус несколько минут - попадут в полосу затмения и окончательно скроются из виду.
Как же тут не быть землетрясению?!
Морисси злился на себя из-за своей дурацкой восторженности, с которой он так носился еще час назад. Землетрясения не будет? В последнюю минуту произойдет чудо? Ошибка в расчетах? Как бы не так! Эх, если бы да кабы...
Землетрясение было неизбежно. Придет день, когда конфигурация небесных сфер сложится следующим образом: Фрикс и Гелла встанут здесь. Кастор А и Кастор В - там, а ближайшие спутники Медеи - Ясон, Тезей и Орфей - вон там, там и там; притяжение Арго как всегда будет сильно чувствоваться в Жарком, и вот тогда-то небесные векторы выстроятся соответственно, и гравитационные силы вызовут в коре Медеи страшные по силе колебания.

Подобное случалось каждые семь тысяч сто шестьдесят лет. И вот это время наступило снова.
Сотни лет назад, когда живучесть апокалиптических тем в фольклоре фэксов побудила наконец астрономов медейской колонии произвести некоторые запоздалые вычисления, никто не придал серьезного значения их результатам.
Услышать, что конец света наступит через пятьсот-шестьсот лет, было все равно, что услышать о собственной смерти, которая должна наступить в последующие пятьдесят-шестьдесят лет. На повседневной жизни это никоим образом не отражалось. Разумеется, позже, когда сейсмические толчки участились, люди стали относиться к ним с большей серьезностью, и, несомненно, за последние сто с лишним лет это негативно отразилось на экономике Медеи. Тем не менее, поколение Морисси было первым, которое посмотрело в лицо надвигающейся опасности. И вот, так или иначе, колония, имевшая тысячелетнюю историю, растаяла чуть более чем за десять дней.
- Как тихо все! - сказал Морисси и взглянул на Дайнува. - Ты веришь, что я здесь один-единственный?
- Откуда мне знать?
- Хочешь увильнуть от ответа? Вам ведь уже давно известны способы передачи информации, о которых мы только сейчас начали догадываться.
Скажешь, нет?
- Мир велик, - серьезно сказал фэкс. - И человеческих поселений в нем было немало. Кое-кто из вашей породы, может, и живет здесь, но точных данных у меня нет. Вполне возможно, ты последний.
- Я думаю. Кто-то же должен остаться.
- И сознание того, что этот последний - ты, приносит тебе определенное удовлетворение?
- Потому что я более вынослив или одобряю в душе крах колонии?
- И то и другое, - ответил фэкс.
- Не согласен. Пусть я последний, но лишь потому, что не захотел уезжать. Вот и все. Здесь мой дом, на этом я стою. Никакой гордости, чувства превосходства или благородства оттого, что остался, я не испытываю. Я только хочу, чтобы никакого землетрясения не было, хотя сделать для этого что-либо совершенно не в силах, а сейчас мне даже как-то все равно.
- Правда? - спросил Дайнув. - А ведь совсем недавно ты, кажется, говорил подругому.

- Любое постоянство сомнительно, - улыбнулся Морисси. Мы воображаем, что строим на веке, но проходит время и все исчезает; искусство становится остатком материальной культуры, песок - песчаником, и ничего тут не поделаешь. Когда-то здесь был свой мир, который мы превратили в колонию.
Но вот не стало колонистов, а вскоре не станет и колонии - прежний мир возродится снова.
- Ты говоришь, как старик, - перебил его Дайнув.
- А я и есть старик. Я ведь старше тебя.
- Только по годам. Наша жизнь течет быстрее, чем ваша, поэтому я уже в ранние годы испытал почти все, мой конец не заставит себя долго ждать, даже если землетрясение нас и минует. А вот у тебя еще есть время.
Морисси пожал плечами.
- Мне известно, - сказал фэкс, - что в Порт-Медее стоят сейчас звездные корабли, заправленные горючим и готовые к отправке.
- В самом деле? Корабли, готовые к отправке?
- И их немало. Они не пригодились. Ахья видели их и сообщили нам.
- Шары? А им-то что понадобилось в Порт-Медее?

- Кто их знает! Они странствуют где хотят. Но корабли эти, друг Морисси, они видели. Ты мог бы еще спастись.
- Конечно, - сказал Морисси. - Я пролечу тысячи километров над Медеей на своем флиттере и собственноручно выдам кораблю разрешение на путешествие продолжительностью пятьдесят световых лет, а потом усыплю себя и в полном одиночестве отправлюсь домой, пробужусь на чуждой мне планете, где случилось появиться на свет моим отдаленным предкам. Для чего?
- Ты же погибнешь, когда начнет трясти. Поверь мне.
- Если не начнет, я тоже погибну.
- Согласен, раньше или позже. Но если улетишь - позже.
- Если бы я хотел покинуть Медею, я бы улетел вместе со всеми, сказал Морисси.
- Теперь же слишком поздно.
- Нет, - сказал фэкс. - В Порт-Медее стоят корабли. Поспеши туда, мой друг. В Порт-Медею.
Морисси промолчал. Смеркалось. Он, чтобы лучше видеть, опустился на колени и ощупал шапку высокой жесткой травы, уже заполонившей сад. Однажды Морисси попробовал как-то окультурить это место красивыми экзотическими растениями, собранными по всей Медее и способными переносить ливни здешних мест. Но теперь, когда конец был близок и местная флора снова заявила о себе, наступая на посаженные им хлыстовые деревья, близнецовые лианы, тигровые кустарники и все остальное, он уже не в силах был бороться с сорняками. Несколько минут он легонько, только ногтями ощупывал липкие ползучие стебли этих хищников, резко выделявшихся своим оранжевым цветом на фоне бурого песка и пустивших крепкие побеги прямо у входа в дом.
- Я, наверно, сделаю небольшую экскурсию, - сказал он.
В глазах фэкса отразилось удивление.
- Ты отправляешься в Порт-Медею?
- Туда и в другие места. Я же столько лет не был в Дюнах. Надо сделать прощальный облет всей планеты.
Весь последний день, а им был День Тьмы, Морисси провел спокойно размышлял о предстоящем путешествии, собирался в дорожу, читал, бродил в красноватом сумеречном свете по набережной.
Ни от Дайнува, ни от других фэксов не было никаких известий, хотя ровно в полдень около сотни шаров проплыло плотным строем в сторону моря.
Их обычное многоцветное сияние сменилось в темноте слабым мерцанием. Да, всетаки это было величественное зрелище - огромные округлые небесные тела, влачащие за собой свои спиралевидные тягучие органы.
Ближе к вечеру он вынул из шкафчика съестное, хранившееся там на всякий пожарный случай: мадагозарские устрицы, филе какой-то рыбы, спелые бобовые стручки; открыл одну из оставшихся бутылок багряного палинурского вина. Он пил и ел, пока на него не накатила дремота, и тогда, тяжело поднявшись из-за стола, он направился, шатаясь, к своему гамаку, решил, что проспит десять часов вместо привычных пяти, и смежил веки.
Когда он проснулся, было уже позднее утро Дня Сумерек.
Близнецы-солнца еще не были видны, но гребни холмов, тянувшихся на востоке, уже окрасились розовым светом. Морисси, ничуть не заботясь о завтраке, отправился в город и зашел в продовольственный склад. Он наорал провизии на три месяца и загрузил ее в морозилку: неизвестно ведь, как обстоит дело со снабжением в других частях Медеи. На посадочной площадке, где все, кто вылетал на выходные дни в Энрике и Пеллусидар, ставили на стоянку флиттеры, Морисси проверил свой. Это была 83-я модель с резко скошенными наружными линиями и искусно отделанная изнутри переливающейся, под муар, кожей. Не использовавшийся долгое время флиттер во многих местах покрылся ржавыми пятнами. Элемент питания указывал полную загрузку - 90-летний период полураспада; он не удивился этому, но для большей надежности вынул такой же элемент из флиттера, стоявшего рядом, включил его как резервный. Морисси не вылетал на материк уже несколько лет, но это его не слишком беспокоило. Флиттер реагировал на голос и выполнял все отдаваемые ему команды, так что ручное управление вряд ли понадобится.

К середине дня все было готово, он уселся на сиденье пилота и отдал приказание:
- Прошу проверить отстройку систем для длительного полета.
На контрольных панелях заплясали огни. Зрелище этой электронной хореографии было впечатляющим, но Морисси уже успел забыть, что это все означало. Поэтому он потребовал устного подтверждения, и флиттер серьезным контральто ответил, что можно взлетать.
- Тогда курс вест, расстояние 50 километров, высота 500 метров.
Оттуда поворачивайте на норд-норд-ост до Джейнз-тауна, потом курс ост до Ферм Хокмана и обратно курсом зюйд-вест к Дюнам-под-Арго. Затем, не заходя на посадку, двигаться дальше, курс норд, кратчайшим путем в Порт-Като.
Приказание понятно?
Морисси приготовился ко взлету. Взлета не последовало.
- В чем дело? - осведомился он.
- Ждите разрешения, - последовал ответ.
- Никакие разрешения уже не нужны.
И опять ничего. Интересно, подумал Морисси, можно ли перерегулировать программу? Но флиттер, очевидно, подчинился сказанному, и через минуту по всей кабине загорелись взлетные огни, а из хвостового отсека послышалось негромкое гудение. Маленький летательный аппарат плавно убрал опоры, принимая взлетную позицию, после чего, рассекая плотный, сырой воздух, оторвался от земли.
Морисси решил начать свой полет с посещения ближайшего района - надо убедиться, что после стольких лет простоя его флиттер исправен. Но была у него, вероятно, и задняя мысль - показать всем этим фэксам, что по крайней мере один человеческий летательный аппарат продолжает бороздить небеса.
Флиттер как будто был в порядке. Через несколько минут Морисси уже достиг прибрежной полосы, пролетев над своим домиком, чей сад, казалось, единственный, не зарос еще джунглевым кустарником, и полетел дальше над темным шумящим океаном с белой полосой прибоя. Потом, свернув по направлению к большому порту Джейнзтауна, где туристические суда умирали, ржавея, в серповидной гавани: и взяв немного в сторону материка, Морисси пролетел над покинутым фермерским селением, где вершины мощных деревьев, увешанных сочными алыми плодами, были едва видны сквозь плотно сплетшие их лианы. Затем, следуя над поросшими кустарником холмами, он повернул к Дюнам. Внизу простиралась унылая, со следами заброшенности местность.
Стало попадаться много фэксов - в иных местах целые колонны. Большей частью это были шестиногие самки, но были и четвероногие с самцами, прокладывавшими дорогу. Казалось странным, что они двигались в противоположную сторону от моря, направляясь к Жаркому, словно происходила миграция. Скорее всего, внутренней частью страны фэксы дорожили больше, а самым святым местом являлся огромный зазубренный центральный пик, который колонисты называли Горой Олимпом; располагался он прямо под Арго, и воздух там был так горяч, что закипала вода, а из живых существ могли выжить лишь самые приспособленные. Фэксам, конечно, не прожить в этой ужасной высокогорной пустыне дольше людей, но может быть, подумал Морисси, ввиду близящегося землетрясения они хотят добраться до священной горы. В конце концов, это событие центральное в космологии этих существ - время чудес, наступающее раз в тысячу лет.
Морисси насчитал примерно пятьдесят отдельных групп этих кочевников.
Интересно, был ли среди них Дайнув? Он вдруг осознал, как велико его желание увидеть, вернувшись из полета, своего приятеля.
Облет района занял меньше часа, и когда в поле зрения Морисси снова оказались Дюны, флиттер, сделав над городом изящный пируэт, помчался вдоль берега на север.
По маршруту, который Морисси задумал, он решил вначале добраться вдоль западного берега до Арки, затем он пролетит над Жарким, держа курс на Северный Мыс, а потом развернется и вдоль другого берега, прежде чем лететь обратно в Дюны, достигнет тропического Мадагозара. Таким образом, он осмотрит те пределы, из которых род человеческий распространился по всей планете.

Медея состояла из двух полушарий, разделенных водным поясом Кольцевого Океана. Дальний представлял собой покрытую льдом пустыню, никогда не получавшую тепла Арго, на ней не было никаких поселений, разве что поисковые лагеря возникавшие, впрочем, в последние четыреста лет крайне редко. Первоначальной целью медейской колонии были научные изыскания совершенно чужеродной среды. Но, как известно, с течением времени первоначальные намерения имеют свойство забываться. Даже в теплых областях континента сфера жизни людей ограничивалась двумя полосами, дугообразно протянувшимися вдоль побережья от тропиков через высокие умеренные широты, и очень небольшими выступами вглубь континента. Центр пустыни был совершенно необитаем, но пограничные с Жарким земли люди нашли вполне пригодными для жизни, хотя воздушным шарам и даже некоторым племенам фэксов тамошний климат тоже как будто нравился. Другим подходящим местом, на котором обосновались люди, явился сам Кольцевой Океан, в экваториальных водах которого, густо покрытых бурыми водорослями, были сооружены плавучие города. Но в течение десяти веков существования Медеи рассеянные по ней человеческие анклавы, постоянно вытягиваясь, как амебы, достигли протяженности в тысячи километров. Морисси видел, что металлическая лента слившихся городских строений сплошь и рядом прерывалась вторжением плотных кустарниковых зарослей. Шоссе, автомобильные трассы, аэродромы, рыночные площади и пригородные жилые кварталы стало уже затягивать огромными пятнами оранжевой и желтой листвы.
"То, что начали джунгли, - подумал Морисси, - закончит землетрясение".
На третий день Морисси увидел впереди Остров Хансония, резко выделявшийся на темном фоне моря своим кирпичным цветом, и вскоре флиттер приблизился к полевому аэродрому Порт-Като на восточном берегу острова.
Морисси попытался установить радиосвязь, но услышал лишь тишину на фоне атмосферных помех. Тем не менее он решил приземлиться.
Хансония никогда не отличалась обилием людей. С самого начала она была выделена как экологическая лаборатория, потому что население ее, отличавшееся особыми формами жизни, тысячи лет развивалось в изоляции от метрополии. Даже в лучшие годы Медеи Хансония сохраняла особый статус. У посадочной полосы стояло несколько электромобилей. Морисси сел на тот из них, аккумуляторы которого еще не сели, и уже через десять минут был в Порт-Като.
Разило красной мильдью. Постройки, плетеные хижины с тростниковыми крышами пришли в полнейшую негодность. На улицах, на крышах зданий, в кронах деревьев - всюду виднелись энергично пробивавшиеся корявые побеги незнакомых древесных пород. Со стороны Дальнего дул обжигающий холодный ветер. Двое фэксов, четвероногие особи женского пола, вышли из полуразрушенного магазина и уставились на него с явным недоумением. Их шкура была такой синей, что казалась черной - островная разновидность, отличающаяся от материковой.
- Вернулся? - спросила одна из них. Выговор у нее тоже был своеобразный.
- Только посмотреть. А что, люди здесь есть?
- Один ты, - сказала другая. Он, верно, казался им чудным. - Землю скоро начнет трясти. Ты в курсе?
- В курсе, - ответил он.
Фэксы обнюхали своих малышей и двинулись дальше.
За три часа Морисси обследовал весь Порт-Като, стараясь держать себя в руках, чтобы не расстроиться. Все выглядело так, как если бы это место опустело по крайней мере полвека, а не пять-шесть лет назад, что на самом деле было более вероятно.
Под конец дня он зашел в маленький домик на окраине, где к городу уже подступал лес, и открыл кубовую, которая, к счастью, все еще действовала.
Кубы были удивительными устройствами. На них можно было записать мимику, жесты, голос, особенности разговора. Сканирующие устройства улавливали и кодировали тончайшие нюансы душевных движений. При включении такого куба с невероятной точностью воспроизводились все особенности человека - любимого, друга, учителя. Электронный фантом программировал эти особенности для получения необходимой информации и, изменяя собственную программу, вступал в разговор, задавал вопросы, наконец, представлялся личностью, которая была закубирована. Это было хитроумное изобретение своего рода душа в коробке.
Морисси ввел куб в приемное отверстие. На экране появился тонкогубый мужчина с высоким лбом и худым подвижным телом.

- Меня зовут Леопольд Браннум, - тут же сказал он. - Моя специальность ксеногенетика. Какой теперь год?
- Девяносто седьмой, осень, - ответил Морисси. - Два с половиной месяца перед землетрясением.
- А кто вы?
- Да в общем никто. Я в Порт-Като случайно и хотел бы с кем-нибудь поговорить.
- Так говорите же, - сказал Браннум. - Что происходит в Порт-Като?
- Ничего. Здесь чертовски тихо и совершенно пустынно.
- Весь город эвакуирован?
- Вся планета, насколько я могу судить. Кроме меня здесь только фэксы да шары. Вы сами когда убыли, Браннум?
- Летом девяносто второго, - ответил человек с экрана.
- Не понимаю, почему вы удрали отсюда так рано.
- Я не удирал, - холодно сказал Браннум. - Я покинул Порт-Като, чтобы продолжать исследования другими средствами.
- Не понимаю.
- Я уехал, чтобы примкнуть к шарам.
У Морисси перехватило дыхание. Зимним холодом повеяло на него от этих слов.
- Моя жена тоже, - не сразу сказал он. - Возможно, вы ее даже знаете... Надя Дюгуа, родом из Чонга...
Лицо на экране криво усмехнулось.
- Вы, кажется, не понимаете, - сказал Браннум, - что говорите с изображением.
- Ну да, ну да.
- Я не знаю, где теперь ваша жена. Я даже не знаю, где теперь я сам.
Могу только сообщить, что там, где мы находимся, царят мир и полнейшая гармония.
- Надо думать, - Морисси вспомнил тот кошмарный день, когда Надя сказала ему, что не может больше противиться духовному воздействию эфирных существ и ищет доступ к коллективному разуму Ахья. Это же делали и другие колонисты - история Медеи знала подобные случаи. Ушедших никто и никогда больше не видел. Ходили слухи, что их души поглощены шарами, а их тела лежат погребенными под сухим льдом Дальнего. Ближе к концу частота подобного отступничества постоянно удваивалась, каждый месяц теперь уже тысячи колонистов предавались этому мистическому - поглощению, к которому звали шары. Для Морисси это разновидность самоубийства, а для Нади, Браннума и множества других - путь к вечному блаженству. Что тут скажешь?
Может, и впрямь сомнительное путешествие к большому разуму Ахья предпочтительней панического полета к чужому миру под названием Земля.
- Надеюсь, вы нашли то, что искали, - сказал Морисси. - И она тоже.
Он отключил куб и быстро вышел.
Он летел на север над морем, покрытым полосами тумана. Внизу виднелись плавучие города, омываемые тропическими водами, - изумительный по красоте гобелен с вытканными на нем паромами и баржами. Должно быть, Порт-Обратный, решил Морисси, гладя на этот растянутый замысловатый узор лиственного орнамента, под которым было погребено великолепие одного из самых больших городов Медеи. Бурые водоросли забили все водные пути. Не обнаружив никаких признаков человеческой жизни, он не стал приземляться.
Пеллусидар, находившийся на материке, был также пуст. Осматривая подводные сады, наслаждаясь концертом в знаменитом Колонном Зале, любуясь солнечным закатом с вершины Хрустальной Пирамиды, Морисси провел в нем четыре дня. В последний вечер плотные группы шаров - целыми сотнями проплыли над ним по направлению к океану. Казалось, что он слышит, как они зовут его, как мягко шепчут, вздыхая: "Я Надя. Иди ко мне. Еще есть время.

Предайся нам, моя любовь. Я Надя".
Неужели это только казалось? Ахья умели соблазнять. Они долго звали Надю, и в конце концов она ушла с ними. И Браннум ушел. И тысячи других.
Даже сам он чувствовал, как его тянет к ним, действительно тянет. Это был самый настоящий искус. Вместо гибели при землетрясении - вечная жизнь или некое подобие ее. Как знать, что было в зоне шаров на самом деле? Слияние душ, трансцендентальное блаженство или сплошной обман, безумие, бред? А может, те, кто к ним стремился, обретал лишь быструю смерть в ледяной пустыне? "Приди ко мне. Приди же". В любом случае, думал он, это было успокоением.
"Я Надя. Приди ко мне".
Он долго и неотрывно смотрел на мерцающие в вышине шары, и их шепот уже начинал казаться ему грохотом.
Морисси тряхнул головой. Союз с космическими существами не для него.
До сих пор он не стремился покинуть Медею, не покинет ее и сейчас. Он оставался всего лишь самим собой и самим собой уйдет из этого мира. А тогда, только тоща, пусть берут его душу.
До землетрясения оставалось два месяца, неделя и один день, когда Морисси добрался до изнывающего от жары Энрике, расположенного прямо на экваторе. Энрике славился своим Отелем Люкс, утопавшим в роскоши. Морисси облачился в один из своих парадных костюмов, и некому было сказать ему при входе "нет". Воздушные кондиционеры продолжали работать, бар был полон, за гостиничным садом тщательно ухаживали садовники из фэксов, которые словно и не знали, что их хозяева уехали. Услужливые роботы поставили перед Морисси различные деликатесы, каждый из которых в былые дни мог стоить ему месячной зарплаты. Проходя через притихший сад, он подумал, как чудесно было бы оказаться здесь вместе с Надей, Даниэлем и Полем. А находиться одному среди всего этого великолепия просто бессмысленно.
Но так ли уж он одинок? В первую ночь, да и в последующую тоже, он слышал в темноте какой-то хохот, сотрясавший плотный приторный воздух.
Фэксы не смеялись. Шары тоже не смеялись.
На третий день, утром, из окна своего номера он заметил в кустах, окружавших лужайку, какую-то возню. Пять, семь фэксов-самцов, мрачных, двуногих похотливых существ... Чем они там занимались? Мелькнуло человеческое тело! Белая кожа, голые ноги, длинные неопрятные волосы.
Женщина! Она возникала тут и там, громко хихикая, увиливая от преследовавших ее фэксов.
- Эй! - крикнул Морисси. - Вы что там делаете? Я все вижу.
Он бросился вниз по лестнице и весь оставшийся день не выходил из сада. Время от времени он замечал на приличном расстоянии от себя мельтешение беснующихся нагих тел, скачущих и прыгающих в разные стороны.
Он громко звал их, но они его словно не слышали. В административном корпусе Морисси обнаружил кубовый видеоинформатор и включил его. На экране появилась молодая темноволосая женщина с сердитым лицом.
- Что? Уже началось?
- Нет еще.
- А я - то думала... Никак не дождусь... Хочу посмотреть, как этот чертов отель начнет разваливаться.
- Куда вы ушли?
- А куда тут уйдешь, - она хихикнула. - Только в кусты. К фэксам. Тут так: либо ты их ищешь, либо они ищут тебя. - Ее лицо вспыхнуло. - Старые рекомбинантные гены, видите ли, все еще очень активны. Фэксов влечет ко мне, а меня к ним. Вам бы тоже не мешало бы быть поактивнее. Кем бы вы ни были.
Морисси, вероятно, следовало возмутиться, но ему уже приходилось слышать нечто подобное. В последние годы жизни на Медее образовалось несколько видов миграции. Одни колонисты выбирали массовый отъезд на Землю, другие примыкали к коллективному разуму Ахья, а третьи просто-напросто возвращались к жизни зверей. А что? В конце концов никого из обитателей Медеи нельзя было назвать чистокровным. В земной генофонд так или иначе вошли здешние гены. И хотя по виду колонисты почти не отличались от людей, на самом деле все были смешаны с шарами или с фэксами, а то и с теми и другими. Без ранних рекомбинантных манипуляций колонии никогда бы не выжить, - человеческая жизнь и природные организмы Медеи были несовместимы. Только благодаря генетическому сращиванию раса получила возможность преодолеть естественную биологическую несовместимость.

Интересно, сколько же колонистов теперь, когда смутное время было на пороге, сбросило с себя одежду и удалилось в джунгли? Было ли это хуже, чем карабкаться в панике на борт корабля, направляющегося на Землю, или, отказавшись от собственной индивидуальности, соединяться с шарами? Разве важно, какой путь к спасению выбран? Морисси вообще не искал спасения, тем более в джунглях с фэксами.
Он летел на север. В Катамаунте голос закубированного старшего администратора сообщил ему: "Все уже выбрались отсюда, а я собираюсь в следующий День Сумерек. Здесь ничего больше не осталось". В Йеллоулифе закубированный биолог говорил о генетической тенденции, о чуждых генах. В Сандиз Мишигос кубов не было, но на центральной площади Морисси обнаружил около двух десятков лежащих в беспорядке скелетов. Неужели жертвоприношение? А может, массовое убийство в последние часы жизни города? Морисси собрал кости и зарыл их во влажной, пористой желтоватой почве. На это ушел весь день. Потом он продолжил полет, останавливаясь в каждом из городов, усеявших пока не добрался до Арки.
И где бы он ни приземлялся, всюду видел одно и то же: из людей никого, только шары да фэксы, причем, большинство шаров плыло к морю, а фэксы в большинстве своем двигались внутрь страны. И всюду, где только было можно, он включал видеоинформаторы, но ничего кроме того, что все уехали, узнать не удалось. Так или иначе люди оставляли Медею. Зачем дожидаться конца? Зачем ждать, когда начнет трясти? Домой, к шарам, в лес - только прочь, прочь, прочь отсюда!
Как много городов, думал Морисси. За тысячу лет мы распространились вдоль побережий, всюду, где только наш образ жизни мог закрепиться.
Изумленно взирая на блистающее небо, на близнецы-солнца, на странные существа, мы понастроили всюду исследовательских станций. Но со временем мы потеряли цель нашего прихода сюда, которая в самом начале была определена как чисто исследовательская. Несмотря на это, мы продолжали оставаться, продолжали все портить. Мы сами стали медейцами, а Медею превратили в безумное подобие Земли. Потом, обнаружив, что все впустую, что стоит этому миру лишь повести плечом, и мы вылетим из него, как пробка, мы испугались, собрали вещички и покинули этот мир. Грустно, подумал он. Грустно и глупо.
Он провел в Арке несколько дней, а потом направился в глубь страны, над унылой пустыней, которая отлого поднималась к Горе Олимпу. До землетрясения оставалось семь недель и один день. На протяжении первой тысячи километров на глаза ему попадались расположившиеся лагерем фэксы-мигранты, двигавшиеся в Жаркий. Почему, с удивлением думал Морисси, они позволили отнять у себя их мир? Они же могли отстоять его. Еще в самом начале было достаточно месяца партизанской войны, чтобы вышвырнуть нас отсюда. Вместо этого фэксы смирились с нашим приходом сюда, и в то время как мы прокладывали дороги в наиболее плодородные зоны, их планеты, позволили обратить себя в домашних животных, рабов, лакеев. Но что бы мы о них ни думали, фэксы продолжали оставаться самими собой. Мы даже не интересовались, как они сами называют Медею. Да, они мало нам доверяли. Но они терпели нас. Почему?
Земля внизу была горячей, как печка, - бесплодная равнина, покрытая вперемежку красными, желтыми и оранжевыми полосами, - и фэксы в поле зрения Морисси больше не попадали. Но вот начались первые зубчатые предгорья Олимпа, - равнина кончилась. Морисси уже видел саму гору, вздымающуюся, словно черный клык, к тяжелой, низко нависшей и закрывшей собой полнеба, массе Арго. Он не отважился приблизиться к ней. Гора была священной и внушала ужас. Исходившие от нее горячие потоки воздуха могли волчком, как сбитую муху, швырнуть его флиттер наземь, а умирать Морисси еще не собирался.
Он снова полетел на север, держа курс к полярному региону. Показался Кольцевой Океан, свернувшийся клубком за полярными берегами, словно огромный змей, удушающий свою жертву-планету. Морисси рванул свой флиттер ввысь, туда, где он мог находиться в наибольшей безопасности и откуда можно было взглянуть на Дальний, в атмосфере которого струились белые реки углекислоты, а долины наводняли озера сжиженных газов. Он чувствовал себя словно шесть тысяч лет назад, когда он вел в этот суровый край отряд геологов. Как серьезны все они тогда были, проверяя ошибочные данные и пытаясь определить результаты, к которым могло бы там привести землетрясение. Словно это имело какое-то значение! Чего ради он бился?
Ради чистого знания, чистой науки? Возможно. Но каким несерьезным казалось ему все это сейчас. Конечно, с тех пор прошла целая вечность. Тогда он был гораздо моложе, жил совсем другой жизнью. Морисси собирался побывать в Дальнем, хотел сказать формальное прости ученому, которым он когда-то был, но передумал. Зачем? Он уже и так со многим простился. Морисси повернул на юг и долетел до Северного Мыса, расположенного на восточном побережье, облетел дивный по своей красоте изгиб Больших Каскадов и приземлился на посадочной полосе в Чонге. До землетрясения оставалось полтора месяца и два дня. В этих высоких широтах близнецы-солнца казались тусклыми, бледными, несмотря на Воскресенье. Даже гигантский Арго казался отсюда каким-то сморщенным. Проведя десять лет в тропиках, Морисси почти совсем забыл вид северного неба. Но разве не было трех десятков лет жизни в Чонге? Однако теперь, когда время сжалось до предела, эти тридцать лет казались мигом.

Вид Чонга тяжело подействовал на него: слишком много ассоциаций, слишком печальны воспоминания. Но он держался как мог до тех пор, пока не увидел всего этого... Ресторан, в который они с Надей пригласили Поля и Даниэля, чтобы отпраздновать их союз; дом на Владимирской, где они жили; геофизическую лабораторию и павильон для лыж сразу за Каскадами. На всем лежал отпечаток его переживаний.
Город и его окрестности были совершенно пустынны. День за днем Морисси бродил взад и вперед, оживляя в памяти время, когда Медея жила такой полной жизнью. Славное времечко! О том, что землетрясение произойдет, знали все, вплоть до часа, но никто не придавал этому значения, кроме разных чудаков и невротиков, никто о нем не вспоминал. Но вдруг все сразу вспомнили. И вокруг все резко изменилось.
В Чонге Морисси не стал смотреть кубы. Сам город, каскады серебристых горячих крыш которого излучали сияние, казался ему огромным кубом, буквально кричащим о том, что с ним здесь когда-то происходило.
Когда стало совсем невмоготу, он решил продолжить полет и отправился дальше на юг, огибая по кривой восточное побережье. До землетрясения оставалось четыре недели и один день.
Его первой остановкой был Остров Медитации, служивший своеобразным трамплином для тех, кто хотел повидать расположенные в Дальнем причудливые и постоянно обновляющиеся ледяные скульптуры Вирджила Оддума. Миллиард лет назад прибыли сюда четверо новобрачных и уехали, смеясь и обнимаясь, на аэросанях, чтобы увидеть одно из чудес искусства, которыми славилась Медея. Морисси нашел будку, где они останавливались. Она совсем потеряла вид, крыша ее покосилась. Он подумал было провести на Острове Медитации ночь, однако через час уже покинул его.
Пролетая над тропиками, он снова видел десятки шаров, плывущих по воздуху в сторону океана, и фэксов, влекомых в глубь материка непонятным ему ритуальным чувством.
Три недели, два дня, пять часов.
Он летел теперь совсем низко. Фэксы спаривались прямо у него на глазах. Это поразило его: какая, однако, похоть перед лицом грядущего бедствия! Была ли это непреодолимая сила гона, заставлявшая их спариваться? Был ли у новорожденных какой-либо шанс выжить? Не лучше ли было их матерям в столь опасное время иметь пустые чрева? О землетрясении знали все и тем не менее... Морисси это казалось безумием.
Но вдруг его осенило. Вид этих фэксов помог ему увидеть туземное население изнутри, и он, хотя бы на первое время, нашел объяснение тому, что они творили. Морисси по-новому взглянул на их терпение, их спокойствие, их терпимость ко всему, что им пришлось выносить. Да и как им не спариваться! Они ожидали этого землетрясения, для них оно не было катастрофой. Святой миг, момент очищения - вот чем это для них было. Как бы он хотел обсудить это сейчас с Дайнувом! Он внезапно почувствовал искушение вернуться в Дюны, разыскать старого фэкса и проверить на нем версию, которая у него только что возникла. Но сначала в ПортМедею.

Восточное побережье осваивалось самым первым, поэтому плотность заселения здесь была очень большой. Первые две колонии - Воздушная Гавань и сам город Медея - давно срослись в урбанистическое образование, которое радиально расходилось из Порт-Медеи. Приближаясь к нему с севера, Морисси еще издалека мог видеть гигантский полуостров, на котором во все стороны раскинулись и Порт-Медея, и ее пригороды. Тропическая жара волнами окутывала маленький флиттер Морисси, направляющийся к этому ужасающему, отвратительному бетонному спруту.
Дайнув оказался прав. В Порт-Медее действительно стояли звездные корабли, целых четыре - безумное расточительство! Почему их не использовали при эвакуации? Были ли они оставлены для эмигрантов, которые не решились уйти с похотливыми фэксами или предаться душою шарам? Об этом он никогда не узнает. Он поднялся в один из кораблей и сказал:
- Распорядительную дирекцию.
- К вашим услугам, - ответил бесплотный голос.
- Пожалуйста, рапорт о состоянии корабля. Можете совершить полет на Землю?
- Горючим заправлены, техника в порядке.

- А экипировка для усыпления?
- Все в рабочем состоянии.
Морисси прикинул свои возможные последующие действия. Это ведь так легко, подумал он, улечься, заснуть, а корабль пусть несет тебя к Земле.
Так легко, так просто и так бесполезно.
- Сколько вам потребуется времени для обеспечения взлета? - спросил он.
- Сто шестьдесят минут после приказания.
- Считайте, что приказание вы получили. Сделайте отметку и взлетайте.
Пункт назначения Земля, и примите следующие сообщения: "Медея говорит до свидания. Надеюсь, этот корабль еще пригодится. Искренне ваш Дэниэл Ф. Морисси. Дата: День Землетрясения минус две недели, один день и семь часов".
- Подтверждаю. Подготовка к отправке началась.
- Хорошего полета, - сказал Морисси звездолету.
Он поднялся во второй корабль и отдал ему точно такое же приказание.
То же самое сделал в третьем. Помедлил перед тем, как войти в последний, гадая, не осталось ли кого из колонистов, кто, быть может, именно сейчас отчаянно спешит к Порт-Медее, чтобы взойти на борт одного из этих кораблей, прежде чем разразится катастрофа. "Да ну их всех к дьяволу, подумал Морисси. - Надо было раньше решаться". И четвертому кораблю он тоже велел лететь к Земле.
На обратном пути в город он увидел, как с интервалом в несколько минут четыре яркие полосы света прочертили небесную вышину, как, чуть помедлив и резко выделяясь на темном фоне громады Арго, они быстро устремились в окрашенные утреннею зарею небеса. Через шестьдесят один год они опустятся на изумленную Землю с грузом в ноль человек. Будет о чем потолковать любителям загадочных историй. Как же! Еще одна великая тайна космоса - Полет Пустых Кораблей.
Со странным чувством выполненного долга он покинул Порт-Медею и полетел вдоль побережья к прилизанному курорту Мадагозар, где когда-то развлекалась элита Медеи, наслаждаясь тропической роскошью. Морисси всегда посмеивался над этим теплым местечком. Но поскольку все там было в целости и сохранности, все действовало с безукоризненной точностью, Морисси решил немного побаловать себя. Он обходил винные подвалы лучших отелей, завтракал на бочках с охлажденным кавьяром, нежился в лучах солнца, купался в соке гвоздики и почти ни о чем не думал.
За день до землетрясения он полетел обратно, на Дюны-под-Арго.
- Значит, ты решил не возвращаться? - сказал Дайнув.
Морисси решительно тряхнул головой.
- Земля никогда не была моим домом. Медея - вот мой дом. В него я и вернулся. А потом сюда, потому что это место стало моим последним пристанищем. Я рад, что ты все еще здесь, Дайнув.
- А куда мне деваться? - ответил фэкс.
- Все ваши движутся сейчас в глубь материка. По-моему, чтобы быть ближе к священной горе, когда наступит конец. Это так?
- Так.
- А ты почему не с ними?
- Это ведь и мой дом. Времени осталось так мало, что мне уже все равно, где я буду, когда начнет трясти. Но скажи мне лучше, друг Морисси, летал ты не зря?
- Не зря.
- Что ты видел? Что узнал?
- Я видел Медею, всю целиком, - сказал Морисси. - Я даже не подозревал, как много мы у вас отхватили. Под конец мы осели всюду, где только было можно, скажи? А вы не произнесли ни слова. Вы стояли и смотрели, как мы распространяемся по всей стране.

Фэкс молчал.
- Теперь я все понимаю, - сказал Морисси. - Вы ждали этого землетрясения, разве нет? Вы знали о его приближении задолго до того, как мы наконец собрались сделать расчеты. Сколько раз оно случалось за то время, как фэксы появились на Медее? Каждые семь тысяч сто шестьдесят лет фэксы начинают двигаться к возвышенности, а шары - лететь к Дальнему, происходит землетрясение, и все рушится. Потом снова появляются выжившие с потомством в чреве, и все начинается сначала. Вы уже знали, когда мы пришли сюда, когда строили повсюду свои городки, превращавшиеся постепенно в большие города, а вас сгоняли, как скот, заставляли работать на нас, когда мы смешивали свои гены с вашими и заменяли микробов в воздухе, чтобы лучше приспособиться к здешней жизни. Вы знали - то, что мы делаем, не будет длиться вечно, так? Это была ваша тайна, ваше скрытое утешение, что все пройдет. И вот оно прошло. Нас не стало, счастливые молодые фэксы снова спариваются. Я единственный, кто остался, не считая нескольких голых психов в кустах.
Он заметил, что глаза фэкса блеснули. Что это было? Удивление?
Презрение? Сочувствие? Поди пойми этих фэксов.
- Все время вы только и ждали землетрясения, - продолжал Морисси. - Верно ведь? Землетрясения, которое снова сделает всех цельными. И вот-вот оно начнется. Я буду стоять рядом с тобой и ждать, когда оно наступит. Это мой вклад в межвидовую гармонию. Я буду человеческой жертвой, буду тем, кто один искупит вину за все, что мы тут понаделали. Что ты на это скажешь, Дайнув?
- Я хочу, - медленно проговорил фэкс, - чтобы ты сел на один из кораблей и отправился на Землю. Твоя смерть не доставит мне удовольствия.
Морисси кивнул.
- Я минут через пять вернусь, - сказал он и направился в свой домик.
Кубы Нади, Поля и Даниэля лежали рядом с экраном. Он годами их не трогал, но сейчас опустил в прорезь, и на экране появились три человека, которые были ему дороже всего во всей вселенной. Они улыбались ему, и Даниэль радушно поздоровался, Поль подмигнул, а Надя послала воздушный поцелуй.
- Здесь почти все закончено, - сказал Морисси. - Сегодня день землетрясения. Я только хотел попрощаться. Я хотел лишь сказать, что люблю вас и скоро буду вместе с вами.
- Дэн... - сказала Надя.
- Не надо ничего говорить. Я знаю, что вас здесь нет. Мне просто хотелось увидеть всех напоследок. И я счастлив.
Он вынул кубы, вынес их в сад и осторожно зарыл в мягкую сырую землю.
Фэкс невозмутимо наблюдал за ним.
- Дайнув, - сказал Морисси, - еще один вопрос, последний.
- Я слушаю.
- Все те годы, что мы прожили на Медее, нам никак не удавалось узнать, как вы называете ваш мир. Как бы мы ни пытались, нам всегда отвечали, что это табу, и даже если удавалось кого-нибудь уговорить, другие начисто опровергали сказанное. Но сейчас, когда конец близок, я прошу тебя как о последней милости - скажи мне, как вы называете ваш мир.
Пожалуйста, мне нужно это знать.
- Мы зовем его Санун, - сказал старый фэкс.
- Санун? В самом деле?
- В самом деле, - подтвердил фэкс.
- Что это означает?
- Да просто мир, - сказал Дайнув. - Что еще!
До землетрясения оставалось около тридцати минут. Морисси не заметил, как в течение последнего часа белые солнца исчезли за массивом Арго. Вдруг он услышал далекое громыхание и ощутил, что землю начало трясти так, как будто что-то мощное сонно зашевелилось у него под ногами и вот-вот проснется, вырвется наружу. На берег с ужасающим ревом обрушились волны.

- Вот оно, - хладнокровно сказал Морисси.
Прямо над головой, словно подпрыгивая в танце, слабо поблескивающие шары поднимались ввысь - это было очень похоже на танец триумфа.
Воздух сотрясал гром. Еще миг - и землетрясение обрушится на них всей своей мощью. Кора планеты задрожит, страшные толчки будут разрывать ее на куски, а море выйдет из берегов и затопит землю. Морисси заплакал, но не от страха. Однако взял себя в руки:
- Цикл закончен, Дайнув, - криво улыбнулся он. - На руинах Медеи возникает Санун. Эта страна снова стала вашей.
Роберт Силверберг Ветер и дождь
____________________
Пер. - А. Корженевский
____________________
Планета очищает сама себя. Это нужно помнить в те моменты, когда мы бываем слишком довольны собой. Процесс исцеления естествен и неизбежен.
Действие ветра и дождя, приливы и отливы, могучие реки, прочищающие задушенные, вонючие озера, - все это естественные ритмы, здоровые проявления вселенской гармонии. Конечно, мы тоже участвуем в этом процессе и делаем все от нас зависящее, чтобы его ускорить. Но мы лишь вспомогательная сила, и знаем это. Знаем, что не следует преувеличивать значение нашей работы. Гордыня - не просто грех: это глупость. И мы не обманываемся насчет важности нашей работы. Если бы нас здесь не было, планета исцелилась бы сама через 20-50 миллионов лет. Наше присутствие, по существующим оценкам, сокращает этот срок немного больше чем наполовину.
Одной из наиболее серьезных проблем прошлого был бесконтрольный выброс метана в атмосферу. Метан - это газ без цвета и запаха, который иногда называют "болотным газом". Он состоит из углерода и водорода. Почти вся атмосфера Юпитера и Сатурна состоит из метана (на Юпитере и Сатурне люди никогда не жили), и незначительный процент этого газа всегда присутствовал в атмосфере Земли. Однако за ростом населения последовало соответствующее увеличение доли метана. В основном выброс метана в атмосферу происходил из болот и угольных шахт. Значительное количество добавили рисовые поля в Азии, удобрявшиеся выделениями людей и животных: метан является побочным продуктом процесса пищеварения.
Излишек метана скапливался в нижних слоях атмосферы на высоте от 10 до 30 миль над поверхностью планеты, где когда-то существовал слой озоновых молекул. Озон, состоящий из трех атомов кислорода, поглощает вредное ультрафиолетовое излучение солнца. Метан реагировал со свободными атомами кислорода в стратосфере, из-за чего значительно сократилось количество этого газа, необходимого для формирования озона. Кроме того, в результате реакций метана в стратосфере появился водяной пар, который еще больше сократил количество озона. Это вызванное метаном истощение озона в стратосфере привело к постоянной ультрафиолетовой бомбардировке поверхности Земли, следствием чего стало широкое распространение рака кожи.
Большой вклад в увеличение количества метана внес одомашненный скот. По данным Департамента сельского хозяйства США одомашненные обитатели Земли конца XX века вырабатывали более 85 миллионов тонн метана в год. Однако никто не пытался пресечь деятельность этих опасных животных. Вас забавляет мысль о том, что мир уничтожили стада "пускающих ветер" коров? Людям конца XX века, видимо, было не до смеха. Впрочем, последовавшее вскоре вымирание домашних животных в какой-то степени замедлило разрушительное действие этого процесса.
Сегодня нам нужно ввести цветные составы в крупную реку. Эту задачу поручили Эдит, Брюсу, Полю, Элейн, Оливеру, Рональду и мне. Большинство членов нашей группы уверено, что мы на Миссисипи, хотя есть также основания полагать, что это Нил. Оливер, Брюс и Эдит считают, что это скорее всего Нил, а не Миссисипи, но они подчиняются мнению большинства.
Перед нами широкая, глубокая река местами черного, а местами зеленого цвета. Цветные составы подготавливаются с помощью компьютера на большом заводе на восточном берегу, построенном предыдущей командой восстановителей. Мы наблюдаем за прохождением составов: сначала вводим красный, потом синий и желтый. У них разная плотность, и поэтому они образуют в воде параллельные полосы, растягивающиеся на многие сотни километров. Мы не знаем, действительно ли это активные вещества, то есть вещества, которые должны растворять загрязнители, устилающие речное дно, или это просто маркеры для химического анализа с помощью спутниковой системы на орбите. Нам необязательно понимать все, что мы делаем, до тех пор, пока мы строго следуем инструкциям.

Элейн в шутку предлагает искупаться.
- Это безумие, - отвечает Брюс. - Река славится обитающей здесь хищной рыбой, которая мгновенно обгладывает тело до костей.
Мы все смеемся. Рыба? Здесь? Какая рыба может быть опаснее, чем сама река? Вода с легкостью съест наши тела, а возможно, и кости тоже. Вчера я записал на листке бумаги стихи и бросил листок в воду Он исчез мгновенно.
Вечерами мы бродим по берегу и ведем философские дискуссии. Закаты на этом берегу всегда окрашены оттенками фиолетового, зеленого, алого и желтого цветов. Иногда, когда особенно красивая комбинация газов преображает солнечный свет, мы встречаем это событие бурным ликованием. Мы всегда оптимистично настроены и веселы, и нас никогда не угнетает то, что мы находим на этой планете. Даже разрушение может быть формой искусства, разве не так? Не исключено, что это одна из величайших форм искусства, поскольку разрушение поглощает среду, пожирает свои собственные эпистемологические основы, и в этом возвышенно-аннигилирующем броске назад, на свои истоки, оно значительно превосходит по нравственной сложности формы всего лишь продуктивные. То есть трансформирующее искусство я ценю гораздо больше, чем созидательное. Я понятно излагаю? В любом случае, поскольку искусство облагораживает и возвышает души тех, кто его понимает, мы возвышены и облагорожены условиями на Земле. Мы завидуем тем, кто в совместном труде создал эти уникальные условия, прекрасно понимая, что мы всего лишь обмельчавшая душой раса, живущая в неинтересную, последнюю в истории человечества эпоху. Нам не хватает динамичного величия наших предков и энергичности, что позволила им произвести подобное опустошение планеты. Этот мир - настоящая симфония.
Конечно, вы можете сказать, что для восстановления планеты требуется гораздо больше душевных усилий, чем для разрушения, но вы будете неправы.
Тем не менее, хотя наши дневные труды утомляют нас и оставляют без сил, мы испытываем постоянное возбуждение, потому что, восстанавливая этот мир, родину человечества, мы в некотором смысле участвуем в восхитительном первоначальном процессе разрушения. Ведь финал диссонирующего аккорда тоже часть диссонанса этого аккорда.
Сегодня мы прибыли в Токио, столицу островной империи Японии. Видите, какие маленькие скелеты у граждан этой страны? Это одно из подтверждений того, что здесь действительно Япония. Известно, что японцы были невелики ростом. Предки Эдварда тоже были японцами, и у него маленький рост. (Эдит говорит, что у него тогда должна быть и желтая кожа, но она у него такая же, как и у всех нас. Почему у него не желтая кожа?) - Смотрите! - кричит Эдвард. - Гора Фудзияма!
Это очень красивая гора, укрытая мантией белого снега. На ее склонах работает одна из наших археологических групп. Они прокладывают тоннели под снегом, чтобы получить образцы отложений химических осадков, пыли и пепла XX века.
- Когда-то вокруг Токио стояло более 75.000 промышленных дымовых труб, - с гордостью говорит Эдвард, - которые ежедневно выбрасывали в атмосферу сотни тонн серы, азотных окислов, аммиака и углекислого газа. Не надо также забывать, что в этом городе было полтора миллиона автомобилей.
Многие автомобили еще сохранились, но под действием атмосферы они стали совсем хрупкими. Если коснуться такого автомобиля рукой, он рассыпается облаком серой пыли. Эдвард, старательно изучавший историю своих предков, рассказывает:
- Нередко в безветренные летние дни плотность окиси углерода в воздухе превышала допустимый уровень в 2,5 раза. Из-за такого состояния атмосферы гору Фудзияму можно было увидеть только в один день из девяти. Однако никто не выражал недовольства.
И он продолжает рисовать нем картину того, как его маленькие предприимчивые желтые предки радостно и неустанно трудились в своем ядовитом окружении. Японцам, уверяет он, удавалось из года в год поддерживать на одном уровне и даже увеличивать валовой национальный доход, в то время как остальные страны уже начали отставать в мировой экономической борьбе из-за уменьшающейся в связи с неблагоприятными экологическими факторами численностью народонаселения. И так далее, и так далее... Через некоторое время нам надоедает бахвальство Эдварда.
- Перестань хвастаться, - говорит ему Оливер, - а то мы выставим тебя на открытый воздух.
Здесь у нас много работы. Мы с Полем управляем огромными машинами для прокладки траншей. Оливер и Рональд движутся позади, высаживая семена.

Почти сразу же из земли лезут странные угловатые кусты с блестящими голубоватыми листьями и длинными кривыми ветвями. Вчера один из них схватил Элейн за шею. Он мог бы покалечить ее, если бы Брюс не вырвал его из земли. Но мы не расстроились. Это всего лишь одна фаза в долгом медленном процессе восстановления. Таких инцидентов будет еще много. И когда-нибудь здесь зацветут вишневые сады.
Вот стихи, что съела река:
Уничтожение 1. Существительные: уничтожение, опустошение, катастрофа, крах, разорение, разрушение, ветшание, разгром, авария, снос, ломка, истребление, упадок, развал, потребление, разложение, забвение, ниспровержение, порча, увечье, дезинтеграция, падение, распыление, саботаж, вандализм, аннулирование, проклятье, угасание, исчезновение, обесценивание, нуллификация, распад, обломок, аннигиляция, устранение, нарушение, искоренение, ликвидация, стирание, гибель, свержение.
2. Глаголы: разрушать, ломать, крушить, рушить, громить, уничтожать, сносить, разорять, вспарывать, ветшать, истреблять, взрывать, отравлять, разбивать, потреблять, разлагать, ниспровергать, уродовать, дезинтегрировать, распылять, срывать, портить, аннулировать, разносить, бить, проклинать, швырять, гасить, обесценивать, обнулять, подавлять, давить, разбрасывать, расшатывать, топить, торпедировать, искоренять, опустошать, аннигилировать, пожирать, корродировать, стирать, ликвидировать, нарушать, разъедать, истощать, подрывать, тратить, растрачивать, вырезать, съедать, губить, обгладывать, изнашивать, истирать, долбить, сдирать, ржаветь.
3. Прилагательные: уничтожительный, разрушительный, варварский, губительный, безрассудный, беспощадный, смертоносный, пагубный, убийственный, хищный, зловещий, нигилистический, коррозионный, едкий, вредный, ядовитый, суровый.
- Я утверждаю, - говорит Этель.
- Я возмещаю, - говорит Оливер.
- Я объединяю, - говорит Поль.
- Я воссоздаю, - говорит Элейн.
- Я восстанавливаю, - говорит Брюс.
- Я собираю, - говорит Эдвард.
- Я возвращаю, - говорит Рональд.
- Я оживляю, - говорит Эдит.
- Я создаю, - говорю я.
Мы переделываем. Мы обновляем. Мы чиним. Мы восстанавливаем. Мы очищаем. Мы воссоздаем. Мы обновляем. Мы перестраиваем. Мы воспроизводим.
Мы спасаем. Мы реинтегрируем. Мы возмещаем. Мы реконструируем. Мы возвращаем. Мы оживляем. Мы воскрешаем. Мы настраиваем, переделываем, штопаем, налаживаем, ретушируем, поправляем, латаем, стягиваем дыры, лечим раны, укрепляем, сращиваем. Мы празднуем наши успехи энергичным призывным пением. Потом некоторые из нас уединяются.
Вот прекрасный пример проявления мрачного чувства юмора наших предков.
В местечке, называвшемся Ричланд, штат Вашингтон, был промышленный комплекс, производивший плутоний для использования в ядерном оружии. Это делалось в целях "национальной безопасности", то есть для укрепления и усиления безопасности Соединенных Штатов Америки и для того, чтобы дать обитателям этой страны возможность жить беззаботно и с уверенностью в будущем. За относительно короткое время деятельность этого предприятия привела к появлению 55 миллионов галлонов концентрированных радиоактивных отходов. Вещества, из которых они состояли, были настолько "горячими", что спонтанно закипали еще в течение нескольких последующих десятилетий и сохраняли крайнюю токсичность многие тысячи лет Наличие такого огромного количества опасных отходов представляло собой серьезную экологическую угрозу для довольно большой части территории Соединенных Штатов. Как же от них избавиться? Решение было найдено достаточно комичное. Промышленный комплекс по производству плутония располагался в сейсмически неустойчивой зоне, в поясе землетрясений вдоль побережья Тихого океана. Место для хранения отходов организовали неподалеку, прямо над линией сдвига пород, которая столетием раньше породила очень сильное землетрясение. На этом месте были сооружены сразу 140 железобетонных контейнеров. Неглубоко от поверхности земли и как раз в 240 футах над уровнем грунтовых вод реки Колумбия, водой из которой пользовался плотно населенный район страны.

Кипящие радиоактивные отходы залили в эти контейнеры: прекрасный подарок будущим поколениям. Истинный смысл столь тонкой шутки стал понятен через несколько лет, когда в контейнерах обнаружились первые небольшие следы утечки. Некоторые наблюдатели предсказывали, что пройдет не более 10-20 лет, и от сильного жара швы контейнеров лопнут, после чего радиоактивные газы попадут в атмосферу, а жидкие отходы - в реку. Разработчики контейнеров, однако, уверяли, что их продукция достаточно прочна и выдержит по крайней мере век. Надо заметить, что этот срок составляет меньше 1% от периода полураспада элементов, помещенных в контейнеры. Из-за перерывов в исторических записях мы не имели возможности определить, какой прогноз оказался более точным. Наши обеззараживающие бригады смогут попасть в эти пораженные районы примерно через 800-1300 лет. Описанный эпизод вызывает во мне беспредельное восхищение. Сколько же вкуса, сколько здорового чувства юмора было у наших предков!
Сегодня у нас выходной, так что мы можем отправиться в горы Уругвая и посетить одно из последних человеческих поселений. Видимо, самое последнее. Несколько сот лет назад его обнаружила группа восстановителей, и было принято решение сохранить поселение в первозданном виде, как музей для туристов, которые когданибудь пожелают увидеть планету-прародительницу. Войти туда можно через длинный тоннель из блестящего розового кирпича. Проникновению атмосферного воздуха внутрь препятствуют последовательно расположенные шлюзовые камеры. Сама деревня, приютившаяся между двумя скалистыми пиками, накрыта прозрачным сияющим куполом. Автоматические приборы поддерживают температуру внутри на постоянном, умеренном уровне. Там жили около тысячи человек. Их и сейчас можно увидеть на просторных площадях, в тавернах, в местах отдыха. Семьи, как правило, держатся вместе, часто при них собаки или кошки. Несколько человек стоят с зонтиками. Все прекрасно сохранились, и некоторые даже улыбаются. Пока еще неизвестно, почему все эти люди погибли. Некоторые умерли во время разговора, и ученые потратили много усилий - до сих пор безуспешно, - чтобы расшифровать и перевести последние слова, застывшие у них на губах. Нам не разрешается никого трогать, но мы можем заходить в их дома и осматривать имущество. Меня, как и многих других, все это волнует почти до слез.
- Может быть, именно они - наши предки! - восклицает Рональд.
- Ты говоришь глупости, - с упреком заявляет Брюс. - Наши предки, очевидно, бежали с планеты задолго до того, мак эти люди родились.
Снаружи, совсем рядом с поселением, я нашел небольшую блестящую косточку, может быть, берцовую кость ребенка, а может, часть собачьего хвоста. Я спросил у нашего руководителя, можно ли мне оставить ее на память, но он заставил меня пожертвовать ее музею.
В архивах хранится огромное количество завораживающе интересной информации. Вот, например, прекрасный образец невнимания наших предков к экологическим закономерностям - сколько здесь чувствуется иронии! В океане, неподалеку от места, называвшегося Калифорнией, росли гигантские бурые водоросли, среди которых обитало обширное и сложное сообщество морских животных. У дна, на глубине 100 футов, между корневищ, удерживающих водоросли, жили морские ежи. Ими питались покрытые мехом существа, называвшиеся выдрами. Люди, жившие на Земле, истребили выдр, потому что им зачем-то нужен был их мех. Вскоре начали вымирать бурые водоросли. Исчезали целые участки зарослей в несколько квадратных километров площадью. Это привело к серьезным коммерческим последствиям, поскольку бурые водоросли у людей высоко ценились, как и некоторые виды животных, обитавших в зарослях. Исследования морского дна выявили резкое увеличение количества морских ежей. Люди не только уничтожили их естественных врагов, выдр, но вдобавок к этому подкармливали морских ежей огромными количествами органических веществ, сбрасываемых из канализации в море. Миллионы морских ежей принялись обгладывать корневища бурых водорослей, лишая их крепления у грунта и тем самым убивая растения. Когда нефтеналивные суда случайно выливали в море свой груз, многие морские ежи погибали, и бурые водоросли снова разрастались. Но такой способ контроля численности морских ежей оказался непрактичным. Предлагалось восстановить популяцию выдр, но к этому времени их осталось слишком мало. Сборщики водорослей в Калифорнии решили эту проблему, сбрасывая в море негашеную известь, оказавшуюся смертоносной для морских ежей. Когда они умирали, в эти места завозили здоровые ростки бурых водорослей из других районов моря и высаживали их для разведения новых плантаций. Через некоторое время возвращались морские ежи и снова начинали поедать водоросли. И опять в этих местах сбрасывали негашеную известь. Позже, когда обнаружилось, что негашеная известь оказывает вредное воздействие на само морское дно, туда стали сбрасывать другие химикаты, чтобы как-то воспрепятствовать первоначальному воздействию. Все это требовало большой изобретательности, значительной энергии и материальных ресурсов. Эдвард считает, что в описанных действиях было что-то "японское". Этель говорит, что все эти неприятности с бурыми водорослями не произошли бы, если бы люди Земли в самом начале не истребили выдр. Как же она наивна! Она не понимает закономерностей иронии. Кроме того, ее раздражает поэзия. Эдвард теперь с ней не общается.

За последние века пребывания человека на Земле людям удалось вымостить бетоном и сталью почти всю поверхность планеты. Нам приходится разрушать эти покрытия, для того чтобы планета снова могла дышать. Было бы быстрее и эффективнее использовать взрывчатые вещества и кислоты, но быстрота и эффективность не очень нас заботят; кроме того, есть опасения, что взрывчатка и кислоты нанесут экологии еще больший вред. Поэтому мы применяем машины с рыхлителями, которые вставляются в крупные трещины, уже появившиеся в бетоне. Куски покрытия, после того как мы их поднимаем, обычно быстро крошатся сами. Облака цементной пыли разносятся ветром по улицам городов, покрывая останки зданий тонким слоем серовато-белого порошка. Эффект получается изящный и освежающий. Вчера Поль предположил, что, поднимая облака пыли, мы, возможно, тоже наносим экологии вред. Эта мысль напугала меня, и я доложил о ней руководителю нашей группы. Поля переведут в другую группу.
Ближе к концу они все здесь носили скафандры, похожие на наши, только более сложные. Эти скафандры валяются повсюду, словно оболочки гигантских насекомых. Наиболее оснащенные модели напоминают настоящие индивидуальные дома. Очевидно, их можно было не покидать даже для выполнения таких важных функций, как продолжение рода и деторождение. В нашем понимании именно нежелание людей Земли выходить из скафандров для выполнения этих функций послужило причиной резкого уменьшения численности населения.
Наши философские дискуссии. Бог создал эту планету. Тут мы в каком-то смысле единодушны, если не заострять внимания на определении таких понятий, как "бог" и "создание". Но зачем Он принял на себя столько хлопот, создавая Землю, если в Его намерения входило сделать ее непригодной для жизни? Создал ли Он людей специально для этой цели? Или люди проявили свою свободную волю? Может быть, Бог избрал такой ход событий, чтобы отомстить собственному творению? Но зачем же Ему мстить своему творению? Возможно, подходить к разрушению Земли с точки зрения морали и этики просто неверно. Я думаю, правильнее будет рассматривать этот процесс чисто в эстетическом плане, как отвлеченное достижение искусства, нечто вроде fouette en fournant или entrechat-dix
[хореографические термины (фр.)], выполняемых ради самих себя и не требующих объяснений. Только этот путь позволит нам понять, как люди Земли могли проявлять столько энергии и единодушия, участвуя в собственном удушении.
Срок моей службы здесь скоро закончится. Но, испытав нечто столь ошеломляющее, я никогда уже не буду прежним. Хочу выразить свою благодарность за возможность увидеть Землю почти такой, как знали планету ее обитатели: ржавые ручьи, разъеденные долины, фиолетовые небеса, грязно-синие лужи, руины, голые холмы, пламенеющие реки. Скоро, благодаря самоотверженной работе групп восстановителей, подобных нашей, эти поверхностные, но все же красивые эмблемы смерти исчезнут. Планета станет просто еще одним миром для туристов, может быть, обладающим сентиментальной привлекательностью, но утратившим уникальную ценность для чувствительной души. Как уныло это будет снова приятная зеленая Земля. И зачем? Зачем? Во Вселенной достаточно планет, пригодных для жизни, но только одна Земля. Может быть, все наши труды здесь - ошибка? Иногда я думаю, что, взяв на себя осуществление этого проекта, мы были неправы. Но в такие минуты я напоминаю себе о нашей фундаментальной незначительности.
Процесс исцеления естествен и неизбежен. С нами или без нас планета очистит себя. Ветер, дождь, приливы. Мы только чуть-чуть помогаем ей.
До нас долетел слух, что на Тибетском плоскогорье обнаружена колония живых землян, и мы отправляемся туда, чтобы узнать, правда это или нет.
Зависнув над огромной пустой равниной рыжего цвета, мы замечаем медленно движущиеся громоздкие фигуры. Может быть, это земляне в скафандрах странной конструкции? Мы опускаемся. Члены других групп восстановителей уже здесь и окружили одно из найденных существ. Оно движется по неровному кругу, издавая непонятные крики и хрипы, потом останавливается напротив нас, но никак не реагирует, словно не замечает наших приветствий. Мы кладем его на землю, но оно продолжает бездумно двигать ногами, хотя подняться уже не может. После короткого совещания мы решаем препарировать его Внешние пластины снимаются достаточно легко, но внутри нет ничего, кроме шестереночных передач и колец блестящей проволоки. Ноги и руки его теперь не двигаются, хотя довольно долго что-то еще продолжает жужжать и щелкать внутри. Прочность и стойкость этих машин оставляет у нас благоприятное впечатление. Может быть, в будущем подобные существа полностью заменят мягкие и хрупкие формы жизни на всех мирах, как это случилось на Земле.
Ветер. Дождь. Приливы. Вся печаль стекает в океан.
Роберт Силверберг. Вот сокровище.

Robert Silverberg. The Sixth Palace (1966). Пер. - А. Корженевский.
Изд. "Мир", М., 1990. Сб. "На дальних мирах". - Бен Азай был признан достойным и предстал у врат Шестого Дворца и узрел неземную красоту плит из чистого мрамора. Он открыл уста и произнес дважды: "Воды! Воды!". В мгновение ока его обезглавили и забросали одиннадцатью тысячами железных слитков. Посему пусть знают все грядущие поколения, что никто не имеет права ошибиться, стоя у врат Шестого Дворца.
"Малый Гекалот"
Вот сокровище, и вот его хранитель. А вот белые кости тех, кто тщетно пытался присвоить это сокровище. Но даже кости, разбросанные у ворот хранилища под ярким сводом небес, кажутся красивыми, потому что сокровище наделяет красотой все вокруг: и разбросанные кости, и мрачного хранителя.
Сокровище находилось на маленькой планете у темно-красной звезды Валзар. Сама планетка чуть больше Луны, об атмосфере и говорить не приходится. Молчаливый, мертвый мир, вращающийся во тьме в миллиарде миль от своего остывающего солнца. Когда-то очень давно здесь остановился путник. Откуда он летел и куда, никому не ведомо. Путник оставил на планете клад, и с тех пор он там и лежит, неменяющийся, вечный клад немыслимой ценности, охраняемый безликим металлическим стражем, который с железным терпением ждет возвращения своего хозяина.
Бывали и те, кто хотел овладеть сокровищем. Они приходили и, поговорив с хранителем, умирали...
На другой планете той же системы Валзара двое людей, которых не обескуражила судьба предшественников, мечтали о кладе и строили планы его захвата. Одного из них звали Липеску - это был человек-гора с золотой бородой и руками-молотами, луженой глоткой и спиной, словно ствол тысячелетнего дуба. Второго звали Бользано - тонкий как лоза, с ярко-голубыми глазами, мгновенной реакцией и острым как лезвие умом. Оба они не хотели умирать.
Голос Липеску громыхал, словно сталкивающиеся галактики. Он обхватил пальцами кружку доброго черного эля и сказал:
- Я отправляюсь завтра, Бользано.
- Компьютер готов?
- Я ввел в него все, что только может спросить это чудовище, прогремел великан.
- Будет полный порядок.
- А если нет? - спросил Бользано, взглянув в голубые, непривычно бледные и неузнаваемо кроткие глаза гиганта. - Если робот убьет тебя?
- Я имел дело с роботами.
Бользано рассмеялся.
- Там вся равнина, друг мой, усыпана костями. И твои лягут рядом с ними. Большие, могучие кости Липеску. Я хорошо это себе представляю.
- Ты здорово меня ободряешь, дружище.
- Я реалист.
Липеску покачал головой.
- Будь ты реалистом, - произнес он с расстановкой, - не полез бы в это дело. Только фантазер способен на такое.
Его огромная рука замерла в воздухе, потом упала на запястье Бользано.
Тот дернулся от боли, когда Липеску сжал пальцы.
- Ты не отступишься? Умри я - ты попытаешься еще раз?
- Не отступлюсь, медведь ты этакий!
- В самом деле? Я ведь знаю, ты трус, как все маленькие люди. Увидишь, что я мертв, развернешься и рванешь со всех ног на другой край Вселенной.

Нет?
- Я использую твой опыт, твои ошибки, - с раздражением, звонко ответил Бользано. - Отпусти мою руку.
Липеску ослабил хватку. Бользано откинулся в кресле, потирая запястье, отхлебнул эля, потом улыбнулся своему партнеру, поднял кружку и произнес:
- За успех!
- Да. За сокровище!
- И за долгую жизнь!
- Для нас обоих! - прогудел великан.
- Возможно, - сказал Бользано. - Возможно...
Сомнения не покидали его. Ферд Бользано знал, что его компаньон хитер и что это хорошее, редкое сочетание - хитрость при столь могучем теле. Но все же риск был велик. Бользано не мог решить для себя, чего ему хотелось больше: чтобы Липеску добыл сокровища с первой попытки и тем самым без риска обеспечил ему его долю или чтобы Липеску погиб, после чего Бользано пришлось бы рискнуть собственной жизнью. Что лучше? Треть сокровищ, не подвергаясь опасности, или все целиком за высшую ставку?
Бользано был опытным игроком и прекрасно знал ответ. Но все же одной осторожностью его характер не исчерпывался: порой ему до боли хотелось самому рискнуть жизнью на лишенной воздуха Планете Сокровищ.
Липеску пойдет первым. Таков уговор. Бользано украл компьютер, передал его Липеску, и тот должен сделать первую попытку. Если она удастся, его доля будет вдвое больше доли Бользано. Если же он погибнет - наступит очередь Бользано. Странные партнеры, странные условия, но Липеску отказывался договариваться подругому, и Ферд Бользано не стал спорить со своим плечистым компаньоном. Липеску хотел вернуться с сокровищем или не возвращаться совсем. Середины не могло быть, в этом они оба были уверены.
Бользано провел трудную ночь. Его квартира в высоком светлом здании на берегу блистающего озера Эрис была слишком удобным жилищем, чтобы покинуть ее без сожалений. Липеску предпочитал жить в вонючих трущобах на южном берегу озера, и, расставшись на ночь, партнеры разошлись в разные стороны.
Бользано собрался было пригласить к себе какую-нибудь женщину, но передумал.
Сон не приходил, и он уселся перед экраном телевектора, разглядывая процессию миров, проплывающих в пустоте перед ним, всматриваясь в зеленые, золотые и коричневые планеты. Ближе к утру он решил еще раз просмотреть пленку о сокровище. Ее больше века назад отснял Октав Мерлин, пролетая на высоте шестидесяти миль над маленькой безвоздушной планетой. Сейчас кости Мерлина белеют на равнине, но пленка сохранилась, и контрабандные копии стоят на черном рынке больших денег. Острый глаз камеры увидел многое.
Вот сокровище, а вот его хранитель. Нестареющий, блестящий, величественный десятифутовый робот с угловатым прямоугольным туловищем и маленькой, похожей на человеческую головой, гладкой, без единого выступа.
Позади него ворота, открытые настежь, но все равно недоступные. А там дальше - сокровища, плоды мастерства тысяч миров, много-много лет назад оставленные здесь неизвестно почему.
Не просто резные камни. Не просто пошлые куски так называемого драгоценного металла. Богатство заключалось не в самих материалах: последнему варвару не придет в голову переплавить их в мертвые слитки.
Здесь хранились филигранные статуэтки, казалось, живые и дышащие. Гравюры на свинце, поражающие разум и останавливающие сердце. Чудесные инталии на агате из мастерских с замороженных миров в полупарсеке от бесконечности.
Россыпь опалов, горящих внутренним светом, искусно соединенных в яркие ожерелья. Спираль из радужного дерева. Полоски из кости какого-то животного, изогнутые и вытянутые так, что их сплетение завораживало видениями пространства в ином измерении. Поразительной красоты раковины, вырезанные одна в другой и уходящие в бесконечность. Гладкие листья безымянных деревьев. Отшлифованные камни с неизвестных берегов.

Ошеломляющая коллекция чудес, во всем своем великолепии хранящаяся на пятидесяти квадратных ярдах... за воротами.
Грубые люди, которым чуждо понимание прекрасного, заплатили своими жизнями за попытки завладеть этими сокровищами. Не надо большого ума, чтобы сообразить: коллекционеры с любой галактики отдадут все, только бы получить хотя бы малую их толику. Не из золотых слитков складываются истинные сокровищницы, а из подобных вещей. Не поддающихся копированию, почти бесценных...
Охваченный лихорадкой, Бользано взмок от волнения еще на середине пленки. Когда же запись кончилась, он обмяк в кресле, совершенно опустошенный, потерявший последние силы.
Пришла заря. Серебряные луны упали вниз. По небу расплескалось красное солнце. Бользано позволил себе заснуть на часок.
Но только на часок...
Они решили держать корабль на орбите в трех милях от лишенной воздуха планеты. Старая информация не вызывала доверия, никто не мог сказать точно, каков радиус действия хранителя. Если Липеску повезет, Бользано спустится и заберет его. А если погибнет - спустится и попытает счастья сам.
В скафандре гигант выглядел еще более громоздким. На его широкой груди был укреплен компьютер, дополнительный мозг, созданный людьми с такой же любовью, как и каждый предмет в сокровищнице. Хранитель будет задавать вопросы, и компьютер поможет на них ответить. А Бользано будет слушать.
Если его партнер ошибется, возможно, ошибка, поможет ему победить.
- Ты меня слышишь? - спросил Липеску.
- Отлично слышу. Вперед!
- Куда ты меня торопишь? Не дождешься моей смерти?
- Ты настолько в себе не уверен? Давай я пойду первым.
- Балбес, - пробормотал Липеску. - Слушай меня внимательно. Если я умру, то пусть моя смерть не будет бесполезной.
- Какое это может иметь для тебя значение?
Неуклюжая фигура в скафандре повернулась спиной. Бользано не мог видеть лица партнера, но чувствовал, что Липеску сердит.
- Чего стоит жизнь? Могу же я рискнуть в конце концов? - Угрюмо произнес он.
- Ради меня?
- Ради себя, - ответил Липеску. - Я еще вернусь.
- Тогда иди. Робот уже ждет.
Липеску подошел к шлюзу. Минутой позже он уже оказался снаружи и заскользил вниз, словно человек-ракета с дюзами в ногах. Бользано устроился у экрана и стал наблюдать. Телевектор автоматически отыскал Липеску как раз в тот момент, когда он, опустившись на столбе огня, совершил посадку примерно в миле от сокровищницы. Липеску отцепил спускаемый аппарат и огромными шагами двинулся к хранителю.
Бользано смотрел и слушал...
От телевектора не ускользала ни одна мелочь, что было на пользу Бользано и тешило тщеславие Липеску, который пожелал, чтобы каждый его шаг был запечатлен на пленке для будущих поколений. Рядом с роботом Липеску смотрелся необычно: черный безликий робот, приземистый и неподвижный, был выше его на три с лишним фута.
- Отойди в сторону, - приказал Липеску.
Робот ответил. Голос его удивительно походил на человеческий, хотя лишен был эмоциональной окраски:
- То, что я охраняю, не подлежит разграблению.

- Я заявляю свои права на эти вещи.
- Так поступали многие до тебя. Но у них не было никаких прав. Как и у тебя. Я не могу пропустить тебя.
- Испытай меня, - сказал Липеску, - и ты узнаешь, имею я права или нет.
- Войти может только мой хозяин.
- Кто твой хозяин? Я твой хозяин!
- Мой хозяин тот, кто мной командует. Но мной не может командовать человек, явивший мне свое невежество.
- Тогда испытай меня, - потребовал Липеску.
- Неправильный ответ наказывается смертью.
- Испытай меня!
- Сокровище не принадлежит тебе.
- Испытай меня и отойди в сторону.
- Твои кости лягут рядом со всеми остальными.
- Испытай меня! - настаивал Липеску.
Бользано наверху напряженно следил за происходящим. Его худощавое тело сжалось в комок. Сейчас может произойти все, что угодно. Робот способен задавать вопросы похлеще, чем Сфинкс Эдипу.
Он может потребовать доказательство какой-нибудь теоремы или перевод неизвестных слов. Это они знали из сообщений о тех, кого постигла здесь злая участь. Один лишь неправильный ответ - и мгновенная смерть.
Вместе с Липеску они перекопали все библиотеки планеты, впихнув в машину, как они надеялись, все возможные знания. Это заняло больше месяца, даже с помощью многоступенчатых программ. Маленький сияющий шар на груди Липеску содержал бесконечное число ответов на бесконечное число вопросов.
Внизу робот и человек молча изучали друг друга.
- Дай определение широты, - наконец произнес хранитель.
- Ты имеешь в виду географическую широту? - уточнил Липеску.
Бользано сжался от страха. Этот идиот просит разъяснении! Он умрет еще до начала испытания!
- Дай определение широты.
Липеску уверенно ответил:
- Широтой называется угловое расстояние до точки на поверхности планеты к северу или к югу от экватора, если измерять его из центра планеты.
- Что более созвучно, - спросил робот, - терция в миноре или шестая доля в мажоре?
Наступила пауза. Липеску абсолютно не разбирался в музыке, но компьютер должен ему помочь.
- Терция в миноре, - ответил Липеску.
Без промедления робот выпалил следующий вопрос:
- Назови все простые числа между 5237 и 7641.
Липеску с легкостью принялся называть числа, и Бользано, расслабившись, улыбнулся. Все шло нормально. Робот задавал вопросы, касающиеся только какихнибудь фактов, словно брал их из учебника, и это не представляло для Липеску никаких сложностей. После начального замешательства по поводу широты он, похоже, отвечал все уверенней и уверенней. Бользано, сощурившись, взглянул на экран, туда, где за спиной робота в проеме ворот виднелись беспорядочные горы сокровищ, и подумал: "Интересно, что мне достанется, когда Липеску заберет свои две трети?" - Назови семь поэтов-трагиков Элиффы, - сказал робот.

- Домифар, Халионис, Слегг, Хорк-Секан...
- Четырнадцать знаков зодиака, видимые с Морниза, - потребовал робот.
- Зубы, Змеи, Листья, Водопад, Пятно...
- Что такое цветоножки?
- Стебель отдельного цветка.
- Сколько лет длилась осада Ларрина?
- Восемь.
- Процитируй плач цветка в третьем канте "Движущихся средств" Сомнера.
- "Мне больно, я плачу, я кричу, я умираю", - прогудел Липеску.
- Каковы различия между пестиком и тычинкой?
- Тычинка это орган цветка, производящий пыльцу, пестик...
И так далее. Вопрос за вопросом. Робот не удовлетворился классическими тремя вопросами древних мифов. Он задал дюжину, потом стал спрашивать дальше. С помощью шепчущего ответы бездонного источника знаний на груди Липеску справлялся с любой проблемой безукоризненно. Бользано старательно вел подсчет: его партнер блестяще разделался уже с семнадцатью вопросами.
Когда наконец робот признает поражение? Когда он прекратит этот мрачный турнир и отступит в сторону?
Робот задал восемнадцатый вопрос, на удивление простой. Все, что он хотел, это формулировку теоремы Пифагора. Для этого Липеску даже не нужен компьютер. Он ответил сам, коротко, сжато и правильно. Бользано испытал прилив гордости за своего партнера.
И тут робот убил Липеску.
Все произошло мгновенно. Липеску ответил и стоял в ожидании очередного вопроса, однако вопросов больше не последовало. Вместо этого на бронированном брюхе робота сдвинулась панель, и что-то яркое и гибкое метнулось, раскручиваясь, через десять футов, разделявших испытуемого и хранителя. Это что-то рассекло Липеску пополам и тут же исчезло из виду.
Туловище Липеску завалилось набок. Массивные ноги, прежде чем рухнуть, на какоето мгновение неестественно застыли. Одна нога дернулась, и все затихло.
Совершенно ошарашенный происшедшим, Бользано продолжал сидеть в кабине, сразу ставшей одинокой и чужой. Его била дрожь. Что случилось? Липеску ответил правильно на все вопросы, и тем не менее робот убил его. Почему?
Может, его партнер неправильно сформулировал теорему Пифагора? Нет.
Бользано слушал внимательно. Ответ был безупречен, как и семнадцать предыдущих. Видимо, робот потерял интерес к игре. Сжульничал. Он намеренно располосовал Липеску, накатывая его за правильные ответы.
"Могут ли роботы жульничать? - подумал Бользано. - Способны ли они на злонамеренность?" Ни один из роботов, с которыми ему доводилось сталкиваться, не мог реагировать подобным образом. Впрочем, этот робот мало походил на других.
Сгорбившись, Бользано долго сидел в кабине корабля. Искушение стартовать с орбиты и отправиться домой, хоть и без добычи, но живым, не давало покоя. Но сокровища манили... Какой-то самоубийственный инстинкт заставлял медлить. Словно сирена, робот зазывал его вниз.
"Должен же быть какой-нибудь способ заставить робота повиноваться!" - подумал Бользано, направляя свой маленький корабль к широкой пустой равнине. Идея с компьютером была хороша во всех отношениях, кроме одного она не сработала. Точно никто ничего не знал, но считалось, что люди погибали, когда после нескольких верных ответов в конце концов отвечали неправильно. Липеску же ответил правильно на все вопросы. И тем не менее он тоже мертв. Вряд ли для робота отношение квадрата гипотенузы к сумме квадратов катетов было иным, чем для Липеску.
Какой же метод сработает?

Тяжело шагая, он двигался по равнине, приближаясь к воротам и их хранителю. И пока он шел, в его мозгу зародилась идея.
Он знал, что осужден на смерть собственной алчностью и только живость ума может спасти его от судьбы, постигшей Липеску. Обычная рациональность ему не поможет. Одиссеево хитроумие - единственный путь к спасению.
Бользано приблизился к роботу. Вокруг валялись кости, а рядом с ним в луже крови лежало тело Липеску. На огромной бездыханной груди покоился компьютер, но Бользано сдержался: лучше обойтись без него. И чтобы зрелище искалеченного тела Липеску не нарушало холодного течения его мыслей, он отвернулся.
Наконец, Бользано решился, но робот не проявлял к нему никакого интереса.
- Отойди, - сказал Бользано. - Я пришел за сокровищем.
- Тебе придется доказать свое право на него.
- Что я должен сделать?
- Представить истину, - сказал робот. - Открыть душу.
Продемонстрировать понимание.
- Я готов.
Робот предложил первый вопрос:
- Как называется выделительный механизм почки у позвоночных?
Бользано задумался. О сути вопроса он не имел ни малейшего понятия.
Компьютер мог бы ему подсказать, но он на груди поверженного Липеску. Да и не в этом дело. Робот хочет истину, душу и понимание, а все эти вещи далеко не всегда заключены в информации. Липеску уже предлагал информацию, и теперь он мертв.
- Лягушка в пруду кричит лазурным голосом, - сказал Бользано.
Наступило молчание. Бользано следил за роботом, ожидая, что вот-вот отойдет панель на его брюхе и нечто блестящее и гибкое разрежет его пополам.
- Во время Войны Собак на Вандервере-9, - сказал наконец робот, обороняющиеся колонисты выработали тридцать восемь догм неповиновения.
Процитируй третью, девятую, двадцать вторую и тридцать пятую.
Бользано снова задумался. Перед ним стоял чужой робот, творение неизвестных мастеров. Как работал мозг его создателей? Уважали ли они знания? Ценили ли они факты ради самих фактов? Или робот считает информацию бессмысленной и признает только нелогические процессы, такие, как вдохновение? Липеску был логичен. Теперь он лежит разрезанный пополам.
- Живительно и освежающе действие боли, - ответил Бользано.
- Монастырь Квайзон, - произнес робот, - был осажден 3 апреля 1582 года солдатами Ода Нобунага. Какие мудрые слова изрек аббат?
Бользано отреагировал легко и быстро:
- Одиннадцать, сорок один, слон, объемистый. - Последнее слово вырвалось у него невольно. Слоны действительно бывают объемисты. Вдруг это окажется фатальной ошибкой?
Робот, похоже, не заметил оплошности. Громко и гулко он задал следующий вопрос:
- Каков процент кислорода в атмосфере Мулдонара-7?
- Клевета скора на расправу.
Робот странно загудел и, лязгая широкими гусеницами, откатился на шесть футов влево. Вход в сокровищницу был свободен.
- Можешь войти, - сказал он.
Сердце Бользано подскочило. Он выиграл! Он получает приз!

Все остальные проиграли, самый последний из них меньше часа назад, и их кости белеют на равнине у входа. Они пытались состязаться с роботом, иногда давая правильные ответы, иногда нет, и все они мертвы. А он, Бользано, жив!
Произошло чудо. Удача? Хитрость? Видимо, свою роль сыграло и то и другое. Он сам видел, как человек дал восемнадцать правильных ответов и умер. Значит, точность их не имеет для робота значения. А что же тогда?
Душа. Понимание. Истина.
Очевидно, в случайных ответах может быть и то, и другое, и третье. Где не помогало честное стремление, помогла насмешка. Он поставил свою жизнь на бессмыслицу и сорвал главный приз.
Шатаясь, Бользано двинулся вперед, в хранилище. Даже при такой маленькой силе тяжести ноги его, казалось, налились свинцом. Напряжение не оставляло его, и он опустился на колени посреди сокровищ.
То, что зафиксировали пленки, и близко не могло сравниться с великолепием того, что лежало вокруг. В восхищении глядел Бользано на крошечный диск размером не больше человеческого глаза, на котором мириады спиральных линий свивались и изгибались в узорах редкостной красоты. Он задержал дыхание, всхлипывая от пронзившего его ощущения великолепия, когда на глаза ему попался сияющий мраморный шпиль, изогнутый таинственным образом. Тут жук из какого-то матового материала, покоящийся на пьедестале из желтого нефрита. Там ослепительная ткань с флуоресцирующим рисунком. А там... А вот там... А еще здесь...
Вселенная стоит меньше...
Придется не один раз сходить туда-сюда, прежде чем удастся перенести все на борт корабля. Может, посадить корабль поближе к хранилищу? А вдруг, выйдя наружу, он потеряет приобретенное право на вход? Вдруг придется снова добиваться этой победы? И примет ли робот его ответы так же охотно на этот раз?
Придется рискнуть, решил Бользано. Его живой ум тут же выработал план.
Он возьмет с собой дюжину - нет, две дюжины - самых прекрасных изделий, столько, сколько сможет унести, не особенно затрудняясь, и вернется на корабль. Затем поднимет его и посадит рядом с воротами. Если робот не пустит его во второй раз, он просто улетит, прихватив то, что смог вынести. Зачем лишний раз рисковать? А когда он продаст свою добычу и у него снова кончатся деньги, всегда можно будет вернуться и попытаться войти еще раз. В том, что за время его отсутствия никто не украдет сокровища, он не сомневался.
А теперь главное выбрать...
Согнувшись, Бользано принялся отбирать предметы помельче, которые легче будет продать. Мраморный шпиль? Слишком велик. А вот диск со спиралями обязательно, и жука, конечно, и эту маленькую статуэтку в пастельных тонах, и камеи с изображениями сцен, которых никогда не видел человеческий глаз, и это, и это, и это...
Пульс его участился. Взволнованно забилось сердце. Он представил, как путешествует от планеты к планете, предлагая свой товар. Коллекционеры, музеи, представители правительств, отталкивая друг друга, рвутся к его призам. Он заставит их довести предложения до миллионных сумм и только потом продаст. И, конечно же, оставит себе один-два сувенира, а может, три или четыре - на память об этом его величайшем приключении.
А когда-нибудь, когда богатство наскучит ему, он вернется и вступит в состязание вновь. И пусть робот спрашивает, он будет отвечать глупости наугад, демонстрируя свое понимание того, что знание - дутая ценность, и робот снова пропустит его в сокровищницу...
Бользано поднялся, осторожно прижимая к груди выбранные предметы, и пошел к воротам.
Все то время, пока Бользано грабил сокровищницу, робот стоял без движения, не проявляя никакого интереса. Но когда Бользано прошел мимо, он спросил:
- Почему ты выбрал именно эти вещи? Зачем они тебе?
Бользано улыбнулся и беззаботно ответил:
- Я взял их, потому что они красивы. Разве может быть лучшее объяснение?

- Нет, - ответил робот, и панель на его черном туловище скользнула в сторону.
Слишком поздно Бользано понял, что испытание еще не закончилось и робот задал вопрос не из праздного любопытства. Но на этот раз ответ его был прямым и логичным.
Он успел вскрикнуть, увидев устремившееся к нему яркое сияние.
Смерть наступила мгновенно.
Роберт Силверберг Да продлится твой род
Пер. - В. Кленов.
Robert Silverberg.
To Be Continue - (1965). - _
Вообразите, что вы почти бессмертны... и ваша жизнь измеряется веками. Живете себе и живете, в то время как ваши друзья и родственники стареют и умирают, гибнут империи, исчезают целые цивилизации... Такое бессмертие может быть бесценным даром. Однако этот дар необходимо скрывать от обычных людей, которые будут страшиться и негодовать, если узнают о нем. Но какой тогда способ маскировки избрать?
Гай Тит Менений задумчиво сидел в своей причудливо обставленной квартире на Парк-авеню и разглядывал только что доставленное письмо.
Созерцание оного отняло у него почти минуту, и он с удивлением обнаружил, что действительно волнуется, размышляя о его возможном содержании. Оттолкнувшись от подлокотников кресла, Гай тремя широкими шагами пересек комнату и, не выпуская конверта, опустился на длинную зеленую кушетку, стоявшую у стены. Растянувшись во весь рост, он аккуратно надорвал конверт кончиком ногтя. Внутри, как он и ожидал, находилось медицинское заключение.
"Дорогой мистер Рисуэл, - прочитал он. - Я вкладываю в этот конверт копию лабораторного исследования по результатам вашего обследования на прошлой неделе. Мне приятно сообщить вам, что результат обследования положительный - (именно так). Учитывая нашу беседу, я уверен, что это заключение будет исключительно приятным для вас и, конечно, для вашей жены. Искренне ваш, Ф. Д. Роуклиф, доктор медицины".
Менений еще раз перечитал письмо, изучил вложенное заключение и не смог удержать радостной улыбки.
После столь многих столетий это была почти разрядка. Он не мог заставить себя радоваться еще сильнее. Он встал и счастливо потянулся.
Итак, мистер Рисуэл, - обратился он к себе самому, - полагаю, это неплохой повод для выпивки.
Выбрав элегантный клубный пиджак, Гай направился к двери, легко распахнувшейся перед ним. Весело насвистывая, он вышел в коридор и, войдя в лифт, нажал кнопку. В голове у него зарождались новые планы и новые мысли.
Это было прекрасное чувство. После двух тысяч лет ожидания он, наконец, достиг зрелости. Он мог иметь ребенка. Наконец-то!
- Добрый вечер, мистер Шулер, - обратился к нему бармен. - Как обычно, сэр?
- Мартини, конечно, - ответил Б. М. Шулер-IV, непринужденно усаживаясь на мягкий стул у стойки бара. Гай Тит, скрывавшийся под личиной Б. М. Шулера-IV, мысленно усмехнулся. Б. М. Шулер-IV всегда пил мартини. И этот мартини должен быть сухим - очень сухим. Причудливые звуки скрипичного концерта Вивальди создавали приятный звуковой фон. Шулер наблюдал за цветным аккомпанементом музыке - водоворотом цветов в такт.
- Добрый день, мисс Вандерпул, - произнес бармен. - Традиционное?
Шулер отпил мартини и обернулся. Девушка появилась неожиданно и села рядом с ним с бесстрастным выражением лица.
- Шарон! - сказал он, как бы ставя в конце восклицательный знак. Она повернулась к нему и улыбнулась, открыв ослепительный ряд безупречных зубов.

- Билл! Я не заметила тебя. Ты уже давно здесь?
- Только что вошел, - ответил Шулер. - Около минуты тому назад.
Бармен поставил перед ней стакан. Она отпила, глядя на Шулера. Он поймал ее взгляд, и его глазами Гай Тит холодно оценил ее в новом свете.
Он встретил ее в Каванаге месяц тому назад и без большого труда занес в свой призовой список. А почему бы и нет? Она была молода, хороша, интеллигентна, в тому же прекрасный компаньон. Здесь были и другие, подобные ей - тысячи других, две тысячи, пять тысяч. Но таких, как она за два тысячелетия он встретил не много.
Только теперь Гай Тит был, наконец, зрелым мужчиной и у него были другие потребности. Нитка бус из девушек, в числе которых была и Шарон, должна была оборваться.
Ему нужна была жена.
- Как поживает лакей с Уолл-стрит? - спросила Шарон. - Все еще зарабатывает деньги быстрее, чем может их потратить?
- Думаю, ты в состоянии сама определить это, - ответил он и заказал еще два мартини. - Не хочешь ли сегодня вечером попасть на концерт?
Оркестр Баха дает бенефис, и мне сказали, что несколько кресел за 300-400 долларов еще свободны...
Так, подумал Гай Тит. Наживка была насажена на крючок. Она обязана дать ответ.
Девушка присвистнула. Это был утонченный свист.
- Я догадываюсь, что это должно быть прекрасно, - произнесла она и опустила глаза. - Но я бы не хотела, чтобы ты понес из-за меня такие расходы, Билл.
- Пустяки, - настаивал Шулер, в то время как Гай Тит продолжал оценивать ситуацию. - Они исполняют Четвертый Бранденбургский концерт и Реноли играет вариации Гольденберга. Так как?
Она встретила его взгляд.
- Извини, Билл. Я уже занята вечером.
Ее тон не оставил у Шулера никаких сомнений в том, что обсуждение этого вопроса надо отложить.
Шулер поднял руку ладонью вперед.
- Ни слова больше! Я должен был знать, что ты уже занята на вечер. - Он сделал паузу, а затем спросил: - Ну, а как насчет завтра? В Лиге драмы будет "Герцогиня Мальфийская" Вебстера.
Молчаливо улыбаясь, он ждал ответа. Действительно, Вебстер давно уже был его любимцем. Гай Тит вспомнил, как он побывал на одном из его первых спектаклей, будучи короткое время на службе в суде короля Якова Первого. В течение следующих трех с половиной веков у него сформировалась привязанность к скрипучей, старой мелодраме.
- И не завтра, - ответила Шарон. - Как-нибудь в другой раз, Билл.
- Хорошо, - согласился он. - Как-нибудь в другой раз.
Он протянул руку и обнял ее за плечи. Они замолчали, прислушиваясь к негромкой музыке Вивальди. Он рассматривал ее высокие, четко очерченные скулы в сиреневом полумраке. Хотелось бы ему знать, способна ли она носить ребенка, которого он хочет так давно.
Она таким образом парировала все его выпады, что это его удивило. Она вовсе не была поражена его показным богатством и культурой. Печально, но это говорило о том, что, возможно, грани характера Шулера неадекватны ее.
"Нет", - подумал он, отвергая эту мысль. Вязкая, медленная мелодия Вивальди растаяла и зазвучало живое аллегро. Нет, у него слишком большой опыт в вычислении граней личности для подгонки к индивидууму, чтобы ошибиться. Он был уверен, что Б. М. Шулер-IV был способен справиться с Шарон.

Во время первых трех столетий его неожиданно долгой жизни Гай Тит вынужден был использовать практику подставных лиц просто для того, чтобы выжить. После падения Рима на какое-то время стало легче, но с наступлением Средних веков ему понадобилось все его искусство, чтобы избежать столкновений с суевериями. Он заботливо создавал серию масок, фальшивых лиц в качестве механизма выживания.
Сколько раз он слышал, как ему говорили в шутку:
- Вы обязаны играть на сцене.
Это попадало в точку. Он был на сцене. Он играл много ролей.
Где-то, в самой глубине, к нем жил Гай Тит Менений, гражданин Рима, отбрасывающий тени, бывшие его многочисленными масками. Но Гай Тит был запрятан глубоко внутри той личности, которая в данный момент, была Б. М. Шулером-IV, а неделю назад - при посещении доктора для окончательного диагноза - Престоном Рисуэлом. Завтра он мог быть Лесли Маг-Грегором, или Сэмом Штельманом, или Филом Карлсоном - в зависимости от обстоятельств, от того, где был Гай Тит и с кем говорил. Была только одна личность, которой он не решился бы быть - это он сам.
И он знал, что не бессмертен. Он был относительно бессмертен. Его жизнь была в большой степени замедлена, и прошло две тысячи лет, прежде чем он стал плодоносным мужчиной. В соответствии с тем, что он узнал в прошлом веке, его долговечность будет передаваться генетически. Поэтому все, что ему было нужно сейчас, так это найти жену, чтобы передать свой дар будущему наследнику.
Было ли это желание определяющим в его жизни? Он не знал. То, что он делал, было рискованно. Хотел бы он знать, что это такое - наблюдать за тем, как его дети и дети его детей сжимаются под бременем лет. "Не очень-то приятно", - подумал он.
Он смотрел ей вслед. Она уклонилась от его атаки весьма искусно. Кто следующая?
Он подумал, что знает.
Бар в Ист-Энде находился в деловой части города и был не очень респектабелен. Гай Тит прошел через вращающуюся дверь и направился к стойке.
- Привет, Сэм. Как дела, парень? - поздоровался с ним бармен.
- Дай-ка мне пива, Джерри.
Бармен привычным жестом пустил бокал с пивом по стойке низкорослому, смуглому мужчине в кожаном пиджаке.
- Все в порядке?
- Не могу жаловаться, Джерри. Как бизнес? - поинтересовался Сэм, поднося бокал ко рту. - Почему бы тебе не поставить автоматы? Они сейчас приносят доход.
- Конечно, Сэм, конечно. А где я достану деньги? С тебя двадцать.
Он взял монету, брошенную Сэмом на стойку и ухмыльнулся.
- По меньшей мере, пиво ты себе можешь позволить.
- Ты меня знаешь, Джерри, - сказал Сэм. - Мой кредит надежен.
Джерри кивнул.
- Достаточно надежен. - Он бросил деньги в кассу. - Джинджер искала тебя, кстати. Что ты имеешь против нее?
- Против нее? Ничего. О чем ты?
Сэм запустил пустой бокал назад бармену.
- Еще пива.
- Она хочет заякорить тебя - ты же знаешь это, не так ли? ухмыльнулся Джерри.
Гай Тит подумал. Она не очень яркая, но может послужить для осуществления его цели. У нее есть достаточно качеств, заслуживающих передачи.
- Привет, Сэмми.

Он повернулся, чтобы взглянуть на нее.
- Привет, Джинджер, - ответил он. - Как дела?
- Неплохо.
Но выглядела она не так хорошо. Светлые волосы были непричесаны, блузка помята и, как обычно, ее зубы были в губной помаде.
- Я люблю тебя, Сэмми, - мягко сказала она.
- Я тоже тебя люблю, - ответил Сэм.
Гай Тит раздраженно подумал:
"Но какие же ее качества мне бы не хотелось передавать? Она крепкий орешек".
- Сэм, - произнесла она, прерывая поток его мыслей, - почему ты приходишь так редко? Мне тебя недостает.
- Послушай, Джинджер, детка, - пояснил Сэм. - Если я женюсь на тебе, ты должна понимать, что я не буду часто торчать дома. Я должен водить грузовик. Мы сможем видеться не более раза-двух в неделю.
Тит потер лоб. Он не был абсолютно уверен, что это именно та девушка, которая ему нужна. Она была энергична, да, но заслуживала ли она чести воспитывать расу бессмертных? У него не было времени удостовериться в этом.
- Женитьба?
Голос блондинки звучал недоверчиво.
- Какого дьявола? Ты посадил меня не на тот грузовик, Сэм. Я не хотела бы связывать себя.
- Конечно, душечка, конечно, - согласился он. - Но я подумал...
Джинджер вскочила.
- Ты должен думать о чем угодно, Сэм. О чем хочешь, но только не о браке.
Она несколько секунд тяжело смотрела на него, в затем повернулась и пошла к выходу.
Сэм угрюмо наблюдал за ней.
Гай Тит оскалился за маской Сэма Штельмана. Она не была обычной девушкой.
Две тысячи лет жизни научили его тому, что женщины непредсказуемы, и он вовсе не был удивлен ее реакцией на его предложение.
Тем не менее он был обеспокоен этой второй, за сегодняшний вечер, неудачей. Неужели его суждения так далеки от оптимальных? Возможно, подумал он, им утеряна жизненно важная возможность личностного проектирования. И ему эта мысль не понравилась.
Уже несколько часов Гай Тит бродил по улицам Нью-Йорка.
Нью-Йорк. Конечно, он был новым. Таким же был Олд-Йорк в Англии.
Менений наблюдал за их ростом из деревень в городах, из городов в метрополии.
Метрополия. Это было греческое слово. Он потратил двенадцать лет, чтобы изучить греческий язык. Спешить было некуда.
Двенадцать лет. И он все еще не был взрослым. Он мог вспомнить, как император увидел знак в небе: "Под сим знаменем победишь". И когда ему было четыреста шестьдесят два года, он все еще был слишком юн, чтобы служить империи.
Гай Тит Менений. Гражданин Рима. Будучи ребенком, он думал, что Рим вечен. Но этого не произошло - Рим пал. Египет, который, как он думал, тоже будет вечен, пал еще быстрее. Он умер, сгнил и сполз в Великую Реку, которая уносит все - и жизнь, и смерть.
Годы и века, расы, племена и народы приходили и уходили. Но их шествие никак не отражалось на Гай Тите.

Он шел на север, свернул влево на Маркет-стрит от Манхеттенского моста. Неожиданно он почувствовал, что устал от ходьбы, и остановил такси.
Дав водителю свой адрес на Парк-авеню, Гай Тит откинулся на спинку сиденья.
Первые века его жизни были тяжелыми. Во-первых, он не рос. В двадцать лет его рост составлял пять футов и девять дюймов. И он все еще выглядел семнадцатилетним.
Через две тысячи лет он оставался таким же. Ему потребовалось немало усилий, чтобы зарабатывать деньги на жизнь. Детям не дают хорошо оплачиваемую работу.
Фактически он перебивался с хлеба на воду, влачил жалкое существование много веков. Но постепенное ослабление христианского запрета в отношении ростовщиков открыло ему путь для накопления достаточных сумм.
В капиталистической системе деньги делают деньги. Если у вас есть терпение, конечно. Время было на стороне Тита.
С развитием свободного предпринимательства он начал действовать весьма активно. И депозит в несколько сотен футов удачно вложенных в выбранную фирму, значительно улучшил его положение. Финансы и расчетливые инвестиции позволили ему вести комфортную жизнь.
Он получил большое удовлетворение от экстраординарного эффекта пакета акций, приобретенных им сто лет назад.
- Приехали, приятель, - объявил таксист.
Гай Тит выбрался из машины и дал ему пятидолларовую банкноту, не ожидая сдачи.
"О, Зевс", - подумал он. - За них я мог бы кутить всю ночь".
В последний раз он напился во время знаменитого биржевого краха в тысяча девятьсот двадцать девятом году. ... Лесли Мак-Грегор распахнул дверь бара "СанМартин" в Гринвич-Виллидж и направился к своему любимому столику в дальнем углу. За ним уже сидели трое посетителей, оживленно беседуя. Лесли махнул рукой и двое мужчин помахали ему в ответ. Девушка улыбнулась и кивнула ему.
- Иди к нам, Лес, - крикнула она, перекрывая приглушенный шум голосов. - Мак только что продал такую историю!
Ее глубокий голос звучал ясно и твердо.
Мак, приземистый крепкий мужчина, сидевший у стены, ухмыльнулся и поднял свой бокал. Лесли не спеша прошел к ним и сел возле Корвина, наиболее странного из всей троицы.
- Продал историю? - повторил Лесли.
Мак кивнул.
- Химерическое ревю, - сказал он. - Небольшую вещицу, которую я назвал "Вырывая факел". Получил не много, но все же это заработок, вы знаете.
- Если кто-то хочет искусство уподобить проституции, - произнес Корвин, - то...
Лесли упрекнул его.
- Не будь занудой. Ведь Мак обязан платить свою ренту. - Затем он повернулся к девушке. - Лоран, можно ли мне поговорить с тобой?
Она отбросила белокурые волосы, падавшие на черный свитер, и улыбнулась еще шире.
- Конечно, Лес, - произнесла она своим необычно глухим, почти мужским голосом. - И что же это за секрет?
"Не секрет", - подумал Гай Тит. - "То, что я хочу, достаточно просто". Долгое время он полагал, что за свое почти бессмертие, он должен понести расплату, и эта расплата - стерильность. Теперь же он знал, что дело просто во времени, и сейчас, наконец, он вступил в период возмужания.
Вставая, чтобы пройти к бару с Лоран, он глянул на свое отражение в пыльном зеркале за стойкой. Он выглядел не старше двадцати пяти лет. Но за последние пятьдесят лет кое-что изменилось. У него никогда не было бороды, не было и хриплого баритона.

Было очень трудно скрывать свое бессмертие. Смена имен, местожительства... Перемены, перемены, перемены. Пока он не узнал, что ему надо изменяться только снаружи. Люди не запоминают лиц. Глаза, уши, нос, рот. Что еще есть на лице? Все лица, практически, похожи. Если только за ним не скрывается личность.
Личность - это как раз то, что выделяется. Она появляется на дисплее, чтобы другие ее видели. И Гай Тит Менений нашел, что две тысячи лет дали ему достаточно опыта для психологически достоверной имитации любой личности, за которую он себя выдавал. Все, что было для этого нужно сменить одежду и имя. Его лицо неуловимо изменялось в соответствии с той личностью, которую он изображал; никто еще не смог узнать его в другом обличье.
Лоран присела на высокий стул у стойки бара.
- Пива, - обратилась она к бармену. - В чем дело, Лес? Что будешь?
Он рассматривал ее волевые черты лица, ее глубоко посаженные, насмешливые глаза.
- Лоран, - мягко произнес Гай, - ты выйдешь за меня замуж?
- Выйти замуж за тебя? За тебя? - она моргнула и улыбнулась. - Выйти замуж? Кто бы подумал? Буржуазный конформист, похожий на всех остальных.
Затем она покачала головой.
- Нет, Лес. Даже если ты шутишь, ты мог бы придумать что-то получше.
Что за глупость?
- Это не шутка, - произнес Лесли, в то время как Гай Тит преодолевал удивление и приходил в себя от шока из-за третьей неудачи.
- Я понимаю тебя, - сказал Лесли. - Забудь об этом. Передай всем привет.
Он поднялся, не допив пива, и пошел к выходу.
Выйдя на улицу Лесли направился к метро. Затем Гай Тит, сбросивший маску, снова поймал такси и назвал свой домашний адрес. Он не видел никаких причин для своих провалов этим вечером. Гай был заинтригован. Как могло случиться, что три абсолютно разных субъекта потерпели столь сокрушительную неудачу?
Он руководил этими тремя девушками с тех пор, как встретил, но сегодня вечером все его серьезные попытки устроить свою семейную жизнь с одной из них завершились полным фиаско. Почему?
- Отвратительный мир, - бросил он таксисту, на мгновение одевая маску Фила Карлсоне, циничного газетчика. - Необыкновенно мерзкий.
Голос его чуть дребезжал.
- Что-то случилось, приятель?
- Сражался со всеми тремя моими девушками. Отвратительно.
- Согласен, - отозвался таксист. Машина свернула на Парк-авеню. - Но взгляни на это с другой стороны, дружище. Кому они нужны?
На мгновение маска спала, и это был уже не Фил Карлсон, а Гай Тит, который сказал:
- Чертовски верно! Кому они нужны?
Он дал таксисту банкноту и покинул машину.
Кому они нужны? Это был хороший вопрос. В мире было полно девушек.
Зачем ему соединять себя с Шарон, или Джинджер, или Лоран? У них были свои хорошие качества - у Шарон светский лоск, у Джинджер - бодрость и энергия, у Лоран - концентрированный интеллектуализм.
Все три были хорошенькими, высокими, привлекательными, короче, вполне приемлемыми. Но тем не менее у каждой не хватало того, что имелось у другой. Никто из них не заслуживал, чтобы за ними убиваться. И если уж на то пошло, то можно было бы подыскать им и вовсе крутые эпитеты.

Никто из них не подходит ему полностью. Но если каким-то образом соединить этих трех длинноногих красоток, эти три личности в одно тело, здесь появится девушка...
Он задохнулся.
Он развернулся на месте и помахал такси, из которого только что вышел.
- Эй, шеф! - крикнул Тит. - Сюда! Обратно в "Сан-Мартин".
Здесь ее не было. Когда Лесли ворвался, он увидел только Корвина, сидевшего в одиночестве и криво ухмыляющегося.
- Где они? Где Лоран?
Коротышка пожал плечами.
- Они ушли минуту назад. Нет, около десяти, не так ли? Они ушли в разные стороны, а меня оставили здесь.
- Благодарю, - бросил Лесли.
"Первая черта", - подумал Тит. Он подбежал к телефону-автомату и набрал справочную, потребовав номер бара в Ист-Энде. После непродолжительных поисков оператор нашел его.
Он набрал номер. Усталое лицо бармена появилось на экране.
- Хэлло, Сэм, - сказал бармен. - Ее не было видно с тех пор, как вы оба вышли отсюда. - Глаза Джерри сузились. - Я никогда прежде не видел тебя так одетым, Сэм.
Гай вдруг припал к полу, пытаясь уйти с экрана.
- Я сегодня гуляю, Джерри, - ответил он и прервал связь.
Джинджер не могли найти, оставалась только Шарон. Он не мог звонить в Каванаг - они не дадут никакой информации ему о своих хозяевах. Поймав другое такси, он понесся через город в Каванаг.
Когда Шулер вошел, Шарон там не было. Ее здесь не было с полудня, сообщил ему официант, после того, как он дал ему банкноту. Шулер выпил пива и вышел.
Гай Тит вернулся в свою квартиру. Он был как натянутая струна, и ему казалось, что он звенит от напряжения. Такого возбуждения он не знал уже века. Когда он зашел в бар третий раз, она сидела у стойки, потягивая коктейль. Шулер сел рядом с ней. Она взглянула на него с удивлением.
- Билл! Приятно видеть тебя снова.
- И тебя тоже, - сказал Гай Тит. - Приятно видеть тебя снова...
Джинджер. Или ты Лоран?
Она побледнела и поднесла пальцы к губам. Затем, прикрыв рот, она сказала:
- Что ты имеешь в виду, Билл? Ты слишком много выпил сегодня?
- Возможно, - ответил Тит. - Я зашел в "Сан-Мартин" перед тем, как прийти сюда, там тебя не было, Лоран. Должен признать твой грудной голос всего лишь трюк. Я выпил с Корвином, а затем направился в Ист-Энд, Джинджер. Тебя там тоже не было. Поэтому, - констатировал он, - оставалось только одно место, где можно было найти тебя, Шарон.
Она долго смотрела на него, а затем спросила:
- Кто ты?
- Лесли Мак-Грегор, - ответил Тит. - А также Сэм Штельман. И Б. М. Шулер. Плюс два или три других человека. Меня зовут Гай Тит Менений, к вашим услугам.
- Я все еще не понимаю...
- Да, это так, - сказал Тит. - Ты умна... но недостаточно. Знаешь, твоя маленькая игра со мной длилась почти месяц. А это непросто - дурачить столько времени мужчину моего возраста.

- Когда ты понял? - тихо спросила девушка.
- Сегодня вечером, когда я увидел, всех вас троих в течение часа.
- Ты...
- Да, я такой же, как ты, - признался он. - Но обязан отдать тебе должное. Я догадался обо всем только по пути домой. Ты использовала мою технику камуфляжа против меня же, и я сумел это определить. Твое настоящее имя?
- Мэри Брэдфорд, - ответила она. - По происхождению я англичанка. Из семейства Плантагенетов. Ты видишь, я действительно пуританка в душе.
Она робко усмехнулась.
- О? Потомок с "Мэйфлауэр"? - поддразнивающе переспросил Тит.
- Нет, - ответила Мэри. - Не потомок. Пассажир. И скажу тебе честно... Я была ужасно счастлива выбраться из Англии и появиться в Плимутской колонии.
Он играл ее пустым стаканом.
- Тебе не нравится Англия? Вероятно, я допустил промах. Ведь я был младшим клерком в суде короля Якова Первого в начале семнадцатого века.
Они хихикнули вместе.
Тит устремил свой взор на нее, его пульс забился сильнее. Она смотрела ему в глаза, и ее глаза лучились смехом.
- Я и не подозревала, что есть еще кто-то, похожий на меня, после некоторого молчания заговорила она. - Это было так странно, я никак не взрослела. Я боялась, что меня сожгут, как ведьму. Я должна была изменяться, все время передвигаться с места на место. Это не было приятной жизнью. Только немного позже... Я радуюсь этим новым временам... И я рада, что ты разгадал меня.
Она протянула руку и коснулась его ладони.
- Я думаю, что никогда не смогла бы стать достаточно сообразительной, чтобы связать тебя, Лесли и Сэма, так как ты связал Шарон, Джинджер и Лоран. Для меня ты играл слишком хорошо.
- За две тысячи лет, - ответил Тит, не обращая внимания, услышит ли его официант или нет, - я не встречал ни одного, похожего на меня. Поверь мне, Мэри, я искал. Я высматривал пристально, и у меня была масса времени для поиска. Даже для того, чтобы найти тебя, скрывающуюся за лицами трех девушек, которых я знал!
Он стиснул ее руку. Последовавшее заявление было вполне логичным завершением их разговора.
- Теперь, когда мы нашли друг друга, - мягко произнес он, - мы можем иметь ребенка. Третьего бессмертного?
Ее охватило ликование.
- Чудесно! - воскликнула она. - Когда мы поженимся?
- Как насчет завтра... - начал он и замолк. Догадка осенила его.
- Мэри?
- Что... Тит?
- Сколько тебе лет, ты говорила? Когда ты родилась? - спросил он.
Она задумалась лишь на мгновение.
- В одна тысяча пятьсот девяносто седьмом году. Мне почти четыреста лет.
Он кивнул, немея от растущего разочарования. Только четыреста лет!
Это значило... это значило, что ей теперь только три года!
- Когда мы поженимся? - повторила она.

- Не торопись, - глухо произнес Тит, его рука бессильно опустилась. - У нас есть еще тысяча сто лет в запасе.
Роберт Силверберг Два сапога - пара
Robert Silverberg. Birds of a Feather (1966). Пер. - Т. Гинзбург.
Изд. "Мир", М., 1990. Сб. "На дальних мирах". - _
Был первый день вербовки на этой планете, и у снятого мной в аренду бюро очередь растянулась на сотни футов. Я видел, слышал и обонял ее, идя сюда из отеля.
Трое моих людей, Очинлек, Стеббинс и Ладлоу, шли впереди, прикрывая меня, как щитом. Вглядываясь в просветы между ними, я оценивал улов.
Экзоты были представлены всех размеров и форм, всех цветов и структур, и каждый мечтал о контакте с Корриганом. В Галактике полным-полно диковинных созданий, но едва ли найдется хоть один вид, способный противиться соблазну выставить себя на показ.
- Запускай их по одному, - велел я Стеббинсу. Я прошмыгнул в бюро, сел за стол и приготовился к приему претендентов.
Планета называлась Мак-Тэвиш-4 (если пользоваться официальным каталогом) или Хрин (если пользоваться местным названием). Про себя я думал о ней как о МакТэвише-4, а публично именовал Хрином. Я за то, чтобы ладить с туземцами.
Напротив моего окна торчал большой, объемный, яркий транспарант:
"ТРЕБУЮТСЯ ВНЕЗЕМНЫЕ!" Мы еще за месяц до прибытия сюда подняли рекламную шумиху, наводняя Мак-Тэвиш-4 такой, к примеру, чепуховиной:
"Хотите посетить Землю - самый изысканный и восхитительный мир в Галактике? Хотите иметь хороший заработок, короткий рабочий день, удовольствие от волнующего шоу на романтической Терре? Если вы инопланетянин, у вас есть надежда попасть в Институт морфологии Корригана.
Нужны только нормальные экзоты. С третьего по пятый день десятого месяца Дж. Ф. Корриган лично будет проводить отбор. Впредь до 2937 года он не посетит Каледонию Кластер, так что не зевайте! Спешите! Вам может открыться богатая и чудесная жизнь!"
Подобная трескотня, переведенная на полтысячи языков, приносит свои плоды. И корригановский институт имеет огромный успех у публики. А как же иначе? Он ведь единственное достойное место, где земляне могут поглазеть на других обитателей Вселенной.
Раздался звонок. Очинлек почтительно доложил:
- Первый претендент готов к приему, сэр.
- Пусть он, она или оно войдет.
Дверь отворилась, и я увидел робкого экзота на веретенообразных ножках с двойными коленками. Это было кругленькое желто-зеленое создание величиной с баскетбольный мяч. Пять рук с двойными локтевыми суставами равномерно распределялись вокруг всего его туловища. Один глаз без век был на темечке, а пять - с веками - по одному на каждой руке. Портрет этот дополнял большой, широко раскрытый беззубый рот.
- Вы мистер Корриган? - раздался неожиданно зычный бас.
- Да. - Я потянулся за бланком анкеты. - Прежде всего мне необходимо получить некоторую информацию о...
- Я с Регула-2, - солидно прогудел он, прежде чем я успел достать бланк. - Мне не нужен специальный уход, и я не разыскиваюсь за нарушение закона какой-либо планеты.
- Ваше имя?
- Лоуренс Р. Фицджералд.
Я кашлянул, стараясь скрыть изумление.

- Вы не могли бы повторить?
- Охотно. Лоуренс Р. Фицджералд. "Р" - это от Раймонда.
- Но ведь при рождении вас не могли так назвать.
Существо, не сходя с места, сделало полный оборот вокруг своей оси: на его планете это эквивалентно улыбке смущения.
- Моего прежнего имени больше не существует. Отныне и навсегда я Лоуренс Р. Фицджералд. Я, понимаете ли, террафил.
Он, можно сказать, был уже принят. Остались только некоторые формальности.
- Вам понятны наши условия, мистер Фицджералд?
- Я буду экспонирован в вашем институте. Вы оплачиваете мои услуги, транспортировку и прочее. Продолжительность ежедневной экспозиции не больше одной трети звездных суток.
- А оклад... э-э... 50 галактических долларов в неделю.
Сферическое создание восторженно захлопало руками - тремя с одной стороны и двумя - с другой.
- Чудесно! Наконец я увижу Землю! Я принимаю условия!
Я вызвал Ладлоу и условным сигналом сообщил ему, что экзот согласен на половинную плату, и Ладлоу увел его подписывать контракт.
Я усмехнулся, довольный собой. Нам требовался зеленый уроженец Регула; имевшийся у нас представитель этой планеты уволился четыре года назад. Но то, что он был нужен нам, вовсе не значило, что мы должны переплачивать ему. Такой поклонник Терры, который даже переименовал себя на земной лад, пошел бы к нам и даром, а то еще и сам заплатил бы за возможность попасть на Землю. Совесть не позволяет мне по-настоящему эксплуатировать экзотов, но и привычки швыряться деньгами у меня нет.
Следующим претендентом был тучный урсиноид с Альдебарана-9. У нас таких урсиноидов было вдоволь, мы были обеспечены ими на несколько десятилетий вперед, так что я в две минуты от него отделался. За ним последовал пухлый синекожий гуманоид с планеты Донована, весивший пятьсот фунтов при росте четыре фута. Парочка таких созданий у нас уже была, но публике эти веселые толстяки по нраву. Я отфутболил его Очинлеку для контракта по умеренной ставке.
Затем явился потрепанный паук с Сириуса, искавший не столько работу, сколько милостыню. Чего у нас действительно перебор - это таких вот серебристых пауков. Я спровадил его за полминуты, не дав ему ни гроша. Не терплю попрошаек.
Поток претендентов не оскудевал. Хрин расположен в самом центре Каледонии Кластер, на перекрестке межзвездных дорог. И мы не напрасно рассчитывали на обильный урожай.
Изоляционизм, утвердившийся с конца XXIX века, помог мне после нескольких лет стажировки на карнавалах в системе Бетельгейзе стать преуспевающим владельцем Института Корригана. В 2903 году Всемирный конгресс объявил Терру заповедником, недоступным для внеземных существ.
Раньше каждый мог посетить Землю. Но с тех пор, как ворота захлопнулись, инопланетянин, чтобы попасть туда, должен был сделаться экспонатом научной коллекции - попросту говоря, зверинца.
Зверинец - вот что на самом деле представляет собой Институт морфологии Корригана. Но мы не отлавливаем экзотов; мы зазываем их, и они летят к нам тучами. Каждому хочется хоть разок повидать Землю, а это для них единственный путь.
Коллекция у нас не очень большая. Перед этой экспедицией мы имели 690 экзотов, представляющих 298 внеземных высокоразвитых форм жизни. Моя цель - иметь 500 таких форм. Тогда я смогу сидеть спокойно, и пусть конкуренты догонят меня, если смогут!
После часа напряженной работы мы имели одиннадцать новых контрактов. За то же время мы отвергли дюжину урсиноидов, пятьдесят рептилий - аборигенов Хрина, семь пауков с Сириуса и не меньше девятнадцати хлородышащих проционитов в скафандрах.

К сожалению, мне пришлось отказаться и от предложенного хринским агентом уроженца Веги, который украсил бы нашу коллекцию. Эти четырехсотфутовые и страшные на вид экзоты - по натуре кроткие и милые создания, но пойди прокорми такого, если ему ежедневно надо подавать буквально тонны свежего мяса.
- Примем еще одного, - сказал я Стеббинсу, - чтобы до ленча иметь для ровного счета дюжину.
Он как-то странно поглядел на меня и кивнул. Вошел следующий претендент. Я окинул его долгим и пристальным взглядом, а потом посмотрел еще раз, не понимая, что это за шутки. Насколько я мог судить, он был самым натуральным землянином.
Вошедший, не дожидаясь приглашения, сел напротив меня и закинул ногу на ногу. Высокий, необычайно худой, со светло-голубыми глазами и пепельными волосами, он, несмотря на чистую и достаточно приличную одежду, выглядел довольно убого. Заговорил он на обыкновенном земном языке:
- Я насчет места в вашей коллекции, мистер Корриган.
- Здесь какое-то недоразумение. Нас интересуют только инопланетяне.
- Я Илдвар Горб с планеты Ваззеназз-13.
Я и сам не прочь иногда подурачить публику, но не люблю, чтобы дурачили меня.
- Вот что, приятель, я занят и мне не до шуток. Не рассчитывайте также и на мою щедрость.
- Я пришел не за подаянием. Я ищу работу.
- Тогда поищите ее в другом месте. И не отнимайте у меня времени. Вы такой же землянин, как и я сам.
- Я никогда не был ближе чем в двенадцати парсеках от Земли, невозмутимо заявил он. - Я представитель единственного в Галактике вида, идентичного земному. Ваззеназз-13 - малоизвестная планета в Крабовидной туманности. Случайно эволюция пошла там по тому же пути, что и на Земле.
Так разве я не подхожу для вашего цирка?
- Нет. И это не цирк. Это...
- Научный институт. Простите, я обмолвился.
Было что-то привлекательное в этом наглом мошеннике. Должно быть, я угадал в нем родственную душу. Поэтому и не выгнал его взашей, а даже подыграл ему:
- Где это вы в вашем захолустье научились так хорошо говорить по-английски?
- Я не говорю. Я телепат; но я не читаю чужие мысли, я проецирую свои.
Я передаю вам символы, а уж вы преобразуете их в слова.
- Ловко, мистер Горб! - Я с усмешкой покачал головой. - Вы мастак на выдумки, но я на них не куплюсь. Для меня вы просто Сэм Джонс или Фил Смит, севший на мель вдали от родины. Вам нужен бесплатный проезд на Землю. Не выйдет! Спрос на экзотов с Ваззеназза-13 в данный момент отсутствует. Прощайте, мистер Горб!
Он нацелил на меня палец и сказал:
- Вы совершаете большую ошибку. Я для вас находка. Представитель неизвестного доселе вида, ничем не отличающегося от земного! Посмотрите на мои зубы. Ну чем не человеческие? И...
Я отшатнулся от его разинутого рта.
- Прощайте, мистер Горб!
- Я ведь прошу у вас только контракта, Корриган. Это не так уж много. Я буду прекрасным экземпляром. Я... - _Прощайте, мистер Горб_!
С укоризной поглядев на меня, он встал.
- Я думал, вы человек с головой, Корриган. Подумайте хорошенько. Может, вы пожалеете о своей поспешности. Я загляну сюда еще разок, чтобы дать вам возможность исправить ошибку.

Когда дверь за ним закрылась, я невольно улыбнулся. Это был лучший финт, какой я когда-либо видел: человек притворяется инопланетянином, чтобы получить работу!
Но, отдавая ему должное, я не намеревался уступать. Нет планеты Ваззеназз-13, и во всей Галактике только один человеческий род - на Земле.
Нужна была по-настоящему серьезная причина, чтобы я обеспечил попавшему в беду землянину бесплатный проезд домой.
Я не знал тогда, что еще до исхода дня у меня появится такая причина.
Вместе с полным коробом неприятностей.
Первый предвестник беды возник после ленча в образе каллерианина. Я завернул уже трех новых урсиноидов, нанял какое-то мыслящее растеньице с Майцена и отказал чешуйчатому псевдоармадилу из созвездия Дельфина. Едва этот опечаленный армадил выкатился, как ко мне без доклада ворвался каллерианин.
Огромный даже для своего вида - примерно девяти футов ростом и с тонну весом, - он прочно расставил свои три ноги, вытянул в каллерианском приветствии массивные руки и гаркнул:
- Я Ваяло Хираал, полноправный гражданин Каллера-4. Вы немедленно подпишете со мной контракт.
- Садитесь, полноправный гражданин Хираал. Я привык сам принимать решения.
- Вы обеспечите мне контракт!
- Может, все-таки присядете?
Он угрюмо отозвался:
- Я постою.
- Как угодно. - В моем столе имелись некоторые замаскированные приспособления: с иными собеседниками без этого не обойтись. Я сжал пальцами спуск разбрызгивателя, просто на всякий случай.
Каллерианин стоял неподвижно. Все они волосатые создания, а этот был весь покрыт жесткой, густой шерстью, точно голубым ковром. Только сквозь две дырочки в сплошном меховом покрывале злобно горели глаза. На посетителе был национальный наряд: короткая юбочка, пояс и неизменный у этого народа бластер.
Я сказал:
- Вы должны понять, полноправный гражданин Хираал, нашему институту не требуется больше нескольких представителей одного вида. В частности, каллериане нам сейчас не нужны, потому что...
- Вы возьмете меня, или у вас будут неприятности!
Я развернул перед ним инвентарную опись, в которой значилось уже четверо каллериан, то есть больше, чем достаточно.
Глаза-бусинки сверкнули еще ярче.
- Да, у вас четверо представителей клана Вердрокх! И ни одного из клана Герсдринн! Три года я ждал случая отомстить за такое оскорбление благородного клана Герсдринн!
При слове "месть" я приготовился окатить каллерианина липкой пеной, едва он схватится за свой бластер. Но он только проревел:
- Я дал страшную клятву, землянин! Возьми меня на Землю, пусть у тебя будет один Герсдринн, не то жди беды!
Как всякий честный жулик, я человек принципиальный, и один из моих основных принципов - не позволять себя запугать.
- Глубоко сожалею, что непреднамеренно нанес обиду вашему клану, гражданин Хираал. Примите мои извинения!
Он молча пялился на меня. Я продолжал:

- Прошу вас верить, что я заглажу эту обиду при первой возможности.
Сейчас мы не в силах ничего сделать. Но я отдам предпочтение клану Герсдринн, как только вакансия...
- Нет. Вы примете меня сейчас.
- Это невозможно, гражданин Хираал. Наш бюджет...
- Вы пожалеете! Я пойду на крайние меры!
- Угрозами вы ничего не добьетесь, гражданин Хираал. Даю слово связаться с вами, как только в нашем предприятии будет место для еще одного каллерианина. А сейчас, прошу вас... там ведь еще другие ждут...
По-вашему, быть экспонатом в зверинце оскорбительно, но у большинства внеземных форм это считается честью. И мы никогда не могли быть уверены, что контракт с данным экзотом не окажется обидой для каких-то его соплеменников.
Я нажал на кнопку сигнала тревоги, вмонтированную в стол, и Очинлек и Ладлоу одновременно возникли в дверях справа и слева от меня. С льстивыми уговорами они вывели громадного каллерианина. Он, хоть и продолжал честить нас на все корки, физического сопротивления не оказал, не то от взмаха его лапищи мои охранники пролетели бы до другого города.
Я отер пот со лба и хотел просигналить Стеббинсу, чтобы он вызвал следующего. Но прежде чем я дотянулся до кнопки, дверь с шумом распахнулась, и стремглав вбежал крохотный экзот, преследуемый разгневанным Стеббинсом.
- А ну пошел вон!
- Стеббинс? - мягко произнес я.
- Простите, мистер Корриган. Я только на секунду отвернулся, как он уже...
- Пожалуйста, пожалуйста! - умоляюще пропищал малыш. - Мне необходимо побеседовать с вами, уважаемый сэр!
- Не его очередь, - запротестовал Стеббинс. - Там не меньше пятидесяти впереди него.
- Ладно, - сказал я устало. - Раз он уже здесь, я приму его. А вообще надо быть внимательнее, Стеббинс.
Стеббинс вышел с опущенной головой.
Экзот имел жалкий вид. Это был похожий на белку стортулианин ростом около трех футов. Его мех, которому полагалось быть глянцево-черным, посерел и потускнел; печальные глаза слезились; хвост повис. И как ни старался он повышать голос, я слышал лишь слабое хныканье.
- Покорнейше прошу прощения, достопочтенный сэр. Я со Стортула-12, и я истратил все до последнего гроша, чтобы попасть на Хрин и обратиться к вашей милости.
Я сказал:
- Лучше я сразу сообщу вам, что стортулиан у нас полный комплект. Мы имеем особей как мужского, так и женского пола и...
- Это мне известно. Женская особь - случайно не Тайресс?
Я заглянул в инвентарную опись.
- Да, это ее имя.
У маленького экзота вырвался душераздирающий стон:
- Это она! Она!
- Боюсь, у нас нет места для...
- Вы меня не совсем поняли. Тайресс... Она... была... моей собственной, навеки связанной со мной супругой, моим утешением и моей радостью, моей жизнью и моей любовью.

- Странно. Три года назад, когда мы заключали с ней контракт, она сказала, что не замужем. Здесь так и написано.
- Она солгала! Она покинула мою норку, завороженная мечтой о Земле. А наши священные обычаи не дозволяют мне жениться снова. Я обречен на одиночество до конца жизни. Я увядаю, я чахну от тоски по ней. Вы должны взять меня на Землю!
- Но...
- Мне необходимо увидеть ее и этого ее бесчестного любовника. Я должен урезонить ее. Землянин, неужели вы не понимаете, что я должен вновь пробудить в ней пыл? _Я должен привезти ее назад_!
Лицо мое сделалось каменным.
- Значит, вы вовсе не намерены работать у нас - вам надо просто попасть на Землю?
- Да, да! Найдите кого-нибудь другого с нашей планеты, если вам надо!
Верните мне мою жену, землянин! Неужели у вас нет сердца?
Сердце у меня есть, но второй мой принцип - не поддаваться сантиментам.
Мне было жаль это создание с его семейными невзгодами, но я не собирался из-за какой-то там инопланетной белки жертвовать своей выгодой, а уж о том, чтобы возить кого-то за свой счет, и говорить нечего!
Я сказал:
- Не представляю, что мы можем сделать. Закон категорически запрещает провоз на Землю инопланетян, кроме как для научных целей. И могу ли я, заведомо зная, что ваша цель не связана с наукой, поступиться своей совестью?
- Но...
- Конечно, нет, - не давая ему опомниться, продолжал я. - Возможно, если бы вы просто попросили меня о контракте, я из жалости пошел бы вам навстречу. Однако вам зачем-то понадобилось изливать мне свою душу.
- Я думал, моя искренность тронет вас.
- Она меня тронула. Но ведь сейчас вы, по существу, толкаете меня на преступное мошенничество. Нет, дружище, на это я пойти не могу. Мне слишком дорога моя репутация, - с чувством заключил я.
- Так вы мне отказываете?
- Сердце мое разрывается, но взять вас я не могу.
- Тогда, может быть, вы отошлете назад мою жену?
В контракте всегда имеется оговорка, позволяющая мне отделаться от нежелательного экзота. Для этого достаточно заявить, что он не представляет больше научного интереса. Правительство тут же вернет его на родную планету. Но я не собирался проделывать это недостойный трюк с нашей стортулианкой.
Я сказал:
- Я спрошу ее, хочет ли она вернуться назад. Но не стану отсылать насильно. Может быть, ей лучше на Земле.
Он весь съежился и, едва сдерживая слезы, поплелся к двери, безвольно, как тряпка. По конец он уныло сказал:
- Итак, надежды нет. Все пропало. Я никогда больше не увижу радость моего сердца. Всего хорошего, землянин!
Он так разжалобил меня, что я и сам едва не заплакал. Некоторая совесть у меня есть, и мне было не по себе от предчувствия, что это создание из-за меня покончит самоубийством.
Следующие пятьдесят претендентов не причинили нам хлопот. Затем жизнь снова начала осложняться.

Девятерых из пятидесяти мы приняли. Остальные по той или иной причине не подошли и достаточно спокойно это восприняли. Общий итог за день приближался к двум дюжинам.
Я начал уже забывать и возмущенного каллерианина и историю с неверной стортулианкой, когда ко мне снова неожиданно явился так называемый Илдвар Горб с несуществующего Ваззеназза-13.
- А вы как сюда попали? - требовательно спросил я.
- Ваш человек не туда смотрел, - весело откликнулся он. - Ну как, не изменили еще своего решения насчет меня?
- Убирайтесь, пока я не велел вас вышвырнуть.
Горб пожал плечами.
- Раз вы не изменили своего решения, я изменю постановку вопроса. Не хотите верить, что я с Ваззеназза-13, я согласен признать себя землянином и поступить к вам на работу.
- Мне все равно, что вы сочините. Убирайтесь или... -...вы велите меня вышвырнуть. Ладно, ладно. Дайте мне только полсекунды. Корриган, мы с вами оба не дураки, но тот малый, что стоит за дверью, - дурак. Он не умеет обращаться с инопланетянами. Сколько их вошло к вам сегодня без вызова?
Я сердито глянул на него.
- Чертовски много.
- Видите? Он не годится. Что, если вы уволите его и возьмете на это место меня? Я полжизни провел вне Земли; я знаю об инопланетянах все, что можно о них знать. Я вам пригожусь, Корриган.
Я глубоко вздохнул и поднял глаза к потолку.
- Слушайте, Горб, или как вас там, у меня был трудный день. Один каллерианин почти угрожал мне убийством, и один стортулианин, возможно, из-за меня покончит с собой. У меня есть совесть, и она не дает мне покоя.
Поймите: я хочу только одного - поскорее со всем разделаться и убраться отсюда. Так что не путайтесь у меня под ногами. Мне не нужны ни новые сотрудники, ни - на случай, если вы снова вспомните о своем инопланетном происхождении - экзоты с Ваззеназза-13. Ну, уберетесь вы или...
В этот момент дверь снова распахнулась, и ко мне вломился Хираал, каллерианин, закутанный с головы до пят в блестящую фольгу и с длиннющей шпагой вместо прежнего бластера. Стеббинс и Очинлек, уцепившись за пояс гиганта, беспомощно волочились сзади.
- Извините, шеф, - просипел Стеббинс. - Я пытался...
Но Хираал, остановившись прямо напротив меня, заглушил его своим рыком:
- Землянин, ты нанес клану Герсдринн смертельную обиду!
Я обеими руками вцепился в разбрызгиватель, чтобы пустить его в ход при первом намеке на действительную агрессию.
Хираал гремел:
- Ты повинен в том, что сейчас произойдет. Я сообщил властям, и ты ответишь за гибель разумного существа! Горе тебе, земная обезьяна! Горе тебе!
- Осторожно, шеф! - завопил Стеббинс. - Он собирается...
Прежде чем мои непослушные пальцы смогли нажать на спуск, Хираал, взмахнув шпагой, с дикой яростью пронзил себя насквозь и ничком упал на ковер. Клинок фута на два торчал из его спины, а по ковру медленно растеклось пятно синеватолиловой крови.
Я не успел еще среагировать на это неожиданное харакири, как дверь снова отворилась, пропуская трех скользких рептилий с зелеными перевязями - форма местной полиции. Выпученные золотистые глаза обратились сначала на лежавшую на полу фигуру, а затем на меня.

- Вы Джи-Эф Корриган? - спросил командир отряда.
- Д-да.
- Мы получили жалобу на вас. Заявитель указал... -...что ваше неэтичное поведение служит непосредственной причиной безвременной гибели разумного существа, - подхватил второй хринский полисмен.
- И вот доказательство, - снова вступил запевала, - труп несчастного каллерианина, несколько минут назад жаловавшегося на вас.
- А посему, - сказала третья ящерица, - наш долг арестовать вас и наказать штрафом в размере ста тысяч галактических долларов или тюремным заключением сроком на два года.
- Постойте! - вспылил я. - Выходит, каждый может явиться сюда с другого конца Вселенной и выпустить из себя кишки, а мне за это отвечать?
- Таков закон. Вы отрицаете, что своим упорным отказом на просьбу покойного вызвали эту прискорбную кончину?
- Ну... нет... однако...
- Невозможность отрицать является признанием. Вы виновны, землянин.
В изнеможении закрыв глаза, я пытался найти выход из создавшегося положения. Я мог бы, конечно, наскрести сотню тысяч долларов, но такая непредвиденная трата все же чувствительно отразилась бы на моем годовом доходе. И я содрогнулся при мысли, что в любую минуту сюда может явиться еще и тот малыш-стортулианин, чтобы тоже прикончить себя в моем бюро. Что же, мне так и платить по сто тысяч за каждое самоубийство? Да при подобных расценках я буду разорен еще до захода солнца!
Мои кошмарные размышления были прерваны появлением самого стортулианина. Пронырнув в открытую дверь, он застыл у порога. Трое хринских полисменов и трое моих ассистентов на миг забыли о мертвеце и повернулись к вновь вошедшему.
Я уже предвидел нескончаемые конфликты со здешним законодательством и твердо решил никогда больше не приезжать сюда, а если уж придется, заранее надежно оградить себя от помешанных.
Стортулианин душераздирающим тоном объявил:
- Жизнь лишилась смысла. Мне не на что больше надеяться. Остается только одно.
У меня мороз побежал по коже при мысли о новой сотне тысяч, брошенной кошке под хвост.
- Остановите его кто-нибудь! Он убьет себя! Он...
И тут кто-то прыгнул на меня, нокаутировал и свалил под стол.
Грохнувшись головой об пол, я, должно быть, на несколько секунд потерял сознание.
Когда я понемногу пришел в себя, в стене за моим столом зияла огромная дыра, на полу валялся дымящийся бластер, а трое хринских полисменов сидели верхом на обезумевшем стортулианине. Человек, назвавшийся Илдваром Горбом, встал, отряхнулся и помог встать мне.
- Сожалею, что вынужден был блокировать вас, Корриган. Но дело в том, что этот стортулианин намеревался покончить не с собой, а с вами.
Кое-как я добрался до своего кресла. Осколок, отлетевший от стены, пробил надувное сиденье. Удушливо пахло жженым пластиком. Полицейские надежно фиксировали отчаянно сопротивлявшегося маленького экзота, заворачивая его в прочную сетку.
- Я вижу, вы напрасно считаете себя знатоком стортулианской психологии, Корриган, - небрежно бросил Горб. - Самоубийство у них полностью исключается. И, если они попадают в беду, они убивают виновника этой беды.
В данном случае речь шла о вас.
Я хихикнул - не потому, что развеселился, просто это была разрядка после тяжкого напряжения.

- Забавно, - сказал я.
- Что именно? - спросил мнимый ваззеназзианин.
- Грозный верзила Хираал убил себя, а жалкий и кроткий с виду малыш-стортулианин едва не лишил меня головы. - Я вздрогнул. - Спасибо, что вы меня блокировали.
Я свирепо зыркнул на хринских полисменов.
- Ну? Чего вы ждете? Уберите этого сумасшедшего звереныша! Или убийство не противоречит местным законам?
- Он понесет заслуженное наказание, - спокойно ответствовал командир хринских копок [коп - полицейский (сленг)]. - Но как насчет мертвого каллерианина и штрафа в... -...сотню тысяч долларов. Знаю! - гаркнул я и повернулся к Стеббинсу.
- Свяжись по телефону с консульством Терры. Пусть пришлют советника по правовым вопросам. Узнай, нельзя ли как-нибудь выкрутиться из этой заварухи.
- Слушаюсь, шеф. - Стеббинс направился к видеотелефону.
Горб преградил ему дорогу.
- Стойте! Консульство не может вам помочь. Могу я.
- Вы? - спросил я.
- Я могу вызволить вас дешевле. - Насколько дешевле?
Горб задорно усмехнулся.
- Пять тысяч наличными плюс контракт на роль экзота. Деньги, конечно, вперед. Ну разве не лучше для вас раскошелиться таким образом, чем платить сотню тысяч?
Я с сомнением посмотрел на него. Особых надежд на консульство Терры я не питал; они там избегали вмешиваться в местные конфликты, разве что дело было понастоящему серьезным, и по прошлому опыту я знал, что никакой чиновник не станет беспокоиться из-за моего кошелька. Но, с другой стороны, доверять этому проныре было рискованно.
- Знаете что, - сказал я наконец, - я согласен на сделку, но и пять тысяч и контракт я гарантирую вам, только если вы меня выручите. Никаких авансов!
Горб пожал плечами.
- Что я теряю?
Прежде чем полицейские успели вмешаться. Горб подскочил к неподвижному каллерианину и с силой пнул его в бок.
- Вставай, мошенник! Хватит симулировать! Тут дураков нет!
Хриниане, бросив связанного агрессора, кинулись к Горбу.
- Прошу прощения, - мягко начал один из них, - но так не положено обращаться с мертвыми.
Горб сердито обернулся к нему.
- С мертвыми - может быть, но этот тип не мертв! - Наклонившись к огромному, как тарелка, уху каллерианина, он громко сказал: - Кончай волынку, Хираал! Эй, ты, гора мяса, _твоя мать прислуживает клану Вердрокх_!
Мнимый покойник дернулся так, что пол задрожал, и, выдернув из своего тела шпагу, угрожающе взмахнул ею. Но, пока он вставал на ноги, Горб был уже возле брошенного стортулианином бластера, поднял его и ловко нацелил прямо в шею гиганта. Тот с ворчанием опустил шпагу.
У меня голова пошла кругом. До сих пор я считал, что неплохо разбираюсь в этих инопланетянах, но сегодня многое оказалось для меня совершенно новым.
- Я не понимаю. Как могло...
Полицейские с досады посинели.

- Тысяча извинений, землянин! Похоже, здесь ошибка.
- Похоже, - спокойно заметил Горб, - здесь групповое мошенничество.
Я снова полностью овладел собой.
- Хотели просто надуть меня на сотню тысяч? Вот так ошибочка! Скажите спасибо, что я незлопамятен. Не то сидеть бы вам всем в кутузке за попытку обжулить землянина! Вон отсюда! Живо! И заберите с собой этого горе-самоубийцу!
Они выкатились - выкатились быстро и с извинениями. Они пытались надуть землянина, а это дело нешуточное. Спеленутого стортулианина они унесли с собой. Воздух как будто стал чище, и все вернулось на свои места. Сделав знак Очинлеку, чтобы тот закрыл дверь, я вопросительно посмотрел на Горба.
- Ну вот. А теперь объясните мне, как он это проделал? - Я ткнул пальцем в сторону каллерианина.
Горб откровенно наслаждался ситуацией.
- Каллериане из клана Герсдринн усиленно тренируются, закаляя свою волю и полностью подчиняя ей свой организм. В Галактике мало кому известно, что они в совершенстве владеют своим телом. Они способны на целые часы останавливать у себя кровообращение и задерживать все нервные рефлексы, в точности имитируя картину смерти. Ну и, конечно, когда Хираал пронзал свое тело шпагой, он не задел ни одного из жизненно важных органов.
Каллерианин, все еще стоявший под дулом бластера, пристыженно поник головой.
- Так... Хотел, значит, одурачить меня, а? Сговорился с этими копами и симулировал самоубийство?
На его рану все еще было страшно смотреть, хотя понемногу она уже стала затягиваться.
- Я глубоко раскаиваюсь, землянин. Я опозорен навеки. Будь милостив, уничтожь меня, недостойного.
Предложение выглядело заманчиво, но как человек деловой я задумал уже кое-что получше.
- Нет, я тебя не уничтожу. Скажи, как часто ты можешь повторять этот трюк?
- Ткани полностью регенерируют через несколько часов.
- Как ты насчет того, чтобы убивать себя каждый день, Хираал? И дважды по воскресеньям?
- Ну, - не без опаски ответил он, - ради чести моего клана, пожалуй...
- Босс, вы хотите... - начал Стеббинс.
- Заткнись. Я беру тебя, Хираал... 75 долларов в неделю плюс издержки.
Стеббинс, укажи в контракте, что Хираал обязуется инсценировать самоубийство от пяти до восьми раз в неделю.
Я чувствовал себя на подъеме. Нет ничего приятнее, чем обратить мошеннический трюк в сенсационное зрелище.
- Вы ничего не забыли, Корриган? - с тихой угрозой спросил Илдвар Горб.
- Кажется, у нас с вами было свое соглашеньице.
- О! Да. - Я облизал губы и посмотрел по сторонам. При стольких свидетелях отступать было невозможно. Я должен был выписать чек на пять тысяч и взять Горба на роль экзота. Если только... - Секундочку! - сказал я. - Чтобы вас допустили на Землю в качестве экзота, вы должны будете доказать свое инопланетное происхождение.
Он с усмешкой вытащил кипу документов.
- Бумаги у меня в полном порядке, все печати на месте, а тот, кто захочет доказать, что они фальшивые, должен будет сначала найти Ваззеназз-13!

Только когда оба контракта были уже составлены и подписаны, мне вдруг пришло в голову, что разыгравшиеся здесь недавно события имели, возможно, еще более глубокую подоплеку, чем та, что вскрылась при развязке. Уж не был ли сам Горб застрельщиком всего дела? Не он ли подлинный автор и постановщик спектакля с участием Хираала и полисменов?
Да, это было вполне возможно. И в таком случае я, значит, попался, как последний болван, которого я сам когда-либо надувал.
Следя за своим лицом и тщательно соблюдая непроницаемость игрока в покер, я дал себе клятву, что этот Горб, или как там его на самом деле зовут, у меня поплачет - придется-таки ему исполнять предусмотренную контрактом роль экзота!
Мы покинули Хрин в конце недели, просмотрев больше тысячи инопланетян и отобрав пятьдесят двух. Теперь в нашем зверинце - простите, институте было 742 экзота, представляющих 326 различных внеземных видов разумных существ.
Илдвар Горб (признавшийся, что он Майк Хиггинс из Сан-Луиса) был для нас на обратном пути главной опорой. Он действительно знал об инопланетянах все, что только можно было знать о них.
Услыхав, что я отверг четырехсотфунтового вегианина из-за чрезмерных расходов на его содержание, Горб-Хиггинс через агента с Веги моментально раздобыл оплодотворенное яйцо, весившее не больше унции, и заверил меня также, что детеныша можно будет без труда приучить к растительной пище.
Горб-Хиггинс чрезвычайно облегчил мне жизнь на все время этого шестинедельного путешествия с пятьюдесятью двумя внеземными созданиями, чуть не каждому из которых требовалась своя диета. Впрочем, главные трудности создавала неуживчивость этих существ, их взаимное недовольство, обиды из-за ущемленного самолюбия и прочие дурацкие претензии.
Каллерианин, например, желал непременно получить место на левом борту, зарезервированном нами для экзотов более легкого веса.
- Путешествие будет совершаться в гиперпространстве, - заверил упрямого каллерианина Горб-Хиггинс. - У нас будет обратная космическая полярность.
- Чего? - растерялся Хираал.
- Обратная космическая полярность. То есть, заняв койку на левом борту, вы фактически всю дорогу будете справа!
- Вот как! Я не знал. Спасибо, что объяснили.
И он с благодарностью принял отведенную ему каюту.
Поистине Хиггинс умел находить с этими созданиями общий язык. Мы рядом с ним выглядели просто жалкими любителями, а ведь я больше пятнадцати лет занимался этим делом!
Каким-то образом он всегда оказывался на месте, где бы и из-за чего ни вспыхнула ссора. Необычайно вздорный норвиннит прицепился к паре с Вэньяна, которая, по его мнению, вела себя недостойно. Однако Горб убедил возмущенного экзота, что в туалете подобное поведение естественно. В общем он был прав, но я ни за что не додумался бы до такого сравнения.
Я мог бы привести еще полдюжины примеров, когда Горб-Хиггинс с его тонким пониманием психологии инопланетян избавлял нас от досадных конфликтов. Впервые в мое окружение затесался человек, у которого, как и у меня, варил котелок, и меня это начинало беспокоить.
Я основал институт в начале 2920-х годов на мои собственные средства, накопленные в предприятии по сравнительной биологии на Бетельгейзе-9, и позаботился о том, чтобы остаться единоличным владельцем и дальше. В штат я набирал людей старательных, но не блещущих умом - таких, как Стеббинс, Очинлек и Ладлоу.
Теперь же я пригрел на своей груди змею. Илдвар Горб (Майк Хиггинс) умел думать собственной головой. У него была цепкая хватка, и он не упускал своей выгоды. Мы с ним были птицами одного полета. И я сомневался, что для двоих, таких как Хиггинс и я, в нашей кормушке хватит места.
Перед самым приземлением я позвал его, угостил несколькими стаканчиками бренди, а затем приступил к делу:

- Майк, во время путешествия я наблюдал, как ловко вы управляетесь с экзотами.
- С другими экзотами, - подчеркнул он. - Я ведь тоже один из них.
- Ваш статус инопланетянина придуман, чтобы миновать иммиграционные рогатки. Но у меня есть к вам предложение, Майк.
- Что же, предлагайте.
- Я уже староват, чтобы и дальше мотаться по космосу, - сказал я. - До сих пор я сам возился с вербовкой, но лишь потому, что не мог доверить эту работу никому другому. Однако вы, мне думается, с ней справитесь. - Я загасил сигарету и взял новую. - Знаете что, Майк, я разорву наш прежний контракт и зачислю вас в штат с окладом вдвое выше прежнего. Вы будете объезжать планеты и подбирать для нас новый материал. Ну, что вы на это скажете?
Контракт у меня был уже заготовлен, и я протянул его через стол. Но Хиггинс, мило улыбаясь, накрыл мою руку своей.
- Бесполезно.
- Как? Даже за двойную плату?
- Скитаний с меня хватит, - сказал он. - Не стоит больше повышать цену.
Я хочу только прочно осесть на Земле, Джим. Деньги меня мало интересуют.
Честное слово!
Это было очень трогательно и очень неправдоподобно, но делать было нечего. Отвязаться от него таким путем я не смог. Пришлось тащить его с собой на Землю.
Иммиграционные власти усомнились в его бумагах, но он так умно все обставил, что опровергнуть его легенду насчет Ваззеназза-13 было невозможно.
Хираал у нас теперь один из ведущих исполнителей. Ежедневно в два часа пополудни он демонстрирует перед публикой самоубийство, а затем под звуки фанфар воскресает снова. Четверо других каллериан, попавших к нам раньше, отчаянно завидуют его популярности, но сами они этому трюку не обучены.
Однако гвоздем программы, бесспорно, является обаятельный мошенник Майк Хиггинс. Он объявлен у нас представителем единственного инопланетного мира, идентичного земному, и хотя мы хорошо ему платим, выгода нам от него немалая.
Забавно, что в нашем редкостном зрелище публику больше всего интересует Человек, но уж таков этот зрелищный бизнес!
Через пару недель после нашего приезда Майк отколол новый номер: нашел где-то белокурую красотку, которая выступает теперь вместе с ним как женщина с Ваззеназза. Ему так веселее, ну и сама по себе идея тоже, конечно, не глупа.
Он вообще чересчур умный. Я уже говорил, что ценю толковых мошенников, - примерно так, как иные ценят хорошее вино. Но лучше бы мне оставить Илдвара Горба на Хрипе, чем заключать с ним контракт.
Вчера он после представления заглянул ко мне. На лице его была та милая улыбка, которая появляется у него всякий раз, когда он что-то затевает.
Он, как обычно, пропустил стаканчик, а затем сказал:
- Джим, у меня был разговор с Лоуренсом Р. Фицджералдом.
- С кем? А-а, это тот зеленый мячик с Регула?
- Он самый. Оказывается, он получает только 50 долларов в неделю. И у многих других ребят тоже очень низкий заработок.
Под ложечкой у меня заныло от дурного предчувствия.
- Майк, если вы желаете прибавки - я ведь не раз говорил, как высоко я вас ценю, - хотите накину еще двадцатку в неделю?
Он протестующе поднял руку.
- Речь идет не о моей прибавке, Джим.

- О чем же тогда?
Улыбка его стала еще шире.
- Вчера вечером мы устроили небольшое собрание и... в общем, организовались в союз. Меня ребята выбрали лидером. Я хотел бы обсудить с вами вопрос о повышении заработной платы всем экзотам.
- Вы шантажист, Хиггинс, ну как я могу...
- Спокойно. Вам ведь не понравится, если на несколько недель придется прикрыть всю лавочку?
- Вы хотите сказать, что устроите забастовку?
Он пожал плечами.
- Если вы меня к этому вынудите. Как иначе могу я защищать интересы членов профсоюза?
Я, конечно, еще поторговался, но в конце концов он выжал из меня прибавку для всей компании, прозрачно намекнув, что скоро поставит вопрос о новом повышении. Он не скрыл, впрочем, что готов дать мне возможность откупиться. Он хочет стать моим компаньоном и получать свою долю прибылей.
В этом случае он в качестве члена правления должен будет отказаться от профсоюзной деятельности. И, значит, я не буду иметь в его лице противника.
Но я буду иметь Хиггинса в самом центре предприятия, а он ведь не угомонится, пока совсем не вытеснит меня.
Однако ему меня не одолеть! Не для того я всю жизнь упражнялся в обмане и надувательстве! По-настоящему ловкий человек покажет себя, было бы только за что зацепиться! Я дал такую возможность Хиггинсу. Теперь он дает ее мне.
Он вернется через полчаса за ответом. Что же, он его получит. Я намереваюсь воспользоваться той самой лазейкой, которую он оставил мне, подписав типовой договор на роль экзота. Я в любой момент могу заявить, что он не представляет больше научной ценности, а значит, подлежит возврату на родную планету.
Это ставит его перед дилеммой, где оба решения одинаково гибельны.
Поскольку на Землю его официально допустили в качестве инопланетянина, не моя забота, как его отправят обратно. Это уж пусть у него самого и у ФБР голова болит.
Если же он признается в подделке документов, он будет сидеть в тюрьме, пока не посинеет.
Итак, я предложу ему третий выход: он подписывает признание без даты, которое я прячу в свой сейф, гарантируя себя таким образом от дальнейших неприятностей.
Я не рассчитываю жить вечно, хотя с помощью секрета, открытого мне на Римбо-2, я, если не случится какой-нибудь беды, протяну еще довольно долго. Однако я давно подумываю, кому передать корригановский Институт морфологии. Хиггинс может стать моим преемником.
Да, он должен будет подписать еще одно обязательство: пока институт существует, он будет носить имя Корригана.
Ну вот, а теперь пусть Майк Хиггинс попытается меня перехитрить.
Перехитрит он меня, как вы думаете?
Роберт Силверберг Двойной вызов
Robert Silverberg. Double Dare (1981). Пер. - А. Корженевский.
Изд. "Мир", М., 1990. Сб. "На дальних мирах". - _
Когда вибрация прекратилась и корабль твердо встал на космодроме домеранжей, Джастин Марнер наконец понял.
- Не иначе - мы с тобой спятили, - сказал он тихо. - Честное слово, мы просто ненормальные.

Второй землянин, который, не отрывая глаз от экрана, разглядывал чужой зеленозолотистый ландшафт, обернулся.
- Что ты сказал? - спросил он.
- Я говорю, что ни один человек в здравом уме не попал бы в такое положение. До меня только сейчас дошло, как мы влипли.
Кембридж скривился.
- Не говори ерунды, Джастин. Ты прекрасно знаешь, зачем мы здесь и как это получилось. Что ты в самом деле?...
- Ладно, ладно, беру свои слова назад. Не обращай на меня внимания. Это все нервы...
Раздался мелодичный звонок.
- Войдите! - отозвался Марнер.
Дверь каюты скользнула в сторону. Толстый домеранжи в высоких серо-зеленых сапогах и сияющей диадеме, усыпанной драгоценными камнями, ввалился в каюту и в знак приветствия вытянул вперед два из пяти кожистых щупалец.
- Добрый день, джентльмены. Надеюсь, путешествие было приятным?
- Все в порядке. Какие планы, Плорваш? - спросил Марнер.
- Космопорт, где опустился корабль, расположен недалеко от города, ответил домеранжи. - И я прибыл, чтобы сопроводить вас к месту жительства.
Мы предоставляем вам удобнейшее помещение, стремясь создать самые благоприятные условия для работы.
- Рады слышать, - сказал Марнер и, взглянув на своего товарища, добавил: - Видишь, как они внимательны?
Плорваш заулыбался.
- Прошу за мной. Уверен, вы пожелаете отдохнуть, прежде чем взяться за дело. На карту поставлена честь вашей планеты, и вам нужно быть на высоте.
- Естественно, - согласился Марнер.
Домеранжи снова просиял.
- Испытания начнутся, как только вам будет угодно. Позвольте пожелать вам удачи!
- Благодарю вас, - Кембридж все еще продолжал хмуриться. - Только одной удачи здесь мало. В нашем деле все зависит от нас самих, от наших мозгов мозги и работа до седьмого пота.
- Отлично сказано! - воскликнул Плорваш. - Вы здесь как раз для того, чтобы продемонстрировать свои способности. Мы с интересом будем ждать результатов.
Статистика не располагает на этот счет точными сведениями, но давно известно, что большинство споров возникает в барах. Примерно за месяц до описываемых событий в баре на углу Сорок шестой и Шестой улиц разгорелся спор между Джастином Марнером и одним из домеранжей. И именно этот спор положил начало цепи событий, которая привела двух землян на Домеранг-5.
Сидя у стойки, Марнер задумчиво потягивал коктейль, а Кембридж, подогнув под себя длинные ноги, пил виски со льдом. И тут с тяжелым топотом, который не спутаешь ни с чем, в баре появился домеранжи. Марнер и Кембридж переглянулись. Земля вступила в контакт с Домерангом-5 больше века назад, поэтому домеранжи не были редким зрелищем на улицах Нью-Йорка, и этого они узнали сразу. Он работал в консульстве Домеранга-5, а двое друзей недавно проектировали там схему освещения. Домеранжи с их круговым зрением предпочитали мягкий, рассеянный свет, и Марнеру с Кембриджем пришлось разработать для них совершенно новую систему освещения.
Домеранжи сразу же их заметил и втиснулся на стул рядом.
- Приветствую двух замечательных инженеров! - прогремел он. - Вы меня, полагаю, помните?

- Да, - ответил Марнер, - мы делали для вас освещение в прошлом году.
Надеюсь, там все в порядке?
- Как и следовало ожидать, - ответил домеранжи и помахал щупальцем в сторону бармена. - Бармен! Два пива!
- Что вы имеете в виду? - поинтересовался Кембридж, когда принесли пиво.
- Минуточку. - Домеранжи осторожно обхватил щупальцами обе кружки и влил содержимое одной в левый рот, а другой - в правый.
- Замечательная жидкость - ваше пиво! - с удовлетворением отметил он. - Единственное, в чем Земля превзошла Домеранг, - это пивоварение.
- Так что там насчет освещения? - напомнил Кембридж.
- Ах, да. Освещение. В целом неплохая работа, но ничего выдающегося мы и не ожидали от планеты с вашим уровнем технологии.
- Что вы хотите этим сказать? - встрепенулся Марнер.
Вот так все и началось...
- Лучше б мне тогда промолчать, - задумчиво произнес Марнер, разглядывая комнату.
Кембридж резко обернулся и посмотрел сверху вниз на своего партнера.
- Послушай, Джастин, мы уже здесь, и остается только показать им, чего мы стоим, а потом отправиться домой с почетом и деньгами. Понял?
- Ладно, ладно, - ответил Марнер, проводя пальцем по тонким губам, извини, не стану больше ныть. Просто мне кажется, для застольного спора мы зашли слишком далеко, вернее, залетели.
- Совершенно согласен с тобой, - сказал Кембридж, - но нас бы здесь не было, не узнай о нашем споре в Госдепартаменте. Домеранжи, сколько мы их знаем, всегда вели себя слишком заносчиво. Вот наверху и решили, что надо послать двух простых земных инженеров, чтобы утереть им нос.
- А вдруг у нас ничего не получится?
- Как это не получится? Я уверен, мы с тобой справимся со всем, что бы они нам ни подсунули. Разве нет? Ну, скажи.
- Конечно, я в этом и не сомневаюсь, - грустно улыбнулся Марнер.
- Вот и хорошо. - Кембридж подошел к двери и, отыскав пластину, которая скрывала дверной механизм, быстро снял ее с крепления. - Вот, посмотри.
Простое кибернетическое устройство. Я, правда, не совсем понимаю, зачем здесь в цепи вот эта зеленая керамическая штука, но, честное слово, все что нужно, чтобы разобраться, - это две отвертки и полчаса времени.
Марнер встал на цыпочки и заглянул внутрь.
- Да тут все ясно, - согласился он, - и у нас лучше делают.
- Вот я и говорю, эти домеранжи и половины не стоят того, что они о себе думают. По условиям испытания мы должны будем повторить все, что они нам подсунут. Так неужели мы с тобой не справимся? А вот если еще их два инженера на Земле провалят свою работу, тогда - дело в шляпе. В Госдепартаменте очень рассчитывали на нашу разностороннюю подготовку.
Временем нас пока не ограничивают, так что знай шевели мозгами!
Марнер немного оживился.
- Извини, что я подраскис. Все будет в порядке. Мы им покажем!
Он взобрался на стул и осторожно запустил руку в отверстие в стене.
- Что ты там делаешь? - спросил Кембридж.

- Да так, не обращай внимания. Лучше свяжись с Плорвашем и скажи, что завтра с утра мы готовы начать. А я пока посмотрю, что это за штука. Для разминки, - Марнер вновь излучал энтузиазм.
Когда на следующее утро прибыл Плорваш, они еще пребывали в победном настроении и были твердо убеждены, что справятся с любой проблемой.
Плорваш громко постучал в дверь.
- Кто там? - спросил Марнер.
- Это я, - отозвался домеранжи, - Плорваш.
В то же мгновение дверь скользнула в сторону и ошеломленный домеранжи обнаружил, что двое землян еще не поднимались. Он осмотрел комнату, потом заглянул в шкаф.
- А кто открыл дверь? - спросил он подозрительно.
Марнер сел в постели и ухмыльнулся.
- Можете попробовать еще раз. Выйдите и произнесите свое имя.
Домеранжи шагнул за порог и неуверенно прикрыл за собой дверь.
Оказавшись снаружи, он пробормотал собственное имя, и дверь тут же открылась. Он зашел в комнату, посмотрел на Марнера, потом на Кембриджа и спросил:
- Что вы с ней сделали?
- Вечерком немного повозились с дверным механизмом, - ответил Кембридж.
- И прежде чем поставить все на место, решили, что будет забавно, если туда вмонтировать звуковой регистратор, который будет срабатывать на имя Плорваш. Как видите, удалось.
Домеранжи нахмурился.
- Весьма остроумно. Однако я пришел по делу. Согласно условиям испытаний, мы подготовили для вас прекрасно оборудованную лабораторию на окраине города и готовы предложить вам два предварительных задания. Когда вы с ними справитесь - если справитесь, - мы предложим третье.
- А если не справимся?
- Это будет означать, что вы не смогли продемонстрировать ваши способности, и спор будет решен в пользу нашей планеты.
- Логично, - согласился Марнер. - Ну, а если мы справимся со всеми тремя заданиями? Вы будете задавать нам задачи до тех пор, пока мы не провалимся?
- Это было бы, конечно, идеальным способом продемонстрировать ваши способности, - ответил Плорваш, - однако в соответствии с соглашением между нашими правительствами испытуемая группа на каждой планете должна выполнить всего по три задания.
Морщинистые губы домеранжи изогнулись в неприятной улыбке.
- Успешное выполнение всех трех заданий мы будем считать достаточным доказательством ваших способностей.
- Мне не очень нравится ваша манера изъясняться, - насторожился Кембридж. - Что вы там припрятали в рукаве?
- В рукаве? У меня в рукаве? Не понимаю... - засуетился Плорваш.
- Ладно. Не обращайте внимания. Это такое выражение... Поехали.
Лаборатория оказалась превосходной. Двое землян, не скрывая восторга, разглядывали огромное помещение.
- Мы восхищены, - наконец произнес Марнер.
- Здесь есть все, что вам может понадобиться. Для нас ваш успех не менее важен, чем для вас.

Марнер прошел внутрь. Слева зелеными экранами подмигивал ему огромный осциллоскоп. Вся правая стена состояла из стеллажей, заполненных самыми разными приборами. Стена, противоположная входу, представляла собой сплошную витрину со всевозможными инструментами. По всему помещению были расставлены столы с различными механизмами. Освещение, конечно же, было рассеянным, но в то же время ярким и приятным для глаз. Короче, подобное рабочее место инженеру могло только присниться.
- Вы облегчаете нам работу, - заметил Кембридж. - В такой лаборатории можно творить чудеса.
- Мы честные партнеры, - торжественно произнес Плорваш. - Если вы справитесь с нашим заданием, мы признаем, что вы лучше нас. Это если справитесь. Ну, а если нет, нас по крайней мере нельзя будет обвинить в том, что мы не создали вам должных условий для работы.
- Когда мы сможем начать? - спросил Кембридж.
- Прямо сейчас, - ответил Плорваш и, покопавшись в складках одежды, извлек небольшой пластиковый пузырек со светло-кремовой жидкостью.
- Это средство для удаления волос, - пояснил он, выдавил несколько капель в ложбинку на конце щупальца и втер жидкость в темно-рыжую бороду.
Борода осыпалась почти мгновенно. - Весьма полезная жидкость. Вам следует создать такую же.
- Да, но мы механики, а не химики, - запротестовал Марнер.
- Не важно, Джастин, - сказал Кембридж и вновь повернулся к домеранжи.
- Первое задание мы поняли. Не дадите ли вы нам сразу и второе? Так каждый из нас сможет работать над одной задачей.
Плорваш нахмурился.
- Вы хотите работать сразу над двумя заданиями? Ладно.
Он выбежал из зала и через некоторое время вернулся, держа в щупальцах нечто вроде клетки с большой мышеловкой внутри.
- Такое устройство мы используем для ловли различных домашних вредителей, - пояснил Плорваш. - Это самоприманивающая ловушка. Большая часть наших вредителей цветочувствительна, и в ловушке в качестве приманки используют цветовые вспышки.
Он повернул рычажок на задней стенке. Ловушка засветилась ярко-зеленым светом.
- Например, вот так мы ловим ворков. А вот так - флайбов, - он повернул еще один рычажок. В клетке возникло теплое фиолетовое сияние, а вокруг запахло какими-то гниющими растениями.
- Как видите, механизм достаточно универсален, - продолжал домеранжи. - В вашем распоряжении богатый выбор самых различных паразитов - они находятся в клетках в конце лаборатории - вы должны будете создать такую же универсальную ловушку.
- Это все? - спросил Марнер.
- Да. Временем мы вас не ограничиваем. Как и значится в соглашении.
- Хорошо, - кивнул Кембридж. - Как только мы что-нибудь сообразим, дадим вам знать.
Когда Плорваш ушел, Марнер выдавил несколько капель жидкости на ладонь и тут же стряхнул ее на пол: снадобье оказалось едким.
- Лучше не трогай эту штуку, пока мы не проведем анализов, - предложил Кембридж. - Если у домеранжей ею можно удалять бороду, то у землян она запросто разъест кожу.
Марнер торопливо вытер руку.
- А что ты скажешь о втором задании?
- Они могли бы предложить и что-нибудь посложнее, - ответил Кембридж. - Не думаю, что оба решения займут у нас больше недели.

Через четыре дня, когда оба задания были выполнены, Марнер позвонил Плорвашу прямо из лаборатории. Громоздкая фигура домеранжи заполнила экран.
- Как у вас дела?
- Мы закончили работу, - ответил Марнер.
- Оба задания?
- Оба.
- Я скоро буду у вас.
Через пятнадцать минут Плорваш ввалился в лабораторию. Земляне сидели в дальнем конце помещения возле клеток с животными.
- Стойте там! - крикнул Марнер и, нагнувшись, нажал кнопку. Все тридцать клеток открылись одновременно. Поток прыгающих, ползущих и катящихся зверьков выплеснулся в сторону Плорваша, и тот испуганно попятился к выходу.
- Что это за шутки?
- Не бойтесь, - ответил Марнер, - все сейчас закончится.
Зверьки, не замечая испуганного Плорваша, ручейком направились к жужжащей конструкции из шестеренок и рычагов. Когда они были на полпути до нее, аппарат вспыхнул разноцветными огоньками, защелкал и начал источать целую гамму запахов. Затем из механизма высунулись две механические руки и сгребли всех зверьков в воронку на уровне пола. Секунда - и все затихло.
Марнер и Кембридж подошли к Плорвашу.
- Мы улучшили вашу модель, - пояснил Кембридж. - Наша ловушка ловит всех сразу, а ваша - каждый вид по отдельности.
- Хорошо, - произнес Плорваш настороженно, - можно даже сказать, превосходно.
- Все схемы в нашей комнате, - сказал Кембридж. - Очевидно, ловушка будет пользоваться коммерческим успехом на Домеранге.
- Возможно, - неохотно признал Плорваш. - А как вы справились с другим заданием?
- О, это было совсем просто. Только, полагаю, и здесь мы превзошли оригинал.
- Что вы имеете в виду?
Марнер дотронулся до щеки.
- Я проверил наш состав на себе два дня назад - кожа до сих пор гладкая, как у ребенка. Похоже, мы получили постоянный эффект.
- Я, конечно, возьму образцы на проверку, - сказал Плорваш, - но, думаю, можно считать, что с двумя первыми заданиями вы справились. Должен сказать, ваши соперники также справились с предварительными заданиями. Я связывался с нашим консулом на Земле - вы с ним, кажется, знакомы, - и он сообщил, что домеранжи успешно решили две первые задачи.
- Рад это слышать, - соврал Марнер. - Но все решает третье задание, не так ли?
- Совершенно верно, - согласился Плорваш. - Вы хотите ознакомиться с ним прямо сейчас?
- Да, конечно.
Через пять минут Плорваш осторожно внес и мягко опустил на стол перед Марнером и Кембриджем сложную конструкцию в блестящей паутине трубочек и проводов, связанных с множеством клапанов и колесиков.
- Что это такое? - спросил Марнер.
- Сейчас увидите, - ответил домеранжи. Покопавшись в задней части машины, он извлек оттуда провод и воткнул его в стенную розетку. Трубочка в глубине аппарата засветилась вишневым светом, а секунду спустя клапаны начали двигаться, сначала медленно, затем все быстрее, и через некоторое время сооружение ровно загудело. Колесики крутились, клапаны четко открывались и закрывались, повторяя один и тот же монотонный цикл.

Кембридж наклонился и внимательно осмотрел механизм.
- Ну и что? - наконец спросил он. - Обыкновенный двигатель.
- Это совершенно особый двигатель, - сказал Плорваш. - Попробуйте выдернуть шнур из розетки.
Кембридж выдернул вилку и не спеша обернулся к машине. Шнур выпал у него из рук.
- Она что, не останавливается? - тихо спросил он.
- Это наш новый источник энергии, - самодовольно произнес Плорваш. - Мы их теперь используем в автомобилях и других механизмах. Вам предстоит создать его работающую модель. Это и есть третье задание.
- Ладно, попробуем... - хмуро произнес Марнер.
- Будем ждать результатов, - сказал Плорваш. - Ну, а теперь я с вами прощаюсь.
- Счастливо, - буркнул Марнер.
Они поглядели в спину удаляющемуся домеранжи и, когда дверь за ним закрылась, вернулись к машине. Машина работала. Марнер нервно облизал губы и искоса поглядел на Кембриджа.
- Дэйв, как ты думаешь, мы сможем сделать вечный двигатель?
Машина работала безостановочно независимо от того, включена она была в сеть или нет. Колесики крутились, клапаны двигались, и на первый взгляд все казалось очень просто.
- Для начала, - сказал Марнер, - нам нужно остановить эту чертовщину и посмотреть, что у нее внутри.
- А как мы это сделаем?
- Думаю, надо дать ей обратный импульс. Возможно, она и остановится.
Через полчаса работы отверткой и паяльником все было готово. Они воткнули провод в розетку, и машина, чихнув два раза, остановилась.
- Ура! - воскликнул Марнер с энтузиазмом, которого на самом деле вовсе не испытывал. - Давай теперь разберем эту игрушку и попробуем узнать, как она всетаки работает.
Он повернулся к Кембриджу и многозначительно добавил:
- А для ясности давай сразу договоримся, Дэйв. Раз домеранжи ее сделали, значит, это возможно.
- Похоже, это пока единственное, что нам ясно, - согласился Кембридж.
Они склонились над механизмом, и работа началась...
Через три недели у них была готова первая модель. Она проработала полчаса и заглохла.
Еще через месяц они собрали машину, которая уже не останавливалась.
Все еще волнуясь, они послали за Плорвашем.
- Вот! - сказал Марнер, показывая на причудливый агрегат, стоящий рядом с первой машиной. Оба механизма тихо гудели.
- Она работает? - спросил Плорваш, бледнея.
- Пока не останавливалась, - коротко ответил Марнер. Под глазами у него были темные круги, его обычно пухлые щеки заметно втянулись. Два месяца изматывающей работы не прошли для землян даром.
- Что, в самом деле работает? - опять спросил Плорваш. - Но как?
- Довольно сложная гиперпространственная функция... - ответил Кембридж.
- Но я не хотел бы сейчас заниматься разъяснениями. Вы все найдете в нашем описании. Нам не удалось сделать копию вашей машины, но наша дает тот же эффект. Следовательно, мы выполнили условия испытаний.

- Все дело в вызове, - добавил Марнер. - Не будь столь жесткой необходимости, не думаю, что нам бы это удалось.
- Сознаюсь, я тоже не думал, что у вас что-нибудь получится, - хрипло произнес Плорваш, затем подошел к машине и внимательно ее осмотрел.
- В самом деле работает? Честно? - в голосе его чувствовалось напряжение.
- Конечно, работает! - раздраженно ответил Марнер.
- Только у нас к вам один вопрос, - Кембридж показал на черную прямоугольную коробочку глубоко внутри исходной модели. - Что это за штука? Мы не смогли ее вскрыть и исследовать. Что это за чертовщина?
Плорваш медленно обернулся к нему и произнес сдавленным голосом:
- Это источник питания. Миниатюрный приемник-усилитель, модель проработает с ним еще недели две.
- Как это? - От удивления Марнер не нашел больше слов.
- Пришло время вам кое-что объяснить, - устало ответил домеранжи. - У нас _нет и никогда не было_ вечного двигателя. Мы обманом заставили вас изобрести его для нас. Это очень некрасиво, но мы не думали, что у вас что-то выйдет. На то, чтобы создать эту подделку, потребовались лучшие умы нашей планеты.
Марнер побледнел и рухнул в кресло. Кембридж остался стоять, но по лицу его было заметно, что он еще не все понял. Наконец, Марнер немного пришел в себя.
- Вы хотите сказать, что это мы изобрели вечный двигатель?
Плорваш кивнул и рухнул на стул. Стул жалобно скрипнул.
- Это, разумеется, перечеркивает испытания, - после краткого молчания произнес Кембридж. - Мы забираем нашу машину и возвращаемся на Землю.
- Боюсь, что это не так, - встрепенулся Плорваш. - По положению, принятому на нашей планете около семисот лет назад, любое изобретение, сделанное в правительственной лаборатории Домеранга, автоматически становится собственностью правительства. Поэтому мы вынуждены конфисковать ваше изобретение.
- Исключено! - возмутился Марнер.
- И более того, - продолжал Плорваш, - мы намерены, так сказать, конфисковать вместе с вашим изобретением и вас. Вы должны остаться и объяснить, как такие машины делать.
- Земля этого так не оставит! - воскликнул Кембридж. - Последствия могут быть...
- Возможно, вы правы, но в свете последних событий это самое разумное, что мы можем сделать. И лично я не думаю, что Земля начнет из-за вас войну.
- Мы хотим видеть нашего консула! - потребовал Марнер.
- Что ж, это ваше право.
Консулом Земли на Домеранге-5 был в то время Кальбертсон, седой джентльмен крепкого сложения.
- Разумеется, положение неприятное, - произнес он, когда его ознакомили с обстоятельствами. Руки консула нервно поглаживали складку на брюках.
- Но я надеюсь, вы нас вытащите отсюда, - сказал Марнер. - Машина наше изобретение, и они не имеют никакого права держать нас здесь.
- Действительно, все так. Но по нашим законам. По их же законам, к сожалению, все права на изобретение принадлежат им. Согласно договору от 2116 года, земляне на Домеранге подчиняются законам домеранжи, и наоборот.
- Кальбертсон беспомощно развел руками.
- Вы хотите сказать, что мы тут застряли надолго? - тупо спросил Марнер и тут же зажмурил глаза, представив себе, что ему придется провести всю свою жизнь на этой планете. - Только скажите правду!

Консул, сложив ладони, деликатно опустил глаза.
- Мы, конечно, будем делать все возможное, чтобы вызволить вас отсюда.
Ведь теперь Земля вам стольким обязана. Вы - гордость планеты...
- Много нам от этого пользы, - проворчал Марнер.
- Более того, - продолжал консул, - мы чувствуем себя в долгу перед вами. Смею вас заверить, мы постараемся сделать ваше пребывание здесь таким же приятным и беззаботным, как...
- Послушайте, Кальбертсон, - перебил его Кембридж, - мы не хотим здесь отдыхать, даже если вы сюда доставите целую толпу кинозвезд. Нам здесь совсем не нравится. Мы хотим домой. И вообще вы нас в это дело втравили, вы нас и вытягивайте.
Вид у консула стал еще более озабоченным.
- Прошу вас, не горячитесь. Мы сделаем все возможное. - Он помолчал, затем добавил. - В этом деле есть еще одно обстоятельство.
- А именно? - без энтузиазма спросил Марнер.
- Вы помните, что по условиям испытаний два домеранжи работают на Земле? - консул внимательно оглядел лабораторию. - Это помещение не прослушивается?
- Думаю, нет, - ответил Кембридж. - Вы можете говорить свободно. Какое они к нам имеют отношение?
- Есть небольшой шанс, - консул понизил голос. - Я поддерживаю регулярную связь с Землей и поэтому в курсе дел. Как вы уже знаете, с первыми двумя заданиями домеранжи справились успешно.
Партнеры нетерпеливо кивнули. Кальбертсон виновато улыбнулся.
- Мне несколько неудобно в этом признаваться, но, похоже, на Земле возникла та же идея, что и на Домеранге.
- Вечный двигатель?
- Не совсем, - ответил Кальбертсон. - Они подсунули вашим соперникам липовый антигравитатор...
- И что у них вышло?
- Пока ничего. Все еще работают. Но если они такие умники, как утверждают, то рано или поздно они его сделают. Вам просто надо набраться терпения и ждать. Разумеется, все это время мы о вас будем заботиться.
- Я не понимаю... - Марнер осекся.
- Если они будут продолжать работу, то в конце концов изобретут антигравитатор. А тогда, я думаю, можно будет организовать нечто вроде обмена.
- Но это может затянуться на годы, - нахмурился Марнер. - А потом вдруг они его вообще не изобретут?... Что мы тогда будем делать?
Консул пожал плечами.
- Послушай-ка, Джастин, - в глазах у Кембриджа зажглись озорные огоньки, - ты что-нибудь понимаешь в теории гравитационных полей?
- А к чему ты это спрашиваешь?
- У нас тут идеальная лаборатория, - пояснил Кембридж. - Я думаю, те двое домеранжи не откажутся подписаться под чужим антигравитатором, если, конечно, к этому делу правильно подойти.
- Вы что, - заинтересовался консул, - можете сами разработать антигравитационную машину? И если ее тайком переправить на Землю и подсунуть инженерам, у нас будет повод для...
Он замолчал, обнаружив, что его никто не слушает. Двое друзей, перебивая друг друга, уже строчили на листке бумаги какие-то уравнения.

Роберт Силверберг Деловая хватка
Robert Silverberg. Mind for Business (1966). Пер. - Л. Огульчанская.
Изд. "Мир", М., 1990. Сб. "На дальних мирах". - _
Когда они поняли, что миниатюрный корабль больше не сдвинуть с места, Коннелли обратил лицо к инопланетянину и широко улыбнулся, признавая свое поражение.
- Вы это хитро придумали, нидляне. Пожалуй, я еще не встречал столь искусной ловушки.
Он впился взглядом в экран, разглядывая унылую поверхность крошечной планеты, по которой разгуливал яростный ветер, потом снова посмотрел на нидлянина. Тот уютно устроился в хвосте маленькой ракеты. Он сидел чуть сгорбившись и прямо-таки сиял от самодовольства.
- Моим коллегам не по душе, когда земляне похищают начальника штаба, проговорил нидлянин. - Они принимают меры.
Коннелли согласно кивнул.
- И весьма действенные меры. Я так спешил убраться с вами подальше от Нидлы, что не заметил западни. Должно быть, мы попали в гигантское силовое поле, которое втягивает каждый корабль, застигнутый врасплох. Я не ошибся?
- Он подмигнул нидлянину. - Как вы думаете, Ломор?
- Я ничего не думаю, - ответил пленник, пожав плечами. - Я знаю лишь одно: вы насильно вырвали меня из дома и скоро я буду на свободе.
Нидлянин встал и, покачиваясь, пошел через салон к обзорному окну.
Корабль пропахал крутой склон горы, гироскопы здесь почему-то стабильно грешили на десять градусов, что затрудняло полет. Инопланетянин пристально всматривался в скудный пейзаж.
- Славно, правда? - проговорил Коннелли.
- Очень славно, - самоуверенно повторил пленник. - Ваша небольшая шпионская вылазка, видно, не совсем удалась, а, Коннелли?
- Пожалуй, - коротко ответил землянин. - Ну, мы и влипли; надо же застрять в половине светового года от Нидлы!
- Да, - подтвердил Ломор. - Мои подчиненные примчатся сюда, - как только узнают, что ловушка захлопнулась. Мы предвидели, что земляне попытаются проникнуть через наши оборонительные сооружения, и усеяли подступы к ним этими... как их... мышеловками. У нас хорошая противоразведывательная система.
- Это уж точно, - добродушно согласился Коннелли. - Очень хорошая система.
Он подошел к приборной доске и принялся нажимать на кнопки. Нидлянин внимательно следил за ним, безуспешно пытаясь прочитать незнакомые земные обозначения на панели.
- Что вы делаете? - не выдержал он.
- Нацеливаю орудия, - пояснил Коннелли. - Как только я с этим покончу, мы превратимся в настоящую крепость. Позади нас - скалы, впереди равнина, не так-то вас легко будет выручить, Ломор.
Он выразительно посмотрел на инопланетянина, тот нахмурился.
- Вы, земляне, уж очень все усложняете, - раздраженно сказал Ломор.
Коннелли сдержанно улыбнулся своим мыслям, продолжая отработанными движениями нажимать на кнопки. Через обзорное окно нидлянин видел, как небольшие, но мощные орудия корабля быстро смещаются вниз, занимая позицию, выбранную Коннелли.
С одной стороны корабль защищала обрывистая скала, с другой - он прямо-таки ощетинился стволами. Нидлянин недовольно покачал головой.
Земляне, казалось, умудрялись найти выход из самого трудного положения.

Благодаря этому Коннелли удалось опуститься на Нидлу в одноместном корабле, дерзко похитить такую важную персону в военной иерархии нидлян, как Ломор дал Говним, а потом благополучно покинуть чужую планету.
Но на сей раз Коннелли все-таки угодил в космическую мышеловку нидлян, из которой вряд ли выберется. Их ловушки можно было обойти, уж кто-кто, а Ломор достаточно хорошо это знал. Коннелли совершил грубый промах, напоминавший о том, что и земляне могут ошибаться.
Только они умели, к несчастью инопланетян, превращать крупнейшие промахи в блистательные победы. И это было досадно.
- Ну как, закончили? - спросил Ломор.
Коннелли согласно кивнул.
- Когда ваша спасательная команда явится сюда, чтобы вас вызволить, мы им устроим веселенькую встречу.
Он стукнул себя ребром ладони чуть ниже затылка.
- Как по-вашему, когда они заметят, что мы в ловушке?
- Довольно скоро, - холодно бросил пленник.
Ломор был раздосадован и резок; нидлянина выводило из себя то, что вначале даже понравилось ему в Коннелли - неизменная вежливость и выдержка. Землянин был на удивление спокоен, и Ломор терялся в догадках: случайно ли он попал в ловушку или, быть может, по заранее намеченному плану.
- Думаете, у нас есть еще в запасе денек-другой? - поинтересовался Коннелли.
- Не знаю, - отрезал Ломор.
Коннелли усмехнулся.
- Не хотите говорить. Ну и не надо. Другого я от вас и не ждал.
Он повернулся к передатчику и начал быстро давать позывные. Через минуту-две аппарат засветился и загудел.
- Что вы делаете? - удивился Ломор.
- Хочу, чтобы нас кто-нибудь вызволил из этого гиблого местечка, пояснил Коннелли.
- Какой-нибудь надежный парень.
Красная подсветка в верхней части приборной доски подтверждала, что аппарат работает. Коннелли бросил на нее взгляд, убедился, что все в порядке, приветливо улыбнулся, чем привел в ярость нидлянина, и откашлялся.
Затем он принялся подавать сигналы СОС по самой широкой волне. Коннелли поверял свою неудачу всей Вселенной, сообщая о том, что он, Поль Коннелли, землянин, попал в ловушку нидлян на такой-то необитаемой планете, что его корабль поврежден и не может взлететь и что он ожидает помощи.
Пилот подробно объяснил, как нужно садиться и взлетать, чтобы не угодить в западню.
Он повторил свое послание дважды и выключил передатчик. Затем повернулся на своем вращающемся стуле и со спокойной улыбкой встретил полный ужаса взгляд Ломора.
- Откуда вам известно, как устроена ловушка? - спросил нидлянин.
- Мой друг, вы только что допустили промах, - невозмутимо начал Коннелли. - Кто знает, может, я лишь делал вид, что передавал инструкции, а вы подтвердили мои догадки. Только, - продолжал землянин, заметив, как краска залила лицо Ломора, - я на самом деле знаю принцип действия вашей западни. Ведь все-таки я попал в нее.
- И зачем же? Умышленно?
Коннелли пожал плечами.

- Нет, конечно, нет. Допустим, я пострадал по рассеянности. Если это так, то я по крайней мере извлек какую-то пользу для себя, запомнив, как устроена ловушка. Теперь ваша очередь, попробуйте-ка проделать что-нибудь в этом роде.
Нидлянин сердито дернул головой, но удержался от колкости. Стоило ли пускать в ход насмешки, если земляне лишь улыбались в ответ?
- Ваш СОС, - поинтересовался Ломор, - передан по широкой волне?
- По широчайшей. Кто-нибудь обязательно да примет.
И кто-то принял.
Нидляне, жившие ближе всех к коварной планете, перехватили его первыми.
Послание землянина попало в штаб Дрилома дал Круша, первого заместителя Ломора, который и заменил своего начальника после его злополучного исчезновения; оно пришло почти одновременно с сообщением о том, что ловушка захлопнулась.
Дрилом взглянул на молодого офицера, принесшего обе вести.
- Сигналы поступили только что, я не ошибся?
- Так точно, - ответил подчиненный. - Один за другим.
Дрилом прикусил кончик старого обломанного карандаша.
- Хм. Этот землянин, Коннелли, отвратительный проходимец. Сначала он бесцеремонно, неизвестно с какой целью, прямо у нас из-под носа выкрал начальника штаба, а теперь, когда мы его поймали, нагло дает СОС на широкой волне. Вся Галактика узнает о конфликте между Землей и Нидлой.
- Да, сэр, - согласился подчиненный.
Дрилом свирепо посмотрел на него.
- Кто вас просил со мной соглашаться?!
- Нет, сэр, - растерянно пробормотал офицер.
Дрилом, казалось, забыл о нем. Он долго разглядывал оба донесения, теребя золотой галун на рукаве, в то время как мозг лихорадочно отыскивал оперативное решение, которое от него ждали. Наконец, он поднял глаза.
- Позвать ко мне Конно дал Прогва, - приказал он.
- Есть, сэр.
Заместитель Дрилома прибыл через полминуты. Дрилом быстро ввел его в курс дела.
- Понятно, - глубокомысленно заключил Конно, когда начальник замолчал.
Жилистый, сухопарый нидлянин слыл талантливым стратегом.
- Землянин застрял на планете-ловушке и, возможно, вместе с захваченным в плен Ломором.
- Так точно.
- Возможно также, что какой-нибудь корабль землян принял СОС и направляется к этой планете, чтобы спасти Коннелли и с превеликой радостью доставить Ломора на Землю, где его как следует выпотрошат.
Дрилом мрачно кивнул.
- Так оно и есть, - проговорил он.
Конно наморщил свой длинный тонкий нос, что служило признаком глубокомысленных раздумий.
- Направив нашу военную экспедицию, чтобы схватить Коннелли, мы рискуем прибыть одновременно с землянами, что приведет к столкновению с ними и, пожалуй, даже к преждевременному вооруженному конфликту.
По лицу Дрилома струился пот.

- Я в отчаянии, Конно. Что же нам предпринять? Я мог бы обратиться к правительству, но это повредит моей карьере и...
Его собеседник упреждающе поднял руку.
- Успокойтесь, Дрилом. Послушайте, а что если послать туда замаскированную ловушку?
- Замаскированную ловушку?
- Ну да. Предположим, мы пошлем туда корабль землян, например одну из тех небольших торговых ракет, которые попали к нам в западню в прошлом месяце, и подберем экипаж - несколько молодых людей, похожих на землян. Во всяком случае, их корабли не отличить друг от друга. - Колючие глазки Конно ярко засветились. - Предположим, мы выдадим себя за "купцов". Если мы успеем прилететь на планету раньше землян и убедим Коннелли в том, что мы - настоящие спасатели...
Дрилом дал Круш осматривал кабину захваченного корабля землян, пронизывая членов своего экипажа придирчивым, оценивающим взглядом.
Докладывая о плане освобождения Ломора, он не ожидал, что его самого назначат главой мнимой спасательной экспедиции.
У Дрилома не было выхода, он тщательно подобрал экипаж из рослых двухметровых молодцев, внешне похожих на землян, и отправился с ними на крошечную планету. Прежде чем приземлиться, он, как ему посоветовали, нейтрализовал силовое поле, поскольку ошибочно полагал, что землянин разгадал принцип действия ловушки, изложив его в своем СОС на всю Галактику.
Ракета нидлян замерла на песчаной равнине, упиравшейся в гряду скал, среди которых упал корабль Коннелли. Дрилом не отрывал взгляда от экрана, слабо надеясь различить тусклое, красноватое свечение плененного корабля.
Он повернулся к главному радисту Прибору, человеку с сухими конечностями.
- Свяжитесь с Коннелли, - повелительно приказал он и нервно зашагал взад-вперед по салону.
Пока Прибор крутил диск настройки радиостанции землян, смело сражаясь с незнакомыми переключателями, Дрилом повернулся к высокому Хуомпору дал Ворнику, стоявшему рядом.
- Я спущусь вниз, чтобы выйти из зоны обзора контрольного экрана. Если землянин вдруг заметит меня, он мигом разгадает наш план. Все зависит от вас. Будьте осторожны; помните о значении нашей миссии.
- Есть, сэр, - с готовностью козырнул Хуомпор.
- Не забудьте, - с волнением в голосе предупредил Дрилом, - вы землянин, капитан торгового корабля. Вы примчались сюда так быстро, потому что курсируете в нейтральной зоне. Говорите с ним как можно меньше и побыстрее. Захватив Коннелли и Ломора, мы тут же отбросим маскировку и возвратимся на Нидлу. Ясно?
- Да, сэр, - ответил Хуомпор.
- Все готово, сэр, - крикнул радист.
Дрилом нырнул в люк, бросив последний грозный взгляд на Хуомпора. Он проследовал к контрольному экрану, установленному внизу, и приступил к наблюдению.
На верхней части экрана появилось лицо Коннелли. Молодой спокойный землянин по привычке лениво моргал глазами, что крайне раздражало Дрилома.
Землянин был простодушен на вид, и в голове Дрилома никак не укладывалось, как он мог доставить столько неприятностей. Дрилом надеялся, что такой несерьезный противник вполне может попасться на хитрость. Но если Коннелли все-таки вернется на Землю вместе с Ломором, о территориальных претензиях нидлян не может быть и речи.
Наверху Хуомпор дал Ворник вступил в зону действия экрана и по-земному приветствовал командира пострадавшего корабля.
- Лейтенант Коннелли?
- Да, - дружелюбно подтвердил землянин.

- Моя фамилия Смит, - представился Хуомпор. - Капитан торгового корабля. Я совершил посадку неподалеку от вас.
- Да ну?
- Мы перехватили ваш СОС, когда шли в нейтральной зоне с обычным торговым рейсом. Теперь поговорим о том, как вас спасти, - чересчур уж заботливо предложил Хуомпор.
- Вы хотите меня спасти? - поинтересовался Коннелли.
- А зачем же мы прилетели сюда? Перейдем к делу: лучше всего вам оставить корабль и перебраться к...
Коннелли поднял руку.
- Побереги силы, приятель. Оставь свои сказки для других.
Экран внезапно опустел.
Немного спустя щедрый поток сияющих лазерных лучей вырвался из орудий по правому борту ракеты Коннелли и прошел прямо под носом корабля Дрилома, едва не задев его и так накалив все внутри, что чуть не вышла из строя система охлаждения.
- Вызывающе враждебен, - мрачно констатировал Дрилом.
Корабль нидлян находился уже вне досягаемости орудий Коннелли, и помрачневший руководитель "спасательной экспедиции" хладнокровно обдумывал сложившееся положение.
- Что означает этот выстрел? - спросил Хоумпор. - Возможно, земляне так приветствуют друзей.
Дрилом чуть не задохнулся от ярости.
- Этот выстрел означает лишь одно даже у землян, молодой человек: убирайтесь прочь и не лезьте не в свое дело. Не знаю, в чем наша ошибка, но Коннелли наверняка разгадал наши замыслы. Вы только начали переговоры, и он тут же понял, что вы - обманщик.
- Странно, что он меня разгадал, - сказал Хоумпор. - Я как никогда хорошо исполнил свою роль, - добавил он тоскливо.
- Кому это нужно, - бросил Дрилом. - Коннелли вам не поверил. И Ломор все еще у него.
Неожиданно к командиру подошел один из членов экипажа.
- Сэр, только что приземлился еще один корабль! - сообщил он, отдав честь.
- Где?
- Почти на полкилометра ближе к Коннелли, чем мы. Около десяти минут назад мы засекли его радаром. Это такой же корабль, как и наш, и он так же нейтрализовал силовое поле.
Дрилом нахмурился, его отнюдь не забавляло это "веселенькое" дельце.
- Такой же корабль? Значит, это и есть настоящий спасательный корабль землян.
Он высоко вскинул голову.
- Нам не уйти от стычки, если они поймут, зачем мы сюда прилетели. Смею надеяться, что из-за нас не вспыхнет преждевременная война.
- Ваши приказания, сэр? - обратился к нему Хуомпор.
- Сидите себе спокойно, - проговорил упавший духом Дрилом. - Сидите спокойно и ничего не предпринимайте. Делать нечего! Посмотрим, что будет дальше.
Он подошел к ближайшему экрану и дрожащей рукой отрегулировал его.
Маленькое чахлое солнце, освещавшее безымянную планету-ловушку, давно уже село, при мерцающем зеленоватом свете одинокой луны Дрилом увидел корабль-близнец. Такой же легкий, как и посудина нидлян. Он опустился на корму у края пустыни.

Дрилом окликнул радиста.
- Настройтесь и выясните, что они говорят!
- Торговое судно с Земли. Настоящая спасательная экспедиция, разумеется, - ответил немного спустя радист.
Дрилом молча наблюдал. Он ждал, когда Коннелли и Ломор покинут свое убежище в горах и зашагают к кораблю землян. Дрилом лениво размышлял о том, нельзя ли какнибудь их перехватить на пустынной равнине. Но через минуту великолепная багровая вспышка вдруг опять озарила туманную, освещенную тусклой луной планету.
- Черт побери, - пробормотал изумленный Дрилом. - Их он тоже обстрелял.
Дрилом терялся в догадках, пытаясь объяснить происходящее: может, Коннелли просто-напросто сошел с ума, может, Ломор как-то захватил поврежденный корабль, может, Коннелли и пилот с Земли действовали по заранее намеченному плану, пытаясь обмануть Дрилома.
Этот поток беспорядочных мыслей остановил внезапно появившийся Прибор.
Дрилом мрачно взглянул на радиста.
- Ну, что там еще?
- Сэр, нас только что вызвали с вновь прибывшего корабля. Его командир хочет с нами поговорить. Он предлагает, чтобы вы и еще четыре человека из нашего экипажа встретились с ним на полпути между двумя кораблями.
Дрилом наморщил лоб, обдумывая слова радиста. Землянам никогда не следовало доверять, и тем не менее их предложение казалось заманчивым.
Вероятно, прикидывал Дрилом, земляне настолько поражены выстрелом Коннелли и так растерялись, что хотят с кем-нибудь все это обсудить. Вероятно, они полагают, что и корабль Дрилома прилетел с Земли, а может быть, знают правду, и нидлянину удастся добиться многообещающего компромисса, благодаря которому он продвинется ступеньки на две по служебной лестнице.
Всего не предусмотреть. Но встреча, видимо, была неопасной.
- Ответь, что я согласен, - приказал Дрилом.
Немного спустя команда Дрилома, тщательно подготовившись, направилась по пустынной равнине к заранее намеченному месту. Нидляне были настороже и вооружились до зубов. В условленном месте их уже ждали парламентеры.
Дрилома встретили люди, очень похожие на нидлян, только несколько покрупнее: в отдалении виднелся корабль, такой же, как и тот, на котором он прилетел.
- Ледрэш, - представился низким грудным голосом командир вновь прибывшего космолета.
Дрилом с трудом различил под гермошлемом его лицо с резкими, неправильными чертами.
- Он обстрелял вас, - начал Дрилом. - С нами он поступил точно так же.
Я ничего не могу понять.
- И я не понимаю, - ответил Ледрэш. - Мы отклонились от нашего курса, чтобы подобрать его со скалистой глыбы. Подумать только, как он встречает нас.
- Откуда вы? - поинтересовался Ледрэш.
- С Земли, - солгал Дрилом.
- Значит мы оба с Земли, - подчеркнул Ледрэш.
Командиры обменялись холодными взглядами. У Дрилома зародились неясные подозрения. Коннелли обстрелял второй корабль вслед за первым. А что, если Ледрэш и его команда тоже не земляне и по каким-то своим причинам ведут такую же игру? Наверно, так оно и есть, решил Дрилом.
- Мне кажется, центр вряд ли согласился бы на посадку двух спасательных кораблей, - решился высказать он сомнения. - Зачем терять понапрасну время стольких людей, если с подобной работой справится и один экипаж.

- Я только что пришел к этому же выводу, - грубо отрезал Ледрэш. - Кто-то из нас говорит неправду.
- Мы примчались сюда на помощь, - стоял на своем Дрилом.
- И мы тоже, - бросил Ледрэш.
Он скрестил руки с бугристыми мускулами, Дрилом уловил тень мрачной улыбки, скользнувшей по лицу за гермошлемом.
- Один из нас лжет.
Дрилом бросил тревожный взгляд на своих людей. Казалось, парламентеры вот-вот бросятся друг на друга; нидлянин решил блефовать и дальше.
- Если вы на самом деле земляне... - начал он, но его тут же прервали.
Один из людей Ледрэша, неотрывно смотревший на скалы за спиной своего командира, внезапно показал рукой наверх.
- Еще корабль, сэр! - крикнул он.
Ледрэш опешил.
- Где?
Его подчиненный неопределенно взмахнул рукой.
- Там... Вон там... точно такой же, как наш, - пояснил он, с трудом ворочая языком от волнения. Наконец он справился с собой и облек свои мысли в слова:
- За скалами, он взлетает!
Ледрэш, а за ним и Дрилом отбежали на несколько ярдов, чтобы лучше видеть новый корабль. Оба командира ошеломленно уставились на скалы; длинный огненный шлейф постепенно таял над зубчатой грядой. Третий корабль-спасатель, совершивший посадку, улетел.
Ледрэш медленно обернулся.
- Вернитесь на корабль, пусть Дерни попробует связаться с Коннелли.
Радист бросился выполнять приказание, остальные, столпившись, замерли в ожидании посреди равнины. Через несколько минут он вернулся.
- Коннелли не отвечает, сэр. Его передатчик молчит.
Ледрэш тяжело опустился на выветренный обломок скалы.
- Не отвечает?
- Нет, сэр.
Дрилом провел языком по жарким губам.
- Улетел.
Ледрэш сухо кивнул.
- Не хотите пройти на мой корабль? Там и поговорим, - предложил он.
Дрилом было отказался, заявив, что предпочитает беседовать у себя в салоне, но потом махнул рукой и согласился: не стоило опасаться Ледрэша.
Нидлянин с удивлением почувствовал, что ему нравится этот богатырь. Дрилом был потрясен ходом событий, но и Ледрэша поразило исчезновение Коннелли, что подтверждало догадку: оба они - товарищи по несчастью. Теперь у Дрилома не было сомнений - Ледрэш такой же мнимый землянин, как и он сам.
И пока они препирались друг с другом, настоящие земляне опустились на планетуловушку, подобрали Коннелли и улетели.
Командиры молча поднялись на узкий мостик и взошли на борт корабля, ничем не отличающегося, как убедился нидлянин, от его собственного. Они сняли скафандры.

Недавние соперники Дрилома были гуманоидами и легко могли сойти и за землян, и за нидлян. Высокого роста, ширококостные, смуглые.
Ледрэш провел рукой по волосам.
- Нас надули, - хрипло сказал он и криво улыбнулся Дрилому. - Обвели вокруг пальца.
- Надо сначала проверить, - не сдавался Дрилом.
- Но как?
- Осмотреть корабль Коннелли.
Ледрэш нахмурился и, подумав, вызвал двух подчиненных.
- Одевайтесь, вы, оба. Возьмите еще и этих двоих, - он указал на людей Дрилома, - отправляйтесь туда вчетвером и быстро все разузнайте.
Дрилом кивнул нидлянам.
- Ступайте с ними, - приказал он. - Одна нога здесь, другая там.
Потянулись тягостные минуты, разведчики трусили по голой равнине.
Дрилом потерял их из виду, когда все четверо подошли к туманным предгорьям и принялись отыскивать проход к кораблю Коннелли.
Шло время, напряжение росло. Наконец, когда, казалось, миновал не один час, разведчики вернулись.
- Ну что? - спросил Дрилом, заранее зная ответ. - Нашли кого-нибудь?
- Ни души, - доложил один из посланных. - Они бросили входной люк открытым. Корабль пуст.
- Конечно же, Коннелли улетел, - констатировал Ледрэш.
- Они оба улетели, - поправил его Дрилом.
- Оба? Я-то думал, что там один землянин.
- Нет, не один, - пояснил Дрилом. - На борту корабля находился пленник - высокопоставленный нидлянин.
- Ну и ну!
Они сконфуженно улыбнулись друг другу, понимая, что их провели.
- Вы не землянин, я не ошибся? - проговорил наконец Дрилом.
Ледрэш покачал головой.
- Нет смысла притворяться, когда и так все ясно. Я - корилянин. И бьюсь об заклад, что вы прилетели с Нидлы.
Дрилом кивнул. Они сидели в корабле корилян, пристально глядя друг на друга. Им было о чем побеседовать. Кориляна - огромная планета, расположенная почти посередине между Землей и Нидлой. Разведка нидлян доносила, что соотечественники Ледрэша проводили действенную политику, которая могла принести им существенную выгоду в случае столкновения двух других крупнейших держав Галактики. Поэтому они приняли СОС Коннелли и выработали план, точно такой же, как у нидлян. План обмана и похищения Коннелли. Но у них ничего не вышло.
СОС с крошечной планеты был принят и землянами.
- Зачем вы сели здесь? - поинтересовался Дрилом.
- Чтобы захватить землянина, - ответил Ледрэш. - А вы?
- За тем же.
- Я не буду больше вас расспрашивать, - проговорил Ледрэш. - Мы и так попали в весьма щекотливое положение.

Дрилом улыбнулся квадратному, грубо скроенному корилянину.
- Я вам признаюсь. Как только Коннелли вернется на свою планету с нашим начальником штаба, все военные секреты Нидлы попадут к землянам.
- Печально, - посочувствовал корилянин. - Очень печально для вас. - Он встал и пересек салон. - Нам стало известно, что вы хотели напасть на землян. Теперь этот план отпадет.
- Не будем больше говорить об этом, - предложил Дрилом. - Должны же мы хранить секреты в тайне, правда? Вы ведь знаете, что наши планеты потенциальные противники.
- Нам-то какое дело? - проговорил Ледрэш. - Он повернулся лицом к нидлянину. - Мы оба человеческие существа, - вымолвил он торжественно. - И у нас есть нечто общее - земляне нас великолепно надули.
- Пожалуй, вы правы, - согласился Дрилом. Он улыбнулся и протянул руку корилянину.
- Товарищи по несчастью, - сказал он.
Несколько мгновений они молчали, глядя на встающее солнце. Рассвет был вялый, над планетой-ловушкой поднялась невзрачная, третьестепенная звезда, породив тусклую желтоватую зарю. Дрилом внезапно почувствовал, что дьявольски устал, ведь он всю ночь провел на ногах.
- А теперь заглянем ко мне, - предложил Дрилом.
- Неплохая мысль, - кивнул Ледрэш.
Они молча брели по песку.
- Странно все это, понимаете, странно, - вдруг произнес Дрилом.
- Что именно?
- Видите ли, мы опустились на эту планету в одинаковых кораблях, одинаково нейтрализовали силовое поле, чтобы избежать ловушки. И Коннелли сразу после переговоров обстрелял нас обоих.
- А вот настоящие земляне, - подхватил Ледрэш, - прибыли на таком же корабле, выглядели точно так же, как и мы, делали то же самое, но Коннелли с ними улетел.
- Какое это имеет теперь значение, - отозвался озабоченно Дрилом, когда они подошли к узкой лестнице, ведущей на корабль. - Мы вели себя одинаково. Только цели у нас были разные. Он не знал о них. И тем не менее сразу определил подлинных землян.
- Да, - подтвердил корилянин. - Но как?
Дрилом протиснулся через воздушный шлюз, за ним последовал Ледрэш. Они сбросили скафандры, и Дрилом вынул из шкафчика бутылку. Нидлянин наполнил две рюмки.
- Знаете, почему я предложил зайти ко мне? - сказал он. - Нам просто необходимо выпить. - Дрилом успел лишь поднести рюмку к губам, как услышал взволнованный возглас Прибора.
- Зайдите сюда, - приказал командир нидлян.
Прибор влетел в командный отсек и сразу отпрянул, увидев рослого корилянина, развалившегося в кресле, но Дрилом нетерпеливо махнул рукой, заставив его говорить.
- Я прослушивал ленты перехвата, сэр. По-видимому, мы записали разговор между пилотом третьего корабля и Коннелли.
Дрилом бросил многозначительный взгляд на Ледрэша и приказал:
- Немедленно включите!
Прибор поставил ленту на прямое воспроизведение и замер.
Скоро послышался шелест пленки, потом раздались голоса.

- Коннелли? - спросил командир корабля землян.
- Так точно, - ответил знакомый голос Коннелли.
- Меня зовут Данверс. Я капитан торгового флота. Мы стояли в Мокрине, конечном пункте нашего челночного рейса, когда поймали ваше послание. Мы сейчас у силового поля планеты-ловушки, на которой вы застряли. Хотите, чтобы мы сели?
- Конечно, - ответил Коннелли. - Я жду не дождусь, как бы поскорее отсюда убраться.
Последовала долгая пауза. Наконец, капитан Данверс прервал молчание.
- Прежде уточним кое-что, Коннелли.
- Выкладывайте!
- Эта небольшая прогулка обойдется нам в немалые денежки. Что с вашей посудиной?
- Вдрызг разбита.
- Хм... Может, лучше вызвать патруль? Вы уверены в том, что ваша контора оплатит спасательную операцию? Наш бюджет лопнет, если мы будем расходовать столько горючего.
- Не беспокойтесь, все будет в порядке. Я перехожу на глубокий канал информации, выходите первыми.
- Вас понял, - сказал капитан торгового корабля. - Мы опускаемся.
- Слава богу. Наконец-то услышал голос настоящего землянина, который знает что почем.
Дрилом кинулся к переключателю и с яростью нажал на кнопку.
- Вот в чем наша ошибка.
- В чем же?
- В том, как мы себя вели. Мы неплохо имитировали облик землян, но не способ их мышления. Вот почему Коннелли нас разгадал. Мы разговаривали по-военному - энергично, сжато, по существу. Настоящий капитан торгового судна сразу бы начал торговаться. Даром он никогда на такое дело не пойдет.
Ледрэш уныло кивнул.
- Что вы собираетесь предпринять?
- Возвращусь обратно и подам рапорт, - проговорил Дрилом сникшим голосом. - Мы не готовы к конфликту с землянами, совсем не готовы.
- Надо прежде изучить их уловки, - язвительно посоветовал Ледрэш, - а уж затем начинать войну.
Дрилом отрицательно потряс головой.
- Нет, - ответил он. - Пустая затея. Они изобретут с полдюжины новых.
Так их никогда не победить. - Нидлянин неожиданно улыбнулся. - Но, возможно, что когда-нибудь мы настолько поумнеем, что у нас просто-напросто отпадет желание их побеждать!
Роберт Силверберг Джанни
Robert Silverberg. Gianni. Пер. - А. Корженевский.
Авт.сб. "На дальних мирах". М., "Мир", 1990.
- Но почему не Моцарта? - спросил Хоугланд, с сомнением качнув головой.
- Почему не Шуберта, например? В конце концов, если вы хотели воскресить великого музыканта, могли бы перенести сюда Бикса Бейдербека.
- Бейдербек - это джаз, - ответил я. - А меня джаз не интересует. Джаз вообще сейчас никого не интересует, кроме тебя.

- Ты хочешь сказать, что в 2008 году людей все еще интересует Перголези?
- Он интересует меня.
- Моцарт произвел бы на публику большее впечатление. Рано или поздно тебе ведь понадобятся дополнительные средства. Ты объявляешь на весь мир, что у тебя в лаборатории сидит Моцарт и пишет новую оперу, после чего можешь сам проставлять в чеках сумму. Но какой толк в Перголези? Он совершенно забыт.
- Только невеждами, Сэм. И потом, зачем давать Моцарту второй шанс?
Пусть он умер молодым, но не настолько же молодым. Моцарт оставил после себя огромное количество работ, горы! А Джанни, ты сам знаешь, умер в двадцать шесть. Он мог бы стать известнее Моцарта, проживи еще хотя бы десяток лет.
- Джонни?
- Джанни. Джованни Баттиста Перголези. Сам он называет себя Джанни.
Пойдем, я вас познакомлю.
- И все-таки, Дейв, вам следовало воскресить Моцарта.
- Не говори ерунды, - сказал я. - Ты поймешь, что я поступил правильно, когда увидишь его. К тому же с Моцартом было бы слишком много проблем. Все эти рассказы о его личной жизни, что мне довелось слышать... У тебя парик дыбом встанет! Пойдем.
Мы вышли из кабинета, и я провел его по длинному коридору мимо аппаратной и клети "временного ковша" к шлюзу, разделявшему лабораторию и жилую пристройку, где Джанни поселился сразу же после того, как его "зачерпнули" из прошлого. Когда мы остановились в шлюзовой камере для дезинфекции, Сэм нахмурился, и мне пришлось объяснять:
- Болезнетворные микроорганизмы сильно мутировали за прошедшие три века, и мы вынуждены держать Джанни в почти стерильном окружении, пока не повысим сопротивляемость его организма. Сразу после переноса он мог умереть от чего угодно. Даже обычный насморк оказался бы для него смертельным. А кроме того, не забывай, он и так умирал, когда мы его вытащили: одно легкое было полностью поражено туберкулезом, второго тоже надолго не хватило бы.
- Да? - произнес Хоугланд с сомнением.
Я рассмеялся.
- Не волнуйся, ты ничем от него не заразишься. Сейчас он почти здоров.
Мы истратили такие колоссальные средства на его перенос вовсе не для того, чтобы он умер здесь, на наших глазах.
Замок открылся, и мы шагнули в похожий на декорацию для киносъемок кабинет, заполненный рядами сверкающей телеметрической аппаратуры. Клодия, дневная медсестра, как раз проверяла показания диагностических приборов.
- Джанни ждет вас, доктор Ливис, - сказала она. - Сегодня он ведет себя слишком резво.
- Резво?
- Игриво. Ну, вы сами знаете...
Да уж. На двери в комнату Джанни красовалась табличка, которой еще вчера не было. Выполненная размашистым почерком с вычурными барочными буквами надпись гласила:
ДЖОВАННИ БАТТИСТА ПЕРГОЛЕЗИ
Ези. 04.01.1710 - Поццуоли. 17.03.1736.
Лос-Анджелес. 20.12.2007 - Гений работает!!!!
Per Piacere [пожалуйста (ит.)], стучите, прежде чем входить!
- Он говорит по-английски? - спросил Хоугланд.

- Теперь говорит, - ответил я. - Мы в первую же неделю обучили его во сне. Но он и так схватывает все очень быстро. - Я усмехнулся: - Надо же,
"гений работает"! Пожалуй, подобное можно было бы ожидать скорее от Моцарта.
- Все талантливые люди чем-то похожи друг на друга, - сказал Хоугланд.
Я постучал.
- Chi e la? [Кто там? (ит.)] - отозвался Джанни.
- Дейв Ливис.
- Avanti, dottore illustrissimo! [Входите, достопочтенный доктор! (ит.)] - А кто-то говорил, что он владеет английским, - пробормотал Хоугланд.
- Клодия сказала, что у него сегодня игривое настроение, забыл?
Мы вошли в комнату. Как обычно, Джанни сидел с опущенными жалюзи, отгородившись от ослепительного январского солнца, великолепия желтых цветов акации сразу за окном, огромных пламенеющих бугенвиллей, прекрасного вида на долину внизу и раскинувшихся за ней гор. Может быть, вид из окна его просто не интересовал, но скорее всего ему хотелось превратить свою комнату в маленькую запечатанную со всех сторон келью, своего рода остров в потоке времени. За последние недели ему пришлось пережить немало потрясений: обычно люди чувствуют себя неуютно, даже перелетев через несколько часовых поясов, а тут прыжок в будущее на 271 год.
Однако выглядел Джанни вполне жизнерадостно, почти озорно. Роста он был небольшого, сложения хрупкого. Движения грациозны, взгляд острый, цепкий, жестикуляция умеренна и точна. В нем чувствовалась живость и уверенность в себе. Но как же сильно он изменился всего за несколько недель! Когда мы выдернули его из восемнадцатого века, он выглядел просто ужасно: лицо худое, в морщинах, волосы седые уже в двадцать шесть лет, истощенный, согбенный, дрожащий... Собственно, Джанни выглядел, как и положено изнуренному болезнью туберкулезнику, которого всего две недели отделяют от могилы. Седина у него еще оставалась, но в весе он прибавил фунтов десять, глаза ожили, на щеках появился румянец.
- Джанни, - сказал я. - Познакомься. Это Сэм Хоугланд. Он будет заниматься рекламой и освещением нашего проекта в прессе. Capisce?
[понятно? (ит.)] Сэм прославит тебя на весь мир и создаст для твоей музыки огромную аудиторию.
Джанни ослепительно улыбнулся.
- Bene [хорошо (ит.)]. Послушайте вот это.
Комната, заставленная аппаратурой, являла собой настоящие электронные джунгли: синтезатор, телеэкран, огромная аудиотека, пять различных компьютерных терминалов и множество всяких других вещей, про которые едва ли можно сказать, что они уместны в типичной итальянской гостиной восемнадцатого века. Однако Джанни все это принял с восторгом и освоил с удивительной, даже пугающей легкостью. Он повернулся к синтезатору, перевел его в режим клавесина и опустил руки на клавиатуру. Целая батарея астатических динамиков отозвалась вступлением сонаты, прекрасной, лирической сонаты, на мой взгляд, безошибочно перголезианской и в то же время странной, причудливой. Несмотря на всю ее красоту, в музыке ощущалось что-то натужное, неловкое, недоработанное, словно балет, исполняемый в галошах. Чем дальше он играл, тем неуютнее я себя чувствовал. Наконец, Джанни повернулся к нам и спросил:
- Вам нравится?
- Что это? Что-то твое?
- Да, мое. Это мой новый стиль. Сегодня я под влиянием Бетховена. Вчера был Гайдн, завтра займусь Шопеном. Мне нужно попробовать все, не так ли? А к пасхе я доберусь до уродливой музыки: Малер, Берг, Дебюсси. Они все сумасшедшие, вы это знали? Безумная музыка, уродливая. Но я все освою.
- Дебюсси... уродлив? - тихо спросил Хоугланд, оборачиваясь ко мне.
- Для него Бах - современная музыка, - сказал я. - А Гайдн - голос будущего.
- Я стану очень известен, - произнес Джанни.

- Да. Сэм сделает тебя самым известным человеком в мире.
- Я уже был знаменит после того, как... умер. - Джанни постучал пальцем по одному из терминалов. - Я читал о себе. Я был настолько знаменит, что все подделывали мою музыку и публиковали ее под моим именем. Вы об этом знаете? Я пробовал играть этого "Перголези"... Merda [дрянь (ит.)] по большей части. Но не все. Например, concerti armonici... [гармонические концерты (ит.)] Совсем неплохо. Не мое, но неплохо. Хотя остальное по большей части дрянь. - Джанни подмигнул. - Но вы сделаете меня знаменитым при жизни, да? Хорошо. Очень хорошо. - Он подошел совсем близко к нам и добавил: - А вы скажете Клодии, что гонореи у меня уже нет?
- Что?
- Мне она не поверит. Врач в этом поклялся, я ей так и сказал, но она ответила, что это, мол, все равно небезопасно и что я, мол, не должен распускать руки и вообще не должен ее трогать.
- Джанни, ты что - приставал к нашей медсестре?
- Я выздоравливаю, dottore. И я не монах. Меня действительно отправили в свое время жить в монастырь капуцинов в Поццуоли, но только для того, чтобы хороший воздух этих мест помог мне излечиться от чахотки. Вовсе не для того, чтобы я стал монахом. Так вот я не монах, а теперь я еще и здоров. Вы в состоянии провести без женщины три сотни лет? - Он повернулся к Хоугланду, и во взгляде его сверкающих глаз появилось какое-то хитрое, плотоядное выражение. - Вы сделаете меня очень знаменитым. И у меня снова будут поклонницы, так? Вы должны всем им сказать, что гонореи теперь не существует. Век чудес!
Позже Хоугланд заметил:
- А кто-то говорил, что с Моцартом было бы слишком много проблем?
Когда мы только-только выдернули Джанни из прошлого, никто не слышал от него этих напористых речей о женщинах, славе или чудесных новых произведениях. Мы выдернули из прошлого развалину, потрясенную тень человека, опустошенного и выгоревшего внутри. Он долго не мог понять, где очнулся - в раю или в аду, но независимо от этого неизменно пребывал в состоянии либо подавленности, либо крайнего недоумения. Он едва цеплялся за жизнь, и у нас появились сомнения, не слишком ли долго мы ждали, чтобы забрать его оттуда. Возможно, предлагали некоторые, было бы правильнее отправить его обратно и забрать из какой-нибудь более ранней точки времени, скажем из лета 1735 года, когда он не был так близок к смерти. Но бюджет не позволял нам произвести повторный захват, и кроме того, нас связывали установленные нами же жесткие принципы. Мы могли бы перетянуть из прошлого кого угодно - Наполеона, Чингисхана, Христа или Генриха VIII, но мы не знали, что станет с ходом истории, если мы выдернем, например, Гитлера из того времени, когда он еще работал обойщиком. Поэтому мы заранее решили взять из прошлого только такого человека, чья жизнь и чьи свершения остались уже позади и чья естественная смерть будет настолько близка, что его исчезновение едва ли нарушит структуру нашей Вселенной.
Несколько месяцев подряд я добивался, чтобы этим человеком оказался Перголези, и мне удалось убедить всех остальных. Мы забрали Джанни из монастыря за восемнадцать дней до официальной даты его смерти, после чего оказалось совсем несложно подбросить туда муляж, который был в должное время обнаружен и захоронен. Насколько мы могли судить, в истории ничего не изменилось из-за того, что одного чахоточного итальянца положили в могилу на две недели раньше, чем сообщалось в энциклопедиях.
Однако в первые дни мы даже не были уверены, удастся ли сохранить ему жизнь, и для меня эти несколько дней сразу после захвата стали самыми худшими днями моей жизни. Планировать годами, потратить столько миллиардов долларов, и все для того, чтобы первый же, кого мы вырвали из прошлого, все равно умер в настоящем...
Но он остался в живых. Та самая жизненная сила, что за отпущенные ему судьбой двадцать шесть лет выплеснула из Джанни шестнадцать опер, дюжину кантат и бесчисленное множество симфоний, концертов, месс и сонат, помогла ему теперь выбраться из могилы, разумеется, при участии всех средств современной медицины, благодаря которой удалось буквально воссоздать его легкие и излечить целый набор других заболеваний. На наших глазах Джанни с каждым часом набирал силы и всего через несколько дней совершенно преобразился. Даже нам самим это показалось волшебством. И очень живо напомнило, как много жизней было потеряно в прежние времена просто из-за отсутствия всего того, что мы давно привыкли считать обыденным: антибиотиков, техники трансплантации, микрохирургии, регенерационной терапии.

Эти дни стали для меня сплошным праздником. Бледного, ослабевшего юношу, что боролся за свою жизнь в одном из наших боксов, окружал сияющий ореол накопленной веками славы и легенд. У нас действительно был Перголези, чудесное дитя, фонтан мелодий, автор ошеломляющей "Стабат Матер" и бесшабашной "Служанки-госпожи", которого десятилетиями после смерти ставили в один ряд с Баком, Моцартом, Гайдном и чьи даже самые тривиальные работы вдохновили на создание целого жанра легкой оперы. Но его собственный взгляд на свою жизнь был совершенно иным: уставший, больной, умирающий юноша, бедный жалкий Джанни, неудачник, известный лишь в Риме и Неаполе, но даже там обойденный судьбой. Его серьезные оперы безжалостно игнорировали, мессы и кантаты восхваляли, но исполняли редко, лишь комические оперы, которые он набросал почти бездумно, принесли ему хоть какое-то признание. Бедный Джанни, перегоревший в двадцать пять, сломленный в равной степени и разочарованиями и туберкулезом вкупе со всеми остальными болезнями, спрятавшийся от мира в монастыре капуцинов, чтобы умереть там в крайней нищете. Откуда он мог знать, что станет знаменит? Но мы показали ему. Дали послушать записи его музыки: и настоящей и той, что была сработана беспринципными сочинителями, желавшими погреть руки на посмертной славе Перголези. Мы подсовывали ему биографические исследования, критические разборы и даже романы о нем самом. Может быть, и в самом деле он воспринял это как воскрешение в раю.
День ото дня набирая силы, наливаясь здоровьем и цветом, Джанни начал буквально излучать жизнелюбие, страстность и уверенность в себе. Поняв, что ничего волшебного с ним не произошло, что его перенесли в невообразимое будущее и вернули к жизни самые обычные люди, он принял все эти объяснения и быстро избавился от сомнений. Теперь его интересовала только музыка. В течение второй и третьей недель мы преподали ему ускоренный курс музыкальной истории, начав с того, что создавалось после барокко. Сначала Бах, затем отход от полифонии.
- Naturalmente [разумеется, естественно (ит.)], - сказал он. - Это было неизбежно. Я сам бы этого достиг, если бы остался в живых.
После этого он многими часами буквально впитывал в себя целиком Моцарта, Гайдна, Иоганна Себастьяна Баха, впадая при этом просто в исступление. Его живой, подвижный ум сразу же начал собственные искания.
Но однажды утром я застал Джанни с покрасневшими от слез глазами: он всю ночь слушал "Дон Жуана" и "Свадьбу Фигаро".
- Этот Моцарт... - сказал он. - Его вы тоже хотите перенести сюда?
- Возможно, когда-нибудь мы это сделаем.
- Я убью его! Если вы оживите Моцарта, я его задушу! Затопчу! - Глаза Джанни горели диким огнем, потом он вдруг рассмеялся. - Он - чудо! Ангел!
Он слишком хорош! Отправьте меня в его время, и я убью его там! Никто не должен так сочинять, кроме Перголези! Перголези сделал бы это!
- Я верю.
- Да. Вот "Фигаро" - 1786 год, я мог бы сделать это на двадцать лет раньше! На тридцать! Если бы только у меня был шанс! Почему этот Моцарт так удачлив? Я умер, а он еще столько жил, почему? Почему, dottore?
Эти странные отношения с Моцартом, замешанные на любви и ненависти, длились шесть или семь дней. Потом он перешел к Бетховену, который, на мой взгляд, показался ему слишком ошеломляющим, массивным, давящим, позже - к романтикам, удивившим его своими творениями ("Берлиоз, Чайковский, Вагнер - они все лунатики, dementi, pazzi [безумцы (ит.)], но я восторгаюсь ими!
И мне кажется, я понимаю, что они пытались сделать. Безумцы!
Восхитительные безумцы!"), затем сразу в двадцатый век - Малер, Шенберг, Стравинский, Барток - и на них он много времени не затратил, сочтя всю их музыку либо уродливой, либо ужасающей, либо невразумительно эксцентричной.
Более поздних композиторов, Веберна и сериалистов, Пендерецкого, Штокгаузена, Ксенакиса, Лигети, различных электронщиков и всех, кто пришел после них, он отбросил, пожав плечами, словно то, что они делали, в его понимании просто не было музыкой. Их фундаментальные предпосылки оказались для Джанни слишком чужеродными. При несомненной гениальности их идеи он воспринять все же не мог. В конце концов Брийя-Саварен или Эскофье тоже вряд ли получили бы удовольствие, отведав инопланетной кухни. Закончив лихорадочный обзор всего того, что произошло в музыке после него, Джанни вернулся к Баху и Моцарту, полностью отдав им свое внимание.

И когда я говорю "полностью", я имею в виду именно это. Внешний мир, начинавшийся за окнами спальни, совершенно его не интересовал. Мы объяснили ему, что он в Америке, в Калифорнии, и показали карту. Он просто кивнул. Тогда мы подключили телеэкран и дали взглянуть на Землю начала двадцать первого века. Взгляд его довольно быстро потускнел. Мы рассказали про автомобили, про самолеты, про полеты к Марсу. "Да, - сказал он, meraviglioso, miracoloso [удивительно, чудесно (ит.)]", - и вернулся к Бранденбургскому концерту. Сейчас мне понятно, что отсутствие интереса к современному миру с его стороны было не признаком страха или ограниченности, а скорее символом приоритетности: то, что совершил Моцарт, казалось ему удивительнее и интереснее, чем вся технологическая революция.
Для Джанни технология стала лишь средством к достижению цели: нажимаешь кнопку, и в твоей комнате звучит симфонический оркестр ("miracolosol"), поэтому он принимал технологию как должное. То, что basso continuo
[генерал-бас (ит., муз.)] устарел через тридцать лет после его смерти, или то, что диатонические гаммы спустя век или около того превратились из священной константы в неудобный анахронизм, имело для него гораздо большее значение, чем термоядерные реакторы, межпланетные корабли или даже та самая машина, что вырвала его со смертного одра и перенесла в этот дивный новый мир.
Через месяц после "воскрешения" Джанни заявил, что снова хочет сочинять, и попросил клавесин. Вместо него мы дали Джанни синтезатор, что его вполне устроило.
Спустя шесть недель он начал задавать вопросы о внешнем мире, и я понял, что самая сложная часть нашего эксперимента только начинается.
- Довольно скоро нам все же придется предъявить его человечеству, сказал Хоугланд.
- Меня даже удивляет, что нам так долго удавалось избежать огласки.
Хоугланд подготовил грандиозный план. Задача его состояла из двух частей: вопервых, познакомить Джанни с нашим миром, во-вторых, дать миру понять, что путешествия человека во времени (не каких-то там лягушек или котят, перетаскиваемых из прошлого месяца в этот) стали, наконец, вполне реальным явлением. Планировались пресс-конференции, выступления сотрудников лаборатории, средств массовой информации, интервью с Джанни, фестиваль музыки Перголези в Голливуд-Боул с премьерой симфонии в духе Бетховена, которую Джанни обещал закончить к апрелю, и так далее, и так далее. Но в то же время мы задумали для Джанни серию поездок по Лос-Анджелесу и окрестностям с тем, чтобы постепенно познакомить с обществом, в которое его перетянули, так сказать, без согласования с ним самим. Медики подтвердили, что теперь контакт с микроорганизмами двадцать первого века ничем ему не угрожает. Но будет ли столь же безопасным его контакт с цивилизацией двадцать первого века? Джанни с его запертыми окнами и закрытыми жалюзи, с его разумом восемнадцатого века, целиком поглощенным откровениями, которые вливали туда Бах, Моцарт, Бетховен, как он воспримет мир космических полетов, слайс-притонов, рок-форсажных ансамблей и свободно-групповых браков, когда не сможет больше от него скрываться?
- Оставьте все мне, - сказал Хоугланд. - Я ведь за это и получаю деньги, разве не так?
Как-то в один из дней февраля, дождливый, но довольно теплый, мы с Сэмом и нашим главным врачом Неллой Брандон вывезли Джанни в первую поездку по новой для него реальности. Вниз к подножию холма, несколько миль по бульвару Вентура, по шоссе до Топанги, затем обратно через зону оползней к тому месту, что раньше называлось Санта-Моникой, и оттуда по Уилширу через весь центр Лос-Анджелеса - добротная, крепкая доза современности. На тот случай, если Джанни вдруг начнет чудить, доктор Брандон захватила с собой весь свой арсенал снотворного и транквилизаторов. Но он перенес поездку совершенно нормально.
Более того, он был в полном восторге от бесконечного кружения на машине с обзором на все четыре стороны и буквально поедал глазами открывающиеся виды. Я пытался представить себе Лос-Анджелес глазами человека, прожившего всю жизнь среди красот архитектуры ренессанса и барокко, и, как ни крути, впечатление создавалось отвратительное. Но не для Джанни.
- Прекрасно! - вздыхал он. - Удивительно! Чудесно! Восхитительно!
Движение, сами многорядные шоссе, автоматические кафе, облезлые пластиковые фасады, шрамы от большого пожара в Топанге, дома, свисающие на тросах, суперлайнеры, время от времени проплывающие над нами, - все приводило его в восхищение. Никаких мрачных старых соборов, площадей, мраморных фонтанов - все здесь было больше, ярче, бросче, чем в прежней жизни, и все ему нравилось. Единственное, что вызвало у него смятение, это пляж в Топанге. К тому времени, когда мы туда добрались, выглянуло солнце, и соответственно на пляж высыпали любители позагорать. У Джанни чуть с сердцем плохо не стало при виде восьми тысяч обнаженных тел, расположившихся на влажном песке.

- Что это? - потребовал он объяснений. - Невольничий рынок? Или владения вашего короля?
- Давление подскочило, - тихо произнесла Нелла Брандон, следя за монитором на запястье. - Растет содержание адреналина. Успокоительного?
Я покачал головой.
- Рабство теперь запрещено, - разъяснил я Джанни. - И у нас нет короля.
Обычные граждане нашей страны иногда проводят так свое свободное время.
- Nudo! Assolutamente nudo! [Голые! Абсолютно голые! (ит.)] - Мы давно уже перестали стыдиться своих тел, - сказал я. - Закон разрешает нам ходить в подобных местах обнаженными.
- Straordinariol Incredibile! [Невероятно! Уму непостижимо! (ит.)] Совершенно потрясенный, Джанни глядел, не отрываясь. Потом взорвался множеством вопросов, причем сначала на итальянском, поскольку для английского в такой ситуации ему, очевидно, требовались определенные усилия. Разрешают ли мужья приходить сюда своим женам? Отцы - дочерям?
Бывают ли на пляже изнасилования? Дуэли? Если тело потеряло свою таинственность, как сохраняется влечение? И так далее... В конце концов я подал Нелле сигнал, и она ввела ему легкое успокоительное. Немного поостыв, Джанни принялся переваривать идею массовой публичной наготы уже более вдумчиво, но было совершенно очевидно, что она поразила его даже больше, чем Бетховен.
Мы дали ему понаблюдать за пляжем еще минут десять, но когда решили возвращаться в машину, Джанни вдруг указал на пышную брюнетку, которая прохаживалась вдоль оставленных приливом мелких лагун, и сказал:
- Я хочу ее! Приведите!
- Но, Джанни, мы не можем этого сделать!
- Вы что думаете - я евнух? Вы думаете, я могу спокойно смотреть на все эти обнаженные тела, думаете, я забыл, что такое женщина? - Джанни схватил меня за руку. - Приведи мне ее!
- Еще рано. Ты недостаточно окреп. И мы не можем просто взять ее и привести. Так сейчас не делают.
- Но она ходит без одежды. Значит, она принадлежит любому.
- Нет, - сказал я. - Ты по-прежнему ничего не понимаешь.
По моему сигналу Нелла Брандон ввела ему еще одну дозу успокоительного, и, когда машина наконец тронулась, Джанни притих. Вскоре мы оказались у барьера с ограничительным знаком в том месте, где дорога обрушилась в море, и пришлось делать объезд через руины Санта-Моники. Я рассказал Джанни о землетрясении и оползне. Он ухмыльнулся.
- А-а-а, il terremoto! [землетрясение (ит.)] Значит, и здесь такое бывает? Несколько лет назад в Неаполе тоже произошло землетрясение.
Понятно? И после этого меня попросили написать Мессу Благодарения за то, что не все оказалось разрушенным. Это очень знаменитая месса для того времени. Ты слышал ее? Нет? Надо послушать. - Он повернулся, схватил меня за руку и с волнением, еще более сильным, чем вызвала у него брюнетка на пляже, произнес: - Я создам новую знаменитую мессу, да? Я снова буду очень знаменит. И богат. Да? Я уже был знаменит, но потом меня забыли, и я умер, а теперь я снова жив и снова стану знаменитым. И богатым. Да? Верно?
Сэм Хоугланд взглянул на него и сказал:
- Недели через две, Джанни, ты будешь самым знаменитым человеком на Земле.
Не задумываясь, он ткнул пальцем клавишу радиоприемника. Машина была прекрасно оборудована для воспроизведения рок-форсажа, и из многочисленных динамиков тут же обрушились на нас знакомые пульсирующие, зудящие звуки "Мембраны" в исполнении "Уилкс Бут Джон". Инфразвук передавался просто бесподобно. Едва только музыка накатила, Джанни выпрямился.
- Что это? - потребовал он.

- Рок-форсаж, - сказал Сэм. - "Уилкс Бут Джон".
- Рок-форсаж? Мне это ничего не говорит. Это музыка? Какого времени?
- Это современная музыка, - ответила Нелла Брандон.
Когда мы проносились по Уилширу, Сэм подключил цвет и огни. В машине завибрировало, засверкало, зашкворчало. Снова Страна Чудес для Джанни. Он заморгал, прижал ладони к щекам, покачал головой.
- Словно музыка из снов, - сказал он. - Композитор?... Кто он?
- Это не композитор, - ответил Сэм. - Группа. Они себя называют "Уилкс Бут Джон". Это не классика. Поп. Популярная музыка. Как правило, у этой музыки нет отдельного композитора.
- Она сама себя сочиняет, эта музыка?
- Нет, - сказал я. - Ее сочиняет вся группа. И сама ее исполняет.
- Оркестр. Поп-музыка и оркестр сочинителей... - Вид у него стал совсем потерянный, как в момент пробуждения, когда он, голый и ослабевший, оказался в клети "временного ковша". - Поп. Такая странная музыка. Такая простая. Снова и снова одно и то же, громко и бесформенно. Но мне нравится... Кто слушает эту музыку? Imbecili? Infanti"? [Недоумки? Дети? (ит.)] - Все, - сказал Сэм.
Первая наша вылазка в Лос-Анджелес не только показала, что Джанни вполне способен выдержать натиск современного мира, но и произвела в его жизни довольно значительные изменения. Прежде всего, после увиденного на пляже в Топанге его уже невозможно было удержать в рамках сдержанного образа жизни. Здоровье, сила и непреодолимое влечение Джанни к прекрасному полу (одно из старинных биографических исследований, с которым я ознакомился, приписывало слабое здоровье и раннюю кончину композитора именно его "пресловутому распутству") просто не оставляли нам возможности обращаться с ним и дальше как с пленником или обитателем зоопарка. Вскоре Сэм подговорил одну из своих секретарш составить Джанни компанию.
Кроме того, Джанни впервые столкнулся с расколом между классической и популярной музыкой, с огромной модернистской пропастью между высоким искусством и низкопробным развлечением. Эта новая сторона жизни поначалу здорово его озадачила.
- Что такое "поп"? - спрашивал он. - Музыка крестьян?
Но через какое-то время он сумел охватить идею простой ритмичной музыки, которую слушают все, в отличие от "серьезной" музыки, принадлежащей элите и исполняемой только в официальной обстановке.
- Но у моей музыки была мелодия! - протестовал он. - Люди могли ее просто насвистывать! Она принадлежала всем.
Понимание того, что композиторы забросили мелодику и поставили себя в недосягаемое для широкой публики положение, буквально заворожило его, а когда мы объяснили ему, что нечто подобное произошло и во всех других областях искусства, он с жалостью произнес:
- Бедные безумные futuruomini [люди будущего (ит.)].
Совершенно неожиданно он начал превращаться в поклонника и знатока форсажных групп. После того как в его комнате установили внушительный комплекс аппаратуры, они с Мелиссой часами пропадали там, впитывая волновые формации, которыми окатывали их "Ножницы", "Сверхпена", "Уилкс Бут Джон" и другие первоклассные группы. Когда же я спросил Джанни, как продвигается его новая симфония, он посмотрел на меня очень странно.
Одновременно он открывал для себя и другие маленькие дорожки в современную жизнь. Сэм с Мелиссой провели его по магазинам на Фигуэро-стрит, и Джанни сменил свою лабораторную одежду, в которой ходил с самого "воскрешения", на ацтекский наряд по последнему слову моды.
Преждевременно поседевшие волосы он выкрасил в рыжий цвет. Приобрел набор ювелирных украшений, которые вспыхивали, звякали, жужжали и щелкали в зависимости от перемены настроения владельца. Короче, через несколько дней Джанни превратился в обычного молодого жителя Лос-Анджелеса, изящного, щеголеватого, модно одетого юношу, чей образ вполне естественно дополнялся иностранным акцентом и экзотической грамматикой.

- Сегодня мы с Мелиссой идем в "Квонч", - объявил Джанни.
- Квонч?... - пробормотал я в недоумении.
- Это рок-форсажный зал, - объяснил Хоугланд. - В Помона. Там всегда играют самые лучшие группы.
- Но у нас на сегодня билеты в филармонию, - попытался возразить я.
Джанни был неумолим.
- "Квонч", - повторил он.
И мы отправились в "Квонч". Джанни, Мелисса, Сэм, его помешанная на слайсе подружка Орео и я. Джанни с Мелиссой хотели идти вдвоем, но этого я допустить не мог, хотя чувствовал, что напоминаю собой сверхзаботливую мамашу, чей сынок впервые оторвался от ее юбки.
- Не будет сопровождающих - не будет "Квонча", - заявил я.
"Квонч" оказался гигантских размеров куполом на одном из глубоких подземных уровней Помоны. Сцена вращалась на антигравитационных стабилизаторах, потолок едва просматривался за тучами астатических динамиков, каждое сиденье было подключено к интенсификатору, а публика - в основном подростки лет четырнадцати - до потери сознания накачалась слайсом. В тот вечер выступали "Воры", "Святые духи" и "Сверхпена". Для этого ли я вернул к жизни композитора "Стабат Матер" и "Служанки-госпожи", потратив бесчисленные средства? Подростки визжали, зал заполнял густой, почти осязаемый, давящий звук, вспыхивали цвета, пульсировал свет, люди теряли разум. А посреди всего этого сумасшествия сидел Джованни Баттиста Перголези (1710-1736), выпускник "Консерваторио дей Поверх", органист королевской капеллы в Неаполе, руководитель капеллы у принца Стильяно сидел подключенный, сияющий, в экстазе улетевший в какие-то высшие сферы.
Несмотря на все это, "Квонч" не показался мне опасным местом, и в следующий раз я отпустил Джанни с одной Мелиссой. И после того тоже. И мне и ему эти его маленькие самостоятельные вылазки шли на пользу. Однако я начинал беспокоиться. Приближалось время, когда мы вынуждены будем объявить публике, что среди нас живет подлинный гений восемнадцатого века.
Но где его новые симфонии? Где божественные сонаты? Он не создавал ничего заметного, отдавая все больше и больше времени рок-форсажу. Но ведь я перенес его в наше время отнюдь не для того, чтобы он стал обычным потребителем музыки из публики. Особенно из этой публики.
- Успокойся, - говорил мне Сэм. - У него просто очередная фаза. Он ослеплен новизной всего, что его окружает, и, возможно, в первый раз в жизни ему понастоящему хорошо, весело и интересно. Но рано или поздно он вернется к творчеству. Никому не дано выйти из характера надолго, и настоящий Перголези возьмет верх.
Потом Джанни исчез.
Тревожный звонок раздался в три после полудня в ту сумасшедшую, жаркую субботу, когда задула "Санта-Ана" и разразился пожар в Туджунге. Доктор Брандон отправилась в комнату Джанни, чтобы провести обычный профилактический осмотр, но Джанни там не оказалось. Я мчался через весь город от своего дома на побережье, буквально рассекая воздух. Хоугланд, пулей прилетевший из Санта-Барбары, уже сидел в лаборатории.
- Я позвонил Мелиссе, - сказал он. - Его там нет. Но она высказала одно предположение...
- Выкладывай.
- Последние несколько вечеров они бывали за кулисами. Джанни встречался там с парнями из "Сверхпены" и еще какой-то группы. Мелисса думает, что он сейчас гденибудь с ними. Работает.
- Если это так на самом деле, то слава богу. Но как мы его найдем?
- Мелисса узнает адреса. Сделаем несколько звонков... Не беспокойся, Дейв.
Легко сказать. Я представлял себе, что его захватили ради выкупа и держат в каком-нибудь гнусном подвале в восточной части Лос-Анджелеса, что наглые здоровенные парни высылают мне по одному в день его пальцы и требуют выплаты пятидесяти миллионов... Эти ужасные полчаса я не мог найти себе места, ходил по комнате и хватался за телефонную трубку, словно за волшебную палочку. Потом наконец нам сообщили, что его нашли с музыкантами из "Святых духов" на студии в Вест-Конина. Игнорируя протесты дорожных патрулей, мы добрались до места, наверно, за половину допустимого правилами времени.

Студия напоминала "Квонч" в миниатюре: повсюду электроника и аппаратура для форсажных эффектов. Джанни, потный, но с блаженным выражением лица, сидел посреди шестерых практически голых парней ужасающего вида, облепленных считывающими датчиками и увешанных акустическими инструментами. Сам он, впрочем, выглядел ничуть не лучше.
- Эта музыка прекрасна, - вздохнул он, когда я оттащил его в сторону. - Музыка моего второго рождения. Я люблю ее превыше всего.
- Бах, - напомнил я. - Бетховен, Моцарт.
- Это другое. Здесь чудо. Полный эффект, окружение, погло...
- Джанни, никогда больше не исчезай, не поставив кого-нибудь в известность.
- Ты испугался?
- Мы вложили в тебя колоссальные средства. И нам не хотелось бы, чтобы с тобой что-то стряслось, или...
- Разве я ребенок?
- В этом городе полно опасностей, которые ты еще просто не в состоянии понять. Хочешь работать с этими музыкантами, работай. Но не исчезай бесследно. Понятно?
Он кивнул, потом сказал:
- С пресс-конференцией придется подождать. Я изучаю эту музыку. И, может быть, в следующем месяце буду дебютировать. Если нам удастся заполучить место в хорошей программе "Квонча".
- Вот значит, кем ты решил стать? Звездой рок-форсажа?
- Музыка всегда музыка.
- Но ты - Джованни Баттиста Перголези... - Тут меня охватило ужасное подозрение, и я скосил взгляд в сторону "Святых духов". - Джанни, ты случайно не сказал им, кто ты...
- Нет. Это пока тайна.
- Слава богу. - Я положил руку ему на плечо. - Ладно, если это забавляет тебя, слушай, играй и делай, что хочешь. Но господь создал тебя для настоящей музыки.
- Это и есть настоящая музыка.
- Для сложной музыки. Серьезной музыки.
- Я умирал с голода, сочиняя такую музыку.
- Ты опередил свое время. Теперь тебе не придется голодать. Твою музыку будет ждать огромная аудитория.
- Да. Потому что я стану балаганным дивом. А через два месяца меня снова забудут. Нет, Дейв, grazie [спасибо (ит.)]. Хватит сонат, хватит кантат. Это не музыка вашего мира. Я хочу посвятить себя рок-форсажу.
- Я запрещаю это, Джанни!
Его глаза сверкнули, и я увидел за хрупкой, щегольской оболочкой что-то стальное, непоколебимое.
- Я не принадлежу вам, доктор Ливис.
- Я дал тебе жизнь.
- Как и мои родители. Но им я тоже не принадлежал.
- Ладно, Джанни. Давай не будем ссориться. Я только прошу тебя не поворачиваться спиной к своему таланту, не отвергать дар, которым наградил тебя господь для...
- Я ничего не отвергаю. Просто трансформирую. - Он выпрямился и произнес прямо мне в лицо: - Оставьте меня в покое. Я не буду вашим придворным композитором. И не стану сочинять для вас мессы и симфонии.

Никому они сегодня не нужны, по крайней мере новые, а старые слушает лишь горстка людей. Для меня этого недостаточно. Я хочу славы, capisce? Я хочу стать богатым. Ты думал, я всю жизнь проживу балаганным чудом, музейным экспонатом? Или научусь писать этот шум, который называют современной классикой? Мне нужна слава. В книгах пишут, что я умер нищим и голодным.
Так вот, когда ты умрешь один раз нищим и голодным, когда поймешь, что это такое, тогда приходи, и мы поговорим о сочинении кантат. Я никогда больше не буду бедным. - Он рассмеялся. - В следующем году, когда мир узнает обо мне, я соберу свою собственную рок-форсажную группу. Мы будем носить парики, одежду восемнадцатого века и все такое. Группа будет называться "Перголези". Каково? Каково, Дейв?
Джанни настоял на своем праве работать со "Святыми духами" ежедневно после полудня. О'кей. На рок-форсажные концерты он ходил почти каждый вечер. О'кей. Говорил, что выйдет в следующем месяце на сцену. Даже это о'кей.
Он забросил сочинительство и не слушал ничего, кроме рок-форсажа.
О'кей. У него просто очередная фаза, сказал Сэм. О'кей. Я вам не принадлежу, сказал Джанни.
О'кей. О'кей.
Я позволил ему поступать, как он захочет. Спросил только, за кого его принимают эти парни из рок-группы и почему они взяли его к себе так быстро.
- Сказал им, что я просто богатый итальянский бездельник, - ответил Джанни. - Я их очаровал, понятно? Не забывай, я привык добиваться расположения королей, принцев и кардиналов. Так мы, музыканты, зарабатывали себе на жизнь. Я их очаровываю, они слушают мою игру и сразу видят, что перед ними гений. Все остальное просто. Я буду очень богат.
Спустя три недели после начала его рок-форсажной фазы ко мне обратилась Нелла Брандон.
- Дейв, он принимает слайс.
Странно, что меня это удивило. Но ведь удивило же.
- Ты уверена?
Она кивнула.
- Это уже заметно по анализам крови, мочи и графикам обмена веществ.
Возможно, он делает это каждый раз, когда играет с группой. Вес стал меньше, формирование красных кровяных телец замедляется, сопротивляемость организма падает. Ты должен с ним поговорить.
Я отправился к нему немедленно.
- Джанни, я уже давно бросил переживать из-за того, какую музыку ты играешь, но раз дело дошло до сильнодействующих препаратов, я вынужден вмешаться. Тебе еще далеко до полного выздоровления. И не следует забывать, что всего несколько месяцев назад по тому времени, что отсчитывает твой организм, ты был на грани смерти. Я не хочу, чтобы ты угробил себя.
- Я тебе не принадлежу, - снова произнес он угрюмо.
- Но у тебя есть передо мной кое-какие обязательства. Я хочу, чтобы ты продолжал жить.
- Слайс меня не убьет.
- Слайс убил уже очень многих.
- Но не Перголези! - отрезал он. Потом улыбнулся, взял меня за руку и принялся уговаривать. - Дейв, ну послушай. Я уже один раз умер, и, уверяю тебя, мне совершенно не хочется делать это на бис. Но слайс... Он важен, просто необходим здесь. Ты знаком с его действием? Слайс отделяет каждый момент времени от последующего... Ты его не принимал? Нет? Тогда тебе не понять. Он вкладывает в протяженность времени огромное пространство, и это позволяет мне постичь сложнейшую ритмику, потому что со слайсом хватает времени на все. Мир замедляет свой бег, а разум ускоряется. Capisce? Слайс нужен мне для моей музыки.

- Ты сумел написать "Стабат Матер" без всякого слайса!
- Там другое. А для этой музыки мне нужен слайс. - Он погладил меня по руке. - Не беспокойся, ладно? Я буду осторожен.
Что тут можно было ему ответить? Я ворчал, бормотал недовольно, пожимал плечами. Распорядился, чтобы Нелла усилила наблюдение за телеметрией.
Попросил Мелиссу проводить с ним как можно больше времени и, если удастся, удерживать от слайса.
В конце месяца Джанни объявил, что в следующую субботу дебютирует в "Квонче". Большой концерт, сразу пять групп. "Святые духи" выступают четвертым номером, а завершает концерт - кто бы вы думали? - настоящий гвоздь программы - "Уилкс Бут Джон". Надо полагать, зал просто рехнулся бы, узнав, что одному из "Духов" более трехсот лет, но, разумеется, никто им об этом сказать не мог. Поэтому мы решили, что они просто сочтут Джанни новой временной заменой в группе, и никто не обратит на него внимания.
Планировалось, что позже Джанни объявит себя Перголези. Они с Сэмом уже работали над новым сценарием для средств массовой информации. Я чувствовал себя потерянным, отставшим, одним словом, не у дел. Но обстоятельства уже вышли изпод моего контроля. Джанни, хрупкий и болезненный Джанни, стал человекомураганом, обретшим силу природного явления.
На форсажный дебют Джанни мы отправились все вместе, и более десятка вроде бы вполне взрослых людей уселись среди визжащих подростков. Дым, вспышки, цветовые эффекты, жужжание оснащенной сенсорами одежды и бижутерии, люди, впадающие в экстаз, и люди, теряющие сознание, - все это сумасшествие наводило на мысли о Вавилоне перед его концом, но мы упорно продолжали ждать. Среди нас то и дело появлялись подростки, продававшие слайс, марихуану и кокаин. Сам я ничего не покупал, но, кажется, кое-кто из моих сотрудников "приобщился". Я закрыл глаза, пытаясь уйти в себя от всех этих ритмов, воздействующих на подсознание эффектов и ультразвуков, которые обрушивали на нас одна группа за другой. Признаться, я даже не мог отличить их друг от друга. Наконец, после многочасового ожидания объявили выход "Святых духов".
Но перерыв затягивался. Время шло.
Подростки, по уши напичканные всякой дурью и обалдевшие от музыки, сначала не обращали на это внимания. Однако когда прошло уже более получаса, они принялись свистеть, бросаться всем, что попадало под руки, и топать. Я посмотрел на Сэма, Сэм на меня. Нелла Брандон что-то обеспокоенно бормотала.
Потом откуда-то вынырнула Мелисса, потянула меня за рукав и зашептала:
- Доктор Ливис, вам нужно пройти за сцену. Мистер Хоугланд, вам тоже. И вам, доктор Брандон.
Говорят, когда боишься самого худшего, правильнее всего не давать своим страхам волю. Но пробираясь по переходам "Квонча" к зоне, отведенной музыкантам, я невольно представлял себе, что обвешанный аппаратурой Джанни лежит где-то там за кулисами, раскинув руки, высунув язык и закатив неподвижные глаза. Что он умер от слишком большой дозы слайса. И весь наш сказочный проект рушится в одно это безумное мгновение... Наконец, мы оказались на месте. Метались "Духи", лихорадочно о чем-то совещались служащие "Квонча", подростки в полной боевой раскраске заглядывали за кулисы, пытаясь просочиться мимо кордона охранников. Джанни, весь увешанный аппаратурой, действительно лежал на полу: без рубашки, неподвижные глаза навыкате, язык высунут, на коже, покрывшейся матовыми багровыми пятнами, капельки пота. Нелла Брандон, растолкав всех, упала на колени перед Джанни. Один из "Духов" произнес, ни к кому не обращаясь:
- Он здорово нервничал... Ну и слайсовал все больше и больше... Мы никак не могли его остановить...
Нелла взглянула на меня. Лицо ее стало совсем бледным.
- Мертв? - спросил я.
Она кивнула, все еще прижимая к обмякшей руке Джанни пневмошприц и надеясь с помощью инъекции вернуть его к жизни.
Но даже в 2008 году "мертв" означает мертв.
Позже Мелисса сказала сквозь слезы:

- Разве вы не видите? Умереть молодым - это его судьба. Если он не смог умереть в 1736, ему ничего не оставалось, как быстро умереть здесь. У него просто не было выбора.
А я думал о биографическом исследовании, где про Джанни среди всего прочего говорилось: "Слабое здоровье и ранняя кончина композитора объясняются, возможно, его пресловутым распутством". И в памяти моей звучал голос Сэма Хоугланда: "Никому не дано выйти из характера надолго, и настоящий Перголези возьмет верх". Да. Теперь я вижу, что Джанни так и остался на пересекающемся со смертью курсе: выхватив его из восемнадцатого века, мы только оттянули кончину на несколько месяцев. Стремление к саморазрушению осталось прежним, и перемена окружения ничего не изменила.
Но если это действительно так - если, как сказала Мелисса, всем управляет судьба, - стоит ли пытаться еще раз? Стоит ли протягиваться в прошлое за еще одним молодым гением, умершим слишком рано - за По или Караваджо, или Рембо, или Китсом, чтобы дать ему второй шанс, который мы надеялись дать Джанни? А затем наблюдать, как он возвращается к уготованной ему судьбе, умирая второй раз? Взять из прошлого Моцарта, как предлагал Сэм? Или Бенвенуто Челлини? У нашего невода неограниченные возможности. Нам подвластно все прошлое. Но если мы перенесем сюда еще кого-нибудь, а он столь же своенравно и беспечно отправит себя в уготованную судьбой пропасть, что мы приобретем? Чего добьемся? Чем обернется это для нас и для него? Я думаю о Джанни, который мечтал стать наконец известным и богатым, и вижу его распростертым на полу. Неужели Шелли снова утонет? А Ван Гог прямо у нас на глазах отрежет себе второе ухо?
Возможно, кто-то более зрелый окажется не столь подвержен риску? Эль Греко, например, Сервантес, Шекспир? Но не исключено, что тогда нам доведется увидеть Шекспира, продающегося в Голливуд, Эль Греко, окопавшегося в какой-нибудь доходной картинной галерее, и Сервантеса, который обсуждает со своим литературным агентом наиболее ловкий способ добиться скидки с налогов. Да или нет? Я смотрю на "временной ковш". Мое отражение смотрит на меня. Сейчас уже слишком поздно рассуждать обо всем этом, друзья мои. Затрачены годы жизни и миллиарды долларов, сорваны печати с тайн времени, а странная одиссея молодого гения оборвалась на полу за кулисами "Квонча". Ради чего? Ради чего? Ради чего? Однако теперь мы просто не сможем забросить эксперимент, верно?
Верно?
Я смотрю на "ковш". Мое отражение смотрит на меня.
Роберт Силверберг Добрые вести из Ватикана
Сборник "Иное небо". Пер. - А. Корженевский. - _
Этого утра, когда робот-кардинал наконец будет избран папой, ждали все.
Сомнений в исходе выборов не оставалось. Конклав очень долго колебался между яростными сторонниками кардинала Асквиги из Милана и кардинала Карциофо из Генуи, и вот теперь дело, похоже, сдвинулось - нашли компромиссное решение. Все фракции согласились избрать робота. Сегодня утром я прочел в "Оссерваторе Романо", что даже ватиканский компьютер привлекли к обсуждению, и он убедительно рекомендовал именно его кандидатуру. Полагаю, не следует удивляться приверженности машин друг другу. И не стоит огорчаться. Совсем не стоит.
- Каждая эпоха имеет того папу, которого заслуживает, - несколько мрачно заметил сегодня за завтраком епископ Фитцпатрик. - И для наших времен робот, конечно, самый подходящий папа. В какую-нибудь из грядущих эпох, возможно, появится необходимость, чтобы папой стал кит, автомобиль, кот или горный утес.
Ростом епископ Фитцпатрик более двух метров. Его лицо обычно сохраняет скорбное выражение, отчего трудно бывает определить, отражают ли его реплики экзистенциалистскую безысходность или безмятежное благорасположение. Много лет назад он был баскетбольной звездой и участвовал в соревнованиях на приз Святого Креста. В Рим его привела работа над жизнеописанием святого Марцелла Праведника.
За разворачивающейся драмой папских выборов мы наблюдали, сидя за столиком уличного кафе в нескольких кварталах от площади Святого Петра.
Для всех нас выборы оказались сюрпризом в добавление к программе римских каникул: ведь предыдущий папа пребывал в добром здравии, и никому не приходило в голову, что его преемника придется избирать уже этим летом.
Каждое утро мы приезжаем на такси из отеля, что поблизости от Виа Венете, и занимаем места за "нашим" столиком. Отсюда хорошо виден дымоход Ватикана, из которого поднимается дым сжигаемых бюллетеней - черный, если папа все еще не избран, или белый, если заседание конклава завершилось успешно. Луиджи, хозяин кафе и старший официант, уже зная наши вкусы, сам приносит напитки, которым каждый из нас отдает предпочтение: белое вино для епископа Фитцпатрика, кампари с содовой для раввина Мюллера, кофе по-турецки для мисс Харшоу, лимонный сок для Кеннета и Беверли и порно со льдом для меня. Расплачиваемся мы по кругу, хотя Кеннет с начала нашего дежурства еще не платил ни разу. Вчера, когда пришла очередь мисс Харшоу, она выложила из сумочки все содержимое, и оказалось, что не хватает 350 лир; у нее остались лишь стодолларовые туристские чеки. Все выразительно посмотрели на Кеннета, но тот продолжал невозмутимо потягивать свой сок.

Тогда раввин Мюллер достал из кармана тяжелую серебряную монету в 500 лир и раздраженно хлопнул ею по столу. Все знают, что он весьма вспыльчив и горяч. Ему 28 лет, носит он модную клетчатую сутану и зеркальные очки и постоянно хвастает, что до сих пор не проводил традиционный обряд взросления для своих прихожан в округе Викомико, штат Мэриленд. Он считает обряд вульгарным и устаревшим, а прихожан, настаивающих на его проведении, неизменно отсылает в организацию странствующих священников, которая занимается подобными вещами на комиссионных началах. Кроме того, раввин Мюллер большой авторитет по части ангелов.
Наша компания отнюдь не единодушна в отношении кандидатуры робота на пост папы. Епископ Фитцпатрик, раввин Мюллер и я - за избрание; мисс Харшоу, Кеннет и Беверли - против. Любопытно, что оба служителя церкви - и преклонных лет, и молодой человек - поддерживают этот отход от традиций, тогда как трое других, которые, казалось бы, придерживаются современных взглядов, наоборот, не одобряют.
Сам я не уверен, почему присоединился к сторонникам прогресса. Лет мне уже немало, и я веду довольно спокойный образ жизни. Деяния римской церкви тоже меня никогда особенно не волновали. Я не знаком с догмами католицизма и не слежу за новыми течениями церковной мысли. Тем не менее я надеялся на избрание робота с самого начала конклава.
Почему бы это? Потому ли, что образ создания из металла на троне святого Петра будоражит воображение, вызывая щекотливое чувство несообразности? И вообще, имеет ли моя приверженность эстетические основания? Не производная ли это от собственного малодушия? Может быть, я втайне надеюсь, что тем самым мы откупимся от роботов? Может, я говорю себе: "Дадим им папство, и на какое-то время они уймутся"? Впрочем, нет, я не могу думать о себе столь недостойно. Возможно, я за робота просто потому, что наделен обостренным чувством общественной необходимости.
- В случае избрания, - говорит раввин Мюллер, - он планирует немедленное достижение соглашения с далай-ламой о разделе компьютерного времени и совместном подключении к главному программисту греческой ортодоксальной церкви. Это для начала. Мне говорили, что он также намерен установить дружеские отношения с раввинатом, а это уже, без сомнения, нечто такое, чего все мы будем ждать с особым интересом.
- Я не сомневаюсь, что в ритуалах и практической деятельности иерархии будет много изменений, - заявляет епископ Фитцпатрик. - Например, когда ватиканский компьютер станет играть более важную роль в делах курии, можно ожидать, что повысится точность сбора информации. Если позволите, я проиллюстрирую...
- В высшей степени отвратительная идея, - перебивает его Кеннет, кричаще одетый молодой человек со светлой шевелюрой и воспаленными глазами.
Беверли доводится ему то ли женой, то ли сестрой. Большей частью она молчит. Кеннет шутовски крестится и бормочет:
- Во имя отца, и сына, и святого автомата...
Мисс Харшоу хихикает, но, встретив мой осуждающий взгляд, тут же замолкает.
Немного обиженно, но тем не менее делая вид, будто он не заметил, что его перебили, епископ Фитцпатрик продолжает:
- Если позволите, я проиллюстрирую вышесказанное свежими данными. Вчера около полудня в газете "Огги" я прочел, что, по словам представителя католической миссии в Югославии, за последние пять лет число прихожан выросло там с 19.381.403 до 23.501.062 человек. Однако по результатам государственной переписи, проведенной в прошлом году, общая численность населения этой страны составляет 23.575.194 человека. Всего 74.132 человека остается на все другие религиозные и атеистические организации.
Зная о большом числе мусульман в этой стране, я заподозрил неточность в опубликованных статистических данных и обратился к компьютеру в соборе святого Петра, который сообщил, - епископ достает длинную распечатку и раскладывает ее почти через весь стол, - что при последнем подсчете верующих в Югославии, проведенном полтора года назад, численность наших рядов составила 14.206.198 человек. Следовательно, была сделана приписка в 9.294.864 человека. Что просто немыслимо. И преступно. Более того греховно.
- Как он выглядит? - спрашивает мисс Харшоу. - Кто-нибудь себе представляет?
- Как и все остальные, - говорит Кеннет. - Блестящий металлический ящик с колесами внизу и глазами наверху.

- Вы же его не видели, - вмешивается епископ Фитцпатрик. - Не думаю, что вы вправе...
- Все они одинаковы, - перебивает Кеннет. - Достаточно увидеть одного, чтобы судить о всех. Блестящие ящики. Колеса. Глаза. И голос, доносящийся из живота, словно механическая отрыжка. А внутри одни колесики и шестеренки. - Кеннета передергивает. - Я не могу этого принять! Давайте лучше еще выпьем, а?
- Если это вас интересует, то я видел его собственными глазами, вступает в разговор раввин Мюллер.
- В самом деле?! - восклицает Беверли.
Кеннет смотрит на нее сердито и раздраженно. Приближается Луиджи с подносом напитков для всех, и я даю ему банкноту в 5000 лир. Раввин Мюллер снимает очки и дышит на сияющие зеркальные стекла. Глаза у него маленькие, водянистые и сильно косят.
- Кардинал, - говорит он, - был основным докладчиком на проходившем прошлой осенью в Бейруте всемирном конгрессе. Его доклад назывался "Кибернетический экуменизм для современного человека". Я присутствовал там и могу сказать, что его преосвященство высок, отличается изысканными манерами, обладает приятным голосом и мягкой улыбкой. В его поведении присутствует какая-то глубокая меланхоличность, чем он немного напоминает нашего друга епископа. Он отличается изяществом движений и остротой ума.
- Но ведь он на колесах? - настаивает Кеннет.
- На гусеницах, - отвечает раввин Мюллер, бросая на Кеннета испепеляющий взгляд, и снова надевает очки. - Гусеницы, как у трактора. Но я не думаю, что в духовном отношении гусеницы чем-то ниже ног или, если уж на то пошло, колес. Будь я католиком, я был бы только горд иметь папой такого человека!
- Не человека, - вставляет мисс Харшоу, и в голосе ее, когда она обращается к раввину Мюллеру, появляются насмешливые нотки. - Робота. Вы забыли, что он не человек?
- Хорошо, я был бы горд иметь папой такого робота, - говорит раввин Мюллер, пожимая плечами, и поднимает свой бокал. - За нового папу!
- За нового папу! - восклицает епископ Фитцпатрик.
Из кафе выскакивает Луиджи, но Кеннет жестом отсылает его обратно.
- Подождите, - говорит он. - Выборы еще не закончились. Откуда такая уверенность?
- В утреннем выпуске "Оссерваторе Романо", - говорю я, - сообщается, что все будет решено сегодня. Кардинал Карциофо согласился снять свою кандидатуру и голосовать за кардинала-робота в обмен на более значительную долю компьютерного времени по новому расписанию, которое должно быть введено на заседании консистории в будущем году.
- Короче, сторговались, - комментирует Кеннет.
Епископ Фитцпатрик печально качает головой.
- Твои слова слишком категоричны, сын мой. Уже три недели мы живем без святого отца. Он должен быть у нас - такова воля божья, и действия конклава, не способного выбрать между кандидатурами кардинала Карциофо и кардинала Асквиги, противоречат ей. Следовательно, раз возникла такая необходимость, нам должно действовать согласно реалиям сегодняшнего дня, с тем чтобы воля божья более не оставалась неисполненной. Затянувшиеся политические интриги конклава просто греховны. И кардинал Карциофо поступился своими личными амбициями отнюдь не для собственной выгоды, как ты пытаешься это представить.
Кеннет продолжает нападать на бедного кардинала Карциофо. Беверли время от времени аплодирует его резким выпадам. Мисс Харшоу несколько раз заявляет о своем нежелании оставаться в лоне церкви, которую возглавит машина. Мне этот спор неприятен, и я поворачиваю свое кресло так, чтобы лучше видеть Ватикан.
В эту минуту кардиналы заседают в Сикстинской капелле. Как бы я хотел оказаться сейчас там! Какие чудесные таинства совершаются в полумраке этого великолепного зала! Каждый из князей церкви сидит на маленьком троне под лиловым балдахином. На столах перед ними мерцают толстые восковые свечи. Через огромный зал церемониймейстеры торжественно несут серебряные чаши, в которых находятся чистые бюллетени. Чаши водружают на стол перед алтарем, и один за другим кардиналы подходят к столу, берут бюллетени и возвращаются на свои места. Теперь они начинают писать: "Я, кардинал ... избираю в Высший Понтификат высокочтимого кардинала ..." Чье имя они вписывают? Карциофо? Асквиги? Или какого-нибудь никому не известного высохшего прелата из Мадрида или Гейдельберга, которого в отчаянии предложила антироботная фракция? Или они вписывают его имя? Громко скрипят и царапают перья в часовне. Кардиналы заполняют бюллетени, скрепляют подписью, складывают, перегибая снова и снова, и опускают в большой золотой потир. Так они делали каждое утро и каждый полдень много дней подряд, но пока безуспешно.

- Дня два назад я прочла в "Геральд трибюн", - говорит мисс Харшоу, что в аэропорту Де-Мойка ожидает новостей о выборах делегация из 250 молодых роботовкатоликов штата Айова. У них наготове заказанный самолет.
Если их кандидат побеждает, они собираются просить у его святейшества первую публичную аудиенцию.
- Без сомнения, - соглашается епископ Фитцпатрик, - эти выборы приведут в лоно церкви великое множество людей синтетического происхождения.
- И отвратят множество людей из плоти и крови! - пронзительно восклицает мисс Харшоу.
- Я в этом не уверен, - говорит епископ Фитцпатрик. - Безусловно, кое-кто из нас поначалу будет испытывать некоторую растерянность, боль потери. Но это пройдет. Присущие новому папе благодетели, о которых свидетельствовал раввин Мюллер, возьмут свое. Я верю также, что повсеместно резко возрастет интерес к церкви у технически ориентированной молодежи. Весь мир получит мощный религиозный импульс.
- Можете вы себе представить, как 250 роботов с лязганьем вваливаются в собор святого Петра? - не отступает мисс Харшоу.
Я разглядываю далекий Ватикан. Утреннее солнце сияет и слепит, но собравшиеся кардиналы, толстыми стенами отгороженные от мира, не могут насладиться его веселым блеском. Сейчас они все уже проголосовали. Вот поднимаются трое из них, избранные сегодня утром для подсчета голосов.
Один поднимает потир и встряхивает, перемешивая бюллетени, потом ставит его на стол перед алтарем. Второй достает бюллетени и пересчитывает, подтверждая, что число их соответствует числу присутствующих кардиналов.
Теперь бюллетени перекладывают на дароносицу, используемую во время мессы для освященного хлеба. Первый кардинал достает бюллетень, разворачивает и читает, потом передает второму, который тоже читает, и наконец бюллетень попадает в руки к третьему, который зачитывает имя вслух. Асквига?
Карциофо? Кто-то еще? Он?
Раввин Мюллер разглагольствует об ангелах: -...есть еще ангелы престола. Их семьдесят, и все они отличаются главным образом своей стойкостью. Например, Орифиель, Офаниель, Забкиель, Иофиель, Амбриель, Тихагар, Бараель, Келамия, Пасхар, Боель и Раум.
Правда, не все они сейчас на небесах: некоторые причислены к падшим ангелам и находятся в аду...
- За стойкость, видимо, - замечает Кеннет.
Наверняка они уже закончили подсчет бюллетеней. Огромная толпа собралась на площади Святого Петра. Солнце отражается в сотнях, если не в тысячах стальных черепов. Видимо, это самый необыкновенный день для роботов - жителей Рима. Но все же большинство на площади - создания из плоти и крови: старые женщины в черном, долговязые молодые воры-карманники, мальчишки с собаками, упитанные продавцы сосисок, поэты, философы, генералы, законодатели, туристы, рыбаки. Как прошел подсчет?
Скоро узнаем. Если ни один из кандидатов не набрал большинства голосов, то, прежде чем бросить бюллетени в камин, они смешают их с мокрой соломой, и из дымохода появится черный дым. Если же папа избран, солома будет сухой, и пойдет белый дым.
Вся эта процедура созвучна моей душе. Она мне импонирует. Подобное удовольствие я получаю от всякого совершенного творения искусства - будь то аккорды из "Тристана" или зубы лягушки в "Искушении святого Антония" Босха. С трепетом я жду исхода. Я уверен в результате и уже чувствую, как неодолимое чувство восторга просыпается во мне. Но одновременно я еще испытываю и какое-то ностальгическое чувство по тем временам, когда папа был из плоти и крови. В завтрашних газетах не будет интервью с престарелой матерью его святейшества, живущей на Сицилии, или с его тщеславным младшим братом из Сан-Франциско. И повторится ли когда-нибудь еще эта великолепная церемония избрания? Понадобится ли когда-нибудь другой папа? Ведь того, которого мы скоро получим, в случае чего легко будет отремонтировать?
О! Белый дым! Настал момент откровения!

На балконе, что на фасаде собора святого Петра, появляется какой-то человек. Он расстилает золототканую дорожку и исчезает. Она ослепительно сияет, напоминая мне застывший в холодном поцелуе отблеск луны на море в Кастелламаре. Или полуденное сияние, отражающееся в карибских водах у берегов Земли Святого Иоанна. На балконе появляется второй человек в одеждах из алой ткани и меха горностая.
- Кардинал-архидиакон, - шепчет епископ Фитцпатрик.
Люди начинают падать в обморок. Рядом со мной стоит Луиджи и слушает репортаж о происходящем по крохотному радиоприемнику.
- Все было подстроено заранее, - говорит Кеннет.
Раввин Мюллер шикает на него. Мисс Харшоу начинает всхлипывать.
Беверли, непрерывно крестясь, тихо клянется в верности церкви.
Великолепное мгновение. Думаю, это поистине самое впечатляющее и соответствующее времени событие, которое мне удалось пережить.
Усиленный динамиками голос кардинала-архидиакона провозглашает:
- Я объявляю вам великую радость. У нас есть папа!
По мере того как кардинал-архидиакон сообщает миру, что вновь избранный папа является именно тем кардиналом, той благородной и выдающейся личностью, чьего восхождения на святейший престол мы ждали так долго и с таким напряжением, на площади поднимается и растет ликование.
- Он, - продолжает кардинал-архидиакон, - принял имя...
Конец фразы заглушает восторженный ропот толпы, и я поворачиваюсь к Луиджи.
- Кто? Какое имя?
- Сисю Сеттимо, - отвечает Луиджи.
Да вот он, папа Шестьдесят Седьмой, как мы должны его теперь называть.
На балконе появляется небольшая фигурка в золотом одеянии и протягивает руки к собравшимся. Да! Солнце блестит на щеках папы, на его высоком лбу и это блеск полированной стали! Луиджи уже на коленях. Я опускаюсь рядом с ним. Мисс Харшоу, Беверли, Кеннет, даже раввин - все становятся на колени, ибо, несомненно, произошло чудесное событие. Папа подходит к перилам.
Сейчас он произнесет традиционное апостольское благословение городу и миру.
- Во имя господа, который сотворил небеса и землю, труды наши, произносит он строго и включает реактивные левитаторы под мышками.
Даже с такого расстояния я замечаю два маленьких облачка дыма. Снова белый дым! Папа начинает подниматься в воздух.
- Да благословят нас всемогущий господь, отец, сын и святой дух! провозглашает папа.
Величественны раскаты его голоса. Тень папы уже падает на площадь. Он поднимается выше и выше, пока совсем не исчезает из виду. Кеннет толкает в бок Луиджи.
- Всем повторить то же самое, - говорит он и сует в пухлую руку хозяина кафе крупную купюру.
Епископ Фитцпатрик плачет. Раввин Мюллер обнимает мисс Харшоу. Я думаю, что новый папа начал свое правление на редкость удачно.
Роберт Силверберг Ева и двадцать три Адама
____________________
й Роберт СИЛВЕРБЕРГ
й Перевел с английского А. Шаров (sharov@postman. ru)

____________________
(рассказ офицера-психолога) Через неделю после начала войны с Сириусом наш крейсер "Даннибрук" получил приказ отправиться в район военных действий, чтобы участвовать в захвате вражеских территорий. На сборы нам дали четверо суток. Скажу честно, я этому несказанно обрадовался: мой брат был одним из командующих операцией, а два племянника и сын, от которых я уже давненько не получал вестей, служили там. Радовались концу безделья и члены экипажа, так как уже два года наш крейсер стоял в доке.
От Сириуса нас отделяло расстояние в восемь световых лет, а это означало, что перелет в подпространстве должен занять более восьми земных месяцев. Поэтому перед полетом предстояло решить одну щекотливую задачу: устав Космической службы строго предписывал в случае, если полет длится более шести месяцев, присутствия на корабле экипажных девиц из расчета одна на двадцать астронавтов. Я известил об этом капитана Баннистера и дал официальное объявление о заполнении пока пустующей штатной единицы.
Первая кандидатка на этот пост отыскалась менее чем через полчаса.
Появление ее сопровождалось сдержанным присвистом, доносившимся с плаца.
Меня поразила быстрота ее реакции: чтобы опередить всех, она, наверное, неслась со скоростью света!
Вошла молодая красивая девушка в простеньком платье из венушелка. Ее гибкая стройная фигурка меня не особенно впечатляла - недоставало пышности форм, но на нее, безусловно, было приятно смотреть. У нее был удивительно милый вид: копна каштановых волос, светло-голубые глазка, румянец во все щеки, пухлые губки, на которых блуждала приветливая улыбка. Я никак не мог взять в толк, что заставило ее наниматься к нам на службу.
Она села, сжав колени, и протянула мне кучу формуляров и медицинских свидетельств с указанием об отличном здоровье и необходимой квалификации для данной работы.
- Меня зовут Ева Тайлер, - сказала она сдержанно, в голосе ее чувствовалось напряжение.
- Вы представляете, чем должна заниматься экипажная девица?
- Да, мистер Харпер, представляю.
- Сколько вам лет?
- Двадцать два.
- Вы были замужем? Помолвлены?
Она смущенно покачала головой: - - Нет.
Я был уверен, что она солгала, но не стал настаивать, так как слишком ясно представлял, что с ней могло случиться: брачные планы расстроились, и она, вместо того, чтобы убиваться, решила наняться в экипажные девицы.
Ничего не скажешь, прекрасный способ отомстить мужчине!
- Вы, конечно же, понимаете, сколь велика ответственность. На "Даннибруке" служат двадцать три офицера, и вы будете на корабле единственной женщиной. Ваше присутствие жизненно необходимо для успеха путешествия. Ясно?
- Да, - вполголоса ответила она.
- Ну и прекрасно. Прибыв на место назначения, вы можете остаться с тем же экипажем, попросить перевода на другой корабль или даже уволиться. Силой мы женщин не удерживаем. Но восемь месяцев вы должны быть для двадцати трех мужчин матерью, женой и любовницей. Работа вас по-прежнему интересует?
- Нет ничего более желанного для меня, - ответила она.
- Я сообщу вам завтра утром, мисс Тайлер. А пока я обязан рассмотреть и другие прошения о приеме на службу.
На ее лице возникло паническое выражение.

- Доктор Харпер, для меня очень важно получить это место!
Я по-отечески улыбнулся и выпроводил ее, пообещав сделать все, что в моих силах, и продолжил прием.
Я вились девицы всех обличий, габаритов и форм. Дородная мамаша-землянка нордического типа и угловатая, сорокалетняя, ненасытная в своей жажде развлечений девчонка. Обычный набор портовых девиц, вечно ищущих работу. Неряхи и чистюли, худышки и толстушки. За день через мой кабинет прошло не менее пятидесяти женщин. Но мысль моя постоянно возвращалась к первой кандидатке, к Еве Тайлер. Я еще никогда не видел экипажной девицы такого типа: она выглядела как девушка из приличной семьи, всеобщая любимица. Я никак не мог представить ее в сладострастных лапах двадцати трех астронавтов...
В конце концов я отбросил сомнения: в ее возрасте знают, что делают, а в мои обязанности не входили заботы о ее целомудрии. Девушка излучала обаяние, обладала приятной внешностью, хотела лететь. Прочь раздумья!
Мы предоставили Еве каюту с двуспальной кроватью и иллюминатором, чтобы романтики могли вволю насладиться красотами космоса. Она привела ее в порядок - каюта не использовалась три года: повесила занавески, добыла на камбузе банки с цветами. Казалось, что Ева с успехом справится и с остальными своими обязанностями. Но как же жестоко я ошибался!
К концу вторых суток я подметил нервное напряжение у Конфуцци, Леонардо и Маршалла. У меня был громадный запас транквилизаторов, но лучшим из них, на мой взгляд, стала бы женская нежность. Поэтому я посоветовал им поменять расписание и вступить в общение с нашей новой экипажной девицей. Каждый из них для виду упирался, якобы не желая идти прежде друзей, и поскольку их споры не прекращались, я посоветовал им вытянуть жребий. Выиграл Маршалл, который без промедления направился в каюту экипажной девицы. Через пять минут он вернулся.
- Старина Маршалл - чистый пулемет, - хохотнул Леонардо.
Он стыдливо улыбнулся.
- Сожалею, но я не смог даже подойти к ней. Она сказала, что не в силах заниматься такими пустяками сегодня вечером из-за приступа космической лихорадки.
Я похолодел, услышав эти слова, но поскольку в глубине души я отвергал возможность крупных неприятностей, то пообещал всем заинтересованным лицам: - - Пошлю к ней врача. Совсем ни к чему, чтобы она заболела.
Полчаса спустя, когда я работал в своей каюте над психокартами экипажа, загудел интерфон. На связи был Толбертсон, наш целитель.
- Харпер, я только что осмотрел вашу экипажную девицу. У нее космическая лихорадка совершенно незнакомой мне разновидности, без всяких симптомов.
- Берт, сделай еще одну диагнограмму, может, что-нибудь необычное? - едва смог выдавить я.
- Может, лучше тебе приставить новый котелок? - зло возразил Толбертсон. - Девица просто симулянтка, а от этой болезни у меня лекарств нет. Это твоя протеже, Харпер. Лучше будет, если ты навестишь ее.
Я позвонил на камбуз и попросил кока до поры до времени сыпать в пищу побольше антистимуляторов, а сам пошел к Еве.
Она лежала на краю просторной постели и даже не повернула головы. Я включил свет. Не надо быть психологом, чтобы понять: она ревела. Хотя экипажные девицы реветь не должны. Они должны быть веселыми попутчицами все двадцать четыре часа в сутки. Кровь в моих жилах вскипела.
- В чем дело, Ева? - Я принял вид доброго доктора Айболита. - Вы можете объяснить мне, что с вами? Перевозбужденные люди рассеянны, а им предстоит совершить пятьдесят переходов в подпространстве, и они не имеют ни малейшего права на ошибку. И вы, Ева, единственный незаменимый член нашего экипажа.
Она отвернулась и всхлипнула - точь-в-точь маленькая девочка. Потом умоляюще улыбнулась сквозь слезы: - - Это из-за смены обстановки, но мне уже лучше. Дайте мне еще пару деньков. Мужчины немножко подождут, а?
У меня возникло ощущение, что я допустил непростительную ошибку.

Прошло еще два дня. Ева встречалась с астронавтами, ела вместе с ними, шутила. О ней заботился весь экипаж. В нее влюбились все, в том числе капитан Баннистер и я. И это было хуже всего. Мы привыкли к девицам более или менее низкого разряда. В этот раз нам досталась жемчужина, но она оказалась недотрогой. Я обещал людям, что после дополнительного отдыха Ева будет исполнять свой долг экипажной девицы. И астронавты не очень ворчали, так как были людьми понятливыми, да и снедб с начинкой помогла.
Мы проскочили орбиту Плутона и вырвались в космические просторы.
Путешествие в подпространстве требует невероятного сосредоточения.
Компьютерам должен обязательно помогать человек. Хрупкий смертный человек. И его голова должна быть занята работой и только работой. А не мечтами о блондинках и брюнетках, оставшихся далеко позади.
Когда истекла отсрочка, я послал второго расчетчика, Стетсона, который на то время был самым нервным членом экипажа, навестить Еву. Я грыз ногти и с нетерпением ждал, когда тот вернется.
Когда он вошел ко мне в каюту, то был сконфужен и подавлен.
- Ну, как? - спросил я с надеждой.
Он пожал плечами.
- Мы прилегли и вдоволь нацеловались и натискались. Но что касается всего остального... она наотрез отказалась. Ах, док, что за экипажную девицу вы нам раздобыли на этот рейс?!
Я дал ему успокоительное и освободил на час от службы.
Совет Пяти собрался в каюте капитана. Капитан, врач, астронавигатор, один из членов экипажа и я, офицер психолог, уставились на бледную растерянную Еву Тайлер.
- Ева, нужно разобраться, - голос капитана звучал ровно, и я невольно восхитился его сдержанности, ибо наверняка знал, что тот с радостью сунул бы меня вместе с Евой в реактор. - Вы утверждаете, что нанялись на работу, чтобы выполнять все обязанности экипажной девицы?
- Не... все... капитан, - едва слышно ответила она. Мой жених мобилизован и находится в секторе Сириуса. Могут пройти годы, пока он вернется в солнечную систему. А может быть, и никогда не вернется. Я хотела... встретиться с ним.
- Именно поэтому вы пошли на сознательный обман? - спросил Баннистер.
- Гражданских в зону боевых действий не пускают. Это была единственная возможность прилететь к нему. Я знаю, что поступила дурно, и искренне сожалею об этом...
- Сожалеете! - взорвался лекарь Толбертсон. - Она сознательно приговорила нас к смерти, лишив жизненно необходимых услуг, а теперь, видите ли, сожалеет!
Капитан гневно посмотрел на меня, потом перевел взгляд на девушку: - - Вы соображаете, какую роль играет экипажная девица для персонала звездолета? Речь идет вовсе не о разврате, если использовать устаревшую терминологию. Дело в том, что все мы - рабы нашей природы. Конечно, некоторые из нас могут обходится без женщины восемь месяцев и больше, но для других такое воздержание имеет отрицательные последствия. Люди начинают мечтать в разгар рабочего дня, падает сосредоточенность, растет несовместимость. Увеличивается возможность роковой ошибки. Вспомните, как погибли "Мститель" и "Титан". С тех пор присутствие корабельных девиц стало обязательным, и это целиком оправдывает себя.
- Я не подумала об этом, капитан, - прошептала бедняга. - -Ну, если вы осознаете свою ответственность и приступите к делу, мы забудем об этом недоразумении. Вы согласны?
Она отрицательно покачала головой.
- Капитан, я... я еще не знала мужчины. Я хотела... для жениха...
Она замолчала. Капитан бросил на меня испепеляющий взгляд: чтобы офицер-психолог нанял на работу экипажную девицу-девственницу, это не лезло ни в какие ворота!

- Но она предъявила необходимые медицинские свидетельства, подписанные сертификаты... - прохрипел я.
- Это фальшивка. Я заплатила за них пятьдесят кредитов, - спокойно заявила Ева.
- Лучше, если вы сейчас отправитесь к себе в каюту и там подождете нашего решения, - резко подвел черту капитан.
Ева удалилась, и воцарилось тягостное молчание.
Нарушил его лекарь Толбертсон: - - Мне кажется, спорить не о чем. Несмотря на наше уважение к эмоциям и внутренним запретам девушки, мы либо немедленно пускаем ее в работу, либо бросаем в реактор и молимся Богу, чтобы живыми добраться до Сириуса. Лучше вообще не иметь женщины, чем иметь динамистку!
Я с надеждой смотрел на капитана, который был джентльменом до кончиков ногтей: не может быть, чтобы он подверг девушку насилию или решил отправить на смерть.
Но капитан печально процедил: - - Боюсь, что Толбертсон прав. Присутствие Евы на борту более опасно, чем вообще отсутствие экипажной девицы. Придется отдать приказ о ее уничтожении.
- Нет, подождите! - Я выдавил жалкую улыбку. - У нас есть средство использовать Еву Тайлер в качестве экипажной девицы, не разрушая ее личность...
Глаза капитана превратились в амбразуры, из которых вот-вот вылетят стрелы.
- Есть одно снадобье... Оно производит временное короткое замыкание логических центров головного мозга и не вызывает привыкания. Можно дать Еве это лекарство и обеспечить ее функционирование в роли постельного робота. В конце путешествия мы прекратим обработку и внушим ей, что она девственница, и вручим ее женишку. Никто не пострадает, и мы обзаведемся экипажной девицей...
Минут двадцать мы обсуждали это мое предложение со всех сторон. Никому не нравилась эта идея, но никто не видел иного решения, и все проголосовали "за".
Я зашел к Еве без стука и не удивился, когда застал ее в нервном припадке. Сел рядом, погладил по головке, будто она была моей дочерью, а не корабельной девицей.
- Все устроилось, Ева. Никто до вас не дотронется. Я принес лекарство, чтобы вы успокоились.
Она доверчиво посмотрела на меня. Я протянул ей таблетку и стакан воды.
Она проглотила ее, и я минут десять наблюдал, как личность Евы Тайлер потихоньку исчезала. Глаза стали пустыми, губы сложились в глупую ухмылку.
"Это нужно для общего блага, - повторял я. - Вопрос выживания.
Насущная необходимость". Но, как я ни старался убедить себя в этом, на душе кошки скребли.
Мы привыкли к состоянию Евы, и вскоре никакие комплексы не мешали нам навещать ее. Не было ни одного человека на борту, кто бы не прибег к ее услугам, даже капитан и я. Некоторые навещали ее часто, другие редко, в зависимости от своего темперамента. И она всегда была на месте и никому никогда не отказывала. Чувство вины постепенно во мне ослабело. Все вело к понятному концу: мы прилетим на Сириус живыми, а она никогда не узнает о той роли, которую играла на борту корабля. "Чистота, - повторял я себе, как знающий офицер-психолог, - есть вопрос мышления, а не физического состояния".
В день посадки я "разбудил" Еву. Она пришла в себя и с недоумением осмотрелась. Глаза ее обрели жизнь, взгляд сделался осмысленным.
- Привет, Ева, - сказал я, - мы вот-вот совершим посадку.
- Так... быстро? - это были ее первые слова за восемь месяцев. - Вы знаете, мне снились странные сны. Но я никогда... никогда не осмелюсь вам их рассказать!
Я воспользовался гипнозом и занес в подсознание отчет о путешествии на звездолете, экипаж которого проявил чудеса мужества, отказавшись от услуг экипажной девицы. Снова разбудил ее, поболтал о том о сем и ушел.
- Отец! - на экране появилось мальчишеское лицо Дана Харпера, капитана Седьмого космического флота и моего сына. - Я благодарен тебе, ведь ты - невольный виновник моего счастья! Судя по рассказам Евы, ты так и не получил моего письма, где я сообщал тебе о намерении жениться. И именно ты сделал брак возможным!

- Судя по рассказам Евы? А откуда ты знаешь ее? Мы только что доставили ее...
Дан весело расхохотался.
- Я познакомился с Евой два года назад и именно на ней я женюсь!
- На Еве? На нашей экипажной девице? - я готов был откусить себе язык за сорвавшиеся слова, но они не возымели на Дана никакого действия. Он захохотал пуще прежнего.
- Ева рассказала мне, как она провела тебя. Ей даже немного стыдно за свою проделку. Но я успокоил ее: никто ведь не пострадал, и она сейчас со мной. Посоветуй ей забыть об этом проступке, ты ведь психолог, и знаешь, как это делается. Она послушает тебя. Наше бракосочетание состоится в большой часовне.
- Ты прав, Дан, - процедил я. - Она послушает меня... и никто не пострадал...
"Никто не прострадал, - повторял я себе снова и снова. - Чистота это вопрос мышления. Я человек науки, и знаю, что это так. Я буду помнить об этом, а вечером, на свадьбе, приму Еву с уважением и любовью, словно родную дочь..." Мне сказали, что я так и сделал. Но я ничего не помню, поскольку был тогда мертвецки пьян.
Роберт Силверберг Железный канцлер
Robert Silverberg. The Iron Chancellor (1966). Пер. - А. Корженевский.
Изд. "Мир", М., 1990. Сб. "На дальних мирах". - _
Кармайклы всегда были довольно упитанным семейством: всем четверым отнюдь не помешало бы сбросить по нескольку фунтов. А тут в одном из магазинов "Миля чудес", принадлежащем фирме по продаже роботов, как раз устроили распродажу: скидка в сорок процентов на модель 2061 года с блоком слежения за количеством потребляемых калорий.
Сэму Кармайклу сразу же пришлась по душе мысль о том, что пищу будет готовить и подавать на стол робот, не спускающий, так сказать, соленоидных глаз с объема семейной талии. Он с интересом поглядел на сияющий демонстрационный образец, засунул большие пальцы рук под свой эластичный ремень и, машинально поглаживая живот, спросил:
- И сколько он стоит?
Продавец, сверкнув яркой и, возможно, синтетической улыбкой, ответил:
- Всего 2995, сэр. Включая бесплатное обслуживание в течение первых пяти лет. Начальный взнос всего двести кредиток, рассрочка до сорока месяцев.
Кармайкл нахмурился, представив свой банковский счет. Потом подумал о фигуре жены и о бесконечных причитаниях дочери по поводу необходимости соблюдать диету. Да и Джемина, их старая робоповариха, неопрятная и разболтанная, производила жалкое впечатление, когда к ужину бывали сослуживцы.
- Я возьму его, - сказал он наконец.
- Если пожелаете, можете сдать старого робоповара, сэр. Соответствующая скидка...
- У меня "Мэдисон" сорок третьего года, - Кармайкл подумал, стоит ли упоминать о неустойчивости рук и значительном перерасходе энергии, но решил, что это будет лишнее.
- Э-э-э... Думаю, мы можем выплатить за эту модель пятьдесят кредиток, сэр. Даже семьдесят пять, если блок рецептов все еще в хорошем состоянии.
- В отличнейшем! - Здесь Кармайкл был честен: семья не изменила ни единого рецепта в памяти машины. - Можете послать человека проверить.
- О, в этом нет необходимости, сэр. Мы верим вам на слово. Семьдесят пять, согласны? Новую модель доставят сегодня вечером.
- Прекрасно! - Кармайкл был рад избавиться от жалкой старой модели сорок третьего года на любых условиях.
Расписавшись в бланке заказа, он получил копию и вручил продавцу десять хрустящих купюр по двадцать кредиток. Глядя на великолепного робостюарда модели шестьдесят первого года, который скоро станет их собственностью, он буквально ощущал, как тает его жировая прослойка.

В 18:10 он вышел из магазина, сед в свою машину и набрал координаты дома. Вся процедура покупки заняла не больше десяти минут. Кармайкл, служащий второго уровня компании "Норманди траст", всегда гордился своим деловым чутьем и способностью быстро принимать четкие решения.
Через пятнадцать минут машина доставила его к подъезду их совершенно изолированного энергоавтономного загородного дома в модном районе Уэстли.
Кармайкл вошел в опознавательное поле и остановился перед дверью, а машина послушно отправилась в гараж за домом. Дверь открылась. Тут же подскочивший робослуга взял у него шляпу и плащ и вручил стакан с мартини.
Кармайкл одобрительно улыбнулся.
- Отлично, отлично, мой старый верный Клайд!
Сделав солидный глоток, он направился в гостиную поздороваться с женой, дочерью и сыном. Приятное тепло от джина растекалось по всему телу.
Робослуга тоже, конечно, уже устарел, и его следовало бы заменить, как только позволит бюджет, но Кармайкл чувствовал, что ему будет сильно недоставать этой старой позвякивающей развалины.
- Ты сегодня позже обычного, дорогой, - сказала Этель Кармайкл, как только он вошел. - Обед готов уже десять минут назад. Джемина так раздражена, что у нее дребезжат внутренности.
- Ее внутренности меня мало волнуют, - ровным голосом ответил Кармайкл.
- Добрый вечер, дорогая. Добрый вечер. Мира и Джой. Я сегодня чуть позже, потому что по дороге домой заехал в магазин Мархью.
- Это где роботы, пап? - отреагировал сын.
- Точно. Я купил робостюарда 61-го года, которым мы заменим Джемину с ее дребезжащей электроникой. У новой модели, - добавил Кармайкл, поглядев на пухлую юношескую фигуру сына и более чем упитанные - жены и дочери, есть кое-какие специальные блоки.
Обед, приготовленный Джеминай по излюбленному всеми меню на вторник, был как всегда великолепен: салат из креветок, суп со стручками бамии с кервелем, куриное филе с картофелем в сметане и спаржей, восхитительные пирожки со сливами на десерт и кофе. Покончив с едой и почувствовав приятную тяжесть в желудке, Кармайкл подал знак Клайду, чтобы тот принес марочный коньяк - его любимое послеобеденное средство от несварения. Затем откинулся в кресле, смакуя тепло и покой дома, за окнами которого бился хлесткий ноябрьский ветер.
Приятное люминесцентное освещение окрасило гостиную в розовые тона: по мнению экспертов, к которому они пришли в нынешнем году, розовый свет способствовал пищеварению. Встроенные нагревательные секции в стенах исправно излучали калории, создавая тепло и уют. Для семейства Кармайклов наступил час отдыха.
- Пап, - неуверенно спросил Джой, - а как насчет той прогулки на каноэ в следующий выходной?...
Кармайкл сложил руки на животе и кивнул.
- Я думаю, мы тебя отпустим. Только будь осторожен. Если я узнаю, что ты и в этот раз не пользовался эквилибратором...
Раздался звонок у входной двери. Кармайкл поднял брови и шевельнулся в кресле.
- Кто там, Клайд?
- Человек говорит, что его зовут Робинсон, сэр, и что он из "Робинсон роботикс". У него с собой большой контейнер.
- Должно быть, это новый робоповар, отец! - воскликнула Мира.
- Наверно. Впусти его, Клайд.
Робинсон оказался маленьким, деловым, краснолицым человечком в зеленом комбинезоне с масляными пятнами и полупальто из пледа. Он неодобрительно взглянул на робослугу и прошел в гостиную. За ним на роликах проследовал громоздкий контейнер футов семи высотой, обернутый стегаными прокладками.

- Я его завернул от холода, мистер Кармайкл. Там масса тонкой электроники... Вы будете им гордиться.
- Клайд, помоги мистеру Робинсону распаковать нового робоповара, сказал Кармайкл.
- Спасибо, я справляюсь сам. И, кстати, это не робоповар. Теперь это называется робостюард. Солидная цена - солидное название.
Кармайкл услышал, как жена пробормотала:
- Сэм, сколько он...
- Вполне разумная цена, Этель. Не беспокойся.
Он сделал шаг назад, чтобы осмотреть робостюарда, возникшего из груды упаковочного тряпья. Робот был действительно большой, с массивной грудной клеткой, где обычно размещают блоки управления, потому что голова для них у роботов слишком мала. Зеркальный блеск поверхностей подчеркивал его изящество и новизну. Кармайкл испытал греющее душу чувство гордости от того, что это - его собственность. Почему-то ему казалось, что, купив этого замечательного робота, он совершил достойный и значительный поступок.
Робинсон покончил с обертками и, став на цыпочки, открыл панель на груди машины. Вынув из зажимов толстый буклет с инструкциями, он вручил его Кармайклу. Тот нерешительно поглядел на увесистую пачку.
- Не беспокойтесь, мистер Кармайкл. Робот очень прост в управлении.
Инструкции на всякий случай, в дополнение. Подойдите, пожалуйста, сюда.
Кармайкл заглянул внутрь.
- Вот блок рецептов, - сказал Робинсон, - самый обширный и полный из когда-либо созданных. Разумеется, туда можно ввести и какие-то ваши любимые семейные рецепты, если их там еще нет. Нужно просто подключить вашего старого робоповара к интегрирующему входу и переписать их. Я сделаю это перед уходом.
- А как насчет э-э-э... специальных устройств?
- Вы имеете в виду монитор избыточного веса? Вот он, видите? Сюда вводятся имена членов семьи, их настоящий и желаемый вес, а все остальное - дело робостюарда. Он сам вычисляет потребность в калориях, составляет меню и все такое прочее.
Кармайкл улыбнулся жене и сказал:
- Я же говорил, что позабочусь о твоем весе, Этель. Никакой диеты теперь не нужно. Мира. Всем займется робот. - И, заметив кислое выражение на лице сына, добавил. - Ты, дружок, тоже изяществом не отличаешься.
- Думаю, трудностей у вас не будет, - весело сказал Робинсон. - Если что, звоните. Я осуществляю доставку и ремонт для магазинов Мархью во всем этом районе.
- Отлично.
- Ну, а теперь, если вы позовете вашего устаревшего робоповара, я перепишу в нового ваши семейные рецепты, а старого заберу в соответствии с условиями продажи.
Когда спустя полчаса Робинсон ушел, забрав с собой старую Джемину, Кармайкл на мгновение почувствовал укол совести: старый, видавший виды "Мэдисон-43" был почти членом семьи. Он купил его шестнадцать лет назад, через два года после свадьбы. Но Джемина всего лишь робот, а роботы устаревают. Кроме того, она страдала от всех возможных болезней, которые только посещают роботов в старости, и ей же будет лучше, когда ее размонтируют. Рассудив таким образом, Кармайкл выкинул из головы мысли о Джемине.
Все четверо потратили вечер на ознакомление с их новым робостюардом.
Кармайкл подготовил таблицу, где значился вес в настоящий момент (сам - 192 фунта, Этель - 145, Мира - 139, Джой - 189) и вес, который они хотели бы иметь через три месяца (сам - 180, Этель - 125, Мира - 120, Джой - 175). Обработать данные и ввести их в банк программ нового робота Кармайкл доверил сыну, считавшемуся в семье большим докой в робототехнике.

- Вы желаете, чтобы новый распорядок вступил в действие немедленно? спросил робостюард глубоким сочным басом.
- З-з-завтра утром. С завтрака. Нет смысла откладывать, - ответил Кармайкл, заикнувшись от неожиданности.
- Как хорошо он говорит, да? - заметила Этель.
- Точно, - сказал Джой. - Джемина вечно мямлила и скрипела, и все, что она могла выговорить, это: "Обед г-г-готов" или "Осторожнее, с-с-сэр, тарелка с п-п-первым очень г-г-горячая".
Кармайкл улыбнулся. Он заметил, как дочь разглядывает массивный торс робота и его гладкие бронзовые руки, и подумал отвлеченно, что семнадцатилетние девушки порой проявляют интерес к самым неожиданным объектам. Но радостное чувство от того, что все довольны роботом, не оставляло его: даже со скидкой и вычетом стоимости старого робоповара покупка обошлась недешево.
Однако робот, похоже, того стоил.
Спал Кармайкл хорошо и проснулся рано в предвкушении первого завтрака при новом режиме. Он все еще был доволен собой.
Диета всегда неприятное дело, но, с другой стороны, ему никогда, если сказать честно, не доставляло удовольствия ощущение толстой складки жира под эластичным поясом. Изредка он проделывал упражнения, но это приносило мало пользы, да и терпения придерживаться строгой диеты у него никогда не хватало. Теперь же вычисления, безболезненно проделанные за него кем-то другим, отсчет калорий и приготовление пищи в надежных руках нового робостюарда впервые с тех пор, как он был мальчишкой вроде Джоя, позволяли Кармайклу надеяться вновь стать изящным и стройным.
Он принял душ, быстро снял щетину кремом-депилятором и оделся. Часы показывали 7:30. Завтрак должен быть уже готов.
Когда он вошел в гостиную, Этель и дети сидели за столом. Этель и Мира жевали тосты, а Джой молча уставился на тарелку с сухими овсяными хлопьями. Рядом с тарелкой стоял стакан молока. Кармайкл сел за стол.
- Ваш тост, сэр, - любезно предложил робостюард.
Кармайкл взглянул на предложенный одинокий кусочек. Робот уже намазал его маслом, но масло, похоже, он отмерял микрометром. Затем перед Кармайклом появилась чашка черного кофе, но ни сахара, ни сливок на столе не было. Жена и дети странно поглядывали на него и подозрительно молчали, скрывая свое любопытство.
- Я люблю кофе с сахаром и сливками, - обратился он к ждущему приказаний робостюарду. - Это должно быть записано в старом блоке рецептов Джемины.
- Конечно, сэр. Но если вы хотите снизить свой вес, вам придется приучить себя пить кофе без этих добавок.
Кармайкл усмехнулся. Он совсем не ожидал, что новый режим будет столь спартанским.
- Ладно. Хорошо. Яйца уже готовы? - День считался у него неполным, если он не начинался с яиц всмятку.
- Прошу прощения, сэр, не готовы. По понедельникам, средам и пятницам завтрак будет состоять из тоста и черного кофе. Только молодой хозяин Джой будет получать овсянку, фруктовый сок и молоко.
- М-м-м... Ясно. _Сам добивался_... Кармайкл пожал плечами, откусил кусочек тоста и отхлебнул глоток кофе. На вкус кофе походил на речной ил, но он постарался не выдать своего отвращения. Потом он заметил, что Джой ест хлопья без молока.
- Почему ты не выльешь молоко в овсянку? - спросил Кармайкл. - Так, наверно, будет лучше?
- Надо думать. Но Бисмарк сказал, что, если я так сделаю, он не даст мне второй стакан. Приходится есть так.
- Бисмарк?

Джой ухмыльнулся.
- Это фамилия знаменитого немецкого диктатора девятнадцатого века. Его еще называли Железным Канцлером. - Сын мотнул головой в сторону кухни, куда молча удалился робостюард. - По-моему, ему подходит, а?
- Нет, - заявил Кармайкл. - Это глупо.
- Однако доля правды тут есть, - заметила Этель.
Кармайкл не ответил. В довольно мрачном расположении духа он расправился с тостом и кофе и подал сигнал Клайду, чтобы тот вывел машину из гаража. Настроение упало: соблюдение диеты с помощью нового робота уже не казалось столь привлекательным.
Когда он подходил к двери, робот плавно обогнал его и вручил отпечатанный листок бумаги, где значилось:
Фруктовый сок. Салат-латук с помидорами. Яйцо (одно) вкрутую. Черный кофе.
- А это что такое?
- Вы единственный член семьи, который не будет принимать пищу три раза в день под моим личным надзором. Это меню на ленч. Пожалуйста, придерживайтесь его, сэр, - невозмутимо ответил робот.
- Да, хорошо. Конечно, - сдержавшись, сказал Кармайкл, сунул меню в карман и неуверенно двинулся к машине.
В тот день он честно исполнил наказ робота. Хотя Кармайкл уже начинал чувствовать отвращение к идее, которая еще вчера казалась столь заманчивой, он решил хотя бы сделать попытку соблюсти правила игры. Но что-то заставило его не пойти в ресторан, обычно заполненный во время ленча служащими "Норманди траст", где знакомые официанты-люди стали бы тайком посмеиваться над ним, а коллеги задавать лишние вопросы.
Вместо этого Кармайкл поел в дешевом робокафетерии в двух кварталах к северу от здания фирмы. Он проскользнул туда, пряча лицо за поднятый воротник, выбил на клавиатуре заказ (весь ленч стоил меньше кредитки) и с волчьим аппетитом набросился на еду. Закончив, он все еще испытывал голод, но усилием воли заставил себя вернуться на службу.
Во второй половине дня у Кармайкла возникли сомнения насчет того, сколько он сможет так продержаться. "Видно, не очень долго", - с прискорбием подумал он. А если кто-нибудь из сотрудников узнает, что он ходит на ленч в дешевый робокафетерий, он сделается посмешищем: в его положении это просто неприлично.
К концу рабочего дня Кармайклу уже казалось, что желудок у него присох к позвоночнику. Руки его тряслись, когда в машине он набирал координаты дома, но душу согревала радостная мысль о том, что менее чем через час он снова ощутит вкус пищи. Скоро. Скоро. Включив видеоэкран, расположенный на потолке, он откинулся назад и постарался расслабиться.
Однако дома, когда он переступил через охранное поле, его ждал сюрприз.
Клайд, как всегда, встретил хозяина у входа и, как всегда, принял от него шляпу и плащ. Как всегда, Кармайкл протянул руку за стаканом с коктейлем, который Клайд неизменно готовил к его возвращению.
Коктейля не было.
- У нас кончился джин, Клайд?
- Нет, сэр.
- Тогда почему ты не приготовил мой напиток?
Резиновое покрытие на металлическом лице работа, казалось, обтекло вниз.
- Сэр, калорийность мартини невероятно высока. В джине содержится до ста калорий на унцию и...

- И ты тоже?
- Прошу прощения, сэр. Новый робостюард изменил мое программное обеспечение таким образом, чтобы я подчинялся новому распорядку, введенному в доме.
Кармайкл почувствовал, как немеют пальцы.
- Клайд, ты был моим робослугой почти двадцать лет!
- Да, сэр.
- Ты всегда смешивал для меня напитки. Ты готовишь лучший во всем Западном полушарии мартини!
- Благодарю вас, сэр.
- И ты сейчас же сделаешь мне мартини! Это прямой приказ!
- Сэр! Я... - Робослуга сделал несколько неуверенных шагов и, накренившись, чуть не врезался в Кармайкла. Судя по всему, не выдержал гироскоп. Словно в агонии, робот схватился за грудную панель и стал оседать на пол.
- Приказ отменяется! - поспешно крикнул Кармайкл. - Ты в порядке, Клайд?
Медленно, со скрипом Клайд выпрямился.
- Ваш приказ вызвал во мне конфликт первого порядка, сэр, - чуть слышно прошептал он. - Я... Я едва не перегорел из-за этого, сэр. Можно... Могу я?...
- Да, конечно, Клайд. Извини, - ответил Кармайкл, сжимая кулаки. Всему должна быть мера! Этот робостюард... Бисмарк. Видно, он наложил полный запрет на спиртное для него, и это уже слишком!...
Рассерженный Кармайкл кинулся на кухню, но на полпути столкнулся в коридоре с женой.
- Я не слышала, как ты вошел, Сэм. Хочу поговорить с тобой...
- Позже. Где этот робот?
- На кухне, я думаю. Уже почти время обедать.
Он двинулся мимо нее и влетел в кухню, где между электроплитой и магнитным столом четко и размеренно работал Бисмарк. Когда Кармайкл появился в дверях, робот повернулся к нему.
- Удачно ли прошел ваш день, сэр?
- Нет! Я голоден!
- При соблюдении диеты первые дни всегда особенно трудны, мистер Кармайкл. Но через короткий промежуток времени ваш организм адаптируется к уменьшенному количеству пищи.
- Я в этом не сомневаюсь. Но зачем было трогать Клайда?
- Ваш слуга настаивал на необходимости приготовления для вас алкогольного напитка. Я был вынужден изменить его программу. Отныне, сэр, вы будете получать коктейли только по вторникам, четвергам и субботам.
Сэр, я прошу закончить на этом дискуссию. Обед почти готов.
"Бедный Клайд, - подумал Кармайкл. - И бедный я!" В бессильной злобе он скрипнул зубами и, сдавшись, пошел прочь от властного блестящего робостюарда, на голове которого, сбоку, загорелся маленький огонек. Это значило, что робот отключил слуховые центры и целиком отдался приготовлению пищи.
Обед состоял из мяса с зеленым горошком, после чего последовал кофе, причем бифштекс был полусырым, а Кармайкл всегда любил хорошо прожаренный.
У Бисмарка - это имя, похоже, уже закрепилось за робостюардом - среди прочих программ имелись все последние диетические новации. Следовательно сырое мясо.
После того как робот убрал посуду и привел в порядок кухню, он отправился на отведенное ему место в подвале, и это позволило семейству Кармайклов в первый раз за вечер поговорить открыто.

- О, господи! - возмущенно произнесла Этель. - Сэм, я не возражаю немного сбросить вес, но если в нашем собственном доме нас будут терроризировать подобным образом...
- Мама права, - вставил Джой. - Это несправедливо, если он будет кормить нас, чем захочет. И мне не нравится то, что он сделал с Клайдом.
Кармайкл развел руками.
- Я тоже не в восторге. Но мы должны попытаться выдержать. Если будет необходимо, мы всегда сможем внести изменения в программу.
- Но как долго мы будем мириться с таким положением дел? поинтересовалась дочь.
- Я сегодня ела трижды, но по-прежнему голодна!
- Я тоже! - сказал Джой, выбираясь из кресла и оглядываясь вокруг. - Бисмарк внизу. Пока его нет, я отрежу кусок лимонного пирога.
- Нет! - прогремел Кармайкл.
- Нет?
- Я потратил три тысячи кредиток не для того, чтобы ты жульничал! Я запрещаю тебе трогать пирог!
- Но, пап, я хочу есть. У меня растущий организм. Мне...
- Тебе шестнадцать лет, и, если ты вырастешь еще больше, ты не будешь помещаться в доме, - отрезал Кармайкл, оглядывая своего сына, вымахавшего уже за шесть футов.
- Сэм, но нельзя же заставлять ребенка голодать, - возразила Этель. - Если он хочет пирога, пусть ест. С этой диетой ты немного перегнул.
Кармайкл задумался. Может, он и в самом деле немного перегибает? Мысль о лимонном пироге не давала покоя: он и сам здорово проголодался.
- Ладно, - согласился Кармайкл с деланным недовольством в голосе. - Кусочек пирога, думаю, нашим планам не повредит. Пожалуй, я и сам съем дольку. Джой, сходи-ка...
- Прошу прощения, - раздался у него за спиной ровный урчащий бас, и Кармайкл подскочил от неожиданности. - Если вы съедите сейчас кусок пирога, мистер Кармайкл, результат будет крайне неблагоприятен. Мои вычисления весьма точны.
Кармайкл заметил в глазах сына злой огонек, но в этот момент робот казался невероятно большим и, кроме того, стоял на пути к кухне.
После двух дней "бисмарковской" диеты Кармайкл почувствовал, что сила воли его начинает истощаться. На третий день он выбросил отпечатанное меню и, больше не раздумывая, отправился вместе с Макдугалом и Хеннесси на ленч из шести блюд, включавший в себя и коктейли. Ему казалось, что с тех пор, как в их доме появился новый робот, он просто не пробовал настоящей пищи.
В тот вечер он перенес семисоткалорийный домашний обед без особых страданий - внутри еще что-то оставалось с ленча. Но Этель, Мира и Джой проявляли все более заметное раздражение. Оказалось, что робот самовольно избавил Этель от хождения по магазинам и закупил огромное количество здоровой низкокалорийной пищи. Кладовая и холодильник теперь ломились от совершенно незнакомых ранее продуктов. У Миры вошло в привычку грызть ногти. Джой постоянно пребывал в состоянии черной задумчивости, и Кармайкл знал, как скоро у шестнадцатилетних это приводит к каким-нибудь неприятностям.
После скудного обеда он приказал Бисмарку отправиться в подвал и оставаться там, пока его не позовут, на что тот ответил:
- Должен предупредить, сэр, что я могу выявить количество употребленных за время моего отсутствия продуктов и соответственно изыму излишек полученных калорий в последующих завтраках, обедах и ужинах.
- Я обещаю... - сказал Кармайкл и тут же почувствовал себя глупо оттого, что приходится давать слово собственному роботу. Он подождал, пока громоздкий робостюард скроется в подвале, затем повернулся к Джою и приказал: - Неси-ка сюда инструкцию!

Джой понимающе улыбнулся.
- Сэм, что ты собираешься делать? - поинтересовался Этель.
Кармайкл похлопал себя по уменьшающемуся животу.
- Я собираюсь взять консервный нож и как следует отладить программу этому извергу. С диетой он перебрал... Джой, ты нашел указания об изменении программ?
- Страница 167. Сейчас принесу инструменты.
- Отлично, - Кармайкл повернулся к робослуге, который, как обычно, чуть наклонившись, стоял рядом, ожидая приказаний. - Клайд, спустись к Бисмарку и скажи, что он нам нужен.
Через несколько минут оба робота вошли в комнату. Кармайкл обратился к робостюарду:
- Боюсь, нам придется изменить твою программу. Мы переоценили свои возможности в отношении диеты.
- Прошу вас одуматься, сэр. Лишний вес вреден каждому вашему жизненно важному органу. Умоляю вас, оставьте в силе прежнюю программу.
- Скорее я перережу себе горло. Джой, отключи его и займись делом.
Зловеще улыбаясь, сын подошел к роботу и нажатием кнопки открыл его грудную панель. Их глазам предстало пугающее своей сложностью нагромождение деталей, клапанов и проводов в прозрачной оплетке. Держа маленькую отвертку в одной руке и буклет с инструкциями в другой, Джой приготовился произвести нужные изменения. Кармайкл затаил дыхание. В комнате наступила тишина. Даже старый Клайд склонился еще ниже, чтобы лучше видеть.
- Тумблер Ф-2 с желтой меткой, - бормотал Джой, - подвинуть вперед на два деления, м-м-м... Теперь повернуть рукоятку Б-9 влево, тогда откроется блок ввода информации с ленты и... Ой!...
Кармайкл услышал, как звякнула отвертка, и увидел яркий сноп искр. Джой отпрыгнул назад, употребив на удивление взрослые выражения. Этель и Мира одновременно судорожно взвизгнули.
- Что случилось? - вопрос был задан в четыре голоса: Клайд тоже не удержался.
- Уронил в него эту чертову отвертку, - сказал Джой. - Должно быть, что-то там закоротило.
Глаза робостюарда вращались с сатанинским блеском, из его динамиков доносился тяжелый рокот, но сам он стоял посреди гостиной совершенно неподвижно. Потом неожиданно резким движением захлопнул дверцу на груди.
- Наверно, лучше позвонить мистеру Робинсону, - обеспокоенно произнесла Этель. - Завороченный робот может взорваться или еще хуже...
- Нам следовало позвонить ему сразу, - сердито пробормотал Кармайкл. - Я сам виноват, что позволил Джою лезть в дорогой и сложный механизм. Мира, принеси карточку, которую оставил Робинсон.
- Но, пап, со мной никогда такого не случалось, - оправдывался Джой. - Я же не знал...
- Вот именно, не знал! - Кармайкл взял из рук дочери карточку и двинулся к телефону. - Надеюсь, мы дозвонимся ему. Если нет...
Тут Кармайкл вдруг почувствовал, как холодные пальцы вырывают карточку из его рук. Он был настолько удивлен, что выпустил ее, не сопротивляясь.
Бисмарк старательно изорвал карточку на мелкие кусочки и швырнул их во встроенный в стену утилизатор.
- Больше никто не будет менять моих программ, - произнес он глубоким и неожиданно суровым голосом. - Мистер Кармайкл, сегодня вы нарушили распорядок, который я составил для вас. Мои рецепторы свидетельствуют, что во время ленча вы употребили количество пищи, значительно превосходящее требуемую норму.
- Сэм, о чем это он?...

- Спокойно, Этель. Бисмарк, я приказываю тебе немедленно замолчать.
- Прошу прощения, сэр. Но я не могу служить вам молча.
- Я не нуждаюсь в твоих услугах. Ты неисправен. Я настаиваю, чтобы ты оставался на месте до тех пор, пока не явится наладчик. - Тут Кармайкл вспомнил о том, что стало с карточкой. - Как ты смел вырвать у меня из рук карточку с телефоном Робинсона и уничтожить ее?!
- Дальнейшее изменение моих программ может принести вред семейству Кармайклов, - холодно ответил робот. - Я не позволю вам вызвать наладчика.
- Не серди его, отец, - предостерег Джой. - Я позвоню в полицию.
Вернусь через...
- Вы останетесь в доме! - приказал робот.
С удивительной быстротой двигаясь на своих гусеницах, он пересек комнату, загородил собой дверной проем и протянул руки к пульту у потолка, чтобы включить защитное поле вокруг дома. В ужасе Кармайкл увидел, как быстро перебирая пальцами, робот перенастроил установку.
- Я изменил полярность охранного поля, - объявил Бисмарк. - Поскольку выяснилось, что вам нельзя доверять соблюдение предписанной мной диеты, я не вправе позволить вам покинуть дом. Вы останетесь внутри и будете подчиняться моим благотворным советам.
Он решительно оборвал телефонный провод. Затем повернул рычажок, и, когда стекла в окнах стали непрозрачными, отломал его, а потом выхватил из рук Джоя буклет с инструкциями и затолкал его в утилизатор.
- Завтрак будет в обычное время, - объявил он как ни в чем не бывало. - В целях улучшения состояния здоровья вы все должны лечь спать в 23:00. А теперь я оставлю вас до утра. Спокойной ночи.
Спал Кармайкл плохо и так же плохо ел на следующий день. Прежде всего он поздно проснулся, уже после девяти, и обнаружил, что кто-то, очевидно Бисмарк, изменил программу домашнего компьютера, который ежедневно будил его в семь часов.
На завтрак ему подали тост и черный кофе. Кармайкл ел в плохом настроении, молча, несколькими ворчливыми репликами дав понять, что не расположен к разговорам.
Когда посуда после скудного завтрака была убрана, он все еще в халате на цыпочках подошел к входной двери и подергал за ручку. Дверь не поддавалась. Он дергал за ручку, пока на лбу не выступил пот, затем вдруг услышал предупреждающий шепот Этель: "Сэ-э-эм...", и в этот момент холодные металлические пальцы оторвали его от двери.
- Прошу прощения, сэр, - сказал Бисмарк. - Дверь не откроется. Вчера я это объяснял.
Кармайкл бросил мрачный взгляд на пульт управления защитным полем.
Робот закупорил их наглухо. Обращенный внутрь защитный экран, сферическое силовое поле вокруг всего строения, лишал их возможности выйти из дома. В поле можно было проникнуть снаружи, но маловероятно, что кто-нибудь решит навестить их без приглашения. Здесь, в Уэстли, это не принято в отличие от тех дружных общин, где все друг друга знают, и Кармайкл выбрал Уэстли именно по этой причине.
- Черт побери! - рассердился он. - Ты не имеешь права держать нас здесь, как в тюрьме!
- Я хочу только помочь вам, - произнес робот почтительно. - Следить за соблюдением вами диеты входит в мои обязанности. А поскольку вы не подчиняетесь добровольно, для вашей же пользы послушание должно быть обеспечено насильственными мерами.
Кармайкл бросил на него сердитый взгляд и пошел прочь. Хуже всего было то, что робот действовал совершенно искренне! Теперь они в западне.
Телефонная связь повреждена. Окна затемнены... Попытка Джоя изменить программу обернулась коротким замыканием и еще более усилила чувство ответственности робота. Теперь Бисмарк заставит их терять вес, даже если для этого ему придется заморить всю семью.

И такой исход уже не казался Кармайклу невероятным.
Осажденное семейство собралось, чтобы шепотом обсудить планы контратаки. Клайд нес вахту, но робослуга пребывал в состоянии шока еще с тех пор, как робостюард продемонстрировал свою способность к независимым действиям, и Кармайкл перестал считать его надежным помощником.
- Кухню он отгородил каким-то электронным силовым полем, - сказал Джой.
- Должно быть, он ночью собрал генератор. Я пытался пробраться туда, чтобы стащить что-нибудь съестное, но только расквасил себе нос.
- Я знаю, - печально произнес Кармайкл. - Такой же чертовщиной он окружил бар. Там на три сотни превосходной выпивки, а я даже не могу ухватиться за ручку.
- Сейчас не время думать о спиртном, - сказала Этель и, помрачнев, добавила. - Еще немного, и от нас останутся скелеты.
- Тоже неплохо, - пошутил Джой.
- Нет, плохо, - заплакала Мира. - За четыре дня я потеряла пять фунтов.
- Разве это так ужасно?
- Я таю, - хныкала она. - Куда делась моя фигура?! И...
- Тихо, - прошептал Кармайкл. - Бисмарк идет!
Робот вышел из кухни, пройдя через силовой барьер, словно эта была обычная паутина, и Кармайкл решил, что поле, очевидно, влияет только на людей.
- Через восемь минут будет ленч, - сообщил Бисмарк почтительно и вернулся к себе.
Кармайкл взглянул на часы. Они показывали 12:30.
- Может быть, на службе меня хватятся, - предположил он. - За многие годы я не пропустил ни дня.
- Едва ли они станут беспокоиться, - ответила Этель. - Служащий твоего ранга не обязан отчитываться за каждый пропущенный день, сам знаешь.
- Но, может, они забеспокоятся через три-четыре дня? - спросила Мира. - Тогда они попытаются позвонить или даже пришлют курьера!
Из кухни донесся холодный голос Бисмарка:
- Этого можете не опасаться. Пока вы спали утром, я сообщил по месту работы, что вы увольняетесь.
Кармайкл судорожно вздохнул.
- Ты лжешь! Телефон отключен, и ты не рискнул бы оставить дом, даже когда мы спали! - взорвался он, придя в себя.
- Я связался с ними посредством микроволнового передатчика, который собрал прошлой ночью, воспользовавшись справочниками вашего сына, ответил Бисмарк.
- Клайд долго не соглашался, но в конце концов был вынужден дать мне номер телефона. Я также позвонил в банк и дал указания относительно выплаты налогов и вложения денежных средств. Кстати, во избежание дальнейших осложнений я установил силовое поле, препятствующее вашему доступу к электронному оборудованию в подвале. Те связи с внешним миром, которые будут необходимы для вашего благополучия, мистер Кармайкл, я буду поддерживать сам. Вам ни о чем не следует беспокоиться.
- Да, не беспокоиться... - растерянно повторил Кармайкл. - Потом повернулся к Джою: - Мы должны выбраться отсюда. Ты уверен, что нам не удастся отключить защитный экран?
- Он создал это силовое поле и вокруг пульта. Я даже приблизиться к нему не могу.
- Вот если бы к нам приходил продавец льда или масла, как в старину, мечтательно проговорила Этель. - Он бы прошел внутрь и отключил бы поле. А здесь?! О, господи! Здесь у нас в подвале блестящий хромированный криостат, который вырабатывает бог знает сколько жидкого гелия, чтобы работал шикарный криотронный генератор, который дает нам тепло и свет, и в холодильниках у нас достанет продуктов на два десятилетия, так что мы сможем жить тут годами, словно на маленьком обособленном островке в центре цивилизации, и никто нас не побеспокоит, никто не хватится, а любимый робот Сэма Кармайкла будет кормить нас, чем ему вздумается и сколько ему вздумается...

В голосе ее слышались истерические нотки.
- Ну, пожалуйста, Этель...
- Что пожалуйста? Пожалуйста, молчи? Пожалуйста, сохраняй спокойствие?
Сэм, мы же в тюрьме!
- Я знаю. Но не надо повышать голос.
- Может, если я буду кричать, кто-нибудь услышит и придет на помощь, сказала она уже спокойнее.
- До соседнего дома четыреста футов, дорогая. И за семь лет, что мы здесь прожили, нас только дважды навещали соседи. Мы заплатили так дорого именно за уединение, а теперь за это расплачиваемся еще более дорогой ценой. Но, пожалуйста, держи себя в руках, Этель.
- Не беспокойся, мам, я что-нибудь придумаю, - попытался успокоить ее Джой.
Размазывая по щекам косметику, в углу комнаты всхлипывала Мира.
Кармайкл вдруг испытал что-то вроде приступа клаустрофобии. Дом был большой, три этажа и двенадцать комнат, но это было замкнутое пространство...
- Ленч подан, - громогласно объявил робостюард.
"Все это становится невыносимым", - подумал Кармайкл, выводя семью в гостиную, где их снова ждали скудные порции пищи.
- Ты должен что-нибудь сделать, Сэм! - потребовала Этель на третий день их заточения.
- Должен? - В раздражении взглянул на нее Кармайкл. - И что же именно я должен сделать?
- Папа, не надо выходить из себя, - сказала Мира.
Он резко обернулся.
- Перестаньте указывать мне, что я должен делать и чего не должен!
- Она не нарочно, дорогой. Мы все немного взвинчены... И не удивительно: мы заперты тут...
- Сам знаю. Как бараны в загоне, - закончил Кармайкл язвительно. - С той разницей, что нас не кормят на убой, а держат на голодном пайке якобы для нашего же блага!
Выговорившись, Кармайкл задумался. Тост и черный кофе, помидоры и латук, сырой бифштекс и горошек - Бисмарк, похоже, зациклился на одном и том же меню.
Но что можно сделать?
Связь с окружающим миром невозможна. Робот воздвиг в подвале бастион, откуда сам поддерживал обычный для семейства Кармайклов необходимый минимум контактов с остальным человечеством. В целом они были всем обеспечены. Силовое поле Бисмарка гарантировало от любой попытки отключить внешнюю защиту, проникнуть на кухню и в подвал или даже открыть бар.
Бисмарк безукоризненно исполнял взятые им на себя обязанности, так что четверо Кармайклов быстро приближались к состоянию истощения.
- Сэм?
- В чем дело, Этель? - устало спросил Кармайкл, поднимая голову.
- У Миры есть идея. Расскажи ему, Мира.
- Наверно, ничего не получится...
- Расскажи!
- Э-э-э... Пап, а если попытаться отключить Бисмарка?

- Если как-нибудь отвлечь его внимание, то ты или Джой сможете снова открыть его и...
- Нет, - отрезал Кармайкл. - В этой штуке семь футов роста, и весит Бисмарк не меньше трехсот фунтов. Если ты думаешь, я собираюсь бороться с...
- Мы можем заставить Клайда, - предложила Этель.
Кармайкл затряс головой.
- Это будет ужасно.
- Пап, но это наша последняя надежда, - сказал Джой.
- И ты туда же?
Кармайкл глубоко вздохнул, ощущая на себе укоризненные взгляды обеих женщин, и понял, что ему придется сделать эту попытку. Решившись, он поднялся и сказал:
- Ладно. Клайд, позови Бисмарка. Джой, я повисну у него на руках, а ты попробуй открыть панель управления. Выдергивай все, что сможешь.
- Только осторожнее, - предупредила Этель. - Если он взорвется...
- Если он взорвется, мы наконец от него освободимся! - ответил Кармайкл раздраженно и повернулся к появившемуся на пороге гостиной широкоплечему робостюарду.
- Могу я быть чем-то полезен, сэр?
- Можешь, - сказал Кармайкл. - У нас тут возник маленький спор, и мы хотели бы узнать твое мнение относительно дефанизации пузлистана и...
Джой, открывай!!!
Кармайкл вцепился в руки робота, стараясь удержать их и не отлететь самому в другой конец комнаты, а сын тем временем лихорадочно хватался за рычажок, открывающий доступ к внутренностям электронного слуги. Каждую секунду ожидая возмездия, Кармайкл с удивлением почувствовал, как соскальзывают пальцы, хотя он пытался удержаться изо всех сил.
- Бесполезно, пап. Я... Он...
И тут Кармайкл обнаружил, что висит в четырех футах от пола. Этель и Мира отчаянно закричали, а Клайд издал свое обычное: "Право, осторожнее, сэр".
Бисмарк отнес отца с сыном через комнату и осторожно посадил на диван, потом сделал шаг назад.
- Подобные действия опасны, - укоризненно произнес он. - Я могу нечаянно нанести вам увечье. Пожалуйста, старайтесь в будущем их избегать.
Кармайкл задумчиво посмотрел на сына.
- У тебя было то же самое?
- Да, - кивнул Джой. - Я не мог даже прикоснуться к нему. Впрочем, тут все логично. Он создал это чертово поле и вокруг себя!
Кармайкл застонал, не поднимая взгляда на жену и детей. Теперь Бисмарка невозможно даже застать врасплох. У Сэма возникло чувство, что он осужден на пожизненный срок, но пребывание в заключении надолго не затянется...
Через шесть дней после начала блокады Сэм Кармайкл поднялся в ванную комнату на втором этаже и взглянул в зеркало на свои обвисшие щеки. Потом взобрался на весы.
Стрелка остановилась на 180 фунтах.
Менее чем за две недели он потерял 12 фунтов и скоро вообще превратился в дрожащую развалину.
Пока он глядел на качающуюся стрелку весов, у него возникла мысль, тут же вызвавшая внезапную бурю восторга. Он бросился вниз. Этель упрямо вышивала чтото, сидя в гостиной. Джой и Мира с мрачной обреченностью играли в карты, до предела надоевшие им за шесть полных дней сражений в кункен и бридж.

- Где робот?! - заорал Кармайкл. - Ну-ка быстро его сюда!
- На кухне, - бесцветным голосом ответила Этель.
- Бисмарк! Бисмарк! - продолжал кричать Кармайкл. - Сюда!
- Чем могу служить, сэр? - смиренно спросил робот, появляясь из кухни.
- Черт побери! - Ну-ка определи своими рецепторами и скажи, сколько я вешу!
- Сто семьдесят девять фунтов одиннадцать унций, мистер Кармайкл, ответил Бисмарк после небольшой паузы.
- Ага! А в первоначальной программе, что я в тебя заложил, ты должен был обеспечить снижение веса со 192 до 180 фунтов! - торжественно объявил Кармайкл. - Так что меня программа не касается до тех пор, пока я снова не наберу вес. И всех остальных, я уверен, тоже. Этель! Мира! Джой! Быстро наверх и всем взвеситься!
Робот посмотрел на него, как ему показалось, недобрым взглядом и сказал:
- Сэр, я не нахожу в своих программах записей о нижнем пределе снижения вашего веса.
- Что?
- Я полностью проверил свои пленки. У меня есть приказ, касающийся уменьшения веса всех членов семьи, но какие-либо указания относительно terminus ad quern [граничных условий (лат.)] на ленте отсутствуют.
У Кармайкла захватило дух, он сделал несколько неуверенных шагов вперед. Ноги его дрожали, и Джой подхватил отца под руки.
- Но я думал... - пробормотал он. - Я уверен... Я точно знаю, что закладывал данные...
Голод продолжал грызть его изнутри.
- Пап, - мягко сказал Джой. - Наверно, эта часть ленты стерлась, когда у него случилось короткое замыкание.
- О, господи... - прошептал Кармайкл.
Он добрел до гостиной и рухнул в то, что когда-то было его любимым креслом. Теперь уже нет. Весь дом стал чужим. Он мечтал снова увидеть солнце, деревья, траву и даже этот уродливый ультрамодерновый дом, что построили соседи слева.
Увы... Несколько минут в нем жила надежда, что робот выпустит их из диетических оков, раз они достигли заданного веса. Но теперь и она угасла.
Он хихикнул, а потом громко рассмеялся.
- Что тут смешного, дорогой? - спросила Этель. Она утратила свою прежнюю склонность к истерикам и после нескольких дней сложного вышивания взирала на жизнь со спокойной отрешенностью.
- Что тут смешного? А то, что я сейчас вешу 180 фунтов. Я строен и изящен, как скрипка. Но через месяц я буду весить 170 фунтов. Потом 160. И в конце концов что-нибудь около 88 фунтов. Мы все высохнем и сморщимся.
Бисмарк заморит нас голодом.
- Не беспокойся, отец. Как-нибудь выкрутимся, - сказал Джой, но даже его мальчишеская уверенность сейчас звучала натянуто.
- Не выкрутимся, - покачал головой Кармайкл. - Мы никогда не выкрутимся. Бисмарк собирается уменьшать наши веса ad infinitum [до бесконечности (лат.)]. У него, видите ли, нет terminus ad quem!
- Что он говорит? - спросила Мира.
- Это латынь, - пояснил Джой. - Но послушай, отец, у меня есть идея, которая, может быть, сработает. - Он понизил голос. - Я хочу попробовать переналадить Клайда, понимаешь? Если мне удастся получить что-то вроде мультифазного виброэффекта в его нервной системе, может быть, я смогу пропихнуть его сквозь обращенное защитное поле. Он найдет кого-нибудь, кто сможет отключить поле. В "Популярном электромагнетизме" за прошлый месяц есть статья о мультифазных генераторах, а журнал у меня в комнате наверху.

Я... - внезапно он замолчал.
Кармайкл слушал сына, словно осужденный, внимающий распоряжению об отсрочке смертного приговора.
- Ну, дальше. Продолжай, - нетерпеливо торопил он его.
- Ты ничего не слышал, а?
- Что ты имеешь в виду?
- Входная дверь. Мне показалось, я слышал, как открылась входная дверь.
- Мы тут все с ума проходим, - тупо произнес Кармайкл, продолжая ругать про себя продавца у Мархью, изобретателя криотронных роботов и тот день, когда он в первый раз устыдился Джемины и решил заменить ее более современной моделью.
- Надеюсь, не помешал, мистер Кармайкл, - раздался в комнате новый голос.
Кармайкл перевел взгляд и часто заморгал не веря собственным глазам.
Посреди гостиной стоял жилистый, краснощекий человечек в горохового цвета куртке. В правой руке он держал зеленый металлический ящик с инструментом.
Это был Робинсон.
- Как вы сюда попали? - хрипло спросил Кармайкл.
- Через входную дверь. Я увидел свет внутри, но никто не открыл, когда я позвонил, и я просто вошел. У вас звонок неисправен, и я решил вам об этом сказать. Я понимаю, что вмешиваюсь...
- Не извиняйтесь, - пробормотал Кармайкл. - Мы рады вас видеть.
- Я был тут неподалеку и решил заглянуть к вам, чтобы узнать, все ли у вас в порядке с новым роботом, - пояснил Робинсон.
Кармайкл сжато и быстро рассказал о событиях последних дней.
- Так что мы в заточении уже шесть суток, - закончил он. - И ваш робот собрался уморить нас голодом. Едва ли мы сможем продержаться дольше.
Улыбка исчезла с добродушного лица Робинсона.
- То-то я и подумал, что у вас болезненный вид. О, черт! Теперь будет расследование и всякие прочие неприятности. Но я хоть освобожу вас из заточения.
Он раскрыл чемоданчик и, порывшись в нем, достал прибор в виде трубки длиной около восьми дюймов со стеклянной сферой на одном конце и курком на другом.
- Гаситель силового поля, - пояснил он и, направив прибор на панель управления защитным экраном, удовлетворенно кивнул. - Вот так. Отличная машинка. Полностью нейтрализует то, что сделал ваш робот, так что вы теперь свободны. И кстати, если вы предоставите мне его самого...
Кармайкл послал Клайда за Бисмарком. Через несколько секунд робослуга вернулся, ведя за собой громоздкого робостюарда. Робинсон весело улыбнулся, направил нейтрализатор на Бисмарка и нажал курок. Робот замер в тот же момент, лишь коротко скрипнув.
- Вот так. Это лишит его возможности двигаться, а мы пока посмотрим, что у него там внутри. - Он быстро открыл панель на груди Бисмарка и, достав карманный фонарик, принялся разглядывать сложный механизм внутри, изредка прищелкивая языком и бормоча что-то про себя.
Обрадованный неожиданным избавлением, Кармайкл шаткой походкой вернулся в кресло. Свобода! Наконец-то свобода! При мысли о том, что он съест в ближайшие дни, его рот наполнился слюной. Картофель, мартини, теплые масляные рулеты и всякие другие запретные продукты!
- Невероятно! - произнес Робинсон вслух. - Центр повиновения закоротило начисто, а узел целенаправленности, очевидно, сплавило высоковольтным разрядом. В жизни не видел ничего подобного!
- Представьте себе, мы тоже, - вяло откликнулся Кармайкл.

- Вы не понимаете! Это новая ступень в развитии роботехники! Если нам удастся воспроизвести этот эффект, мы сможем создать самопрограммирующихся роботов! Представьте, какое значение это имеет для науки!
- Мы уже знаем, - сказала Этель.
- Хотел бы я посмотреть, что происходит, когда функционирует источник питания, - продолжал Робинсон. - Например, вот эти цепи обратной связи имеют отрицательный или...
- Нет! - почти одновременно выкрикнули все пятеро, и, как обычно, Клайд оказался последним.
Но было поздно. Все заняло не более десятой доли секунды. Робинсон снова надавил на курок, активизируя Бисмарка, и одним молниеносным движением тот выхватил у Робинсона нейтрализатор и чемоданчик с инструментом, восстановил защитное поле и торжествующе раздавил хрупкий прибор двумя мощными пальцами.
- Но... но... - забормотал, заикаясь Робинсон.
- Ваша попытка подорвать благополучие семьи Кармайклов весьма предосудительна, - сурово произнес Бисмарк. Он заглянул в чемоданчик с инструментом, нашел второй нейтрализатор и, старательно измельчив его в труху, захлопнул панель на своей груди.
Робинсон повернулся и бросился к двери, забыв про защитное поле, которое не замедлило с силой отбросить его обратно. Кармайкл едва успел выскочить из кресла, чтобы подхватить его.
В глазах наладчика застыло паническое, затравленное выражение, но Кармайкл был просто не в состоянии разделить его чувства. Внутренне он уже сдался, отказавшись от дальнейшей борьбы.
- Он... Все произошло так быстро, - вырвалось у Робинсона.
- Да, действительно, - почти спокойно произнес Кармайкл, похлопал себя по отощавшему животу и тихо вздохнул. - К счастью, у нас есть свободная комната для гостей, и вы можете там жить. Добро пожаловать в наш уютный маленький дом, мистер Робинсон. Только не обессудьте, на завтрак кроме тоста и черного кофе здесь ничего не подают.
Роберт СИЛВЕРБЕРГ
ЖИВОПИСЕЦ И ОБОРОТЕНЬ
Художник Терион Нисмайл занимался психогенной живописью в королевстве Кристальных городов. Почувствовав однажды отвращение к собственному творчеству, он перебрался в темные леса восточного континента. Всю жизнь он прожил на родной земле, путешествуя по ее чудесным городам, меняя время от времени, как того требовали особенности его профессии, великолепие одного места на роскошь другого. Он родился в Дандилмире, здесь написал свои первые полотна. Это были пейзажи Огненной долины, в которых отразилась вся его юношеская пылкость и неуемная энергия. Затем он провел несколько лет в изумительном Канцилоне, а позже переехал в Сти - огромный, совершенно неповторимый город. Он помнил время, проведенное в прекрасном Халанксе неподалеку от королевского замка, и те последние пять лет, которые прожил в самом замке, работая при дворе короля Трейма. Его полотна отличались изысканным совершенным стилем и отражали такую же изысканную и совершенную натуру. Но именно безупречность, красота и великолепие окружающего вызывают со временем оцепенение души, притупляют способности художника. К сорока годам Нисмайл почувствовал, что зашел в тупик. Он возненавидел свои знаменитые картины, а собственное совершенство начало казаться ему просто-напросто профессиональным застоем. Все его существо стремилось к чему-то новому, необычному. Душевный кризис художник почувствовал во время работы в прекрасных садах королевского замка. Король попросил его написать здесь картины, которые украсят строящуюся на окраине перголу. Нисмайл с радостью согласился выполнить просьбу. Он стоял перед холстом и глубоко вдыхал воздух, стараясь войти в то состояние, когда душа, отделившись от дремлющего разума, запечатлит на психочувствительном полотне возникшее перед ним видение во всей его неповторимой глубине. Художник окинул взором холмы, прекрасно разбитые аллеи и аккуратно подстриженные кусты, и вдруг волна яростного протеста нахлынула на него. Он вздрогнул, покачнулся и чуть не упал. Этот неподвижный пейзаж, эта стерильная красота, все эти сады, с любовью ухоженные и прекрасные, не нуждались в нем - художнике. Они сами были произведениями искусства, талантливо выполненными, но абсолютно безжизненными. Как это все мерзко и отвратительно! Нисмайл опять покачнулся, почувствовав внутри себя раздирающую боль. Он услышал удивленные возгласы находящихся неподалеку людей и, открыв глаза, увидел, что все они с ужасом и в полнейшем смятении уставились на его почерневший и пузырящийся холст. "Закройте это!" - закричал художник. Все бросились к холсту, а он стоял среди обступивших его людей, как статуя. Когда к нему вернулся дар речи, он сказал: "Передайте королю Трейму, что я не смогу выполнить его заказ". В тот же день Нисмайл вернулся в Дандилмир, и закупив все необходимое, двинулся на восток. Он сел на судно, отправлявшееся в порт Пилиплок, расположенный на континенте Зимрол, внутренние районы которого представляли собой дикую, совершенно безлюдную местность, куда четыре тысячелетия назад король Стиамот изгнал аборигенов-метаморфов, одержав над ними окончательную победу. Нисмайл представлял себе Пилиплок грязным захолустьем, но, к своему удивлению, обнаружил, что это огромный древний город с математически строгой планировкой. Привлекательного в этом было, конечно, мало, но на лучшее надеяться не приходилось, и Нисмайл двинулся на небольшом суденышке вверх по реке Зимр. В городе Верф он вдруг решил сойти на берег, и наняв фургон, отправился в леса, расположенные в южной части континента. Он хотел забраться в самую глушь, где нельзя обнаружить никаких следов цивилизации. Наконец, ему удалось найти такое место недалеко от быстрой, темной речушки. Здесь он и построил себе небольшую хижину. Прошло три года, как он покинул королевство Кристальных городов. Все это время Нисмайл путешествовал в одиночестве и совсем не занимался живописью. Нисмайл начал постепенно приходить в себя. Все здесь было для него непривычным и необычным. На его родине мягкий, умеренный климат поддерживался искусственно. Там всегда была весна. Воздух был неестественно чист и свеж. Дожди шли в строго определенное время. И вот сейчас он вдруг оказался в этом влажном болотистом лесу, где небо часто покрывалось тяжелыми облаками и нередки были густые туманы, а иногда целыми днями шли непрекращающиеся дожди, где жизнь растений развивалась по каким-то своим законам, а вернее, не подчинялась никаким законам вообще. Ничто не напоминало здесь тот порядок и симметрию, к которым он привык. Нисмайл почти отказался от одежды. Сам находил те коренья, ягоды и растения, которые могли сгодиться в пищу; а на реке сделал небольшую запруду и ловил там какую-то шуструю, темно-красную рыбешку. Он часами бродил по густым джунглям, наслаждаясь их необыкновенной красотой и даже испытывая своего рода удовольствие от напряженного состояния, когда пытался найти в этой чаще дорогу к своей хижине. Часто он пел, громко и неумело, чего раньше не случалось никогда. Несколько раз начинал готовить холст, но всегда оставлял его нетронутым. Он сочинял совершенно нелепые стихи и с чувством декламировал их своей необыкновенной аудитории - высоким деревьям и причудливо сплетенным лианам. Иногда он вспоминал замок короля Трейма. Размышлял, не нанял ли тот нового художника, чтобы все-таки украсить перголу несколькими пейзажами, и старался представить себе, как цветут сейчас вдоль дороги, ведущей в Хайморпин, прекрасные халатанги. Но такие мысли приходили к нему редко. Он потерял ощущение времени и уже не мог сказать точно, сколько недель прожил в этом лесу, пока не встретил первого метаморфа. Он столкнулся с ним случайно на сыром, топком лугу в двух милях от своей хижины выше по течению реки. Сюда он пришел, чтобы собрать мясистые, ярко-красные клубни болотной лилии, которые затем разминал и пек из них лепешки, заменяющие ему хлеб. Клубни росли глубоко. Ему приходилось ложиться на землю и, прижимаясь к ней щекой, вытаскивать их из жидкой грязи, засунув туда руку по самое плечо. И вот он встал, весь в тине, сжимая в руке мокрые, грязные клубни, и неожиданно заметил фигуру на расстоянии чуть более десяти ярдов от себя. Он никогда не видел метаморфов. Коренных обитателей Маджипура навсегда изгнали из Аланрола - главного континента, где Нисмайл прожил всю свою жизнь. Но он знал, как они выглядят, и сейчас был уверен, что перед ним стоит один из них - худощавое существо высокого роста, с грубыми чертами лица, раскосыми глазами, очень маленьким носом и жесткими, упругими волосами бледно-зеленоватого оттенка. На нем была только кожаная набедренная повязка, а у пояса на ремне висел острый короткий кинжал, изготовленный из какого-то темного дерева и гладко отполированный. Он стоял как ни в чем не бывало, опираясь на самодельную трость, скрестив свои длинные ноги. Вид у него был и пугающий, и добродушный, и даже какой-то смешной. Нисмайл решил не поддаваться панике. - Здравствуйте, - беззаботно сказал он. - Вы не возражаете, если я буду собирать здесь клубни? Метаморф ничего не ответил. - Здесь неподалеку моя хижина. Зовут меня Терион Нисмайл. Я занимался психогенной живописью в королевстве Кристальных городов. Метаморф по-прежнему молча разглядывал его. Но вот на его лице мелькнуло какое-то непонятное выражение, он повернулся и с достоинством зашагал к джунглям, где вскоре скрылся из вида. Нисмайл пожал плечами и опять принялся вытаскивать из грязи питательные клубни. Недели через две он встретил другого метаморфа, а может, это был тот же самый. Нисмайл сдирал в этот момент кору с лиан, намереваясь сделать веревку для ловушки на билантонов. Абориген снова как призрак бесшумно возник перед ним и некоторое время молча рассматривал его издалека, как и в прошлый раз стоя на одной ноге. Нисмайл опять попытался вызвать это необыкновенное существо на разговор, но при первых же его словах метаморф исчез так же бесшумно, как и появился. - Подождите! - крикнул художник. - Я бы хотел поговорить с вами. Но рядом уже никого не было. Несколькими днями позже он собирал хворост и вдруг почувствовал, что за ним кто-то наблюдает. Боясь, что метаморф опять исчезнет, он быстро сказал ему: - Я поймал билантона и собираюсь его зажарить. У меня слишком много мяса. Может быть, вы разделите со мной обед? Метаморф улыбнулся (вернее, Нисмайл принял за улыбку ту загадочную тень, которая промелькнула у него на лице, хотя она могла означать что угодно) и, как бы соглашаясь вступить в контакт, вдруг изменил свой облик, став точной копией Нисмайла - та же коренастая фигура, те же темные проницательные глаза и черные, до плеч, волосы. Художник вздрогнул от удивления и неожиданности и испуганно заморгал глазами. Придя в себя, он улыбнулся и, решив согласиться на такую необычную форму общения, сказал: - Замечательно! Мне всегда хотелось узнать, как вы это делаете. - Он поманил его рукой. - Пойдемте! Пока билантон будет жариться, мы поговорим с вами. Вы ведь понимаете наш язык, не так ли? - Было как-то непривычно вести беседу с точной копией самого себя. - Скажите что-нибудь. Здесь поблизости расположена деревня метаморфов? Или пьюриаров... - поправился он, вспомнив, что сами метаморфы называли себя именно так. - Здесь, в джунглях, много живет пьюриаров? - Он снова сделал манящий жест рукой. - Пойдемте в мою хижину. Мы разведем огонь. У вас нет вина? Вы знаете, вино - это единственное, чего мне здесь очень не хватает, хорошее, крепкое вино, которое делают в Малдемаре. Наверное, мне уже и не придется выпить его. Но ведь в Зимроле тоже делают какое-то вино, не так ли? Ну скажите хоть что-нибудь. Но на лице метаморфа появилась похожая на ухмылку гримаса. Она придала ему какое-то грубое и странное выражение, не свойственное лицу Нисмайла, и метаморф принял свой прежний облик. Развернувшись, он зашагал прочь. Нисмайл еще некоторое время надеялся, что тот вернется с вином, но так никого и не дождался. Странные существа, думал он. Может быть, они сердятся на то, что он обосновался на их территории? А может, наблюдают за ним, опасаясь, что его послали на разведку перед переселением сюда людей? Странно, но пока он чувствовал себя в безопасности. Метаморфов всегда считали злобными и агрессивными. Конечно, они были непонятными существами, вызывающими у людей суеверный страх. Множество легенд ходило о набегах метаморфов на человеческие поселения. Это и понятно - издавна затаили в себе метаморфы горькую обиду и ненависть к людям, которые вторглись в их мир и выселили из родных мест в дикие джунгли. Нисмайл всегда считал себя чертовском доброжелательным, неспособным никому причинить зла, и поэтому надеялся, что метаморфы каким-нибудь внутренним чутьем поймут: он пришел сюда не как враг. Он очень хотел стать им другом. После стольких дней одиночества и безмолвия он с удовольствием пообщался бы с этими странными существами, может, даже написал бы кого-нибудь из них. Уже не раз думал он об этом - так хотелось снова испытать чувство творческого экстаза, когда душа, отделившись от плоти, соприкасается с полотном и создает на нем те образы, которые способен увидеть и почувствовать только он один! Теперь он уже не мечущийся от неудовлетворенности художник, каким был у себя на родине, и эта внутренняя перемена несомненно должна найти свое отражение в его работах. Несколько дней он размышлял над тем, как ему завоевать доверие метаморфов, заставить их преодолеть ту скованность и пугливость, которые мешают установлению контакта. Со временем, думал он, они привыкнут к нему, начнут разговаривать, примут приглашение разделить с ним еду, а потом, возможно, кто-то согласится позировать... Но шли дни, а ему больше не встретился ни один метаморф. Он бродил по лесу, с надеждой вглядываясь в густые заросли, спускаясь в глубокие, сырые овраги, но метаморфов нигде не было. Он решил, что поторопился установить с ними контакт и спугнул их. Правда, это несколько не соответствовало всеобщему представлению об их злобности и агрессивности. Но как бы там ни было, он постепенно начал терять надежду сойтись с ними поближе. В общем-то, Нисмайл не особо страдал от одиночества, но сознание того, что где-то рядом живут разумные существа, с которыми он не может посещаться, начало наводить на него тоску, вынести которую было нелегко. Однажды теплым влажным днем, спустя несколько недель после последней встречи с метаморфом, Нисмайл купался в глубокой запруде, образованной ниже по течению реки нанесенной сюда галькой, недалеко от своей хижины. И вдруг он увидел стройную фигуру, промелькнувшую в густых зарослях голубоватого кустарника у самой воды. Он стал быстро карабкаться на берег, царапая о камни колени. - Подождите! - закричал он. - Пожалуйста, не пугайтесь... не уходите... Фигура исчезла, но Нисмайл продолжал судорожно пробираться сквозь кусты и через несколько минут увидел ее снова у огромного дерева с ярко-красной кроной. Он резко остановился, увидев перед собой не метаморфа, а самую обыкновенную женщину, вернее, молодую, изящную девушку. Она стояла совершенно обнаженная. У нее были густые золотисто-каштановые волосы, узкие плечи, маленькая грудь и весело блестящие глаза. Она, по-видимому, совсем не испугалась его - лесная фея, которой, очевидно, доставило удовольствие вовлечь его в эту маленькую погоню. Пока он стоял, в изумлении разинув рот, она не спеша разглядывала его, а потом, звонко рассмеявшись, сказала: - Вы весь поцарапались. Разве можно так неосторожно бегать по лесу? - Я боялся, что вы исчезнете. - О! Я и не собиралась убегать далеко. Вы знаете, я ведь уже давно наблюдаю за вами. Вы живете в той хижине, правильно? - Да. А вы? Где вы живете? - Где придется, - беззаботно ответила она. Он с удивлением взглянул на нее. Ее красота восхищала его, а бесстыдство ставило в тупик. Он уже было подумал, не галлюцинация ли это. Иначе откуда ей здесь взяться? И что может делать в диких джунглях человеческое существо в одиночестве, да к тому же совсем голое? Человеческое существо? Конечно, нет. Нисмайл вдруг понял это, и его охватила тоска, как, бывало, в детстве, когда снилось что-то очень желанное, а утром приходилось с грустью сознавать, что это только сон. Вспомнив, с какой легкостью метаморф принял его облик, Нисмайл вынужден был смириться с печальной реальностью - конечно, это их проделки. Он внимательно изучал девушку, стараясь найти на ее лукавом, бесстыдном лице подтверждение своей догадки: резко очерченные скулы, раскосые глаза. Но внешне она ничем не отличалась от обычного человека. И все же, чем дольше он думал о том, что встретить здесь себе подобное существо практически нереально, тем глубже была его уверенность, что перед ним - настоящий метаморф. Но он не хотел верить в это, и потому решил ничем не выдавать себя, надеясь, что она, не заметив его подозрений, сохранит хотя бы внешний девичий облик. - Как вас зовут? - спросил он. - Сариза. А вас? - Нисмайл. Где вы живете? - В лесу. - Значит, где-то здесь есть поселок? Она пожала плечами. - Я живу сама по себе. Она направилась к нему, и он почувствовал, как напрягаются его мускулы и полыхают щеки. Она тихонько прикоснулась к царапинам и ссадинам на его груди и руках. - Болит? - Немного. Надо бы промыть их. - Да. Давайте вернемся к пруду. Туда есть дорога получше, чем та, по которой бежали вы. Идите за мной. Она раздвинула густые заросли папоротника и показала ему узкую, хорошо утоптанную тропинку. Еще мгновение - и она легко и быстро побежала вперед, а он - за ней, любуясь на ходу грациозностью ее движений, волнующей игрой мышц спины и ягодиц. Он бросился в пруд и сразу почувствовал, как холодная вода успокаивает жгучую боль его исцарапанного тела. Когда они вылезли на берег, ему страшно захотелось притянуть ее к себе и заключить в объятия, но он сдержался. Они уселись на замшелом берегу. Ее озорные глаза блестели. - Моя хижина находится недалеко отсюда, - сказал он. - Я знаю. - Может быть, пойдем ко мне? - В другой раз, Нисмайл. - Хорошо, в другой раз. - Откуда ты? - спросила она. - Я родился в королевстве Кристальных городов. Знаешь, где это? Занимался психогенной живописью в королевском замке. Ты слышала о такой живописи? Картины пишутся мысленно на психочувствительных полотнах. Я могу показать тебе и даже написать тебя, Сариза. Я пристально смотрю на натуру, пытаясь всем своим существом постигнуть ее истинный смысл, потом вхожу в состояние транса - это почти сон наяву, во время которого воплощаю увиденное и прочувствованное мной в некие образы, отражающие состояние моей души, и выплескиваю все это в едином порыве на полотно... Едва ли она слушала его. - Ты хочешь прикоснуться ко мне, Нисмайл? - Да, очень. Густой бирюзовый мох был мягок, как ковер. Его рука потянулась к ней и замерла в нерешительности. Он все еще сомневался, не в силах отделаться от мысли, что перед ним очередной метаморф, который просто затеял с ним игру. Страх и отвращение к этим существам, копившиеся у представителей человеческого рода тысячелетиями, давали о себе знать. Он с ужасом представил, как, прикоснувшись к ней, почувствует липкую, противную кожу, какая, по его мнению, должна была быть у метаморфов. А если она прямо в его объятиях превратится в нечто, не поддающееся описанию? Она лежала рядом с ним, закрыв глаза и приоткрыв губы. Она ждала. Содрогаясь от ужаса, он с усилием протянул руку и положил ей на грудь. Тело ее оказалось теплым и упругим, каким оно и должно быть у молодой, здоровой девушки. Тихо вскрикнув, она прижалась к нему. В его сознании успел возникнуть гротескный образ метаморфа - худая, угловатая фигура, неестественно длинные конечности и совершенно плоское лицо. Но он заставил себя отбросить эти мысли и, отключившись, забылся в ее объятиях. Они еще долго лежали неподвижно, сцепив руки и не произнеся ни слова. И даже когда пошел дождь, не шелохнулись, а с наслаждением подставили сильным, прохладным струям разгоряченные тела. Он открыл глаза и увидел, что она с любопытством смотрит на него. - Я хочу написать тебя, - сказал он. - Нет. - Не сейчас. Завтра. Ты придешь в мою хижину, и тогда я смогу... - Нет. - Я не писал несколько лет. Для меня очень важно попробовать начать все сначала. Я очень хочу написать тебя. - А я этого совсем не хочу. - Пожалуйста. - Нет, - сказала она нежно и встала. - Пиши джунгли, пруд, но только не меня. Хорошо? Расстроенный, он кивнул. - А сейчас мне нужно идти, - промолвила она. - Ты скажешь мне, где живешь? - Я уже сказала - где придется, в лесу. Почему ты спрашиваешь об этом? - Потому что хочу найти тебя снова. Если ты исчезнешь, как я узнаю, где искать тебя? - Я знаю, где тебя найти, - ответила она. - Этого достаточно. - Ты придешь ко мне завтра, в мою хижину? - Думаю, да. Он взял ее за руку и притянул к себе. Но сейчас она была уже не так податлива, как раньше. И опять та таинственность, которая окружала ее, встревожила его душу. Ведь он так ничего и не узнал о ней, кроме имени. Поверить в то, что она так же, как и он, бродит в одиночестве по джунглям, было очень трудно; но с другой стороны, вряд ли, находясь здесь уже столько времени, он мог не заметить поблизости поселения людей. Оставалось одно объяснение - она все-таки метаморф, рискнувший войти в близкий контакт с человеком. Он гнал от себя эти мысли, но здравый смысл не позволял ему отвергнуть свою догадку полностью. И все-таки она была похожа на человека и вела себя как человек. К тому же не лишена человеческих чувств. В какой степени развита у метаморфов способность к таким перевоплощениям? Этого он не знал, но очень хотел спросить ее прямо сейчас, верны ли его предположения, однако понимал, что это глупо. Ведь она не ответила прямо ни на один из его вопросов, не ответит и на этот. Он решил промолчать. Она мягко высвободила свою руку и пошла к зарослям папоротника, где вскоре скрылась из вида. Нисмайл ждал ее в своей хижине весь следующий день, но она не пришла. Это его совсем не удивило. Их встреча была каким-то сном, фантазией, интерлюдией вне времени и пространства. Он и не надеялся увидеть ее снова. Ближе к вечеру Нисмайл вытащил из привезенных с собой вещей холст и натянул его на раму, решив попробовать написать вид из своей хижины в пурпурных сумерках. Он долго изучал пейзаж, соизмеряя вертикальные линии высоких, стройных деревьев с горизонтальной поверхностью густого кустарника, усыпанного желтыми ягодами, но в конце концов отложил холст в сторону. Ничто в этом пейзаже не всколыхнуло душу художника. Он решил, что утром отправится вверх по течению реки, в то место, где находится огромный камень, из расщелины которого пробиваются похожие на резиновые шипы ростки каких-то сочных, мясистых растений, - там во всяком случае вид получше. Однако утром у него постоянно возникали предлоги отложить начало своего путешествия, а к полудню выяснилось, что идти уже слишком поздно. Он неторопливо работал в своем небольшом саду, где недавно начал выращивать вид кустарника, плодами которого питался. В середине дня над лесом навис густой туман. Он зашел в хижину. Спустя несколько минут послышался стук в дверь. - Я уже потерял надежду, - сказал он ей. На ее лбу и бровях были капельки влаги. - "Это, наверное, от тумана", - подумал он. - Я обещала прийти, - тихо сказала она. - Вчера. - Вчера? - произнесла она и, засмеявшись, вытащила из-под одежды бутыль. - Ты любишь вино? Я достала немного. Мне пришлось далеко идти за ним... вчера. Это было молодое вино, от которого обычно лишь щиплет язык. На бутыли не было этикетки, и он предположил, что это какое-то местное вино, не известное на его родине. Они выпили его все. В основном пил он - она только подливала ему. А когда бутыль опустела, вышли на воздух и долго любили друг друга на холодной, сырой земле, пока не погрузились в сладкую дремоту. Она разбудила его после полуночи и отвела в хижину, где они провели остаток ночи, тесно прижавшись друг к другу. А утром она ни разу не порывалась уйти. Они пошли к пруду, чтобы искупаться, и снова долго лежали в обнимку на бирюзовом мху. Потом она повела его к огромному дереву с красной корой, где он увидел ее в первый раз, и показала плод желтого цвета, длиной в три-четыре ярда, который упал с одной из гигантских ветвей. Нисмайл глядел на него с подозрением. Он лежал расколотый надвое, обнажив свою алую мякоть с огромными, блестящими черными семенами. - Это двикка, - сказала она. - Мы можем запьянеть от него. Она сняла с себя одежду и завернула в нее несколько больших кусков плода - они отнесли их в хижину и ели все утро. Они пели и смеялись до самого обеда, а потом зажарили несколько рыбин, пойманных в маленькой запруде, сооруженной на реке Нисмайлом. Позже, когда они лежали рядышком, наблюдая, как над лесом опускается ночь, она задавала ему самые разные вопросы о его прошлой жизни, живописи, детстве, путешествиях. Ее интересовало все: и те города, где он побывал, и королевский двор, и замок с бесчисленным количеством комнат. Вопросы лились потоком, и он едва успевал на них отвечать. Воистину, ее любопытство было беспредельно. - Что мы будем делать завтра? - наконец спросила она. Так они стали любовниками. Первые несколько дней они почти ничего не делали - только ели, купались, занимались любовью и поглощали опьяняющий плод. Он уже не боялся, что она исчезнет так же неожиданно, как появилась в его жизни. Постепенно она перестала задавать ему вопросы, а он, со своей стороны, решил пока ни о чем ее не спрашивать, предпочитая оставить все как есть. А между тем он не мог отделаться от навязчивой мысли об истинной ее сущности. Скользя руками по ее гладкой коже, он содрогался от ужаса, думая о том, что за этой красотой скрываются уродливые формы метаморфа. Он пытался избавиться от своих страшных подозрений, но тщетно. В этой части континента не было человеческих поселений, а мысль о том, что девушка добровольно решилась на одинокую жизнь здесь, не укладывалась в его голове. Скорее всего, она - один из таинственных метаморфов, которые, точно призраки, бродят по этим влажным лесам. Ночью, при слабом свете звезд он иногда подолгу смотрел на нее спящую, со страхом ожидая, что она вот-вот начнет терять человеческий облик, однако никаких перемен не замечал и тем не менее продолжал ее подозревать. И все же вряд ли у метаморфов заложено стремление искать общения с людьми, а тем более демонстрировать свою доброжелательность к ним. Ведь именно люди отняли у них Маджипур - огромный мир, в котором они жили испокон веков. Люди пришли сюда много тысяч лет назад. Метаморфы переживали упадок, и их некогда неприступные каменные города превратились в руины. Именно люди разорили их окончательно, отняли самые плодородные земли, подавили последнее восстание (это было время правления короля Стиамота) и изгнали в дикие леса Зимрола, чтобы навсегда вычеркнуть их из памяти. Для большинства людей Маджипура метаморфы были всего лишь призраками далекого прошлого. Почему же тогда один из них проявил к нему такой интерес, предложил эту искусно разыгранную любовную страсть, скрасив тем самым его одиночество? Иногда, испытывая нечто близкое к безумию, он представлял, как Сариза сбрасывает в темноте свою прекрасную маску и поднимается над ним, спящим, намереваясь вонзить ему в горло острый кинжал. Он понимал, что все это глупые фантазии. Если бы метаморфы задумали его убить, они могли бы это сделать, не прибегая к подобного рода спектаклям. Одним словом, предположение о том, что она - метаморф, так же абсурдно, как и обратное. Чтобы отделаться от этих мыслей, он решил заняться живописью. И вот в один из необыкновенно ясных, солнечных дней он отправился вместе с Саризой к тому самому камню, прихватив с собой все необходимое для работы. Она с восхищением наблюдала за его приготовлениями. - Ты что, на самом деле рисуешь мысленно? - спросила она. - Да. Я мысленно сосредоточиваюсь на натуре, трансформирую ее в своей душе, а потом... ну, ты сама все увидишь. - А это ничего, что я буду смотреть? Не испорчу твою картину? - Конечно, нет. - А если в твой творческий процесс вмешается еще одна душа? - Это невозможно. Полотна воспринимают только мои мысли. Он прищурился, подбирая масштаб для своей будущей картины, отступил на несколько футов в одну сторону, а потом в другую. У него пересохло в горле и дрожали руки. Столько лет минуло с тех пор, как он последний раз стоял вот так же перед холстом! Не утратил ли он за это время свой дар? Сохранил ли технику? Он взглянул на холст и мысленно коснулся его. Потом снова бросил взгляд на натуру: пейзаж был великолепен - яркие, сочные краски, прекрасная композиция, включающая в себя массивную каменную глыбу, поросшую причудливыми красными ростками с желтыми верхушками, и все это на фоне залитого ярким солнечным светом леса. Да, это именно то, что нужно. Эта картина должна передать красоту непроходимых джунглей, всю таинственность и непостижимость мира метаморфов и оборотней. Он закрыл глаза и, войдя в состояние транса, выплеснул на полотно свои мысли и чувства. Сариза удивленно вскрикнула. Нисмайл почувствовал, как все его тело покрылось испариной, и покачнулся, стараясь восстановить дыхание. А затем, окончательно придя в себя, взглянул на стоящий перед ним холст. - Прекрасно, - прошептала Сариза. Он содрогнулся от увиденного. Эти скачущие линии, мрачные, расплывчатее краски, тяжелое, мрачное небо, нависшее над горизонтом, - все это не имело ничего общего с тем пейзажем, истинный смысл которого он пытался постигнуть минуту назад. И что самое ужасное - это не имело ничего общего с его, Териона Нисмайла, творчеством. Грязная мазня, искажающая действительность, которая появилась на холсте помимо его воли и желания. - Тебе не нравится? - спросила она. - Это совсем не то, что я чувствовал. - Зато как это было здорово - на холсте вдруг появляется картина! Да еще такая замечательная! - Ты считаешь, что она замечательная? - Конечно! А разве ты так не считаешь? Он удивлением взглянул на нее. Замечательная? Она либо льстит ему, либо совсем ничего не понимает в живописи. Но ведь это ужасная картина - мрачные краски, чуждый ему стиль. Нет, это не его работа. - Я вижу, тебе не нравится, - сказала она. - Я не писал почти четыре года. Наверное, поторопился. Нужно попробовать еще раз. - Это я все испортила, - сказала Сариза. - Ты? Не говори глупостей. - В твою работу вмешались мои мысли, мое видение этого пейзажа. - Я же говорил тебе, что полотна воспринимают только мои мысли. Даже если бы меня окружали тысячи людей, никто не смог бы помешать мне. - Но, возможно, я каким-то образом отвлекла тебя и нарушила ход твоих мыслей. - Чепуха. - Я пойду прогуляюсь, а ты попробуй еще раз. - Нет, Сариза. Все нормально. Чем дольше я смотрю на нее, тем больше она мне нравится. Пошли домой - искупаемся, поедим двикку и будем любить друг друга. Хорошо? Он снял холст с рамы и свернул его. И тут ему показалось, что в словах Саризы есть какой-то смысл. Несомненно, в его картину вошло нечто странное. Что если действительно она испортила ее? Может быть, на его душу как-то повлияла скрытая сущность метаморфа, внесла в его мысли какой-то чуждый оттенок? Они молча шли вдоль берега реки, а когда добрались до поляны, где он собирал клубни и где впервые увидел метаморфа, его терпение лопнуло. - Сариза, я хочу спросить тебя кое о чем, - вырвалось у него. - О чем? Он больше не мог себя сдерживать. - Ты не человек, правда? Скажи мне, ты - метаморф? Она взглянула на него широко раскрытыми глазами и покраснела. - Ты серьезно? Он кивнул. - Я - метаморф? - Она засмеялась, но не совсем естественно. - Что за безумная идея?! - Отвечай мне, Сариза. Смотри мне в глаза и отвечай. - Это глупо, Терион. - Пожалуйста, отвечай мне. - Ты хочешь, чтобы я доказала тебе, что я - человек? Но как я могу это сделать? - Я хочу, чтобы ты сказала мне, кто ты, человек или нечто другое. - Я - человек, - произнесла она. - И я могу в это верить? - Не знаю. Ты спросил - я ответила. - В ее глазах вспыхнул лукавый огонек. - Разве я не похожа на человека? Неужели ты думаешь, будто я притворяюсь? - Не знаю... - Почему ты думаешь, что я - метаморф? - Потому что в этих джунглях живут только метаморфы, - ответил он. - Разве не логично? Хотя... - он запнулся. - Ну хорошо. Ты ответила и ладно. Вообще-то это был глупый вопрос. Давай оставим эту тему. Хорошо? - Странный ты какой-то! Ты, наверное, сердишься. Думаешь, это я испортила твою картину. - Я так не думаю. - Ты не умеешь врать, Терион. - Хорошо. Я тебе скажу. Что-то испортило мою картину, но что именно, я не знаю. Знаю только: я хотел написать совсем не это. - Попробуй еще раз. - Попробую. Давай я напишу тебя, Сариза. - Я говорила тебе, что не хочу. - Но это нужно мне. Я хочу разобраться в собственной душе. И мне удастся это сделать, если только... - Напиши двикку, Терион. Напиши свою хижину. - Но почему ты не хочешь мне позировать? - Не хочу и все. - Это не ответ. Ну что в этом такого? - Прошу тебя, Терион. - Ты боишься, что я увижу тебя на полотне в том виде, в каком ты не хочешь, чтобы я тебя видел? Да? Ты боишься, что, написав тебя, я получу другой ответ на свой вопрос? - Прошу тебя... - Я хочу написать тебя. - Нет. - Объясни, почему. - Не могу. - И все равно я это сделаю! - Он достал холст. - Здесь, на этой поляне, прямо сейчас... Встань у самого берега. На одно мгновение. - Нет, Терион. - Если ты любишь меня, Сариза, ты позволишь мне написать тебя. Это был грубый шантаж. Он это понимал, и ему стало стыдно за свое поведение. Он увидел, что она рассердилась, в ее глазах появилась какая-то жесткость, чего он раньше никогда не замечал. Они стояли, молча глядя друг другу в глаза. Затем она холодно сказала: - Хорошо. Но только не здесь, Терион. В твоей хижине. Пиши меня там, если хочешь. Всю дорогу они не разговаривали. Ему захотелось забыть обо всем. Ему казалось, он совершил какое-то насилие, и был готов отказаться от всего. Но назад пути нет - не вернуть ту гармонию их отношений до тех пор, пока он не получит ответ на свой вопрос. Он начал устанавливать холст, чувствуя на душе тревогу. - Где мне встать? - спросила она. - Где хочешь. У реки или у хижины. Ссутулившись, она побрела к хижине. Он кивнул и через силу завершил последние приготовления. Сариза, не отрываясь, смотрела на него. В ее глазах блестели слезы. - Я люблю тебя! - неожиданно выкрикнул он и вошел в состояние транса. Последнее, что он видел перед тем, как закрыть глаза, была Сариза, которая вдруг выпрямилась, расправила плечи, ее глаза сверкнули, на лице появилась улыбка. Когда он открыл глаза, картина была готова, а Сариза по-прежнему стояла у двери хижины и робко смотрела на него. - Ну, как? - спросила она. - Посмотри сама. Она подошла к нему. Они оба смотрели на картину. Вдруг Нисмайл поднял руку и обнял ее за плечи. Она вздрогнула и теснее прижалась к нему. На картине была изображена женщина с человеческими глазами на лице метаморфа, а фоном служили беспорядочные разводы красных, оранжевых и розовых тонов. - Теперь ты узнал то, что хотел? - спокойно спросила она. - Это тебя я тогда видел на поляне? И потом еще несколько раз? - Да. - Зачем ты это делала? - Ты был мне интересен. Я хотела знать о тебе все. Я ведь ничего подобного раньше не видела. - И все-таки я не верю в это, - прошептал он. Она показала на картину. - Тебе придется поверить. - Нет, нет... - Теперь ты знаешь ответ на свой вопрос. - Я знаю одно: ты - человек, а картина лжет. - Нет, Терион. - Докажи мне это. Изменись прямо сейчас. - Он снял руку с ее плеча и сделал шаг назад. - Сделай это для меня. Она взглянула на него с грустью и мгновенно изменила свой облик, став точной копией Нисмайла - она уже делала это раньше. Неоспоримое доказательство! У Нисмайла задергалась щека. Он не отрываясь смотрел на Саризу, и она снова изменилась, на этот раз превратившись в нечто чудовищное, кошмарное - рябое шарообразное существо с обвислой кожей, огромными глазами и загнутым черным клювом. Потом снова стала метаморфом - высокого роста, с впалой грудью, плоским, невыразительным лицом. А еще через мгновение превратилась в прекрасную Саризу с копной каштановых волос и стройной точеной фигурой. - Нет, - сказал он. - Только не это. Больше не надо маскировки. Она снова стала метаморфом. Он кивнул. - Хорошо. Оставайся такой. Так лучше. - Лучше?! - Да. Какая есть, ты гораздо красивее. Обман всегда безобразен. Он взял ее за руку. На ней было шесть пальцев, длинных и тонких, без ногтей и, похоже, без суставов. Кожа ее была гладкой и слегка блестела, а на ощупь казалась совсем не такой, какой он ее себе представлял. Он обнял ее за худые плечи. Она по-прежнему стояла неподвижно. - Теперь мне нужно идти, - наконец сказала она. - Останься со мной. Живи здесь. - Даже после всего этого? - Да. Живи со мной и оставайся такая, какая ты есть. - Ты на самом деле этого хочешь? - Очень, - сказал он. - Останешься? - Когда я пришла к тебе впервые, - сказала она, - я хотела просто посмотреть на тебя, поиграть с тобой, может быть, даже подразнить, причинить боль. Ведь ты был мой враг. Люди всегда были для нас врагами. Но когда мы стали жить вместе, я поняла, что не могу ненавидеть тебя. Именно тебя, понимаешь? Как странно было слышать голос прекрасной Саризы из уст этого нечеловеческого существа! Как это все похоже на сон, думал он. - Мне захотелось остаться с тобой навсегда, продолжать эту игру вечно. Но всему пришел конец. И все же мне по-прежнему хочется быть с тобой. - Оставайся, Сариза. - Я останусь, если ты на самом деле хочешь этого. - Я же сказал тебе. - И ты меня не боишься? - Нет. - Напиши меня снова, Терион. Докажи мне это своей живописью. Хочу увидеть твою любовь ко мне на полотне. Тогда я останусь. Он писал ее каждый день, пока у него не кончились холсты, которыми он завесил стены своей хижины: Сариза и дерево двикка, Сариза на поляне, Сариза на фоне вечернего тумана, Сариза в сумерках - зеленое на красном. Он не мог изготовить холстов больше, хотя и пытался. Но это уже не имело значения. Они совершали вдвоем далекие путешествия в самые различные уголки этого бескрайнего леса. Она показывала ему все новые и новые деревья, цветы, обитателей джунглей - зубастых ящериц, золотистых земляных червей, каких-то мрачных существ, которые целыми днями дремали в болотной тине. Они почти не разговаривали - им больше не нужны были слова. День шел за днем, неделя за неделей. На этой земле, где не наблюдалось смены сезонов, ход времени был не заметен. Может быть, прошел месяц, а может, полгода. Они всегда были одни. Сариза говорила ему, что в джунглях полно метаморфов, но они не показывались им на глаза, и она надеялась, что так будет продолжаться вечно. Однажды он ушел проверить капканы. Моросил мелкий, непрекращающийся дождь. Спустя час Нисмайл вернулся и сразу почувствовал: что-то случилось. Подходя к хижине, он увидел четырех метаморфов и понял, что один из них - Сариза, хотя какой именно, сказать не мог. - Подождите! - закричал он, когда они шмыгнули мимо, и побежал следом за ними. - Что вы хотите с ней сделать? Отпустите ее! Сариза! Сариза! Кто они? Что им от тебя нужно? И вдруг один из метаморфов обернулся прекрасной девушкой с пышными вьющимися волосами. Но это продолжалось всего мгновение - и вот уже снова впереди были четыре метаморфа - они, как тени, скользили в направлении непроходимой чащи. Дождь пошел сильнее, опустился густой туман. Нисмайл остановился на краю поляны, в отчаянии слушая шум дождя и рев реки. Ему показалось, что он услышал плач, крик о помощи, но это мог быть какой-то лесной звук. Не имело смысла бежать за метаморфами в этот мрак, в эти туманные джунгли. Он больше никогда не видел Саризу, да и других метаморфов тоже, хотя какое-то время еще надеялся, что столкнется с ними где-нибудь в лесу. Он даже был готов принять смерть от них, потому что одиночество стало для него невыносимым. Но этого не случилось, и когда стало ясно, что он живет в своего рода изоляции, лишенный возможности встретить не только Саризу, но и других метаморфов, понял, что больше не может оставаться здесь. Он упаковал картины с изображением Саризы, разломал свою хижину и отправился в длинный и опасный путь - назад, к цивилизации. Он добрался до границ королевства Кристальных городов за неделю до своего пятидесятилетия. За время его отсутствия король Трейм стал понтификом, а его место занял король Вилдивар, человек, далекий от искусства. Нисмайл снял мастерскую на берегу реки Сти и снова занялся живописью. Он работал только по памяти, изображая на своих полотнах темные, таинственные джунгли с притаившимися за деревьями метаморфами. Но в этом радостном, беззаботном мире его картины не пользовались спросом, и поначалу у него было очень мало покупателей. Через какое-то время его работы приглянулись герцогу Кьюрайна, которому наскучили безмятежность и совершенные формы окружающего мира. Под влиянием герцога творчество Нисмайла стало приобретать популярность, и в последние годы жизни его картины охотно раскупались. С его работ повсюду писали копии, хотя, как правило, безуспешно. О его таланте спорили критики, о нем писали биографические очерки. - У вас такая странная, не поддающаяся объяснению, живопись, - сказал ему один из специалистов. - Вы изобрели какой-то свой метод и пишете свои сны? - Я работаю только по памяти, - сказал Нисмайл. - Осмелюсь предположить, что ваши воспоминания мучительны. - Совсем нет, - ответил Нисмайл. - Моя работа помогает мне сохранить в памяти самое счастливое и радостное время моей жизни - миг любви. Он задумчиво посмотрел куда-то вдаль... Туда, где в мягком, густом тумане вздымались высокие, стройные деревья, опутанные лианами.

Роберт СИЛВЕРБЕРГ
ЗВЕРОЛОВЫ
С высоты пятидесяти тысяч миль планета выглядела очень привлекательно. Земного типа, с преобладанием зеленых и голубых тонов, без видимых признаков цивилизации. Что же касалось фауны... Я повернулся к Клайду Холдрету, приникшему к термоскопу. - Ну, что ты можешь сказать? - Температура подходящая, много води. Мне кажется, надо садиться. В рубку вошел Ли Давидсон. На его плече сидела одна из тех голубых мартышек, которых мы поймали на Альферазе. - У нас есть свободные вольеры? - спросил я. - На целый зоопарк! - Я за посадку, - вмешался Холдрет. - Нельзя же возвращаться на Землю лишь с парой мартышек и муравьедами. Кроме поисков внеземных животных для Зоологического управления Министерства межзвездных дел мы попутно занимались и картографированием планет, а в эту систему еще не залетали земные звездолеты. Еще раз взглянув на голубой шар, медленно вращающийся на обзорном экране, я занялся расчетом посадочной траектории. Из вольеров доносились сердитые вопли голубых мартышек, которых Давидсон привязывал к противоперегрузочным креслам, и недовольное похрюкивание муравьедов с Ригеля...
Не успел корабль коснуться поверхности планеты, как вокруг начали собираться представители тамошней фауны. - Посмотрите, да тут не меньше тысячи видов! - воскликнул Давидсон. - О таком можно только мечтать! - Кого же из них взять с собой? - немного растерянно спросил я, прикинув, сколько у нас свободного места. - Я считаю, мы должны отобрать самых необычных животных и вернуться на Землю, - ответил Холдрет. - Остальных оставим до следующего раза. - Эй, посмотрите сюда! - позвал нас Давидсон. Из густого леса появилось существо ростом не менее двадцати футов, похожее на жирафа, с миниатюрной головой на грациозной шее. Оно передвигалось на шести длинных ногах. Поражали глаза, огромные фиолетовые шары, чуть выступающие вперед. Животное подошло к кораблю и, казалось, взглянуло прямо на нас. У меня возникло ощущение, будто оно пытается нам что-то сказать. - Великовато, а? - прервал молчание Давидсон. - Уж ты-то не отказался бы взять его с собой. - Возможно, нам удастся уместить детеныша, - Давидсон повернулся к Холдрету. - Как по-твоему, Клайд? - Попробуем, - пробурчал тот. Жираф, похоже, удовлетворил свое любопытство и, подогнув ноги, опустился на траву. Маленький, собакообразный зверек недовольно залаял, но тот даже не повернул головы. - Ну, как анализ атмосферы? - спросил Давидсон. - Отличный, - возвестил Холдрет. - Пора на охоту. Я вдруг почувствовал смутную тревогу. Слишком тут было хорошо... - Никогда ничего подобного не видел, - повторил Давидсон по крайней мере в пятнадцатый раз. - Сущий рай для звероловов. Подошел Холдрет, держа в руках собаку с блестящей, без единого волоска кожей и выпуклыми, как у насекомых, глазами. - Как дела, Гас? - Нормально, - ответил я без особого энтузиазма. - Ты что-то не в духе. В чем дело? - Мне здесь не нравится. - Почему? - Животные сами идут в руки. Будто рады, что их возьмут на корабль. Я вспоминаю, как нам пришлось погоняться за муравьедами... - Перестань, Гас. Если хочешь, мы быстро погрузимся. Но для нас эта планета - золотая жила. Холдрет беззаботно рассмеялся и потащил собаку к вольерам. Чувствуя себя лишним, я решил обследовать окрестности и через полчаса поднялся на высокий холм. Оказалось, мы сели на огромном острове или сильно вытянутой косе. По обе стороны вдали виднелось море. Справа до самого берега темнел лес, слева простиралась степь. У подножия холма блестело небольшое озеро. Не остров, а рай для всякой живности. Я не считал себя зоологом, мои знания ограничивались лишь беседами о Давидсоном и Холдретом. Но и меня не могло не поразить удивительное многообразие всех этих странных существ и их поразительное дружелюбие. По дороге мне встретился еще один жираф. И снова у меня возникло ощущение, будто он пытается мне что-то оказать. Вернувшись на звездолет, я увидел, что вольеры забиты до отказа. - Как дела? - поинтересовался я. - Заканчиваем, - ответил Давидсон. - Теперь приходится выбирать, кого взять, а кого оставить. Он вынес из вольера двух собакообразных и заменил их пеликанами. - Зачем они тебе? - спросил Холдрет. - Одну минуту, - вмешался я. - Какая странная птица. У нее восемь ног! - Ты становишься зоологом, - хмыкнул Холдрет. - Нет, но у меня возникают сомнения. Почему у одних животных восемь ног, у других - шесть, а третьи обходятся четырьмя? - Холдрет и Давидсон смотрели на меня, не понимая вопроса. - Я хочу сказать, что процесс эволюции, как правило, отличает определенная логика. Для животного мира Земли характерны четыре конечности, а для четвертой планеты Беты Центавра - шесть... - Ну, всякое случается, - возразил Холдрет. - Вспомни симбиоз Сириуса-3 или червей Мизара. Но, вероятно, ты прав. Налицо очень странное отклонение. Мне кажется, нам стоило бы остаться и провести некоторые исследования. Я понял, что допустил серьезную ошибку, и предпринял обходной маневр. - Не согласен. Наоборот, мы должны вылететь немедленно, а потом вернуться с более подготовленной экспедицией. - Перестань, Гас, - возмутился Давидсон. - Такой случай выпадает раз в жизни. - Ли, звездолетом командую я. Нам положено сделать короткую остановку и лететь дальше. Запасы продовольствия строго ограничены. Никаких научных исследований, иначе нам придется есть тех, кого мы поймали. - Против такого довода не поспоришь, - после некоторого молчания ответил Холдрет. - Ну, ладно, - неохотно согласился Давидсон. Я решил рассчитать режим взлета и пошел в рубку. Там меня ждал сюрприз. Кто-то выдрал из гнезд пульта управления все провода. Несколько минут я не мог прийти в себя, а потом кинулся к вольерам. - Давидсон! - позвал я. - Что случилось, Гас? - Срочно в рубку! Он появился лишь через несколько минут, недовольно хмурясь. - В чем дело? Я занят и... - Посмотри на пульт! Давидсон замер с открытым ртом. - Немедленно позови Холдрета! Пока он привел Холдрета, я снял панель и внимательно все осмотрел. Мое настроение несколько поднялось. За пару дней повреждения можно было устранить... - Ну что? Чьих рук это дело? - набросился я на Давидсона и Холдрета, когда они вошли в рубку. - Если ты намекаешь на то, что это сделал кто-то из нас, - начал Давидсон, - то... - Я ни на что не намекаю. Но мне кажется, что вы с удовольствием продолжили бы исследования. И наилучший способ сделать это - заставить меня чинить систему управления. Вы своего добились! - Гас, - Давидсон положил руку мне на плечо, - мы этого не делали. Ни он, ни я. Я понял, что он говорит правду. - Кто же тогда? Давидсон пожал плечами. Они ушли к животным, а я постарался сосредоточиться на ремонте. Через несколько часов работы мои пальцы стали дрожать от усталости, и я решил отложить ремонт до следующего дня. В ту ночь я спал плохо. Из вольеров доносились стоны муравьедов, визг, шипение, блеяние и фырканье других животных. Наконец около четырех утра я провалился в глубокий сон. Проснулся я оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Открыв глаза, я увидел бледные лица Холдрета и Давидсона. - Вставай, Гас! - Какого черта!.. - но меня уже тащили в рубку. Там я мгновенно пришел в себя. Все провода, ведущие к пульту управления, опять лежали на полу! Необходимо охранять рубку, - сказал я. - Один из нас должен постоянно бодрствовать. Кроме того, всех животных следует немедленно удалить из звездолета. - Что? - негодующе воскликнул Холдрет. - Он прав, - согласился со мной Давидсон. Весь день я чинил пульт, а к вечеру первым заступил на вахту, с трудом подавляя желание вздремнуть. Когда Холдрет вошел в рубку, чтобы сменить меня, он ахнул и указал на пульт. Провода вновь валялись на полу... Ночью мы все остались в рубке. Я чинил этот проклятый пульт. Но к утру оказалось, что все труды пропали даром. Никто не заметил, как это произошло. Я вылез из звездолета и уселся на большой камень. Одна из собакообразных подошла ко мне и потерлась мордой о колено. Я почесал ее за ухом. На одиннадцатый день животные перестали интересоваться нами. Они бродили по равнине, подбирая комочки белого тестообразного вещества, каждую ночь падавшего с неба. Мы назвали его манной небесной. Провизия кончилась. Мы заметно похудели. Я уже давно не подходил к пульту управления. К вечеру Давидсон набрал ведерко манны, и мы устроили пир. - Надо сказать, - заметил Холдрет, - звездолет мне порядком надоел. Хорошо бы вернуться к нормальной жизни. - Пошли спать, - предложил я. - Утром мы еще раз попробуем выбраться отсюда. Надеюсь, нам это удастся, - моим словам явно не хватало былой уверенности. Утром я встал пораньше с твердым намерением починить пульт. Войдя в рубку, я взглянул на обзорный экран и замер. Потом вернулся в каюту и разбудил Холдрета и Давидсона. - Посмотрите в иллюминатор, - попросил я. Они кинулись смотреть. - Похоже на мой дом, - пробормотал Холдрет. - Мой дом на Земле! Мы вышли из звездолета. Вокруг собрались животные. Большой жираф подошел поближе и печально покачал головой. Дом стоял посреди зеленой лужайки, чистенький, сверкающий свежей краской. Ночью чьими-то заботами его поставили около звездолета, чтобы мы могли в нем жить. - Совсем как мой дом, - изумленно повторял Холдрет. - Естественно, - буркнул я. - Они воссоздали его по твоей памяти. - О ком ты говоришь? - спросили в один голос Холдрет и Давидсон. - Неужели вы до сих пор не сообразили, в чем дело? - я облизал пересохшие губы, поняв, что остаток жизни нам придется провести на этой планете. - Неужели не ясно, что означает этот дом? Это наша клетка. Нас, звероловов, здешний разум умудрился загнать в свой космический зоопарк! Я взглянул на безоблачное, теперь уже недостижимое небо, поднялся на веранду и тяжело опустился на стул. Я смирился и представил себе табличку на изгороди:

"Земляне, звероловы. Естественная среда обитания - Солнечная система".
Роберт Силверберг Как хорошо в вашем обществе..
Пер. - В. Баканов
Он был единственным пассажиром на борту корабля, единственным человеком внутри изящного цилиндра, со скоростью десять тысяч миль в секунду удаляющегося от Мира Бредли. И все же его сопровождали жена, отец, дочь, сын и другие - Овидий в Хемингуэй, Платон и Шекспир, Гете и Аттила, и Александр Великий. И старый друг Хуан, человек, который разделял его мечты, которые был с ним с самого начала и почти до самого конца.
Кубики с матрицами близких и знаменитостей.
Шел третий час полета. Возбуждение после неистового бегства постепенно спадало, он принял душ, переоделся. Пот и грязь от дикой гонки через потайной туннель исчезли, не оставив и следа, но в памяти наверняка еще надолго сохранятся и гнилостный запах подземелья, и неподдающиеся запоры ворот, и топот штурмовиков за спиной. Но ворота открылись, корабль был на месте, и он спасся. Спасся. _Поставлю-ка я матрицы_...
Приемный паз был рассчитан одновременно на шесть кубиков. Он взял первые попавшиеся, вложил их на место, включил. Затем прошел в корабельный сад. Экраны и динамики располагались по всему кораблю. На одном из экранов расцвел полный, чисто выбритый, крупноносый человек в тоге.
- Ах, какой очаровательный сад! Я обожаю растения! У вас настоящий дар к выращиванию!
- Все растет само по себе. Вы, должно быть...
- Публий Овидий Назон.
- Томас Войтленд. Бывший президент Мира Бредли. Ныне в изгнании, надо полагать. Военный переворот.
- Примете мои соболезнования. Трагично! Трагично?
- Счастье, что мне удалось спастись. Вернуться, наверное, никогда не удастся. За мою голову, скорее всего, уже назначили цену.
- О, я сполна изведал горечь разлуки с родиной... Вы с супругой?
- Я здесь, - отозвалась Лидия. - Том, пожалуйста, познакомь меня с мистером Назоном.
- Взять жену не хватило времени, - сказал Войтленд. - Но, по крайней мере, я захватил ее матрицу.
Лидия выглядела великолепно: золотисто-каштановые волосы, пожалуй, чуть темнее, чем в действительности, но в остальном - идеальная копня. Он зависал ее два года назад. Лицо жены было безмятежно; на нем еще не запечатлелись следы недавних волнений.
- Не "мистер Назон", дорогая. Овидий. Поэт Овидий.
- Прости... Почему ты выбрал его?
- Потому что он культурный и обходительный человек. И понимает, что такое изгнание.
- Десять лет у Черного моря, - тихо проговорил Овидий. - Моя супруга осталась в Риме, чтобы управлять делами и ходатайствовать...
- А моя осталась на Мире Бредли, - сказал Войтленд. - Вместе с...
- Ты что там говоришь об изгнании? - перебила Лидия. - Что произошло?
Он начал рассказывать про Мак-Аллистера и хунту. Два года назад, делая запись, он не объяснил ей, зачем хочет сделать ее кубик. Он уже тогда видел признаки надвигающегося путча. Она - нет.

Пока Войтленд говорил, засветился экран между Овидием и Лидией, и возникло изборожденное морщинами, загрубевшее лицо Хуана. Двадцать лет назад они вместе писали конституцию Мира Бредли...
- Итак, это случилось, - сразу понял Хуан. - Что ж, мы оба знали, что так и будет. Скольких они убили?
- Неизвестно. Я убежал, как только... - Он осекся. - Переворот был совершен безупречно. Ты все еще там. Наверное, я подполье, организуешь сопротивление. А я... а я...
Огненные иглы пронзили его мозг. _А я убежал_.
Ожили и остальные экраны. На четвертом - кто-то в белом одеянии, с добрыми глазами, темноволосый, курчавый. Войтленд узнал в нем Платона. На пятом, без сомнения, Шекспир: создатели кубика слепили его по образу и подобию известного портрета: высокий лоб, длинные волосы, поджатые насмешливые губы. На шестом - какой-то маленький, демонического вида человек. Аттила? Все разговаривали, представлялись ему и друг другу.
Из какофонии звуков донесся голос Лидии.
- Куда ты направляешься, Том?
- К Ригелю-19. Пережду там. Когда это разразилось, другого выхода не оставалось. Только добраться до корабля и...
- Так далеко... Ты летишь один?
- У меня есть ты, правда? И Марк, и Линкс, и Хуан, и отец, и все остальные.
- Но ведь это лишь кубики, больше ничего.
- Что ж, придется довольствоваться, - сказал Войтленд.
Внезапно благоухание сада стало его душить. Он вышел через дверь в смотровой салон, где в широком иллюминаторе открывалось черное великолепие космоса. Здесь тоже были экраны. Хуан и Аттила быстро нашли общий язык;
Платон и Овидий препирались; Шекспир задумчиво молчал; Лидия с беспокойством смотрела на мужа. А он смотрел на россыпь звезд.
- Которая из них - наш мир? - спросила Лидия.
- Вот эта, - показал он.
- Такая маленькая... Так далеко...
- Я лечу только несколько часов. Она станет еще меньше.
У него не было времени на поиски. Когда раздался сигнал тревоги, члены его семья находились кто где - Лидия и Линкс отдыхали у Южного Полярного моря, Марк был в археологической экспедиции на Западном Плато.
Интеграторная сеть сообщила о возникновении "ситуации С" - оставить планету в течение девяноста минут или принять смерть. Войска хунты достигли столицы и осадили дворец. Спасательный корабль находился наготове в подземном ангаре. Связаться с Хуаном не удалось. Шестьдесят из драгоценных девяноста минут утоли на бесплодные попытки разыскать друзей.
Он взошел на корабль, когда над головой уже свистели пули. И взлетел.
Один.
С ним были только кубики.
Изощренные творения. Личность, заключенная пластиковую коробку. За последние несколько лет, по мере того, как неизменно росла вероятность "ситуации С", Войтленд сделал записи всех близких ему людей и на всякий случай хранил их на корабле.
На запись уходил час, и в кубике оставалась ваша душа, полный набор ваших личных стандартных реакций. Вложите кубик в приемный паз, и вы оживете на экране, улыбаясь, как вы обычно улыбаетесь, двигаясь, как вы обычно двигаетесь... Матрица запрограммирована участвовать в разговоре, усваивать информацию, менять свои мнения в свете новых данных; короче, она могла вести себя как истинная личность.

Создатели кубиков могли предоставить матрицу любого когда-либо жившего человека или вымышленного персонажа. Почему бы и нет? Вовсе не обязательно копировать программу с реального объекта. Разве трудно синтезировать набор реакций, типичных фраз, взглядов, ввести их в кубик и назвать получившееся Платоном или Аттилой? Естественно, сделанный на заказ кубик какой-нибудь исторической личности обходился дорого - сколько потрачено человеко-часов работы! Кубик чьейнибудь усопшей тетушки стоил еще дороже, так как мало шансов существовало на то, что он послужит прототипом для других заказов.
Каталог предлагал широкий ассортимент исторических личностей, и Войтленд, оснащая свой корабль, выбрал семь из них. Великие мыслители. Герои и злодеи. Он тешил себя надеждой, что достоин их общества, и отобрал самые противоречивые характеры, чтобы не лишиться рассудка во время полета, который, он знал, когданибудь ему предстоит. В окрестностях Мира Бредли ни одной обитаемой планеты. Если когда-нибудь придется бежать, бежать придется далеко, а значит, долго.
От нечего делать Войтленд прошел в спальню, оттуда на камбуз, потом в рубку. Голоса следовали за ним из комнаты в комнату. Он мало обращал внимания на их слова, но им, казалось, было все равно. Они разговаривали друг с другом - Лидия и Шекспир, Овидий и Платон, Хуан и Аттила - как старые друзья на вселенской вечеринке. -...поощрять массовые грабежи и убийства. Не ради самое себя, нет, но, по моему убеждению, чтобы ваши люди не потеряли порыв, если можно так выразиться... -...рассуждая о поэтах я музыкантах в идеальной Республике, я делал это, смею вас заверять, без малейшего намерения жить в подобной Республике самому... -...короткий меч, такой, как у римлян, вот лучшее оружие, но... -...резня как метод политической манипуляции... -...мы с Томом читали ваши пьесы вслух... -...доброе густое красное вино, чуть разбавленное водой... -...но больше всех я любил Гамлете, как к сыну родному... -...топор, ах, топор!...
Войтленд закрыл глаза. Путешествие только качалось, еще очень рано для общества, очень рано, очень рано. Идет лишь первый день. Мир потерян в мгновение ока. Нужно время, чтобы свыкнуться с этим, время я уединение, пока он разбирается в своей душе.
Он начал выбирать из паза кубики - сперва Аттилу, затем Платона, Овидия, Шекспира. Один за другим гасли экраны. Хуан подмигнул ему, исчезая; Лидия промокала глаза, когда Войтленд вытащил ее куб.
В наступившей тишине он почувствовал себя убийцей.
Три дня он молча бродил по кораблю. У него не было никаких занятий, кроме чтения, еды, сна... Корабль был самоуправляем и обходился без помощи человека. Да Войтленд и не умел ничего. Он мог лишь запрограммировать взлет, посадку и изменение курса, а корабль делал все остальное. Иногда Войтленд часами просиживал у иллюминатора, глядя, как Мир Бредли исчезает в дымке космоса. Иногда он доставал кубики, но не включал их. Гете, и Платон, и Лидия, и Линкс, и Марк хранили молчание. Наркотики от одиночества? Что ж, он будет ждать, пока одиночество станет невыносимо.
Войтленд много думал над тем, что может происходить сейчас на планете.
Повальные аресты, инсценированные судебные процессы, террор. Лидия в тюрьме? А сын и дочь? Хуан? Не проклинают ли его те, кого он оставил? Не считают ли трусом, избравшим удобный и безопасный путь на Ригель? "Бросил свою родину, Войтленд? Убежал, дезертировал?" Нет, нет, нет.
Лучше жить в изгнании, чем присоединиться к славной плеяде мучеников.
Тогда можно слать воодушевляющие призывы в подполье, можно служить символом борьбы, можно когда-нибудь вернуться и повести несчастную отчизну к свободе, возглавить революцию и войти в столицу под ликующие крики народа...
Поэтому он спас себя. Он остался жить сегодня, чтобы сражаться завтра.
Весомые, здравые рассуждения. Он почти убедил себя.
Войтленду смертельно хотелось узнать, что происходит на Мире Бредли.
Беда в том, что бегство в другую планетную систему - совсем не то, что бегство в какое-нибудь укрытие в горах или на отдаленный остров. Так много уходит времени на полет туда, так много уходит времени на победоносное возвращение... Его корабль был, собственно, роскошной яхтой, не предназначенной для больших межзвездных прыжков. Лишь после долгих недель ускорения он достигал своей предельной скорости - половины световой. Если долететь до Ригеля и тут же отправиться назад, на Мире Бредли пройдет шесть лет между его отлетом и возвращением. Что произойдет за эти шесть лет?

Что там происходят сейчас?
На корабле стоял тахионный ультраволновый передатчик. С его помощью можно за считанные минуты связаться с любой планетой в радиусе 10 световых лет. Если захотеть, можно передать вызов через всю галактику и получить ответ меньше чем через час.
Он мог связаться с Миром Бредли и узнать участь своих близких в первые часы установления диктаторского режима.
Однако это значит прочертить тахионным лучом след, словно пылающую линию. Существовал один шанс из трех, что его обнаружат и перехватит военным крейсером. Риск велик, а он не хотел рисковать; нет, пока еще рано, чересчур близко.
Ну а если хунту раздавили в зародыше? Если путч не удался? Если он проведет три года в глупом бегстве к Ригелю, когда дома все благополучно?
Он не сводил взгляда с ультраволнового передатчика. Он едва не включил его.
Тысячи раз за эти три дня Войтленд тянулся к выключателю, терзался сомнениями, останавливался. _Нет, не смей. Они засекут тебя и догонят_.
Но может быть, я убегаю зря? _Возникла "ситуация С". Дело потеряно_.
Так сообщила интеграторная сеть. Однако машины могут ошибаться. Может, наши удержались? Я хочу говорить с Хуаном. Я хочу говорить с Марком. Я хочу говорить с Лидией.
Потому ты и взял их матрицы. Держись подальше от передатчика.
На следующий день он вложил в приемный паз шесть кубиков.
Экраны засветились. Он увидел сына, отца, старого верного друга, Хемингуэй, Гете, Александра Великого.
- Я должен знать, что происходит дома, - сказал Войтленд. - Я хочу выйти на связь.
- Не надо. Я сам могу тебе все рассказать. - Говорил Хуан, человек, который был ему ближе брата. Закаленный революционер, опытный конспиратор.
- Хунта проводит массовые аресты. Верховодит Мак-Аллистер, величающий себя Временным Президентом.
- А может быть, нет. Вдруг я могу спокойно вернуться...
- Что случилось? - спросил сын Войтленда. Его куб еще не включался, и он ничего не знал о происшедших событиях. Запись была сделана десять месяцев назад. - Переворот?
Хуан стал рассказывать ему про путч. Войтленд повернулся к своему отцу.
По крайний мере, старику не грозили мятежные полковники: он умер два года назад, вскоре после записи. Кубик - вот все, что от него осталось.
- Я рад, что это случилось не при тебе, - сказал Войтленд. - Помнишь, когда я был маленьким мальчиком, а ты - руководителем Совета, ты рассказывал о восстаниях в других колониях? И я сказал: "Нет, у нас все иначе, мы всегда будем вместе".
Старик улыбнулся.
- Увы, Том, мы ничем не примечательны. И нет спасения от тиранов, ненавидящих демократию.
- По словам Гомера, люди предпочитают сон, любовь, пение и танцы, заметил сладкоголосый, учтивый Гете. - Но всегда найдутся возлюбившие войну. Кто скажет, почему боги даровали нам Ахилла?
- Я скажу! - прорычал Хемингуэй. - Вы даете определение человека по присущим ему внутренним противоречиям. Любовь и ненависть. Война и мир.
Поцелуй и убийство. Вот его границы и пределы. Действительно, каждый человек есть сгусток противоположностей. То же и общество. И порой убийцы торжествуют над милосердными. Кроме того, откуда вы знаете, что те, кто вас сверг, так уж и не правы?

- Позвольте мне сказать об Ахилла, - промолвил Александр, высоко подняв руки. - Я знаю его лучше, ибо несу в себе его дух. И я говорю вам, что воины больше всех достойны править, пока обладают силой и мудростью, потому что в залог за власть они отдают жизнь. Ахилл...
Войтленд не интересовался Ахиллом. Он обратился к Хуану:
- Мне необходимо выйти на связь. Прошло четыре дни. Я не могу сидеть в корабле отрезанным от всего мира.
- Но тебя запеленгуют.
- Знаю. А если путч провалился?
Войтленд дрожал. Он подошел к передатчику.
- Папа, если путч провалился, Хуан пошлет за тобой крейсер, - сказал Марк. - Они не допустят, чтобы ты зря летел до Ригеля.
Да, ошеломленно подумал Войтленд с неимоверным облегчением. Ну да, конечно! Как просто... Почему я сам не догадался?
- Ты слышишь? - окликнул Хуан. - Ты не выйдешь на связь?
- Нет, - пообещал Войтленд.
Шли дни. Он беседовал с Марком и Линкс, с Лидией, с Хуаном. Пустая беспечная болтовня, воспоминания о былом. Ему доставляло удовольствие говорить с холодной элегантной дочерью и взъерошенным долговязым сыном. Он разговаривал с отцом о правительстве, с Хуаном о революции; беседовал с Овидием об изгнании, с Платоном о природе несправедливости, с Хемингуэем об определении отваги. Они помогали ему пережить трудные моменты. В каждом дне были такие трудные моменты.
В часы, определенные хронометром как ночные, было несравненно тяжелей.
Охваченный огнем, он с криком бежал по коридорам. Словно гигантские белые фонари над ним склонялись лица. Люди в серой форме и начищенных до блеска сапогах маршировали по его телу. Над ним глумились толпы сограждан.
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПРЕСТУПНИК. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПРЕСТУПНИК. Ему являлся Хуан.
ТРУС. ТРУС. ТРУС. Жилистое тело Хуана было изувечено; его пытали. Я ОСТАЛСЯ, ТЫ БЕЖАЛ. Я ОСТАЛСЯ, ТЫ БЕЖАЛ. Ему показали в зеркале его собственное лицо - лицо шакала, с длинными желтыми клыками и маленькими подергивающимися глазками. ГОРДИШЬСЯ СОБОЙ? ДОВОЛЕН? СЧАСТЛИВ, ЧТО ЖИВ?
Он обратился за помощью к кораблю. Корабль убаюкивал его в колыбели из серебряных нитей, вводил в его вены холодные капельки неведомых лекарств.
Он еще глубже погружался в сои, но асе равно к нему прорывались драконы, чудища и василиски, нашептывая издевательства и оскорбления. ПРЕДАТЕЛЬ.
ПРЕДАТЕЛЬ. ПРЕДАТЕЛЬ. КАК СМЕЕШЬ ТЫ КРЕПКО СПАТЬ ПОСЛЕ ТОГО, ЧТО СДЕЛАЛ?
- Послушай, - сказал он как-то утром Лидии, - они убили бы меня в первый же час. Не существовало ни единого шанса найти тебя. Марка, Хуана, кого угодно. Был ли смысл ждать дальше?
- Никакого. Том. Ты поступил умно.
- Но я верно поступил. Лидия?
- Отец, у тебя не было выбора, - вмешалась Линкс. - Одно из двух: бежать или погибнуть.
Войтленд бродил по кораблю. Как мягки стены, как красива обивка!
Умиротворяющие образы скользили по потолку. Чудесные сады радовали душу. У него были книги, игры, музыка...
Каково сейчас в подполье?
- Нам не нужны мученики, - убеждал он Платона. - Благодаря хунте их и так будет много. Нам нужны лидеры. Какой толк от мертвого руководителя?

- Очень мудро, мой друг. Вы сделали себя символом героизма - далекого, совершенного, недосягаемого, в то время как ваши коллеги ведут борьбу. И можете вернуться и послужить своему народу в будущем. Польза же от мученика весьма ограниченна, связана с определенным моментом, не правда ли?
- Вынужден с вами не согласиться, - вкрадчиво возразил Овидий. - Если человек желает быть героем, ему надо твердо стоять на своем и не бежать от последствий. Но какой разумный человек желает быть героем? Вы правильно сделали, друг Войтленд! Идите, пируйте, веселитесь, живите долго и счастливо!
- Ты издеваешься надо мной! - обвиняя он Овидия.
- Я не издеваюсь. Я утешаю. Я развлекаю. Но не издеваюсь.
Ночами его преследовал колокольный звон, далекий смех. Воспаленным воображением владели смутные фигуры, ведьмы, упыри.
- Помогите мне! - взмолился он. - Зачем я брал вас с собой, если от вас нет помощи?
- Мы стараемся, - ответил Хемингуэй. - Мы согласны, что ты поступил разумно.
- Все это слова, чтобы меня успокоить. Вы не искренни...
- Лучше сформулировать иначе, - деликатно вмешался Хуан. - Том, ты был обязав спасти себя. Таким образом, ты внес неоценимый вклад в наше общее дело. Ведь нас всех, возможно, уже уничтожили?
- Да, да.
- Так чего бы ты добился, оставшись? Своей смерти? Ну отвлекись от ложного героизма! - Хуан покачал головой. - Руководитель в изгнании лучше, чем руководитель в могиле. Ты можешь направлять борьбу с Ригеля, если вас нет. Главное - чувствовать динамику ситуации.
- Ты объясняешь так логично, Хуан.
- Мы всегда понимали друг друга...
Войтленд активировал куб отца.
- А ты что скажешь? Что мне надо было делать - оставаться или уходить?
- Может быть, оставаться, может быть, уходить. Как я могу решать за тебя? Безусловно, практичнее было спастись. Остаться было бы драматичнее.
- Марк?
- Я бы дрался до конца. Зубами, когтями... Но это я. Наверное, ты поступил правильно, папа. То есть, для тебя это правильно.
Войтленд нахмурился.
- Переставь говорить загадками. Скажи прямо - ты меня презираешь?
- Ты же знаешь, что нет, - ответил Марк.
Кубики утешили его. Вскоре от стал спать более крепко, обрел покой.
- В последние дни тебе лучше, - заметив Лидия.
- Наконец отделался от сознания вины, - проговорила Линкс.
- Стоило лишь по-другому взглянуть на внутреннюю логику событий, сказал Хуан.
- Надеюсь, теперь тебе все ясно? Может быть, ты думал, что боишься, думал, что спасаешься бегством, но в самом деле ты оказывал услугу республике.
Войтленд ухмыльнулся.
- То есть, я поступил правильно, исходя из неправильных соображений?
- Именно. Именно.
- Главное - что ты можешь внести большой вклад в наше дело, - раздался голос отца. - Ты еще молод. У тебя есть время вернуть утраченное.

- Да. Безусловно.
- А не погибнуть героической, но бессмысленной смертью, - заключил Хуан.
- Но, с другой стороны, - внезапно сказал Марк, - ты планировал свое спасение загодя. Специально готовил записи, выбирал знаменитостей, которых хотел взять...
Войтленд нахмурился.
- Что ты этим...
- Словно давно принял решение броситься наутек при первых признаках опасности, - продолжила Линкс.
- Их слова не лишены смысла, - сказал отец. - Одно дело разумная самозащита, и совсем другое - неумеренная забота о собственном благополучии.
- Я не хочу сказать, что тебе следовало остаться и погибнуть, промолвила Лидия.
- Я такого никогда не скажу. Но все равно...
- Погодите? - возмутился Войтленд. Кубики неожиданно оборачивались против него. - Что вы несете?!
- Ну и уж из чисто спортивного интереса... - продолжал Хуан. - Если бы стало известно, как заблаговременно ты готовил путь к спасению, с какими удобствами ты направляешься в изгнание...
- Вы должны помогать мне! - закричал Войтленд. - К чему все это? Чего вы хотите добиться?
- Ты знаешь, что мы любим тебя, - сказала Лидия.
- Нам больно видеть твое заблуждение, - произнесла Линкс.
- Разве ты не собирался бежать? - спросил Марк.
- Перестаньте! Остановитесь!
- Исключительно из спортивного интереса...
Войтленд кинулся в рубку и вытащил кубик Хуана.
- Мы пытаемся объяснить тебе, дорогой...
Он вытащил куб Лидии, куб Марка, куб Линкс, куб отца.
На корабле воцарилась тишина.
Войтленд скорчился, задыхаясь, и ждал, пока утихнет раскалывающей голову крик.
Через час, взяв себя в руки, он включил передатчик и настроился на частоту, которую могло бы использовать подполье. Раздался шорох, потрескивание, затем настороженный голос произнес:
- Четыре девять восемь три, принимаем ваш сигнал. Кто вы?
- Войтленд. Президент Войтленд. Я хочу говорить с Хуаном. Вызовите мне Хуана.
- Подождите.
Войтленд ждал. Пощелкивания, гудение, треск.
- Вы слушаете? - раздался голос. - Мы вызвали его. Но говорите быстро.
Ему некогда.
- Ну, кто это? - голос Хуана.
- Том. Том Войтленд. Хуан!
- Это в самом деле ты? - холодно, за тысячи парсеков, в другой вселенной. - Наслаждаешься путешествием, Том?
- Я должен был связаться с тобой. Узнать... узнать, как дела, что с нашими... Как Марк, Лидия, ты...

- Марка нет. Убит при попытке застрелить Мак-Аллистера. Лидия и Линкс в тюрьме. Большинство других мертвы. Нас не больше десятка, мы обложены.
Разумеется, остался ты.
- Да.
- Сволочь, - тихо проговорил Хуан. - Подлая сволочь. Мы приняли на себя огонь, а ты забрался в корабль и улетел.
- Меня бы тоже убили, Хуан. За мной гнались. Я едва ушел.
- Ты должен был остаться.
- Нет. Нет. Ты говорил другое! Ты говорил, что я прав, что я послужу символом борьбы, воодушевляя...
- Я это говорил?!
- Да! - настаивал Войтленд. - Вернее, твой кубик.
- Убирайся к черту, - сказал Хуан. - Полоумный мерзавец.
- Твоя матрица. Мы обсуждали... ты объяснял...
- Ты сошел с ума, Том? Ты что, не знаешь, что твои кубики запрограммированы говорить то, что ты хочешь услышать? Если хочешь, убегая, чувствовать себя героем, они докажут тебе, что ты герой.
- Но я... ты...
- Приятного полета, Том.
- Я не мог остаться на верную смерть? Какая была бы от этого польза?
Хуан, помоги мне! Что мне теперь делать?
- Меня совершенно не интересует, что ты будешь делать. Обратись за помощью к своим кубикам. Прощай, Том.
- Хуан...
Связь оборвалась.
Войтленд долго сидел не шевелясь. Вот оно что. Твои кубики запрограммированы говорить то, что ты хочешь услышать. Если хочешь, убегая, чувствовать себя героем, они докажут тебе, что ты герой. А если хочешь чувствовать себя злодеем? И это докажут. Они готовы на все, что тебе нужно.
Он вставил в паз Гете.
- Поведай мне о мученичестве.
Гете сказал:
- В нем есть соблазнительные стороны. Можно погрязть в грехах, зачерстветь от бездушия, а потом в одной огненной вспышке жертвоприношения навеки прославить свое имя.
Он вставил в паз Хуана.
- Расскажи мне о моральном значении гибели при исполнении долга.
- Это может превратить заурядного политического деятеля в выдающуюся историческую личность, - сказал Хуан.
Он вставил в паз Марка.
- Каким бы ты хотел видеть своего отца: живым трусом или мертвым героем?
- Ты должен биться, папа.
Лидия. Линкс. Его отец. Александр Великий, Аттила. Хемингуэй. Шекспир.
Платон. Овидий. Все твердили про отвагу, искупление, самопожертвование, благородство.

Так. Значит, они говорят то, что он хочет услышать.
Он взял кубик сына.
- Ты мертв. Марка больше нет. Это я - думающий его умом, говорящий его голосом...
Войтленд открыл люк конвертера и швырнул туда кубик Марка. Затем кубик Лидии, Линкс. Отца. Александра, Аттилы, Шекспира. Платона. Овидия. Гете.
Он взял кубик Хуана и вложил его в паз.
- Скажи мне правду. Что случится, если я вернусь к Миру Бредли?
- Ты благополучно доберешься до подполья и возглавишь борьбу. Ты поможешь нам скинуть Мак-Аллистера. С тобой мы победим.
- Ерунда! - отрезал Войтленд. - Я скажу тебе, что будет на самом деле.
Меня перехватят еще на орбите и отдадут под трибунал. А потом расстреляют.
Верно? Верно? Ну скажи мне правду, хоть один раз! Скажи, что меня расстреляют!
- Ты ошибочно представляешь себе динамику ситуации, Том. Твое возвращение возымеет такое действие...
Он вынул кубик Хуана и бросил его в конвертер.
- Ау! - позвал Войтленд. - Есть тут кто-нибудь?
Корабль молчал.
- Как хорошо в вашем обществе... Мне его будет недоставать. Но я рад, что вас нет.
В рубке он ввел программу "Возвращение к пункту отправления". Его руки дрожали, но программа пошла. Приборы показали изменение курса. Корабль поворачивался. Корабль нес его домой.
В одиночестве.
Роберт Силверберг Конец света
Пер. - В. Баканов.
Ник и Джейн были очень рады, что съездили посмотреть конец света, потому что об этом можно было рассказать на вечере у Майна и Раби. Приятно прийти в гости и рассказать что-нибудь особенное. Майк и Раби устраивали прекрасные вечеринки. Их дом - один из лучших в округе, дом для всех сезонов, всех настроений... столько свободы... камин в гостиной...
Ник и Джейн подождали, пока не собралось достаточно гостей. Тогда Джейн толкнула Ника, и Ник весело сказал:
- Эй, вы знаете, что мы делали на той неделе? Мы ездили смотреть конец света!
- Конец света? - спросил Генри.
- Поехали смотреть? - удивилась жена Генри, Цинция.
- Как вам удалось? - спросила Паула.
- Этим с марта занимается "Американ экспресс", - сказал ей Стэн.
- Да, - быстро сказал Ник. - Вас сажают в машину, похожую на маленькую подводную лодку, с массой приборов и рычажков за прозрачной перегородкой, чтобы вы ничего не трогали, и засылают в будущее. Заплатить можно обычными кредитными карточками.
- Вероятно, очень дорого, - сказала Марсиа.
- Цены быстро снижаются, - ответила Джейн. - В прошлом году такую поездку могли позволить себе лишь миллионеры.
- Что вы видели? - спросил Генри.

- Сперва один серый туман, - сказал Ник. - И что-то вспыхивает. - Все смотрели на него. Он наслаждался вниманием. У Джейн было восхищенное любящее выражение. - Затем туман рассеялся, голос по динамику объявил, что мы достигли конца времени, когда жизнь на Земле стала невозможной. А мы сидели а подводной лодке и, смотрели. На берег, пустынный берег. И вода такого забавного серого цвета, с розовым оттенком. Взошло солнце. Красное, как иногда бывает на восходе; только оно оставалось таким и в полдень и казалось бугристым и распухшим по краям. Как некоторые из нас, ха-ха.
Бугристое и распухшее. И холодный ветер, дующий по берегу.
- Откуда вы знали, сидя в лодке, что дует холодный ветер? - спросила Цинция.
Джейн бросила на нее яростный взгляд. Ник сказал:
- Мы видели, как поднимается песок. И чувствовалось, что холодно. Серый океан. Как зимой.
- Расскажи им о крабе, - подсказала Джейн.
- Да, и краб. Последняя форма жизни на Земле. Конечно, это был не настоящий краб, знаете, что-то двух футов шириной и высотой в фут, с блестящей зеленой броней и, наверно, с дюжиной ног, и еще какие-то усики, и оно медленно двигалось перед нами слева направо. Целый день оно ползло по песку. А к ночи умерло. Его усики упали, и оно перестало двигаться.
Начался прилив и унес его. Солнце село. Луны не было. Звезды были не на своих местах. По динамику сказали, что мы только что видели смерть последнего существа на Земле.
- Как жутко! - вскрикнула Паула.
- Вы там долго пробыли? - спросила Раби.
- Три часа, - сказала Джейн. - Там можно провести хоть неделю, если доплатить, но вернут вас все равно через три часа после отбытия.
Майк предложил Нику сигарету с марихуаной.
- Это грандиозно, - сказал он. - Съездить на конец света! Эй, Раби, надо поговорить с нашим агентом по путешествиям.
Ник глубоко затянулся и передал сигарету Джейн. Он был доволен собой.
Его рассказ явно произвел впечатление. Раздутое красное солнце, краб...
Поездка обошлась дороже, чем месяц в Японии, но она стоила своих денег. Он и Джейн были первыми в округе. Это очень важно. Паула смотрела на него с восхищением. Ник знал, что она видит его сейчас в другом свете. Возможно, они встретятся во вторник в мотеле. В прошлом месяце она отказалась, но теперь другое дело. Цинция держалась за руки со Стэном. Генри и Майк расположились у ног Джейн. В комнату вошел двенадцатилетний сын Майка и Раби. Он сказал:
- Только что передавали новости. Радиоактивные мутантные амебы из-за утечки на государственной исследовательской станции попали в озеро Мичиган Они заражены тканерастворяющим вирусом, и в семи штатах впредь до особого уведомления необходимо кипятить воду.
Майк нахмурился и сказал:
- Тебе пора спать, Тимми.
Мальчик вышел. Раздался звонок. Раби пошла открывать и вернулась с Эдди и Фрэн.
Паула сказала:
- Ник и Джейн ездили смотреть конец света. Они только что рассказывали нам об этом.
- Как, - сказал Эдди, - мы тоже ездили, в среду вечером.
Ник пал духом. Джейн закусила губу и тихо спросила Цинцию, почему Фрэн всегда носит такие яркие платья.
Раби сказала:

- Вы видели всю историю? И краба, и все?
- Краба? - сказал Эдди. - Какого краба? Мы не видели никакого краба.
- Он, наверное, умер раньше, - сказала Паула. - Когда там были Ник и Джейн.
- Вы давно ездили? - спросил Эдди у Ника.
- В воскресенье днем. Мы, пожалуй, были первыми.
- Отличная штука, правда? - сказал Эдди. - Хотя немного мрачновато. Как последняя гора скрывается в море.
- Мы видели совсем другое, - сказала Джейн.
Майк спросил:
- А как это происходило у вас?
Эдди обнял сзади Цинцию.
- Они поместили нас в маленькую капсулу с приборами и...
- Это мы уже знаем, - сказала Паула. - Что вы видели?
- Конец света, - ответил Эдди. - Когда все поглощает вода. Солнце и луна были на небе в одно время.
- Мы не видели луны, - заметила Джейн. - Ее там вовсе не было.
- Она была на одной стороне неба, а солнце - на другой, - продолжал Эдди. - Луна была ближе, чем обычно. Забавного цвета, почти бронзовая. И везде один океан. Только в одном месте кусочек земли - эта гора. Гид сказал нам, что это вершина Эвереста. Представляете, плыть в крошечной лодке у вершины Эвереста! Может быть, футов десять возвышалось. А вода все прибывает. Выше, выше, выше. И над вершиной - хлюп. Не осталось никакой земли.
- Как странно, - сказала Джейн. - Мы тоже видели океан, но был берег, и песок, и медленно ползущий краб, и солнце - вы видели красное солнце?
- Оно было бледно-зеленым, - сказала Фрэн.
- Вы говорите о конце света? - спросил Том. Он и Гарриет стояли у двери и снимали пальто. Их, вероятно, впустил сын Майка. Том передал свое пальто Раби и сказал:
- О, что за зрелище!
- Так вы тоже ездили? - неприязненно спросила Джейн.
- Две недели назад, - сказал Том. - Позвонил агент по путешествиям и сказал: "Знаете, что мы предлагаем сейчас? Конец распроклятого света!" И мы поехали прямо к ним, в субботу или в пятницу? - в общем, в тот день, во время волнений, когда сожгли Сен-Луис.
- В субботу, - сказала Цинция. - Помню, я возвращалась домой, когда по радио сообщили, что они применяют ядерное...
- Да, в субботу, - сказал Том. - И вот мы пришли, и они отправили нас.
- Вы видели берег с крабами или мир, затопленный водой? - спросила Стэн.
- Ни то, ни другое. Везде лед. Ни гор, ни океанов. Мы облетели весь мир, и он был как сплошной снежный ком. Мы держали фары включенными, потому что солнца не было.
- Я уверена, что видела солнце, - вставила Гарриет. - Как потухший уголек в небе. Но гид сказал, что его нельзя больше увидеть.
- Как получается, что все видят разное? - спросил Генри. - Ведь конец света должен быть только один.
- А это не надувательство? - спросил Стэн.
Все обернулись. Лицо Ника покраснело. У Фрэн было такое выражение, что Эдди выпустил Цинцию и погладил Фрэн по плечу.

- Я не утверждаю, - неуверенно стал он оправдываться. - Просто предположил.
- Мне все показалось вполне реальным, - сказал Том. - Выгоревшее солнце. И Земля - ледяной шар. Конец распроклятого света.
Зазвонил телефон, Раби пошла отвечать. Ник предложил Пауле поужинать вместе во вторник. Она согласилась.
- Встретимся в мотеле, - сказал он, и она улыбнулась. Эдди снова обхаживал Цинцию. Генри неважно выглядел и с трудом боролся со сном.
Пришли Фил и Изабель. Услышав разговор Тома и Фрэн о конце света, Изабель сказала, что они с Филом ездили туда позавчера.
- Черт побери! - сказал Том. - Ну и как ваша поездка?
В комнату вернулась Раби.
- Звонила сестра из Фресно. У них все в порядке. Землетрясение Фресно не затронуло.
- Землетрясение? - повторила Паула.
- В Калифорнии, - объяснил ей Майк. - Сегодня днем. Ты не слышала?
Разрушен Лос-Анджелес и почти все побережье до Монтерея. Полагают, что оно произошло из-за подземных испытаний новой бомбы в Мохавской пустыне.
- Калифорния всегда страдает от ужасных бедствий, - сказала Марсиа.
- Хорошо еще, что эти амебы не распространились на запад, - заметил Ник. - Каково сейчас было бы в Л. А.!
- Еще дойдут, - сказал Том. - Два к одному, что они размножаются переносимыми по ветру спорами.
- Как брюшной тиф в прошлом ноябре, - сказала Джейн.
- Сыпной тиф, - поправил Ник.
- Я рассказывала Тому и Фрэн, - сказал Фил, - какой мы видели конец света. Солнце превратилось в новую. Они все очень хорошо продумали. Я имею в виду, нельзя же просто сидеть, ждать и испытывать это - жара, радиация и прочее. Сперва они привозят вас в момент за два часа до взрыва, ясно? Уж не знаю, сколько триллиардов лет пройдет, но очень, очень долго, потому что деревья совершенно другие, с ветками, как веревки, и синими листьями, и еще какие-то прыгающие одноногие твари...
- О, я не верю, - протянула Цинция.
Фил не обратил на нее внимания.
- Мы не видели и следа людей, ни домов, ни телефонных столбов, ничего.
Я думаю, мы вымерли задолго до тех пор. В общем, они дали нам некоторое время смотреть на это. Не выходя из нашей машины, разумеется, потому что, как они сказали, атмосфера отравлена. Солнце стало постепенно разбухать.
Мы заволновались, да, Изи? А что если они просчитались? Такие путешествия - дело новое... Солнце становилось все больше и больше, а потом эдакая штука вроде руки вытянулась у него слева, большая огненная рука, тянущаяся через пространство, все ближе и ближе. Мы смотрели сквозь закопченные стеклышки, как во время затмения. Нам дали две минуты, и мы уже почувствовали жару. А потом мы прыгнули на пару лет вперед. Солнце опять было шаром, только маленьким, такое маленькое белое солнце вместо привычного большого желтого. А Земля обуглилась.
- Один пепел, - с чувством произнесла Изабель.
- Как Детройт после столкновения профсоюзов с Фордом, - сказал Фил, только хуже, гораздо хуже. Расплавились целые горы, испарились океаны. Все превратилось в пепел. - Он содрогнулся и взял у Майка сигарету. Изабель плакала.
- Те, с одной ногой, - сказала Изабель. - Они же все сгорели. - Она всхлипнула. Стэн стал ее успокаивать.

- Интересно, все видят разные картины? Замерзание. Или этот океан. Или взрыв солнца.
- Я убежден, что каждый из нас по-настоящему пережил конец света в далеком будущем, - сказал Ник. Он чувствовал; что должен как-то восстановить свое положение. Так хорошо было до прихода остальных! - Конец света не обязательно один, и они посылают нас смотреть разные катастрофы.
Я не на миг не сомневался, что вижу подлинные события.
- Надо и нам съездить, - сказала Раби Майку. - Давай позвоним им в понедельник и договоримся.
- В понедельник похороны президента, - указал Том. - Агентство будет закрыто.
- Убийцу еще не поймали? - спросила фрэн.
- В четырехчасовом выпуске об этом ничего не говорили, - сказал Стэн. - Думаю, что он сумеет скрыться, как и предыдущий.
- Понять не могу, почему люди хотят стать президентами, - произнес Фил.
Майк поставил музыку. Ник танцевал с Паулой. Эдди танцевал с Цинцией.
Генри дремал. Дэйв, муж Паулы, был не в себе из-за недавнего проигрыша и попросил Изабель посидеть с ним. Том танцевал с Гарриет, хотя они были женаты. Она только вышла из больницы после трансплантации, и он был к ней чрезвычайно внимателен. Майк танцевал с Фрэн. Фил танцевал с Джейн. Стэн танцевал с Марсией. Раби вклинилась между Эдди и Цинцией. Потом Том танцевал с Джейн, а Фил - с Паулой. Проснулась и вышла младшая девочка Майка и Раби. Майк снова уложил ее спать. Издалека донесся приглушенный взрыв. Ник снова танцевал с Паулой, но, не желая наскучить ей до вторника, извинился и отошел к Дэйву. Раби спросила Майка:
- Ты позвонишь агенту после похорон?
Майк согласился, но Том сказал, что кто-нибудь застрелит нового президента и будут снова похороны. Эти похороны уменьшают общий национальный продукт, заметил Стэн, потому что постоянно все закрыто.
Цинция растолкала Генри и потребовала, чтобы он свозил ее посмотреть конец света. Генри был смущен. Его фабрику взорвали во время мирной демонстрации, и он оказался в тяжелом финансовом положении.
- Луи и Жанет тоже должны были прийти, - сказала Раби Пауле, - но вернулся их младший сын из Техаса с новой формой холеры.
Фил сказал:
- А одна пара видела, как разлетелась Луна. Она слишком близко подошла к Земле и разорвалась на куски. Один кусок чуть не разбил их машину.
- Мне бы это не понравилось, - сказала Марсиа.
- У нас было чудесное путешествие, - сказала Джейн. - Никаких ужасов.
Просто большое красное солнце прилив и краб, ползущий по берегу. Мы оба были глубоко тронуты.
- Наука буквально творит чудеса в наши дни, - сказала Фрэн.
Майк и Раби решили съездить на конец света сразу после похорон, Цинция слишком много выпила и нехорошо себя почувствовала. Фил, Том и Дэйв обсуждали состояние рынка. Гарриет рассказывала Нику о своей операции.
Из -Иэльабель флиртовала с Майком. В полночь кто-то включил радио. Еще раз напомнили о необходимости кипятить воду в пораженных штатах. Вдова президенте посетила вдову предыдущего президента, чтобы обсудить детали похорон. Затем передали интервью с управляющим компанией путешествий во времени, "Дела идут превосходно, - сказал тот. - Наше предприятие даст толчок развитию всей национальной индустрии. Естественно, что зрелища типа конца света пользуются колоссальной популярностью в такие времена, как наши". Корреспондент спросил: "Что вы имеете в виду - такие времена, как наши?" Но когда тот стал отвечать, его прервали рекламой. Майк выключил радио. Ник обнаружил, что чувствует себя чрезвычайно подавленным. Он решил, что это от того, что многие его приятели совершили поездку, а они с Джейн думали, что будут единственными. Он сидел рядом с Марсией и пытался описать ей, как полз краб, но Марсиа только хихикала. Ник и Джейн ушли совсем рано и сразу легли спать, не занимаясь любовью. На следующее утро из-за забастовки не доставили воскресных газет, а по радио передали, что уничтожить мутантных амеб оказалось труднее, чем предполагалось ранее. Они распространились в соседние озера, и всем в этом районе надо кипятить воду. Ник и Джейн обсудили планы на следующий отпуск.

- А не съездить ли нам снова посмотреть конец света? - предложила Джейн, и Ник долго смеялся.
Роберт Силверберг Контракт
Robert Silverberg. Company Store (1958). Пер. - А. Лещинский. - _
Колонист Рой Уингерт трясущимися руками схватился за бластер и прицелился в скользких, похожих на червей тварей, которые ползали между его только что доставленными ящиками.
"А говорили, планета необитаема, - мелькнуло у него. - Ну и ну!" Он нажал кнопку, и ударил фиолетовый сноп света. Донесся запах паленого мяса. Уингерта передернуло, он повернулся спиной к месиву и как раз вовремя, потому что еще четыре червя подбирались к нему с тыла.
Он спалил и этих. По левую сторону еще два заманчиво свисали с толстого дерева. Уингерт вошел во вкус и их также угостил лучом. Полянка уже напоминала задворки скотобойни. По лицу Уингерта струился пот. При мысли, что он три года проторчит на Квеллаке и будет только отбиваться от этих червей-переростков, к горлу подступила тошнота и похолодела кожа.
Еще два выползли из гнилого ствола возле ног. Без малого по шести футов длиной, а зубы острые, как у пилы, и поблескивают на ярком квеллакском солнышке. "Называется ничего страшного", - подумал Уингерт. Он перезарядил бластер и изжарил новых посетителей.
Шум за спиной заставил обернуться. Из леса на него скакало нечто весьма похожее на огромную серую жабу футов восьми росту. Она состояла в основном из пасти и вид имела изголодавшийся.
Расправив плечи, Уингерт приготовился отразить новое покушение. Но едва он коснулся кнопки бластера, как заметил краем глаза движение справа.
Такое же страшилище неслось во весь дух с противоположной стороны.
- Простите, сэр, - раздался вдруг резкий, трескучий голос. - Вы, кажется, попали в серьезную переделку. Смею ли я предложить вам воспользоваться в столь чрезвычайных обстоятельствах этим двуручным карманным генератором силового поля? Его цена всего...
Уингерт чуть не задохнулся.
- К черту цену! Включай его - до жаб двадцать футов!
- Сию минуту, сэр.
Уингерт услыхал щелчок, и тотчас они оказались внутри мерцающего голубого пузыря. Две якобыжабы с наскока звучно врезались в пузырь и отлетели назад.
Уингерт устало опустился на один из ящиков. Он взмок так, что хоть выжимай.
- Спасибо, - вымолвил он. - Ты спас мне жизнь. А вообще, что ты за птица и откуда взялся?
- Позвольте представиться. Я XL-ad41, новая модель робота - специалиста по розничной и оптовой торговле, изготовлен на Денсоболе-2. Прибыл сюда недавно и, увидев ваше бедственное положение...
Теперь Уингерт заметил, что существо - на самом деле робот, похожий на человека, если не считать пары мощных колес вместо ног.
- Погоди! Давай по порядку.
Жабы, примостившиеся у границы силового поля, пожирали его голодными глазищами.
- Чего ты, говоришь, новая модель?
- Робота - специалиста по розничной и оптовой торговле. Предназначен для распространения в цивилизованных мирах галактики товаров и материалов, изготовленных моим создателем - фирмой "Мастера Денсобола-2". - Резиновые губы робота растянулись в приторной улыбке. - Я, если хотите, механизированный коммивояжер. А вы случайно не с Терры?

- Да, но...
- Так я и думал. Я сопоставил ваш внешний вид с фенотипом из своего информационного банка и пришел к выводу, что вы земного происхождения.
Подтверждение, данное вами, доставило мне истинное удовольствие.
- Рад слышать. Денсобол-2 - это ведь в Магеллановых облаках? В Большом или Малом?
- В Малом. Однако меня удивляет одно обстоятельство. Вы земного происхождения, а почему-то никак не отреагировали на то, что я назвал себя коммивояжером.
Уингерт сдвинул брови.
- А как я должен реагировать? Хлопать в ладоши и шевелить ушами?
- Вы должны реагировать с юмором. Согласно моим данным о Терре, упоминание о коммивояжере, как правило, подсознательно ассоциируется с общеизвестным фольклорным пластом и приводит к сознательному комическому эффекту.
- Извини, не понял юмора, - хмыкнул Уингерт. - Должно быть, меня не очень интересует Земля с ее шуточками. Поэтому я и обрубил концы завербовался в "Колонизацию планет".
- Ах, да. Я как раз пришел к выводу, что отсутствие у вас реакции на бытующий фольклор указывает на высокую степень вашей отстраненности от культурного контекста. И вновь подтверждение доставило мне удовольствие.
Будучи экспериментальной моделью, я подлежу тщательному и непрерывному наблюдению со стороны своих создателей, и мне непременно хочется проявить себя способным коммивояжером.
Уингерт почти оправился от пережитых треволнений. Он с тревогой поглядел на жаб и спросил:
- Этот генератор силового поля... это один из твоих товаров?
- Двуручный генератор - гордость нашей фирмы. Он ведь, знаете ли, односторонний. Они не могут сюда попасть, а вы можете в них стрелять.
- Как? Что же ты раньше-то не сказал?
Уингерт выхватил бластер и двумя меткими выстрелами избавился от жабищ.
- Вот так, - сказал он. - Теперь, чувствую, сидеть мне в этом силовом поле и ждать, когда новые заявятся.
- О, скоро их не ждите, - беспечно заявил робот. - Напавшие на вас существа обитают на соседнем континенте. Здесь они не водятся.
- Как же их сюда занесло?
- Я привез, - ответил робот. - Наловил самых хищных, какие попадаются на этой планете, и выпустил неподалеку от вас, чтобы продемонстрировать необходимость приобрести двуручный генератор силового по...
- Ты привез? - Уингерт встал и с угрожающим видом двинулся на робота. - Нарочно, чтоб всучить товар? Они же могли убить и сожрать меня!
- Ни в коем случае. Вы сами видели: события развивались точно по плану.
Когда положение стало угрожающим, я вмешался.
- Пошел вон! - в бешенстве заорал Уингерт. - Проваливай, псих! Мне нужно распаковать вещи, установить "пузырь". Пшел!
- Но вы задолжали мне...
- После сочтемся. Катись отсюда, живо!
Робот покатился. Уингерт проследил, как тот газанул в кустарнике, и заставил себя успокоиться. Ох, и разозлился он, но все же прямолинейная уловка роботаторговца отчасти пришлась ему по вкусу. Хоть и грубовато, а толково: набрать разных диковинных чудищ и явиться в последнюю секунду купите генератор. Только вот, если человека отравляют, чтоб продать ему противоядие, этим не бахвалятся потом перед жертвой!

Он поглядел задумчиво на лес в надежде, что робот сказал правду.
Провести весь срок на Квеллаке, обороняясь от прожорливых хищников, ему вовсе не улыбалось.
Генератор еще работал; Уингерт осмотрел его и нашел регулятор поля. Он увеличил радиус действия генератора до тридцати ярдов и на этом успокоился. Поляна была завалена мертвыми гадами. Уингерта передернуло.
Что же, потеха кончилась, пора и за работу. Всего час пробыл он на Квеллаке, а только и делал, что спасал свою жизнь.
"Справочник колониста" гласил: "В первую очередь вновь прибывший колонист должен установить нуль-передатчик". Уингерт закрыл книжку и принялся разглядывать беспорядочно составленные ящики, в которых заключалось его имущество, пока не обнаружил большой желтый ящик с надписью "Нуль-передатчик. Не кантовать".
Из ящика, обозначенного "Инструменты", он извлек лапчатый ломик и осторожно отодрал две доски. Внутри поблескивал серебристый предмет. "Хоть бы он работал, - подумал Уингерт, - это самое ценное, что у меня есть, единственный посредник между мной и далекой Террой".
Справочник гласил: "Все необходимое для жизни доставляется посредством нульпередатчика бесплатно". Уингерт улыбнулся. Все необходимое? Стоит только послать заявку, и ему доставят магнитные сапоги, сигары, сенсорные кассеты, мини-нульпередатчики, драже "Грезы", готовый "мартини" в бутылках - все прелести домашнего уюта. Говорили, будто в "Колонизации планет" хлеб трудный, да не похоже. С нуль-передатчиком и планету обжить не грех.
"Разве что, - мелькнула мрачная мысль, - этот чокнутый робот опять привезет с соседнего континента жаб-великанов".
Уингерт распаковал нуль-передатчик. "Похож на канцелярский стол, страдающий слоновой болезнью", - подумал он. Боковые тумбы устройства были невероятно раздуты; из каждой выступал желоб, над одним значилось "Отправка", а над другим - "Получение".
Лицевую сторону аппарата украшали внушительные ряды шкал и датчиков.
Уингерт отыскал красную кнопку включения и нажал ее. Нуль-передатчик вздрогнул и очнулся.
Засветились шкалы, заработали датчики. Грузная машина словно зажила своей обособленной жизнью. Экран замелькал цветными полосами, потом прояснился. Перед Уингертом возникло добродушное пухлое лицо.
- Привет. Я - Смэзерс из наземной конторы, осуществляю связь фирмы с передатчиками AZ-1061 по BF-80. Могу я узнать ваше имя, регистрационный номер и координаты?
- Рой Уингерт, N 76-032-1 Of 3. Планета называется Квеллак, а координат я наизусть не помню. Подождите, сейчас посмотрю в контракте...
- Не нужно, - сказал Смэзерс. - Только назовите номер своего нуль-передатчика. Он проставлен на табличке справа.
Уингерт быстро нашел табличку.
- AZ-1142.
- Совпадает. Итак, фирма приветствует вас, колонист Уингерт. Как вам планета?
- Так себе.
- Почему?
- Она обитаема. Здесь водятся хищники. А в моем контракте сказано, что меня посылают на необитаемую планету.
- Прочтите внимательней, колонист Уингерт. Насколько я помню, там сказано только, что в местности, где вы будете жить, опасных существ нет.
Наша разведгруппа доложила о некоторых осложнениях на континенте к западу от вас, но...

- Видите здесь покойников?
- Да.
- Это я их прикончил, спасая собственную шкуру. Они напали на меня, как только я высадился с корабля.
- Наверняка это особи, случайно забредшие с того континента, - сказал Смэзерс. - Невероятно. Обязательно сообщайте о любых затруднениях подобного рода.
- Да уж обязательно. Будто мне от этого полегчает.
- Поговорим о другом, - холодно продолжал Смэзерс. - Хочу напомнить, что фирма всегда готова услужить вам. Как сказано в контракте, "все необходимое для жизни доставляется посредством нуль-передатчика". То же сказано в справочнике. Не желаете ли сделать первый заказ? Фирма проявляет неустанную заботу об условиях жизни своего персонала.
Уингерт задумался.
- Да я не распаковался еще. Пока мне вроде бы ничего не надо... Только вот... Да! Пришлите-ка лезвия и тюбик крема для бритья. Я свой прибор забыл, а эти новомодные вибробритвы не выношу.
Смэзерс не сдержал ухмылки.
- А бороду не будете отпускать?
- Нет, - хмуро ответил Уингерт. - Борода чешется.
- Отлично. Я распоряжусь, чтобы с диспетчерского пульта выслали на машину AZ1142 лезвия и крем. До свидания, колонист Уингерт, удачи вам.
Примите наилучшие пожелания от фирмы.
- Спасибо, - буркнул Уингерт. - Вам того же.
Он отвернулся от пустого экрана и оглядел подступы к границам силового поля. Все, кажется, было спокойно, и он выключил генератор.
Если не считать чудовищ с западного континента, на Квеллаке можно жить припеваючи, решил Уингерт. Планета напоминала Землю и была шестой по счету на орбите, которая опоясывала небольшую желтую звезду, похожую на Солнце.
Почва была красной от солей железа, но, видно, плодородной, судя по густой растительности. Неподалеку, лениво стекая по отлогой долине, вился ручей и пропадал в мутном облаке алого тумана на горизонте.
Работенка не пыльная, решил он. Только бы не жабы да не черви зубастые.
Согласно контракту, в обязанности Уингерта входило "всестороннее обследование и подготовка данной планеты к приему будущих поселенцев под эгидой "Колонизации планет". Фирма послала его в качестве квартирьера навести марафет перед прибытием основной группы.
За это ему положили тысячу долларов в месяц и к тому же "все необходимое для жизни". "Некоторые надрываются, - сказал себе Уингерт, - а и того не имеют".
Над лесом сонно проплыло облако с зеленой каймой. Он отбросил почерневшие остатки инопланетной травы и разлегся на теплой красной почве, привалившись к уютному корпусу нуль-передатчика. Перед ним стояло восемь или десять ящиков с оборудованием и пожитками.
Три недели летел он от Земли до Квеллака на лайнере первого класса "Могред". Нуль-транспортировка занимает меньше времени, но груз в 150 фунтов, а именно столько весил Уингерт, нуль-передатчик мог осилить только частями - по 50 фунтов. Такой способ его не прельщал. К тому же на Квеллаке не было нульпередатчика, чтобы принять посылку, так что проблема носила сугубо академический характер.
Тихонько запела птичка. Уингерт зевнул. День едва перевалил за половину, и не было нужды спешить с устройством жилища. В справочнике говорилось, что на распаковку уходит не больше часа. Попозже, когда солнце начнет заходить за те светло-вишневые горы, он надует свой дом-пузырь и разберет вещи. А сейчас хочется отдохнуть, пусть схлынет напряжение первого бурного свидания.

- Простите, сэр, - раздался знакомый резкий голос. - Я случайно подслушал, как вы заказали бритвенные лезвия, и считаю своим долгом известить вас, что располагаю изделием, которое куда лучше для вашего лица.
Уингерт тотчас вскочил на ноги, глаза налились кровью.
- Я велел тебе убираться вон. В-о-н!
Робот как ни в чем не бывало показал ему маленький прозрачный тюбик с желеобразной зеленой пастой.
- Это депилятор Глоглема, двенадцать тюбиков... э-э... по доллару за штуку.
Уингерт покачал головой.
- Мне все присылают бесплатно с Земли. И потом, я предпочитаю бриться безопасной бритвой. Пожалуйста, уйди.
XL-ad41 впал в глубочайшее уныние, на какое только способен робот.
- Мне кажется, вы не понимаете, что ваш отказ представляет в невыгодном свете мои торговые способности и может привести к тому, что по окончании испытаний меня демонтируют. Поэтому я настаиваю - отнеситесь к моим товарам без предубеждения.
Физиономия робота вдруг озарилась вдохновенной коммивояжерской улыбкой.
- Я беру на себя смелость предложить вам этот бесплатный образец.
Испробуйте депилятор Глоглема, и я гарантирую, больше вы не притронетесь к бритве.
Робот выдавил немного пасты в небольшой флакончик и вручил Уингерту.
- Вот. Я скоро вернусь, дабы выслушать ваш приговор.
Робот удалился, подминая тяжелыми колесами кустарник. Уингерт поскреб щетину на подбородке и поглядел с насмешкой на флакончик.
Значит, депилятор Глоглема? И XL-ad41, робот-коммивояжер. Он криво ухмыльнулся. Мало того, что на Земле тебя глушат рекламой, так еще и здесь, в дебрях космоса, являются откуда ни возьмись роботы с Денсобола и пытаются всучить средство для бритья.
Ну, коли этот торгующий робот хоть чуть-чуть похож на земную братию, придется у него что-нибудь купить, иначе не отвяжется. К тому же он, видно, проходит испытания и его того и гляди разберут по винтикам, если не распродаст товар... Уингерту, сменившему не одну профессию, и самому пришлось побывать в шкуре коммивояжера, и в нем шевельнулась жалость к бедолаге.
Он с опаской взял на ладонь немного средства Глоглема и намазал щеку.
Паста оказалась прохладной, слегка пощипывала кожу и приятно пахла. Он втер ее, подумывая, не растворится ли у него челюсть, потом достал из кармана зеркальце.
Намазанное место было гладким и розовым. Давненько он так чисто не выбривался. Приободрившись, Уингерт втер в лицо остаток средства и тут обнаружил, что робот дал ему только на одну щеку и часть подбородка.
Уингерт хмыкнул. Скупердяй, конечно, и вредина, но в знании кое-каких основ торгового дела этому типу не откажешь.
- Ну как? - спросил XL-ad41, появившись, словно на зов. - Вы довольны?
- Хитро это ты, - улыбнулся Уингерт, - дал мне, значит, на пол-лица.
Однако штука хорошая; что есть, то есть.
- Сколько тюбиков возьмете?
Уингерт вынул бумажник. Он привез с собой всего шестнадцать долларов; никак не предполагал, что на Квеллаке ему сгодятся земные деньги, просто к моменту отлета в бумажнике лежали десятка, пятерка и еще доллар.
- Один тюбик, - сказал Уингерт. Он протянул роботу потрепанный доллар.

XL-ad41 учтиво поклонился и извлек из нагрудного отделения начатый образец.
- Эге, - тут же сказал покупатель, - да ведь это тот самый тюбик, из которого ты мне выдавил, а по уговору образец бесплатный. Давай целый тюбик.
- Знаменитая природная смекалка землян, - заметил робот печально. - Подчиняюсь.
Он дал Уингерту другой тюбик, тот осмотрел его и опустил в карман.
- А теперь уж извини, распаковаться надо.
Уингерт обошел улыбающегося робота, подхватил ломик и начал вскрывать ящик, где помещалось его жилище. Вдруг нуль-передатчик несколько раз громко прожужжал и под конец глухо звякнул.
- Ваш аппарат что-то доставил, - услужливо сообщил XL-ad41.
Уингерт поднял крышку приемного желоба и вынул небольшой аккуратный сверток в пластиковой обертке. Он сорвал упаковку.
Внутри оказалась коробочка с двадцатью четырьмя лезвиями, тюбиком крема для бритья и сложенным в длину счетом. Уингерт прочитал:
Бритвенные лезвия по заказу - 00.23 Крем для бритья по заказу - 00.77 Транспортные расходы - 50.00 Итого - 51.00
- Вы бледны, - заметил робот. - Вероятно, чем-то заболели. Быть может, вас заинтересует самокалибрующийся медицинский аутодиагностический сервомеханизм Дерблонга, который у меня как раз...
- Нет, - отрезал Уингерт. - Сдалась мне твоя медицина. Не путайся под ногами.
Он шагнул решительно к передатчику и с размаху вдавил кнопку включения.
Тотчас раздался ровный голос Смэзерса:
- Приветствую, колонист Уингерт. Что-нибудь случилось?
- Еще бы не случилось, - глухо проговорил Уингерт. - Сейчас прибыли мои лезвия и с ними счет на пятьдесят один доллар. Это что за фокусы? Мне говорили, я буду все получать бесплатно. В контракте сказано...
- В контракте сказано, колонист Уингерт, - плавно подхватил Смэзерс, что все необходимое для жизни будет доставляться бесплатно. Там нет ни слова о бесплатной поставке предметов роскоши. Фирма не в состоянии была бы взвалить на себя непосильное финансовое бремя и присылать все, что заблагорассудится иметь колонистам.
- Бритвенные лезвия - предмет роскоши? - Уингерт с трудом подавил желание врезать ногой по щитку управления. - Да как у вас наглости хватает называть лезвия предметом роскоши?
- Большинство колонистов отпускают бороды, - сказал Смэзерс. - Неприязнь к бороде - ваше личное дело, колонист Уингерт. Но фирма...
- Знаю. Фирма не может подставлять спину под непосильное финансовое бремя. Ладно, впредь будет мне наука. А пока заберите к чертовой матери эти лезвия и отмените заказ.
Он швырнул сверток в желоб с надписью "Отправка" и нажал кнопку.
- Напрасно вы это сделали, - сочувственно сказал Смэзерс. - Теперь нам придется взыскать с вас еще пятьдесят долларов за обратную доставку.
- Что?
- Но отныне, - продолжал Смэзерс, - мы возьмем себе за правило предуведомлять вас в тех случаях, когда с вас причитается плата за доставку заказанных товаров.
- Спасибо, - просипел Уингерт.
- Раз вы отказались от лезвий, то, полагаю, отпустите бороду. В общем-то я это предвидел. Почти все колонисты носят бороды.

- Не собираюсь я отпускать никакой бороды. Минут десять назад тут один роботпродавец с Денсобола сбыл мне тюбик пасты для удаления волос.
Смэзерс выпучил глаза.
- Вам придется возвратить покупку, - сказал он неожиданно сурово.
Уингерт в изумлении уставился на пухлое лицо, глядевшее с экрана.
- И это тоже запрещено?
- Приобретение товаров где-либо, кроме фирмы, является грубым нарушением вашего контракта, колонист Уингерт, и карается большим штрафом.
Ведь мы согласны удовлетворять ваши потребности. Прибегая к услугам постороннего поставщика, вы лишаете фирму чести обслуживать вас, колонист Уингерт. Понятно?
От возмущения Уингерт утратил дар речи и с минуту молчал. Потом сказал:
- Значит, за доставку пачки лезвий я должен всякий раз платить вам пятьдесят долларов, а если покупаю на стороне депилятор, то нарушаю контракт? Да это... кабала! Рабство! Это незаконно!
Из нуль-передатчика послышалось предостерегающее покашливание.
- Серьезные обвинения, колонист Уингерт. Рекомендую внимательней почитать контракт, прежде чем осыпать фирму новыми оскорблениями.
- Плевал я на контракт! Где хочу, там и покупаю!
Смэзерс торжествующе улыбнулся.
- Я опасался, что вы это скажете. Теперь, сами понимаете, у нас есть юридический повод установить за вами лучевую слежку, дабы быть уверенными, что вы не мошенничаете и соблюдаете контракт.
- Лучевую слежку? - выпалил Уингерт. - Да... я разнесу вдребезги ваш треклятый передатчик! Вот тогда и пошпионьте за мной!
- Тогда не сможем. Но вывод из строя передатчика - тяжкое преступление и карается крупным штрафом. Счастливо оставаться, колонист Уингерт.
- Эй! Погодите! Вы не можете...
Уингерт трижды надавил на кнопку вызова, но Смэзерс прервал связь и возобновлять ее не собирался. Мрачнее тучи, Уингерт повернулся и присел на край ящика.
- Позвольте предложить вам противогневные успокоительные пилюли Шуграта? - вызвался XL-ad41. - Большую упаковку, экономи...
- Заткнись и оставь меня в покое.
Да, облапошила его фирма как миленького. И на Землю не вернуться денег нет, разве что поделить себя на три равных ломтя и телекинировать.
Квеллак, конечно, подходящая планетка, но кое-чего земного на ней не хватает. Табака, например. Уингерт был курильщиком.
Коробка сигар обойдется в 2.40 да еще 75 долларов за доставку. А Смэзерс со своей дурацкой ухмылочкой скажет, что сигары - роскошь.
Сенсорные кассеты? Роскошь. Мини-передатчики? Может, они по контракту и разрешены - все-таки техника. Но чем все кончится - ясно. К исходу трехгодичной командировки в банке у него скопится 36.000 долларов минус расходы за все это время. И еще куда ни шло, если он умудрится задолжать меньше 20.000.
Денег таких у него, конечно, не окажется, и фирма великодушно предложит на выбор: отправиться в тюрьму или подрядиться еще на три года в уплату долга. И вот забросят его еще куда-нибудь, а к исходу нового срока он задолжает вдвое больше.
Год за годом он будет все глубже увязать в долгах из-за этого контракта, чтоб он сгорел! И до могилы придется открывать новые миры для "Колонизации планет", а взамен - снежный ком долгов.

Хуже рабства.
Наверняка есть какой-то выход.
Но Уингерт почти час рылся в контракте и понял, что лазеек в нем нет.
Да, "все необходимое для жизни" доставляется бесплатно - со скрытым условием: он обязан делать заказ через фирму. И ни слова о предметах роскоши и транспортных расходах.
Стало быть, его готовы завалить дармовыми передатчиками, а за сигары и лезвия выкладывай денежки. А уж штрафы за нарушение исключительного права фирмы снабжать колонистов - громадные.
Уингерт перевел ожесточенный взгляд на улыбающегося робота.
- Чего ты тут околачиваешься? Ты свое дело сделал. Исчезни!
XL-ad41 покачал головой.
- Вы еще должны мне пятьсот долларов за генератор. И потом, не допускаете же вы, что я вернусь к своим изготовителям, продав всего два предмета. Да они меня тотчас спишут и начнут конструировать XL-ad42.
- Ты слыхал, что Смэзерс говорил? Если они увидят, как я у тебя отовариваюсь, меня будут считать нарушителем контракта. Валяй. Забирай свой генератор. Покупка отменяется. Слетай на другую планету; у меня и так хлопот полон рот, а тут еще...
- Извините, - сказал робот, и Уингерту в его мягком голосе послышалась угроза. - Это семнадцатая планета, на которой я высаживаюсь после запуска, и до сих пор мне удалось продать лишь один тюбик депилятора Глоглема. Из рук вон плохо. Я еще не смею возвращаться.
- Ну так испробуй другое место. Найди планету, где живут одни растяпы, и обдери их как липку. Я у тебя покупать не могу.
- Боюсь, вам придется, - сказал робот кротко. - Согласно инструкции, после посещения семнадцатой планеты я обязан вернуться на Денсобол для осмотра.
На брюхе робота с урчанием открылась панель, и Уингерт увидел выдвинувшееся дуло молекулярного пистолета.
- Последнее средство коммерсанта, да? Если клиент не покупает, хватаешься за оружие и заставляешь купить. Только со мной это не пройдет.
У меня денег нет.
- Ваши друзья с Земли пришлют денег. Я должен вернуться на Денсобол с большой выручкой. Иначе...
- Знаю. Тебя демонтируют.
- Верно. Таким образом, я вынужден встать на этот путь. И в случае вашего отказа твердо намерен привести угрозу в исполнение.
- Постойте-ка! - вмешался новый голос. - Что происходит, Уингерт?
Уингерт поглядел на передатчик. Экран светился, и с него грозно взирала рыхлая физиономия Смэзерса.
- Да вот робот, - ответил Уингерт. - На торговле помешался и оружием мне сейчас угрожал.
- Знаю. Я все видел по лучу.
- Вот влип, - потерянно проговорил Уингерт. Он перевел взгляд с выжидательно молчавшего робота на неприветливого Смэзерса. - Не стану покупать у робота - он меня убьет, куплю у него что-нибудь - вы меня застукаете и штрафанете.
"Интересно, что хуже", - подумал Уингерт.
- У меня в продаже множество великолепных приборов, не известных на Земле, - с гордостью сообщил робот. - Первый в истории свежеватель дригов, хотя, откровенно говоря, я сомневаюсь, что на Квеллаке водятся дриги и он вам пригодится. А может, пожелаете ротационный диатомный фильтр или новую модель щипцов Кегли для извлечения нервных клеток...

- Умолкни! - рявкнул Уингерт и обратился к Смэзерсу. - Ну, как мне быть? Вы - фирма, защитите своего колониста от этого инопланетного мародера.
- Мы вышлем вам оружие, колонист Уингерт.
- Чтобы я тягался с роботом? Хороша помощь.
Уингерт сник. Пусть даже он выпутается сейчас, все равно с помощью пункта о снабжении фирма крепко держит его за глотку. За три года транспортные расходы составят...
Он ахнул.
- Смэзерс!
- Да?
- Послушайте: если я откажусь покупать у робота, он меня порешит. Но я ничего не могу у него купить даже с разрешения фирмы, потому что у меня нет денег. Мне необходимы деньги, чтобы остаться в живых. Поняли?
Необходимы.
- Нет, - ответил Смэзерс, - не понял.
- Я вот что толкую: чтобы сохранить жизнь, мне нужны деньги. Это то, что мне необходимо для жизни, а значит, вы обязаны безвозмездно снабжать меня деньгами в неограниченном количестве, пока робот вдоволь не наторгуется. Если вы откажетесь, я подам на фирму в суд за нарушение контракта.
Смэзерс улыбнулся.
- Попробуйте. С адвокатом не успеете связаться - помрете. Робот вас прикончит.
Пот ручьями стекал по спине, но Уингерт чувствовал: для него наступает счастливый миг торжества. Сунув руку во внутренний карман куртки, он достал плотный лист искусственного пергамента - свою копию контракта.
- Вы отказываетесь! Отказываетесь снабдить меня предметом, необходимым для жизни! Тем самым, - объявил Уингерт, - контракт теряет силу.
На глазах у Смэзерса - о ужас! - он порвал документ и небрежно швырнул обрывки за спину.
- Нарушив со своей стороны контракт, - сказал Уингерт, - вы освободили меня на будущее от всех обязательств по отношению к фирме. А потому прошу покорно не шпионить своим дурацким лучом за моей планетой.
- За вашей планетой?
- Именно. Право первопоселенца: раз мы не связаны больше контрактом, то по Галактическому кодексу вам запрещается шпионить за мной.
Смэзерс беспомощно хлопал глазами.
- Язык у вас хорошо подвешен, Уингерт. Но мы будем драться. Я еще доложу обо всем наверху. Вы так легко от нас не отделаетесь!
Уингерт насмешливо оскалился.
- Докладывайте кому хотите. Закон на моей стороне.
Смэзерс зарычал и отключил связь.
- Логичное построение, - одобрительно заметил XL-ad41. - Надеюсь, вы выиграете дело.
- Должен, - сказал Уингерт. - Под меня не подкопаешься, ведь контракт обе стороны обязаны соблюдать. А предъявят в суде запись лучевой слежки, так там видно, как ты мне угрожаешь. Им уцепиться-то не за что.
- А как же насчет меня? Я...
- О тебе я не забыл. Молекулярному пистолету в твоем брюшке так и не терпится выпалить в меня, - улыбнулся Уингерт. - Слушай, XL-ad41, давай начистоту: торговец из тебя никудышный. Сметка кое-какая есть, да и то проявляется не там, где надо, а вот такта маловато, тонкости нет. Нельзя же каждому покупателю пистолетом угрожать, ведь так не долго своих хозяев и в межпланетную войну втянуть. Стоит тебе вернуться на Денсобол и стоит им узнать, что ты наделал, и на твой демонтаж у них уйдет меньше времени, чем у тебя на продажу одного свежевателя дригов.

- Я и сам об этом подумывал, - сознался робот.
- Вот и хорошо. У меня есть предложение: я научу тебя торговать. Мне приходилось этим заниматься; к тому же я землянин и обладаю природной сметкой. Как выучишься, полетишь на другую планету - думаю, хозяева простят тебе лишнюю остановку - и сбудешь с рук весь товар.
- Это было бы замечательно, - сказал XL-ad41.
- Полдела сделано. За учение будешь снабжать меня всем, что мне понадобится для безбедной жизни. Сигарами, магнитными сапогами, мини-передатчиками, депилятором и прочим. Я тебе - хитрости торговли, ты мне - магнитные сапоги; наверняка твои конструкторы сочтут такой обмен справедливым. Кстати, мне понадобится генератор силового поля - вдруг заявятся фирмачи, скандалить начнут.
Робот сиял от счастья.
- Я уверен, что такой обмен можно наладить. Полагаю, теперь мы компаньоны.
- Еще бы, - сказал Уингерт. - Для начала давай-ка я научу тебя древнему обычаю землян, который положено знать хорошему коммивояжеру.
Он крепко сжал холодную металлическую лапу робота.
- Пожмем друг другу руки, компаньон!
Роберт Силверберг Костяной дом
Robert Silverberg. House of Bones (1988). Пер. - А. Новиков. - _
После ужина Пол начинает постукивать по барабану и негромко напевать.
Марти подхватывает ритм, подпевает, и вскоре они начинают новую главу племенного эпоса. Такое, чуть позднее или чуть раньше, происходит каждый вечер.
Их песнь наполнена напряженностью и эмоциями, но о ее смысле я могу лишь догадываться. Они поют на религиозном языке, который мне выучить не разрешили. Полагаю, к повседневному языку он имеет такое же отношение, как латынь к французскому или испанскому. Но это язык священный, только для своих. А не для таких как я.
- Давай, рассказывай! - вопит Би Джи.
- Валяй дальше! - подхватывает Дэнни.
Пол и Марти разошлись вовсю и парят на крыльях вдохновения. Но тут в дом с воем врывается порыв ледяного ветра - приподнимается закрывающая вход оленья шкура и входит Зевс.
Зевс - вождь. Рослый дородный мужчина, начинающий полнеть. Как и полагается вождю, вид у него грозный. В густой черной бороде заметны седые волоски, цепкие глаза рубинами поблескивают на лице, которое ветер и годы изрезало глубокими морщинами. Несмотря на холод палеолита, у него на плечах лишь небрежно наброшенный плащ из черного меха. Густые волосы на мощной грудной клетке тоже начали седеть. На его власть и положение указывают целые гирлянды украшений: ожерелья из ракушек, костяные и янтарные бусы, подвеска из желтых волчьих зубов, пластинка из мамонтовой кости в волосах, костяные браслеты, пять или шесть колец.
Внезапная тишина. Обычно Зевс заглядывает в дом Би Джи немного побалагурить, выпить, потрепаться и щипнуть кого-нибудь из женщин пониже спины, но сейчас он пришел без своих жен, а вид у него встревоженный и угрюмый. Он тыкает пальцем в Джинни.
- Это ты сегодня видела чужака? Как он выглядит?
Целую неделю вокруг деревни кто-то бродит, повсюду оставляя следы отпечатки ног на вечной мерзлоте, торопливо присыпанные землей кострища, осколки кремня, кусочки подгоревшего мяса. Все племя взволновано.
Незнакомцы тут очень редки. Последним был я, полтора года назад. Одному Богу известно, почему они приняли меня - наверно, из-за моего жалкого, по их понятиям, вида. Но этого чужака, если судить по разговорам, они убьют как только увидят. На прошлой неделе Пол и Марти сочинили "Песнь чужака", а Марти два вечера подряд пел ее у костра. Песня тоже была на религиозном языке, так что я ни слова в ней не понял, но звучала она угрожающе.

Джинни - жена Марти. Сегодня днем она сумела хорошо рассмотерть чужака, когда ловила в реке сетью рыбу на обед.
- Он невысокий, - говорит она Зевсу. - Ниже любого нашего мужчины, но с большими мускулами, как у Гебравара. - Гебраваром Джинни зовет меня.
Мужчины в племени сильны, но они, в отличие от меня, не "качали железо" еще с подросткового возраста. Мои мускулы их восхищают. - Волосы у него желтые, а глаза серые. И он урод. Гадкий. Большая голова, большой плоский нос. Когда ходит, то плечи свисают, а голова опущена. - Джинни вздрагивает от отвращения. - Он похож на кабана. Настоящий зверь. Гоблин. Пытался украсть рыбу из сети. Но убежал, когда увидел меня.
Зевс слушает, хмурится, задает вопросы: говорил ли чужак что-нибудь, как был одет, раскрашивает ли он кожу. Потом поворачивается к Полу.
- Как думаешь, кто он такой?
- Дух, - отвечает Пол. Эти люди повсюду видят духов. А Пол, бард племени, думает о них постоянно. Его поэмы полны духов. Ему кажется, что мир духов окружает людей со всех сторон. - У духов серые глаза, добавляет он.
- У того человека глаза тоже серые.
- Да, возможно, он дух. Но какой дух?
- Что значит "какой"?
Глаза Зевса вспыхивают.
- Лучше слушай собственные песни! - рявкает он. - Неужели не понял?
Вокруг нас бродит человек-стервятник. Или дух одного их них.
Все вскрикивают и что-то бормочат.
Я оборачиваюсь к Сэлли. Это моя женщина. Мой язык еще не поврачивается назвать ее женой, но по сути так оно и есть. Я зову ее Сэлли, потому что дома у меня была девушка с таким именем, на которой я собирался жениться.
Но это было далеко отсюда и в другой геологической эпохе.
Я спрашиваю Сэлли, кто такие люди-стервятники.
- Это очень древние люди. Они жили здесь, когда мы пришли в эти края.
Но теперь они все умерли. Они...
Больше она ничего не успевает сказать, потому что внезапно надо мной нависает Зевс. Он всегда относился ко мне со смесью восхищения и сдерживаемого презрения, но сейчас я читаю в его глазах нечто новое.
- Есть дело, которое ты должен сделать для нас, - говорит он мне. - Чтобы отыскать чужака, нужен другой чужак. Вот твоя задача. Дух он, или человек - мы должны узнать правду. И завтра ты пойдешь, отыщешь его и поймаешь. Понял? Ты пойдешь искать на рассвете и не вернешься, пока его не отыщешь.
Мне хочется что-то сказать, но губы отказываются шевелиться. Впрочем, мое молчание, кажется, вполне удовлетворяет Зевса. Он улыбается, кивает, резко поворачивается и выходит в ночь.
Все собираются возле меня, охваченные тем возбуждением, которое приходит, когда кого-то из твоих знакомых выбирают для совершения важного дела. Я никак не могу понять, завидуют ли они мне, или же сочувствуют. Би Джи меня обнимает, Дэнни тыкает в плечо, Пол отстукивает нечто веселое на барабане. Марти извлекает из своего мешка зловеще острый каменный нож дюймов девяти длиной и вкладывает его мне в руку.
- Вот. Держи. Он может тебе пригодиться.
Я смотрю на нож так, словно у меня в руке живая граната.
- Слушай, - говорю я. - Я понятия не имею, как нужно выслеживать и ловить людей.
- Ерунда, - вставляет Би Джи. - Разве это трудно?

Би Джи - архитектор. Пол - поэт. Марти поет лучше Паваротти. Дэнни рисует и вырезает статуэтки. Я считаю их всех своими закадычными приятелями. Всех их с натяжкой можно назвать кроманьонцами. Но не меня.
Тем не менее, они относятся ко мне как к соплеменнику. Мы пятеро - одна шайкалейка. Без них я давно бы свихнулся. Потерявший все, отрезанный от всего, к чему я привык и что знал.
- Ты сильный и быстрый, - говорит Марти. - Справишься.
- И очень умный. Правда, по-своему, - поддакивает Пол. - Умнее его.
Мы совсем за тебя не боимся.
Иногда они говорят со мной снисходительно, как с ребенком. Полагаю, я этого заслуживаю. В конце концов, каждый из них - умелая и талантливая личность, гордая плодами своего труда. Я в их глазах слегка слабоумный, и до сих пор не могу к такому отношению привыкнуть, потому что дома - там, откуда я прибыл - меня тоже считали умелым и опытным.
- Идите со мной, - говорю я Марти. - Ты и Пол. Я сделаю все, что полагается, но хочу, чтобы вы были рядом.
- Нет, - отвечает Марти. - Ты пойдешь один.
- Би Джи? Дэнни?
- Нет, - отвечают они. И их улыбки становятся натянутыми, а глаза ледяными. Внезапно мне перестает здесь нравиться. Быть может, мы и приятели, но идти я должен один. А может, я вообще неправильно понял ситуацию, и мы вовсе не такие уж и большие приятели. Как бы то ни было, мне предстоит пройти своего рода тест. Или ритуал посвящения, инициацию.
Не знаю. Стоило мне начать думать, что они, за исключением нескольких пустяковых различий в обычаях и языках, точно такие же люди, как и мы, как я осознал, насколько они, в сущности, чужие. Не дикари, вовсе нет. Но они даже отдаленно не напоминают современных людей. Они нечто совершенно другое. Их тела и умы - чистейшие Homo sapiens, но их и наши души разделяют двадцать тысяч лет.
- Расскажи мне о людях-стервятниках, - прошу я Сэлли.
- Они как животные, - отвечает она. - Они умеют разговаривать, но уханьем и хмыканьем. Они плохие охотники и едят всякую падаль, если найдут, или же крадут добычу у других.
- От них воняет отбросами, - добавляет Дэнни. - Как от старой кучи мусора, где все сгнило. И они не умеют рисовать или вырезать фигурки.
- А трахаются они вот так, - говорит Марти, хватает ближайшую женщину, ставит ее на четвереньки и изображает, будто заходит в нее сзади. Все смеются, гикают и притоптывают.
- Вот как они ходят, - продолжает урок Би Джи, горбится по-обезьяньи, шаркает ногами и бьет себя кулаками в грудь.
Мне еще много чего рассказывают об уродливых, грубых, тупых, вонючих и отвратительных людях-стервятниках. Какие они грязные, какие примитивные.
Как их беременные женщины носят ребенка в животе двенадцать или тринадцать месяцев, и дети рождаются уже покрытые шерстью и с полным ртом зубов. Все это древние байки, передаваемые из поколения в поколение племенными бардами вроде Пола. Никто из них не видел Стервятника своими глазами, но все дружно ненавидят.
- Они все мертвы, - поясняет Пол. - Мы убили их очень давно, когда перебрались сюда. Должно быть, возле нас бродит дух.
Конечно, я уже догадался, кто он такой. Я никакой не археолог. Я четвертый в нашей семье, закончивший военную академию Вест-Пойнт. Моя область - электроника, компьютеры, физика перемещений во времени.
Археологи развели такую запутанную политическую возню из-за права побывать в прошлом, что в результате никто из них не добился успеха, а отдуваться пришлось военным. Все же меня успели накачать сведениями по археологии в достаточной мере, чтобы я понял - Стервятники есть те, кого мы называем неандертальцами, раса неудачников, проигравшая на скачках эволюции.

Выходит, здесь, в Европе эпохи ледникового периода, и в самом деле прошла война на уничтожение между тугодумами-стервятниками и умными Homo sapiens. Но несколько проигравших, должно быть, уцелело, и один из них Бог знает почему бродит теперь возле нашего поселка.
Теперь мне предстоит найти этого уродливого чужака и поймать его. Или, не исключено, убить. Этого ли от меня хочет Зевс? Обагрить мою голову кровью чужака? Да, они очень цивилизованное племя, хотя охотятся на огромных мохнатых мамонтов и строят дома из их костей. Настолько цивилизованное, что не хотят убивать сами, а посылают на грязную работенку меня.
- А я не думаю, что он стервятник, - говорит Дэнни. - Наверное, он пришел из Наз Глесима. У людей там серые глаза. К тому же, зачем духу понадобилась рыба?
Наз Глесимом они называют земли на северо-востоке, примерно в том месте, где когда-нибудь построят Москву. Даже в палеолите мир разделен на тысячи маленьких наций. Дэнни однажды совершил в одиночку великое путешествие по окрестным землям и приобрел репутацию местного Марко Поло.
- Смотри, чтобы тебя не услышал вождь, - предупреждает его Би Джи. - Он тебе яйца оторвет. К тому же в Наз Глесиме люди не уродливые. Они такие же, как мы, только глаза у них серые.
- Да, это так, - признает Дэнни. - Но все же я думаю...
Пол качает головой. Этот жест тоже очень древний.
- Это дух Стервятника, - настаивает он.
Би Джи смотрит на меня.
- А ты как думаешь, Пумангиап? - Таким именем он меня называет.
- Я? Что я могу об этом знать?
- Ты пришел издалека. Видел когда-нибудь таких людей?
- Да, я видел много уродливых людей. - Люди в этом племени все высокие, худощавые, с темными волосами и такими же глазами, широкими лицами и крепкими скулами. Будь у них зубы получше, получились бы просто красавцы.
- Но о таких я ничего не знаю. Мне нужно его увидеть.
Сэлли приносит новую миску жареной рыбы. Я нежно провожу ладонью по ее обнаженному бедру. В доме из мамонтовых костей никто не носит лишней одежды, потому что вся конструкция хорошо изолирована и в ней тепло даже в разгар зимы. В моих глазах Сэлли самая красивая женщина в племени: высокие крепкие груди, длинные гладкие ноги, живое любознательное лицо. Она была женой человека, которого прошлым летом пришлось убить из-за того, что в него вселились духи. Дэнни, Би Джи и двое других проломили ему голову, убив быстро и милосердно, а потом все племя шесть дней бодрствовало возле тела, приплясывая и завывая. От нее отвернулась удача, поэтому племя и отдало меня Сэлли (или наоборот), рассудив, что на блаженном дурачке вроде меня наверняка лежит благословение богов. Мы с Сэлли воистину обрели друг друга. Когда нас свели, мы были двумя потерянными душами, и каждый из нас помог другому не погрузиться во мрак еще глубже.
- Все будет в порядке, - говорит Би Джи. - Справишься. Боги тебя любят.
- Надеюсь, - отвечаю я.
Ночью мы с Сэлли обнимаем друг друга так, словно каждый из нас понимает - эта ночь может оказаться нашей последней. Сэлли ласкает меня, горячая и нетерпеливая. В костяном доме уединение невозможно, и нас слышат остальные - четыре других пары и множество детей, но нам все равно. В доме темно, и постель из лисьих шкур становится нашим маленьким миром.
Кстати, нет ничего особенного и в том, как эти люди занимаются любовью.
Число возможных способов соединения мужского и женского тела не так уж и велико, и все они, кажется, были изобретены еще в ледниковую эпоху.
На рассвете с первыми лучами солнца я отправляюсь в одиночную охоту на человекастервятника. Выхожу из костяного дома, провожу для удачи ладонью по его странной шершавой стене, и делаю первый шаг.

Поселок протянулся на несколько сотен ярдов вдоль берега холодной быстрой реки. Три круглых костяных дома, где живет большинство из нас, стоят рядком, а чуть в отдалении - четвертый, продолговатый, в котором обитает Зевс со своей семьей. Он также служит святилищем и местным парламентом. Еще дальше виден новый, пятый дом, он строится уже целую неделю. Следом расположены мастерские, где делают орудия и инструменты и скребут шкуры, затем бойня для разделки туш, а рядом с ней - гигантская мусорная куча и целая гора мамонтовых костей для будущих строительных проектов.
На восток от поселка стоит редкий хвойный лес, а за ним начинаются холмы и равнины, где пасутся мамонты и носороги. В реку никто не заходит, потому что вода слишком холодная, а течение очень быстрое, так что река не хуже стены служит нашей западной границей. У меня есть желание когда-нибудь научить соплеменников делать каяки, а заодно попробовать научить их плавать. А еще через пару лет попытаюсь уговорить их срубить несколько деревьев и сделать мост. Интересно, не свалятся ли у них штаны от удивления, когда я предложу все эти полезные штуковины? Они держат меня за идиота, потому что я не разбираюсь в свойствах грязи и замерзшей земли, в оттенках черноты древесного угля и понятия не имею о применении и качестве оленьих рогов, костей, жира, шкур и камня. Они жалеют меня, убогого и ограниченного, но в то же время и любят. Да и боги меня любят.
Так, по крайней мере, думает Би Джи.
Я начал поиски, отправившись вниз по реке, потому что именно там Джинни вчера видела Стервятника. Утреннее солнце в этот осенний день ледниковой эпохи грустным лимончиком висит где-то далеко на небе, но ветра почти нет.
Оттаявшая за лето земля еще мягкая, и я начинаю искать следы. Вечная мерзлота сковала все на глубину пять футов, но верхний слой уже в мае становится упругим, превращаясь к июлю в грязевое месиво. Потом он снова каменеет и к октябрю твердеет не хуже стали. Но в октябре мы уже почти не выходим из домов.
На берегу множество отпечатков ног. Мы ходим в кожаных сандалиях, но многие предпочитают ходить босиком даже сейчас, накануне заморозков. У людей из племени пятки длинные и узкие, с высоким подъемом стопы, но у самой воды возле сетей я отыскал и другие следы - короткие, широкие, почти плоскостопные, с поджатыми кончиками пальцев. Должно быть, это и есть мой неандерталец. Я улыбаюсь и чувствую себя Шерлоком Холмсом.
- Эй, Марти, посмотри, - обращаюсь я к спящему поселку. - Я отыскал след старого уродца. Би Джи? Пол? Дэнни? Посмотрите-ка на меня. Я отыщу его быстрее, чем вам думается.
Все их имена не настоящие. Я просто зову их так - Пол, Марти, Би Джи, Дэнни. Здесь каждый дает другому свой личный набор имен. Марти называет Би Джи Унгклава. Дэнни он зовет Тисбалалаком, а Пола - Шипгамоном. Пол называет Марти Долибогом, а Би Джи - Каламоком. И так далее во всем племени, тонны имен, сотни и сотни всего для сорока или пятидесяти человек. Запутанная система, но у них есть для этого удовлетворяющие их причины. Постепенно к ней привыкаешь.
Человек никогда не открывает другому свое истинное имя, то, которое мать прошептала ему на ухо при рождении. Его не знает даже отец или жена.
Можете положить человеку между ног раскаленные камни, и он все равно не выдаст свое настоящее имя, потому что в противном случае на него сразу накинутся все до единого духи от Корнуолла до Владивостока. В мире полным-полно злых духов, которые ненавидят живых людей и готовы прыгнуть на любого, кто приоткроет им щелочку, и терзать его подобно пиявкам, клопам и любому другому злобному и отвратительному кровососущему паразиту.
Судя по ландшафту, мы живем где-то на территории западной России, возможно, в Польше: плоская, унылая и холодная травянистая степь с редкими дубами, березами и соснами. Разумеется, в ледниковую эпоху так выглядела почти вся Европа, но главное в том, что эти люди строят дома из мамонтовых костей. Это делали только в Восточной Европе, по крайней мере, так утверждают специалисты. Возможно, это древнейшие в мире настоящие дома.
Меня глубоко поразила протяженность этой доисторической эпохи, ее растянутость во времени. Для нас отправиться в Англию и полюбоваться на собор, которому тысяча лет - событие. А люди охотились в этой степи в тридцать раз дольше. Вы можете представить себе тридцать тысяч лет? Для вас Джордж Вашингтон жил невероятно давно, и скоро исполнится триста лет со дня его рождения. Сложите книги стопкой в фут высотой и скажите себе, что эта стопка соответствует времени, прошедшему со дня рождения Вашингтона в 1732 году. Теперь начинайте класть на стопку новые книги.

Когда у вас получится стопа высотой с десятиэтажный дом, это и будет тридцать тысяч лет.
Меня от вас в эту самую минуту отделяет стопка лет почти такой же высоты. Когда мне плохо, когда одиночество, страх, боль и воспоминания обо всем утраченном начинают меня одолевать, мне кажется, что эта стопа лет давит на меня и весит не меньше горы. Я сопротивляюсь, не даю ей меня раздавить. Но вес дьявольски велик, и время от времени он вдавливает меня прямо в промерзшую землю.
Цепочка плоскостопных следов ведет меня на север, в обход мусорной кучи и дальше в сторону леса. Потом я теряю след - он начинает кружить вокруг поселка, возвращается к мусорной куче, потом к бойне, потом вновь к лесу, затем выводит к реке. Я не могу уловить смысла в перемещениях. Кажется, несчастный тупица попросту бродит поблизости, роется в мусоре, отыскивая что-нибудь съедобное, потом вновь уходит, но недалеко, возвращается в надежде поживиться рыбой, украденной из сети, и так далее. Где же он спит?
Полагаю, под открытым небом. Что ж, если верно то, что я вчера узнал, то он волосат, как горилла. Наверное, холод ему нипочем.
Теперь, потеряв след, я получил возможность поразмыслить о своей миссии, и мне становится все тоскливее и тоскливее.
У меня большой каменный нож. Я вышел, чтобы убить. Профессию военного я выбрал давным-давно, но вовсе не из-за желания кого-либо убивать, и уж тем более не в драке лицом к лицу. Наверное, я воображал себя представителем цивилизации, ее защитником, но уж никак не убийцей, крадущимся по лесу с намерением вонзить острый кремневый нож в жалкого бродягу-одиночку.
Но убитым вполне могу оказаться и я. Он дикий, он голодный, испуганный, примитивный. Возможно, он не очень-то умен, но, по крайней мере, оказался достаточно умен, чтобы не умереть молодым, а сюда он явился разодобыть пропитание хитростью и силой. Это его мир, не мой. Я выслеживаю его, а он в это время, возможно, выслеживает меня, и когда мы столкнемся, он станет драться, не соблюдая никаких привычных мне правил. Хороший аргумент, чтобы немедленно вернуться.
С другой стороны, если я вернусь целым и невредимым, а Стервятник будет попрежнему бродить вокруг, Зевс за непослушание повесит мою шкуру на стену костяного дома. Да, мы тут все закадычные приятели, но когда вождь приказывает, следует выполнять приказ, иначе будет хуже. Так было с самого начала истории, и у меня нет причин сомневаться, что здесь все по-другому.
Я просто должен убить стервятника. Выбора у меня нет.
Я не хочу, чтобы меня прикончил в лесу дикарь, равно как не хочу, чтобы меня казнили по решению племенного суда. Я хочу остаться в живых и вернуться в родную эпоху. Я все еще цепляюсь за слабый шанс и надеюсь, что радуга когда-нибудь вернется за мной, вытянет отсюда и предоставит возможность поведать о своих приключениях в те времена, которые я уже привык мысленно называть будущим. Мне хочется написать отчет.
А вам, людям будущего, я хочу сообщить новость о том, что эти обитатели ледниковой эпохи вовсе не считают себя примитивными. Они знают, и знают абсолютно точно, что они и есть венец творения. У них есть язык фактически, два языка, - есть история, музыка, поэзия, технология, искусство и архитектура. Есть религия. Есть законы. Есть образ жизни, оправдавший себя за тысячи лет, и который будет оправдан еще тысячи. Если вы думаете, что здесь только рычат и дерутся, то вы ошибаетесь. Я могу сделать этот мир реальным для вас - если сумею вернуться.
Но даже если мне это не суждено, дел у меня здесь предостаточно. Я хочу выучить их эпосы и записать тексты, чтобы вы когда-нибудь их прочитали.
Хочу научить их делать каяки и мосты, а может, и еще что-нибудь. Хочу завершить строительство костяного дома, которое мы начали на прошлой неделе. Хочу бродить по лесам с моиими приятелями Би Джи, Дэнни, Марти и Полом. Хочу Сэлли. Господи, да ведь у нее от меня могут быть и дети, и тогда я волью свои футуристические гены в генофонд ледниковой эпохи.
И я не хочу умереть сегодня в холодном и унылом доисторическом лесу, пытаясь выполнить дурацкий приказ об убийстве.
Воздух становится теплее, но все же теплым его не назовешь. Я вновь отыскиваю след, или думаю, что отыскал его, и иду на северо-восток, в лес.

За спиной слышатся смех, крики и песни - там строят новый дом, но вскоре я ухожу далеко и перестаю их слышать. Нож я теперь держу в руке, готовый ко всему. Здесь есть волки, а также испуганный получеловек, который может попытаться убить меня прежде, чем я убью его. Я начинаю гадать, какова вероятность того, что я его отыщу. А заодно и о том, сколько времени мне отведено на поиски - несколько часов, день, неделя? Чем я должен питаться?
Как не отморозить ночью задницу? Что скажет или сделает Зевс, если я вернусь с пустыми руками?
Сейчас я брожу наугад. Больше я не считаю себя Шерлоком Холмсом.
Сейчас я с удовольствием помог бы строить костяной дом. Наступает зима, а племя стало слишком большим, чтобы разместиться в четырех имеющихся домах. Би Джи руководит строительством, Марти с Полом поют, читают стихи и играют на барабане и флейте, а еще человек семь выполняют тяжелую работу.
- Складывай челюсти подбородками вниз! - кричит Би Джи, когда я пытаюсь положить челюсть в фундамент, но неправильно. - Подбородком вниз, тупица! Так-то лучше.
Пол отбивает на барабане радостную дробь, аплодируя мне за вторую, удачную попытку. Марти начинает сочинять балладу о моей тупости. Все смеются, но смех доброжелательный.
- А теперь клади туда хребет! - кричит мне Би Джи. Я вытягиваю из огромной кучи длинное бревно мамонтова позвоночника. Кости в куче старые и белые, они пролежали уже немало лет и стали плотными и тяжелыми. - Ну-ка, вставь его туда, да покрепче! Плотнее! Плотнее!
Я пыхчу и отдуваюсь под весом тяжеленной кости, даже немного пошатываюсь, но все же ухитряюсь вставить ее на нужное место и вовремя отскочить - Дэнни и двое других мужчин уже подносят гиганский череп.
Зимние дома - хитроумные и сложные конструкции, и их проектирование и возведение требует истинной гениальности. Не исключено, что Би Джи в эту эпоху - лучший архитектор из всех, каких только знал мир. Он носит с собой костяную пластинку с чертежом дома и постоянно проверяет, правильно ли помощники устанавливали кости, черепа и бивни. Строительного материала у него с избытком. После тридцати тысяч лет охоты на мамонтов тут скопилось достаточно костей, чтобы построить город размером с Лос-Анджелес.
Дома получаются теплыми и уютными. Они круглые и куполообразные, словно большие костяные иглу. Выложенные по окружности черепа мамонтов образуют фундамент, на который хитроумно, "елочкой", укладывают около сотни челюстей - это стены. Крышу делают из шкур, куполом натянутых на закрепленные вверху изогнутные бивни. Всю конструкцию поддерживает деревянный каркас, отверстия в стенах закрывают мелкими костями и замазывают красной глиной. Вход сделан из вкопанных в землю гигантских берцовых костей. Описание дома может показаться вам несколько зловещим, но в нем есть какая-то дикая красота, а когда в него входишь, то сразу забываешь, что снаружи завывают ледяные ветры плейстоцена.
Племя полукочевое и живет охотой и собирательством. Во время короткого двухмесячного лета они бродят по степи, убивают мамонтов, носорогов и мускусных быков, собирают ягоды и орехи, чтобы продержаться зиму. Если я правильно угадал месяц, то уже в августе становится холодно, и племя откочевывает обратно в поселок из костяных домов, охотясь по дороге на оленей. Когда наступает понастоящему плохая погода, они уже готовы переждать зиму, имея шестимесячный запас мяса, сложенный в выкопанные в вечной мерзлоте ямы. Ритмичная, упорядоченная жизнь. У них здесь настоящая община. Мне хочется назвать ее цивилизацией. Но - выслеживая свою человеческую добычу холодным утром - я напоминаю себе, что жизнь здесь суровая и странная. Чужая. Как вы полагаете, быть может я придумал все эти приятельские прозвища только ради сохранения собственного рассудка? Не знаю.
Если мне суждено быть сегодня убитым, то больше всего я стану жалеть о том, что так и не выучил их секретный религиозный язык и не сумел понять длинные исторические саги, которые поют каждый вечер. Они просто не захотели учить меня этому языку. Очевидно, чужакам его знать не полагается.
Эти саги, как сказала мне Сэлли, вобрали в себя огромный перечень всего, что когда-либо происходило: "Илиада", "Одиссея" и "Британская энциклопедия", сведенные воедино; протяженнейший рассказ о богах, царях, людях, войнах, переселениях, исчезнувших империях и великих бедствиях.
Текст настолько велик, а Сэлли пересказывала его настолько кратко, что я получил лишь самое общее понятие о содержании, но, услышав, отчаянно захотел понять. Это подлинная история позабытого мира, летопись племени за тридцать тысяч лет, пересказываемая на забытом языке, и вся она потеряна для нас, как прошлогодние сны.

Если я смогу выучить ее, перевести и записать, то через тысячи лет археологи, возможно, найдут мои записи. Я уже начал описывать этих людей, пояснив предварительно, как попал к ним. Пока что скопилось двадцать табличек, сделанных из той же глины, которую племя использует для изготовления горшков и скульптур, и обожженных в той же ульеобразной печи.
Маленьким костяным ножом на глиняной плитке пишется ужасно медленно.
Обожженные плитки я закапываю под выложенным булыжниками полом дома.
Когда-нибудь, в двадцать первом или двадцать втором веке, из выкопает русский археолог и подскочит от изумления. Но об истории этих людей, их мифах и поэзии я не имею ни малейшего понятия, потому что не знаю второго языка. Ни малейшего.
Полдень наступает и проходит. Я набредаю на куст с глянцевитыми листьями, среди которых висят белые ягоды. Я срываю несколько штук и, поколебавшись секунду, отправляю их в рот. Ягоды чуть-чуть сладкие. Я обираю весь куст, но остаюсь голодным.
Если бы я сейчас был в поселке, то в полдень мы прервали бы работу и перекусили сушеными фруктами и полосками вяленой оленины, запивая их из кувшинов слегка перебродившим фруктовым соком. Полагаю, брожение происходит случайно - просто сок так хранят. Здесь, очевидно, тоже есть дрожжи, и мне хочется попробовать заново изобрести вино и пиво. Глядишь, меня за это еще обожествят. В этом году я изобрел письменность, но сделал это для себя, поэтому они не очень-то заинтерсовались. Полагаю, пиво произведет на них гораздо большее впечатление.
С востока налетает резкий неприятный ветер. Сейчас сентябрь, долгая зима стремительно приближается. За полчаса температура падает на пятнадцать градусов, я начинаю мерзнуть. На мне меховая парка и брюки, но резкий ледяной ветер пронзает их насквозь. Он срывает тонкий подсохший слой почвы и швыряет в лицо пыль. Когда-нибудь эта бледно-желтая пыль укроет тридцатиметровым слоем поселок, а вместе с ним Би Джи, Марти, Дэнни и Пола. Вероятно, и меня тоже.
Вскоре работа на сегодня закончится. Если не помешают ранние бураны, то через восемь-десять дней строительство дома завершится. Я уже представляю, как Пол шесть раз от души лупит по барабану, заводя всех, и его соплеменники, радостно вопя, наперегонки несутся ко входу в новый дом. Они тут все веселые - подпрыгивают, кричат, поют, игриво тычут друг друга, напропалую хвастают тем, каких богинь трахали и каких носорогов убивали на охоте. Но они далеко не дети. По моим прикидкам средний возраст - лет двадцать пять, старшим мужчинам около тридцати. Кажется, продолжительности жизни здесь лет сорок пять. Мне тридцать четыре года, и у меня в Иллинойсе живет бабушка. Здесь этому вряд ли кто-нибудь поверит. Тот, кого я называю Зевс, самый старый и богатый мужчина, выглядит на пятьдесят три, но на самом деле он, вероятно, моложе. Его считают любимцем богов, потому что он прожил так много. По характеру он вспыльчивый старикан, но все еще полон прыти и энергии, и хвастает тем, что даже в таком возрасте всю ночь не дает скучать двум своим женам. Народ здесь крепкий и здоровый. Жизнь у них тяжелая, но они об этом не знают, и поэтому их души не очерствели.
Следующим летом обязательно попробую угостить их пивом - если доживу и сумею воссоздать технологию. Наверняка получится замечательная вечеринка.
Иногда я никак не могу отделаться от ощущения, что в моем времени про меня забыли. Знаю, что это ощущение иррационально, и в прошлом я затерялся совершенно случайно. Но время от времени, когда я представляю, что в 2013 году люди просто пожали плечами и забыли обо мне, когда эксперимент не удался, меня охватывает гнев, который я с трудом подавляю. Я профессионально подготовленный крутой парень, но меня забросило на двадцать тысяч лет от дома, и временами боль становится невыносимой.
Возможно, в пиве я не найду утешения, и мне требуется что-нибудь покрепче вроде самогона. Сварганю какое-нибудь пойло, и тогда мне хоть немного полегчает, когда начнут прорываться гнев и по-настоящему тяжелая обида.
Полагаю, сперва племя воспринимало меня как идиота. Конечно же, я был потрясен. Путешествие во времени оказалось куда более жестоким, чем мы считали после экспериментов с кроликами и черепахами.
Я появился в прошлом голым, ошеломленным, моргая и задыхаясь. Кружилась голова, меня мутило. В воздухе стоял какой-то кисловато-горький запах - ну кто мог предположить, что воздух в прошлом будет пахнуть иначе? - и оказался настолько холодным, что обжег мне ноздри. Я сразу понял, что очутился не в благословенной Франции времен кроманьонцев, а намного восточнее, на более суровых территориях. Поначалу я еще видел радужное свечение кольца Зеллера, но оно быстро меркло и вскоре погасло.

Племя наткнулось на меня десять минут спустя, совершенно случайно. Я мог бродить здесь месяцами, видя только оленей и бизонов. Мог замерзнуть, мог умереть с голода. Но мне повезло. Те, кого я потом назову Би Джи, Дэнни, Марти и Полом, охотились неподалеку от того места, где я свалился с неба, и внезапно заметили меня. Слава Богу, они не видели моего появления, иначе решили бы, что я существо сверхъестественное и стали бы ждать от меня чуда, а я не умею творить чудеса. Вместо этого они приняли меня за какого-то несчастного придурка, который забрел настолько далеко от дома, что уже не помнит, кто он такой. В сущности, они оказались совершенно правы.
Должно быть, я показался им почти безнадежным идиотом. Я не говорил на их или любом знакомом им языке. У меня не было оружия. Я понятия не имел о том, как сделать из кремня орудие, сшить меховую парку, соорудить западню для волка или загнать в ловушку стадо мамонтов. Я не знал ничего, не имел ни единого полезного навыка. Но вместо того, чтобы проткнуть меня на месте копьем, они отвели меня в поселок, накормили, одели и научили своему языку. Обнимали меня за плечи и говорили, какой я отличный парень. Сделали меня одним из них. Это было полтора года назад. Я для них нечто вроде блаженного дурачка, священный идиот.
Предполагалось, что я останусь в прошлом всего на четыре дня, а затем радуга "эффекта Зеллера" вспыхнет вновь и вернет меня домой. Разумеется, через несколько недель я догадался, что в будущем что-то пошло не так, эксперимент оказался неудачным, а мне, вполне вероятно, уже никогда не попасть домой. Подобный риск имелся всегда. Что ж, я здесь, и останусь здесь. Сперва, когда до меня окончательно дошла истина, были жалящая боль, гнев и, полагаю, печаль. Ныне осталась лишь глухая тоска, которая всегда со мной.
Во второй половине дня я натыкаюсь на человека-стервятника. Это чистое и откровенное везение. След его я давно потерял - лесная подстилка здесь усыпана мягкими сосновыми иголками, а я недостаточно опытный охотник, чтобы отличить в таких условиях один след от другого, - и я бесцельно бродил по лесу, пока не заметил сломанные ветки, потом почуял дымок, поднялся, следуя за этим запахом, ярдов двадцать или тридцать по склону пологого холма, и вот он: сидит на корточках возле костерка из торопливо накиданных хворостинок и жарит на зеленом прутике пару куропаток. Может, он и стервятник, но коли говорить об умении ловить куропаток, то здесь он опытнее меня.
Он и в самом деле уродлив. Джинни вовсе не преувеличивала.
Голова у него огромная, сильно скошенная назад. Рот напоминает звериную пасть, подбородок едва заметен, косой лоб переходит в огромные, как у обезьяны, надбровные валики. Волосы как солома, они растут по всему телу, но мохнатым его не назовешь - он не более волосат, чем многие из людей, которых я знал. Глаза у него серые, верно; маленькие и глубоко посаженные.
Тело низкое и широкое, как у штангиста-олимпийца. Вся его одежда состоит из обрывка шкуры на поясе. Это самый что ни на есть настоящий неандерталец, только что из учебника, и когда я его разглядываю, по спине у меня пробегает холодок, словно до этой минуты я не верил до конца, что попал на двадцать тысяч лет в прошлое, и лишь сейчас, разрази меня гром, эта мысль окончательно обрела реальность.
Он принюхивается, улавливает мой запах, принесенный ветром, и его огромные брови сходятся, а тело напрягается. Он смотрит на меня, изучает, оценивает. В лесу очень тихо, и мы, исконные враги, стоим лицом к лицу.
Никогда прежде я не испытывал такого чувства.
Нас разделяет футов двадцать. Я ощущаю его запах, а он - мой, и оба мы пахнем страхом. Никак не могу предугадать его действия. Он слегка покачивается впередназад, словно готовится вскочить и напасть. Или убежать.
Но не делает ни того, ни другого. Первый момент напряженности проходит, он расслабляется. Он не пытается напасть, не собирается и убегать. Он просто сидит, терпеливо и устало, смотрит на меня и ждет моих действий. А я гадаю, уж не дурачит ли он меня, готовясь внезапно напасть.
Я настолько замерз, проголодался и устал, что начинаю сомневаться, смогу ли убить его, если он подойдет ко мне. На какое-то время меня это перестает волновать.
Потом мне становится смешно - надо же, жду проницательности и хитрости от неандертальца. Проходит неуловимое мгновение, и он больше не кажется мне угрозой. Да, он не красавец, но и не демон, просто уродливый коренастый человек, одиноко сидящий в холодном лесу.

И еще я знаю наверняка, что не стану пытаться убить его. Не потому что он настолько страшный, а как раз наоборот.
- Меня послали убить тебя, - говорю я, показывая каменный нож.
Он не сводит с меня глаз. С тем же успехом я мог говорить на английском или санскрите.
- Но я не стану этого делать, - продолжаю я. - Вот главное, что тебе следует знать. До сих пор я никого не убивал, и не собираюсь открывать счет убийством совершенно незнакомого человека. Ты меня понял?
Он произносит что-то в ответ. Говорит он тихо и неразборчиво, но мне ясно, что язык его мне совершенно незнаком.
- Я не понимаю того, что ты мне говоришь, а ты не понимаешь меня. Так что мы в равном положении.
Я подхожу к нему на пару шагов. Нож все еще у меня в руке. Он не шевелится. Теперь я вижу, что он безоружен, и хотя он очень силен и наверняка способен за считанные секунды оторвать мне руки, я все же успею опередить его и ударить ножом. Я указываю на север, в противоположную от поселка сторону, и взмахиваю вытянутой рукой.
- Ты умно поступил, направившись в эту сторону, - произношу я очень медленно и громко, как будто так он поймет мои слова. - Уходи из наших мест. Иначе тебя убьют. Понимаешь? Capisce? Verstehen Sie? Уходи.
Сматывайся. Я не убью тебя, но другие убьют.
Я опять жестикулирую, пытаясь красноречмвой пантомимой указать ему путь на север. Он смотрит на меня. Смотрит на нож. Его огромные ноздри-пещеры расширяются и трепещут. На мгновение мне кажется, что я ошибся в нем как последний идиот, и он просто выгадывал время, чтобы прыгнуть на меня, едва я кончу говорить.
А потом он оторвал кусок мяса от жареной куропатки и протянул его мне.
- Я пришел убить тебя, а ты со мной делишься едой?
Он не опускает руки. Взятка? Или он умоляет не убивать его?
- Не могу. Я пришел убить тебя. Послушай, я сейчас повернусь и уйду, хорошо? Если меня спросят, то я тебя не видел.
Он помахивает куском мяса, и у меня начинают течь слюнки, словно мне предлагают фаршированного фазана. Нет, и еще раз нет. Я не могу лишить его обеда. Я тыкаю пальцем в него, потом на север и еще раз пытаюсь ему втолковать, чтобы он не попадался никому на глаза. Потом поворачиваюсь и делаю первый шаг. А вдруг он сейчас вскочит, набросится на меня сзади и задушит?
Пять шагов, десять. Я слышу, как он шевелится у меня за спиной.
Вот и все. Теперь нам придется драться.
Я резко оборачиваюсь с ножом наизготовку. Он смотрит печальными глазами на нож, а в руке у него все еще зажат кусок мяса. Он твердо решил отдать его мне.
- Господи, - доходит до меня. - Да ты просто одинок...
Он что-то тихо и невнятно бормочет на своем языке и протягивает мне мясо. Я беру его и быстро проглатываю, хотя оно еще полусырое. От спешки я едва не давлюсь. Он улыбается. Мне все равно как он выглядит, но если кто-то улыбается и делится едой, то для меня он человек. Я улыбаюсь в ответ. Зевс меня убьет. Мы садимся рядышком, ждем, пока поджарится вторая куропатка, потом молча делим ее пополам. Заметив, что ему трудно оторвать от тушки крыло, я протягиваю ему нож. Он неуклюже отрезает крыло и возвращает нож.
Когда все съедено, я поднимаюсь и говорю:
- Теперь я ухожу. И очень желаю тебе добраться до холмов быстрее, чем тебя поймают.
Потом поворачиваюсь и ухожу.

А он идет за мной. Словно пес, только что отыскавший нового хозяина.
Вот так я и прихожу с ним в поселок. Избавиться от него попросту невозможно, разве что избить, но этого я делать не собираюсь. Когда мы выходим из леса, по моему телу прокатывается волна тошнотворной слабости.
Сперва я думаю, что это просится обратно полусырая куропатка, но потом понимаю - нет, это самый обычный страх, потому что Стервятник явно намерен оставаться со мной до самого конца, а конец мне светит невеселый. Я уже представляю себе пылающие глаза Зевса, его гневный оскал. Оскорбленный вождь ледниковой эпохи в припадке ярости. А раз я не справился с делом, они закончат его за меня. Убьют его, а возможно и меня, потому что я продемонстрировал себя в роли опасного идиота, приводящего домой каждого врага, которого его послали убить.
- Придурок ты несчастный, - говорю я неандертальцу. - Зря ты за мной увязался.
Он вновь улыбается. Ты ведь ни хрена не понимаешь, верно, приятель?
Мы проходим мимо мусорной кучи, потом мимо бойни. Би Джи и его команда строят новый дом. Би Джи поднимает голову, видит меня, и его глаза блестят от изумления.
Он толкает Марти, Марти толкает Пола, а тот хлопает по плечу Дэнни. Они тычут пальцами в меня и неандертальца. Переглядываются. Открывают рты, но ничего не говорят. Перешептываются, покачивают головами. Слегка пятятся, потом окружают нас и пялятся, разинув рты.
Боже, начинается...
Представляю, о чем они думают. Они думают, что я окончательно свихнулся. Пригласил духа в гости пообедать. А если не духа, то врага, которого полагалось убить. Думают, что я законченный сумасшедший, полный идиот, и что теперь им придется самим завершать грязную работу, на которую у меня не хватило ума. И я гадаю, стану ли я защищать от них неандертальца, и если да, то как это будет происходить? Мне что, накидываться на всех четверых разом? А потом извиваться на земле, когда четыре моих закадычных приятеля навалятся и пришлепнут меня к вечной мерзлоте? Да. Если они меня вынудят, клянусь, я так и поступлю. И выпущу им кишки длинным каменным ножом Марти, если они попробуют сделать что-нибудь со мной или c неандертальцем.
Я не хочу об этом думать. Я вообще ни о чем подобном думать не хочу.
Потом Марти показывает пальцем, хлопает в ладоши и подпрыгивает на три фута.
- Эй! - вопит он. - Посмотрите-ка! Он привел с собой духа!
И они набрасываются на меня, все четверо - окружают, смыкают тесное кольцо, молотят. Я даже не могу пустить в ход нож, все происходит слишком быстро. Я делаю все, что в моих силах локтями, коленями и даже зубами. Но они лупят меня со всех сторон - ладонями по ребрам, руками по спине. У меня перехватывает дыхание, и я едва не падаю, когда на меня со всех сторон обрушивается боль. Я собираю все силы, чтобы не рухнуть, и думаю о том, как глупо умирать забитым до смерти пещерными людьми за двадцать тысяч лет до рождения Христа.
По после первых нескольких секунд я чувствую, как их азарт немного стихает, ухитряюсь немного их растолкать и даже от души врезать Полу. Тот катится по земле с разбитой в кровь губой, я разворачиваюсь к Би Джи и начинаю обрабатывать его, решив оставить Марти на закуску. И тут понимаю, что они больше не дерутся со мной, да и вообще, по сути, не нападали.
До меня доходит, что, хлопая меня, они улыбались и хохотали, что глаза их были полны веселья и любви, и что если бы они и в самом деле захотели меня убить, то шутя справились бы с делом за считанные секунды.
Они просто веселились. Может, и грубовато, зато от души.
Потом они расступаются, и мы все стоим, тяжело дыша и потирая ушибы и ссадины. Меня вновь мутит, но я сдерживаюсь.
- Ты привел с собой духа, - повторяет Марти.
- Не духа, - возражаю я. - Он настоящий.
- Не дух?

- Нет, не дух. Он живой. Он сам пошел за мной следом.
- Представляете! - восклицает Би Джи. - Живой! Пришел следом! Взял и пришел с ним прямо к нам! - Он поворачивается к Полу, глаза его блестят, и мне на секунду кажется, что сейчас они набросятся на меня снова. Если они это сделают, вряд ли я сумею отбиться. Но он говорит: - Сегодня вечером должна прозвучать новая песня. Тут особый случай.
- Надо отыскать вождя, - говорит Дэнни и убегает.
- Послушайте, мне очень жаль, - говорю я. - Я знаю, чего хотел от меня вождь. Но я не смог этого сделать.
- Что сделать? - спрашивает Би Джи.
- Ты о чем говоришь? - удивляется Пол.
- Убить его. Он просто сидел у костра, жарил двух куропаток, предложил мне кусок, и я... - Убить его? - переспрашивает Би Джи. - Ты собирался его убить?
- Разве я не должен был...
Он смотрит на меня выпученными глазами и собирается что-то сказать, но прибегает Зевс, а вместе с ним почти все племя, включая женщин и детей, и они захлестывают нас волной. Радостно крича, вопя и приплясывая, они с хохотом тузят меня, выплескивая свою радость. Потом окружают неандертальца и дружно размахивают руками. Да, это праздник. Даже Зевс ухмыляется. Марти затягивает песню, Пол ударяет в барабан, а Зевс подходит ко мне и стискивает в объятиях, словно большой старый медведь.
- Я все неправильно понял, так ведь? - спрашиваю я позднее Би Джи. - Вы мне, разумеется, устроили испытание. Но только не моих охотничьих способностей.
Он смотрит на меня непонимающе и молчит. И это Би Джи, чей разум архитектора схватывает все на лету?
- Вы хотели проверить, действительно ли я человек, верно? Способен ли я на сочувствие, смогу ли я обращаться с незнакомцем так, как обращались со мной?
Пустые взгляды. Бесстрастные лица.
- Марти? Пол?
Они пожимают плечами. Постукивают себя по лбу: жест старый, как мир.
Меня что, разыгрывают? Не знаю. Но я уверен в своей правоте. Если бы я убил неандертальца, они почти наверняка убили бы меня. Вот в чем суть. Я должен поверить, что суть именно в этом. Я мысленно поздравлял их с тем, что они вовсе не такие дикари, какими я их представлял, а они все это время гадали, насколько силен дикарь во мне. Они проверяли глубину моей человечности, и я выдержал испытание. Наконец и они увидели, что я тоже цивилизованный человек.
Во всяком случае, человек-стервятник теперь живет с нами. Не как член племени, разумеется, а как своего рода священная игрушка, ручной шимпанзе.
Вполне возможно, он последний неандерталец - или один из последних, и хотя в глазах племени он существо придурковатое, грязное и вызывающее сочувствие, его никто не обижает. Для них он жалкий немытый дикарь, который приносит удачу, если с ним хорошо обращаться. Он отпугивает духов.
Черт, уж не из-за этого ли и меня приняли в племя?
Что касается меня, то я давно уже расстался с надеждой на возвращение.
Радуга Зеллера никогда не перенесет меня домой, в этом я уверен. Ну и пусть. Я уже изменился, и эти изменения меня устраивают.
Вчера мы закончили новый дом, и Би Джи доверил мне установить на место последний бивень - тот, который они называют костью духов, она не дает злым духам проникнуть в дом. Очевидно, мне оказали большую честь. Потом четверо мужчин спели "Песнь дома" - нечто вроде посвящения. Как и все их песни, она прозвучала на древнем языке, тайном и священном. Я не мог петь вместе с ними, не зная слов, но что-то подпевал, и, кажется, весьма успешно.
Я сказал всем, что когда мы построим следующий дом, я сделаю пиво и мы сможем отметить это событие как полагается.

Конечно же, они не поняли о чем я говорю, но вид у них был весьма довольный.
А завтра, как сказал мне Пол, он начнет учить меня другому языку.
Секретному. Который позволено знать только соплеменникам.
Роберт Силверберг Ловушка
Пер. - А. Жаворонков. - _
14, третьего месяца, 2217 года.
Увидеть деревья-капризки в нашей долине можно уже повсюду. До чего ж они красивы! Только представьте: изящные хрупкие ветви, увенчанные очаровательными розовыми цветками, грациозно покачиваются, сносимая ветром пыльца местами устилает землю золотистыми сугробами, а мускусный аромат напоминает все самое приятное, что доводилось вам нюхать в жизни прежде.
Новые побеги капризок вырастают, точно по мановению волшебной палочки, в считанные часы. Дюжина здесь, другая там. Распространяются с быстротой лесного пожара, с неотвратимостью стихийного бедствия.
- Вселенная, - говаривал бывало мой папаша, - обязательно убьет тебя, дашь ли ты ей шанс, или нет. Везде и всюду людей подстерегают ловушки.
Ловушка в столь благословенном крае, как наша долина? Что-то не верится. Почва здесь плодородная, климат круглый год мягкий, и ежедневно после полудня дует теплый южный бриз. Правда, здесь дождей выпадает маловато, но зато вдоволь грунтовых вод. И самое главное, местные туземцы совершенно невоинственны.
- Слишком уж житье здесь легкое и беззаботное, - сказал бы, наверное, на это мой папаша. - Ищи скрытую ловушку.
Скрытую ловушку? Но существует ли она?
Что ж, поживем - увидим.
16, третьего месяца, 2217 года.
Мы - обычные фермеры, отказавшиеся гнуть спины в мирах, где вся земля давнымдавно поделена. Мы в поте лица пашем местную серую почву ради того, чтобы наши пра-правнуки непременно стали здешними баронами и герцогами.
Конечно, испокон веков здесь живут привидки, но они спокойные, миролюбивые, и им, вроде бы, нет дела до закладываемых тут графств и герцогств. Поэтому мы преспокойно прокладывали тут дорогу и перерабатывали местные минералы и растения в насыщенный питательными веществами торф.
Но спокойной жизни неожиданно пришел конец! Отыскалась-таки проклятая скрытая ловушка - растения-капризки...
Первую капризку посадила Хелин Ганнетт. Та самая Ганнетт, которую по праву зовут Зеленой. Еще бы, ведь под ее опекой расцветают даже безнадежно увядшие цветы и сухие ветки.
Поначалу капризка была чинным, почти сферическим, в обхват взрослого мужчины кустом не выше десятилетнего ребенка. Гладкие розовые тонкие стебли с виднеющейся под полупрозрачной корой красной сердцевиной изящно обвивали друг друга, между бирюзовыми листьями в форме подков там и здесь набухали бутоны. Хелин посадила капризку среди полусотни иных местных растений перед входной дверью своего дома. Все растения у нее были тщательно ухожены: каждое глубоко посажено в темный песчаный грунт, вокруг основания ствола насыпана горка земли, препятствующая испарению влаги.
Ничего не скажешь, дотошный садовник - наша Хелин.
- Как ты назвала свое растение? - спросила у нее как-то моя супруга.
- Капризкой.
- Почему именно капризкой?
- Да потому, что посадила я ее, повинуясь минутному капризу. Гляди, как оно быстро растет.

Капризка, действительно, росла как на дрожжах. Высаженный Хелин черенок был всего лишь с руку длиной. За ночь черенок пустил корни. Через три дня на нем появились ветви. Еще через неделю он уже рос на глазах.
Куст-монстр. Напасть, выглядящая безобидным растением.
- У тебя дар, - сказала Хелин моя жена. - Что бы ты ни посадила, все растет и дает обильные плоды.
- Да какой там дар, - потупив взор, не согласилась Хелин. - Помни лишь, что растения живые. Люби их, заботься о них, и они потянутся к свету.
Через несколько дней метрах в тридцати от первой капризки у дома Ника и Натали Вонг, что через дорогу, к свету потянулась вторая капризка.
Поначалу побег был малюсеньким, миловидным, но, едва пробившись из под земли, пошел в рост, как сумасшедший, и через неделю уже был такого же размера, как и капризка у дома Хелин, хотя о нем, конечно, никто не заботился и никто не поливал. Не те это люди - Вонги.
- Должно быть, моя капризка дала побег, - предположила Хелин. - Поразительная приспособленность к жизни. Всего двух недель отроду, а уже пускает побеги.
Достигнув трех метров высоты, собственная капризка Хелин зацвела.
Напоминающие рои светлячков гроздья цветов на концах веток имели столь интенсивную окраску, что, казалось, от них исходит тепло, и даже после заката солнца в призрачном свете трех лун их было видно по крайней мере за квартал.
То, что капризка Хелин зацвела, я узнал от жены, и, улучив свободную минуту, пошел ею полюбоваться. Основывать поселение, поверьте уж мне на слово, даже в таком гостеприимном мире как наш - работа не из легких, свободного времени почти не остается, но я все же выкроил часок перед сном. На крыльце дома Хелин сидел четверо привидок - самец, две саночки и один двухполый. Встретив меня холодными рыбьими улыбками, они вновь уставились на цветущую капризку. Никогда толком не разберешь, что у привидок на уме, но эти сейчас были явно зачарованы кустом.
Так мы сидели и молчали. Через минуту двухполый повернулся ко мне и, разевая не в такт словам беззубый рот, спросил:
- Красивый куст, как по-вашему?
- Да, - подтвердил я. - Красивый.
- И мы находим его красивым.
- Приятно, что мы думаем одинаково.
- И цветы очень красивые.
- Да, очень красивые.
- Очень, очень красивые.
Внешне привидки не очень-то симпатичны - низенькие, склизкие, бледнозеленые, почти прозрачные кальмары, передвигающиеся по суше на многочисленных щупальцах. Дружелюбными их не назовешь, но во всяком случае, они миролюбивы и вежливы, и нашей высадке и дальнейшему расселению по своим землям не препятствовали. Что они думают о нас, никому не ведомо.
В их убогом представлении, мы, скорее всего, боги, сошедшие с небес в огненных колесницах. При нашем появлении они поспешно отступили на восток и, наверняка, нашли там себе новые земли. Время от времени они появляются в городе, глазеют на все и вся, изредка заговаривают с нами. На англике они изъясняются вполне сносно. Сказались, видимо, врожденные способности к звукоподражательству.
Еще минут пять-десять я и привидки сидели на крыльце и любовались цветущей капризкой, сравнявшейся уже высотой с домом Хелин. Меня поразило, что при малейшем дуновении ветра из раскрывшихся цветков густыми облаками вылетает пыльца. Цветочный аромат очаровывал. Сначала он мне напомнил духи, которыми много лет назад пользовалась моя мать, затем - аромат молодого, недобродившего вина, а еще через минуту я будто ткнулся носом между грудями жены сразу после того, как она приняла ванну.
Вскоре всего в квартале от городской площади появилась третья капризка.

Затем поблизости - четвертая. Пятая. Через день их повылазило столько, что мы сбились со счету.
Тогда-то и начались неприятности. Поначалу, не слишком серьезные. Цветы на капризках опали, и на их месте завязались ярко-красные стручки.
Несколько солнечных дней, и стручки выросли и начали с оглушительным грохотом взрываться, разбрасывая, словно картечь, на десятки метров вокруг семена с острыми кромками. Семена, едва коснувшись земли, прорастали.
Прежде, чем мы догадались носить пластиковые кольчуги и шлемы, пострадало одиннадцать человек, а Сэм Кингстон даже лишился правого глаза.
Листья на отцветших капризках, притерпев химическое изменение, наполнились концентрированной серной кислотой. При малейшем ветерке они облетали и кружили в воздухе, точно снопы искр. Если такой лист даже слегка касался кожи, то ожоги не проходили неделями.
За несколько дней с капризок облетели все жгучие листья, и тут же выросли новые. Эти были крупнее и мясистой прежних, а с их кончиков то и дело опадали белые кристаллы. Тогда-то на городскую площадь, точно угорелая, примчалась Хелин и заголосила:
- Весь мой сад умирает! Гибнут все растения! Все, кроме капризок!
Кристаллы оказались гидроокисью натрия - едким натром. Капризки, извлекая это вещество из грунтовых вод, накапливали его в специальных полостях стволов, и падающие с листьев кристаллы вскоре превращали землю вокруг в щелочную пустыню, где расти могли только капризки.
В долине тогда развелось уже сотни и сотни капризок. Они были повсюду перед жилыми домами и амбарами, вдоль улиц и в парке... Появились они и за городом, поначалу только по краям полей, но белая зона смерти, ширясь день ото дня, вытесняла земные растения.
- Выкорчуем их, - предложил я на общем собрании.
Меня тут же поддержал Майк Зуков, а затем и все остальные жители городка. Мы вышли на улицы с тепловыми колунами и бензопилами и, начав с капризки Хелин, через три часа свалили их не меньше двух десятков.
За нами пристально наблюдали привидки.
- Они же потешаются над нами, - заявил вдруг Бад Гласник.
- С чего ты взял? - поинтересовался у него я. - Неужели прочитал на их плоских физиономиях?
- Нет, но...
Вскоре мы обнаружили, что опасность представляют не столько сами капризки, сколько из бесчисленные корни. Корни, уходя на глубину пятидесяти, а порой даже и ста метров, добирались до грунтовых вод.
Выкопать их оттуда не было никакой возможности. Ствол можно было спилить или срубить, но всего через час-другой на пеньке появлялись молодые побеги, а если же мы выкорчевывали и пенек, то ветки вырастали их оставшихся в земле обрубках корней, порой даже - метрах в тридцати от уничтоженной капризки.
К тому же, приходилось быть предельно внимательными с каждой щепочкой.
У оброненной на влажный грунт щепки в палец длиной, а то и у кусочка коры, вскоре вырастали корешки. Подбирать щепки мы поручили детям, но, как они ни старались, все равно пропускали из каждых пяти одну щепку, и к утру превращать нашу плодородную долину в пустыню своим старшим сестрам и братьям помогали уже тысячи молоденьких капризок.
- Как получилось, что до сих пор вся ваша планета не покрыта сплошными зарослями капризок? - спросил я у старшего на вид привидка. - Как вы ухитряетесь избавляться от них?
- Да легче легкого, - ответил тот. - Как только поблизости от нас появляются капризки, мы напускаем на них жуков хугу, и жуки в мгновение ока поедают капризок. Хугу очень любят есть капризок.

Конечно "хугу" было не совсем точное название жуков, но человеческий язык не в состоянии воспроизвести звуки, которые издал убеленный сединой привидка. Хотя "хугу" очень похоже на то, что он сказал.
Идея скормить капризок жукам хугу всем сразу же пришлась по сердцу.
Загвоздка заключалась лишь в том, что в нашей долине хугу отродясь не водились. Хотя привидки, судя по всему, не имели ничего против капризок, но, опечаленные увяданием наших садов, полей и парков, милостиво согласились совершить паломничество в Священную Землю Глопглип, где обитали хугу, и принести нескольких сюда. Священная Земля, конечно, называлась вовсе не Глопглип, но весьма и весьма похоже.
Либо Священная Земля Глопглип находится на другом конце континента, либо привидки не особо спешат. Жуков хугу мы дожидаемся уже давненько.
Капризки меж тем времени даром не теряли: отравив едким натром верхний плодородный слой почвы и осушив до последней капли грунтовые воды, они превратили всю нашу, некогда зеленую цветущую долину, в белую щелочную пустыню - идеальную для себя среду обитания, и теперь, куда ни кинешь взгляд, всюду увидишь лишь море колышащихся на ветру розовых цветов, гладкие, сияющие, точно древний фарфор, стволы да прорастающие из земли побеги капризок. Красотища, от которой на куски разрывается сердце.
23, шестого месяца, 2217 года.
Паломники наконец-то вернулись из Священной Земли Глопглип с дюжиной больших плетеных бутылей. В бутылях находились самые безобразные из когда-либо созданных Господом тварей - длиной со средний палец насекомые с желтыми ядовитыми скорпионьими хвостами, острыми, как бритвы, блестящими, ярко-красными жалами и зелеными, светящимися в сумерках глазищами навыкате. Кроме того, что жуки хугу безобразны, они еще и невероятно прожорливы. Смысл их существования - пожирание, а пожирают они, на наше счастье, капризок.
Жуки сразу же дружно взялись за дело. Расправляться с очередной капризкой они начинают с листьев, затем принимаются за ветки, а, сожрав ствол до основания, не останавливаясь, вгрызаются в корни. Поглотив растение до последней молекулы, откладывают глубоко под землей яйца, а через считанные дни на свет выползает новое поколение хугу и тут же набрасывается на капризок.
За первую неделю жуки сожрали всех капризок в восточной части долины от пограничной линии до центра города и двинулись ежечасно разрастающейся армией к западу, а уже третье поколение жуков достигло границ полей.
Глядишь на них и чувствуешь на спине холодные мурашки. Радует лишь мысль, что жуки хугу обречены. Подъев последнюю капризку, они неминуемо вымрут с голода. Большинство городских районов уже полностью очищено от проклятых растений, но стоит здесь только пробиться молодому побегу капризки, как жуки тут же возвращаются и приканчивают его.
Без капризок долина выглядит совершенно опустошенной. К счастью, недавно прошедший дождь смыл корку гидроокиси натрия, и сразу же то тут, то там из под земли потянулись зеленые ростки обычных земных растений.
Мы чуть ли не круглые сутки отсиживаемся по домам, ждем окончания расправы с капризками. Оно и понятно! Кому ж охота оказаться снаружи, когда там свирепствуют армии ненасытных жуков хугу? Мы благодарны жукам за то, что они нещадно изничтожают капризок, но их вид нам вовсе не по душе.
Если честно, то мы даже слегка их побаиваемся и оттого терпеливо ждем, когда, съев последнюю капризку, жуки хугу либо вымрут, либо отправятся на поиски новых пастбищ. Скорее бы уж!
Из-за проклятых капризок потерян весь урожай этого сезона, а запасы нашей пищи тают на глазах. Уверен, что мы быстро бы восполнили потерянное, если бы вернулись в ближайшее время к привычным работам в полях. Вопрос в том, прикончат ли хугу капризок прежде, чем нас прикончит голод.
18, восьмого месяца, 2217 года.
Вчера прошел самый обильный дождь со времени нашего прибытия на эту планету. Стоит великолепная для урожая погода, беда только в том, что поля пусты.
Ни единой капризки уже не осталось, но жуки хугу по-прежнему здесь. И они чертовски голодны.

- Не ты ли уверял, что жуки хугу не едят ничего, кроме капризок? подозрительно щурясь, спросил у меня Бад Гласник.
- Так, вроде бы, говорили привидки, - ответил я.
- Но случилось иначе, - хмуро пробурчал Билл Ганнетт.
- Да, - подтвердил я. - Случилось иначе.
Случилось так, что, покончив со своей основной задачей, жуки хугу принялись за растения, выросшие на месте капризок. Растеньиц выросло немного, и ненасытные жуки набрасываются на все, что только им попадается.
Прежде, чем мы догадались наглухо запечатать свои амбары, ненасытные жуки сожрали большую часть наших запасов посевного зерна, а затем съели трех котов и почти всех собак в городе. Они даже напали на Майка Зукова и отхватили у него такой приличный кусок икры на левой ноге, что бедняга сразу же загремел на стол хирурга.
Достоверно известно, что жуков отпугивают огнеметы. Но, к сожалению, ненадолго. Мы испробовали все имеющиеся у нас яды, но дозы, которые бы не отравили на годы земли, хугу не берут. Оттого мы сидим, запершись в собственных домах, а вокруг, щелкая жалами, шныряют проклятые жуки, карабкаются по стенам, выискивают малейшие щелки, стремясь добраться до нас.
Встает законный вопрос: едят ли жуки хугу привидок? Если не едят, то почему?
Подозреваю, что привидки, заранее зная, что из себя представляют жуки хугу, все же принесли их из Священной Земли Глопглип и выпустили вблизи собственных земель.
Завтра, с утра пораньше, я с Уиллом Нордлундом и Бриайсом Фолком, закутавшись поплотнее в толстые одежды, отправимся на тракторе в земли туземцев. Если мы отыщем привидок, то непременно дознаемся, как избавиться от жуков хугу после того, как те покончили с капризками.
29, восьмого месяца, 2217 года.
- Да, да, конечно, - заявили нам привидки в один голос. - У жуков хугу есть заклятый враг. Птицы джуджуб с удовольствием едят жуков хугу.
Птицы на туземном языке, конечно же, назывались не джуджуб, а несколько иначе, но весьма похоже на джуджуб.
Я спросил:
- А где нам достать хотя бы одну пару птиц джуджуб?
- Эти птицы обитают только в Священной Земле Глопглип, - ответили привидки.
Уилл Нордлунд, достав из кармана карту, попросил:
- Покажите, где расположена Священная Земля Глопглип.
- Нет! Нет! - поспешно завопили привидки. - Глопглип - Священная Земля.
Непосвященным туда пути нет.
- Но нам позарез нужны птицы джуджуб, - взмолились мы.
Посовещавшись, привидки заявили, что как бы им того ни хотелось, показать, где находится Священная Земля Глопглип, они нам не могут, но с радостью отправятся туда сами и принесут нам птиц джуджуб.
- Как скоро? - спросили мы.
- Выйдем мы сразу, как только настанет время паломничества, ответствовали привидки.
- А это когда?
- Как только год пойдет наизлом, - сказали привидки.
- Через целых пять месяцев?!

- Именно, - подтвердили наши самые худшие предположения они.
- Но мы не протянем так долго. А, может, вы войдете в наше бедственное положение? Может, отправитесь в паломничество прямо сейчас?
- Нет! Нет! - был единодушный ответ. - Святотатства мы не допустим!
7, одиннадцатого месяца, 2217 года.
Привидки, все-таки сжалившись над нами, месяц назад отправились в Священную Землю Глопглип, и теперь есть надежда, что к весне они вернутся с птицами джуджуб.
Если мы, что весьма вероятно, к тому времени не помрем с голода, то птицы джуджуб сожрут проклятых жуков хугу, как прежде жуки сожрали капризок. Тогда мы засеем поля и примемся, как и прежде, в упоении закладывать будущие графства и герцогства. Пока же мы не смеем высунуть носа из домов. Целыми днями только и слышны жужжание проклятых жуков и скрежет их жал. Жуки сейчас отчаянно голодны и, судя по всему, покидать здешних мест не намерены. Едва только на наших, очищенных наконец-то от капризок полях и садах пробивается зеленый росток, как на него тут же набрасываются целые полчища жуков.
Вчера вечером, за игрой в покер, мне в голову пришла вот какая мысль: если и капризки, и жуки хугу, и птицы джуджуб связаны единой экологической цепочкой, а хугу и джуджуб нездешние в этих местах, то, получается, что и капризки тоже родом не отсюда. Тогда где же раздобыла Зеленая Хелин первую капризку, с которой и начались все наши беды?
Я спросил ее об этом и заметил в ее глазах панический ужас.
- Мне... Мне подарили ее привидки, - трепеща всем телом, прошептала она. - Не говори никому об этом! Привидки принесли мне крошечный росток и6 как обычно, беззубо улыбаясь, сказали, что это - особый подарок лучшему в долине садовнику. Растение мне до того понравилось, что я, не подозревая подвоха, тут же посадила его на почетном месте перед домом. Пожалуйста, не говори никому! Умоляю!
Теперь понятно, как из Глопглипа в нашу долину попала проклятая капризка. Понятно и то, какую ловушку подготовил нам этот мир. Угодив по глупости в нее, мы без привидок теперь здесь долго не выживем, а они, как уже очевидно, относятся к нам вовсе не по-дружески. Они очень вежливы внешне и будут с радостью приносить нам все новые и новые, все более сильно действующие средства от бедствий, причиненных их предыдущими дарами. За птицами джуджуб, вероятно, из Священной Земли Глопглип к нам будут доставлены крысы флипфлап, питающиеся яйцами ставших вдруг смертельно опасными птиц, а за крысами... Кто знает?
Я пишу эти строки, а по оконному стеклу, гнусно скрипя лапками, ползут и ползут жуки хугу.
Как ни стараюсь, выхода из создавшегося положения не нахожу. Уберемся ли мы восвояси или останемся, уповая на милость привидок, ясно одно: графствам и герцогствам в ближайшие столетия на этой планете не бывать.
Роберт СИЛВЕРБЕРГ
МАДОННА ДИНОЗАВРОВ
21 августа. 07:50. Десять минут назад расплавился модуль. Отсюда мне не видно обломков, но я чую запах, горький и кислый во влажном тропическом воздухе. Я отыскала расщелину в камнях, нечто вроде пещеры, где какое-то время буду в безопасности. Расщелина прикрыта густыми зарослями папоротника, к тому же она слишком мала, чтобы в нее могли влезть крупные хищники. Но в конце концов мне понадобится пища, и что тогда? Оружия у меня нет. Сколько может продержаться беспомощная женщина на острове Динозавров - искусственно созданной среде обитания не более полутора километров в диаметре - вместе с уймой голодных динозавров? Я продолжаю твердить, что ничего этого на самом деле не происходит, да только никак не могу себя убедить. При воспоминании о том, что я едва избежала смерти, меня бросает в дрожь. Мне постоянно мерещится странный булькающий звук, который послышался, когда начал перегреваться крошечный преобразователь тока. Примерно за четырнадцать секунд мой симпатичный модуль превратился в груду расплавленных обломков. Пропали запас пищи, передатчик, лазерный пистолет и все остальное. Если бы я не услышала этот шипящий звук, то тоже оказалась бы в этой груде хлама. Стоит мне закрыть глаза, и я вижу на орбите в каких-нибудь ста двадцати километрах от себя другой подобный спутник, Вронски. Какое прекрасное зрелище! Стены отсвечивают платиной, большое, зеркало направляет солнечный свет в окна, сельскохозяйственные спутники носятся вокруг Вронски, словно крошечные луны. Мне хотелось протянуть руку, коснуться оболочки, постучать по ней и попросить: "Помогите, прилетите, спасите!" Однако для них я была все равно что за тридевять земель, хотя сидела на соседнем участке пояса Легрейнджа. Как только я выйду из этой расщелины, я отдам себя на милость моих ящеров, а их милость вряд ли будет нежной. Начинается дождь - искусственный, как и все остальное на острове Динозавров. Но мокнешь от него, как от естественного. И становишься такой же липкой. Фу-у. Господи Иисусе, что же делать?

08:15. Дождь временно прекратился. Он пойдет снова через шесть часов. Дышать - это все равно что выполнять тяжелую работу, и у меня такое чувство, будто даже в легких капли воды. Я так скучаю по чистому, прозрачному, вечно весеннему воздуху на Вронски. В прошлые прилеты на остров Динозавров мне было наплевать на климат. Я находилась под надежной защитной оболочкой совершенно независимого модуля, изолированного от каких-либо контактов с этим местом и населяющими его существами. Как говорится, бродячий глаз, путешествующий по моему желанию, невидимый, неуязвимый. Могут они учуять меня здесь? Мы считаем, что чувство обоняния у них не очень развито. В данный момент над всем островом ужасный запах гари от обломков. Но я, наверное, вся изошла сигналами страха. Сейчас-то я спокойна, но можете представить, что было, когда выбралась из модуля. Готова спорить, что от меня по всему острову пошли феромоны [химические вещества, вырабатываемые экзокринными железами животных; выделяясь во внешнюю среду одними особями, феромоны оказывают влияние на поведение, а иногда на рост и развитие особей того же вида; к феромонам относятся половые аттрактанты, вещества тревоги, сбора и др.]. Движение в зарослях папоротника. Что-то лезет в пещеру. Длинная шея, маленькие, как у птицы, ноги, тонкие цепкие ручки. Ничего страшного. Всего-навсего струтиомим - изящный динозаврик, хрупкое, птицеподобное существо не больше двух метров. Влажные золотистые глаза серьезно глядят на меня. Он, подобно страусу, вертит головой, будто решает, стоит ли подходить ко мне ближе. Прочь! Иди поклюй стегозавра. Отстань от меня. Он уходит, издавая тихие клохчущие звуки. Сроду еще не была в такой близости от живого динозавра. Хорошо хоть он не такой большой.
09:00. Испытываю чувство голода. Что же мне есть? Говорят, жареные шишки папоротников не так уж и плохи. А сырые? Многие растения съедобны в вареном или жареном виде и ядовиты в сыром. Я как-то над этим никогда не задумывалась. Поскольку мы живем в маленьких антисептических средах обитания L5, от нас, собственно, и не требуется, чтобы мы разбирались в вопросах жизни на открытом воздухе. Во всяком случае, перед самой расщелиной висит крупная, съедобная с виду шишка. Деваться некуда - можно попробовать и сырую. Чтобы сорвать шишку, требуется проделать определенную работу. Крутить, вертеть, дергать, тянуть - ну вот, наконец-то. Не такая уж она и сочная, как казалась. Ощущение, словно жуешь резину. Впрочем, довольно вкусная. И, наверное, содержит какие-нибудь полезные гидрокарбонаты. Шаттл должен прилететь за мной только через тридцать суток. До тех пор никому и в голову не придет искать меня или даже думать обо мне. Я полностью предоставлена самой себе. Такая тонкая ирония: мне жуть как хотелось убраться с Вронски, уйти от всех этих дрязг, перепалок и маневров, бесконечных заседаний и памятных записок, притворства и контрпритворства, от всего этого мерзкого политического дерьма, в котором погрязают ученые, когда становятся администраторами. Тридцать дней благословенного одиночества на острове Динозавров! Наконец-то перестанет стучать кровь в висках от ежедневной молчаливой борьбы с директором Сарбером. Снова чистая наука! Но тут эта авария, и вот я трусливо прячусь в зарослях, гадая, что произойдет раньше: умру ли я от голода или меня сожрет какой-нибудь клонированный тиранозавр.
09:30. В голову пришла странная мысль: уж не саботаж ли это? Сами посудите. Много недель мы с Сарбером враждовали по поводу открытия острова Динозавров для туристов. В следующем месяце должно состояться голосование коллектива, которое будет иметь решающее значение. Сарбер заявляет, что программа турпоездок с гидами может принести нам несколько миллионов в год для расширения исследований, мы даже сможем сдавать остров в аренду кинокомпаниям. А я утверждаю, что это рискованно как для динозавров, так и для туристов, что это разрушение научных ценностей и предательство научных интересов. Эмоционально сотрудники на моей стороне, но Сарбер подсчитывает, какую мы получим прибыль, "соблазняет" цифрами. Страсти кипят. Сарбер в дикой ярости, что ему возражают. Он едва в состоянии скрыть свое презрение ко мне. Ходят слухи, будто, если я не перестану ему мешать, он погубит мою карьеру. Пусть он выше меня по званию, но реальной власти надо мной у него нет. А тут еще вчера он со своей вежливостью (вчера? А кажется, будто прошла вечность): улыбается мне вкрадчиво, надеется, что я изменю свою позицию во время наблюдательной поездки на остров. Желает мне добра. Неужто это он подстроил аварию моего энергоблока? По-моему, это не так трудно, если немного разбираешься в технике. А Сарбер разбирается. Поставил таймер, который пробил изоляцию? Самому острову не будет нанесено никакого ущерба, произойдет лишь быстрая локализованная катастрофа со взрывом внутрь. Пассажир сгорит вместе с модулем. Весьма сожалеем, ужасная научная трагедия, какая потеря! А если я каким-то чудом и выберусь из модуля, то мои шансы продержаться здесь месяц были бы довольно призрачными, верно? Верно. Меня так и коробит, когда я думаю, что из-за разногласий в политике кто-то хотел бы меня убить. Это же варварство. К тому же немодно.

11:30. Не сидеть же мне до конца дней своих в этой расщелине? Обследую-ка я остров Динозавров и найду укрытие получше. Теперешнее "мое" никуда не годится, поскольку приходится сидеть скорчившись. Да и страх уже почти прошел - не то что после аварии. Теперь я понимаю, что не за каждым деревом прячется тиранозавр. Даже если я с ним и повстречаюсь, вряд ли он польстится на такое низкорослое существо. Во всяком случае, я - высший примат. Если мои робкие млекопитающие предки семьдесят миллионов лет назад умели прятаться от динозавров, выжили и стали хозяевами земли, я тоже не дам себя съесть. Я обследую остров, как бы ни был велик риск. Никто еще не жил среди динозавров. У меня остался карманный диктофон, когда я выпрыгнула из модуля. Если меня не съедят динозавры, попытаюсь записать некоторые полезные наблюдения.
18:30. Уже сгущаются сумерки. Я стою у экватора в прилепушке, образованной сбившимися в кучу ветвями древовидного папоротника, - весьма ненадежном укрытии, - и если повезет, до утра продержусь. Только что съела еще одну шишку вместе с нежными побегами. Скудная еда, но она создает иллюзию, что я сыта. В вечерней дымке наблюдаю, как брахиозавр - явно еще недоросль, но уже колоссальных размеров - объедает листья с верхушки деревьев. Угрюмый трицератопс стоит рядом, а несколько страусоподобных струтиомимов с деловым видом что-то выискивают внизу. Вероятно, охотятся. За весь день никаких признаков тиранозавров. Впрочем, их здесь не так уж и много, и я надеюсь, что все они отсыпаются в другом полушарии после сытной пищи. До чего же фантастическое место! Усталости я не чувствую. И даже страха уже не ощущаю, но соблюдаю осторожность. Более того, я испытываю небывалый подъем. Я выглядываю из-за вайя, и моему взору предстает картина доисторических времен. Какая блестящая идея поместить всех динозавров, восстановленных по методу Олсена, на крошечную L5, выпустить их на свободу и таким образом воссоздать мезозой! После несчастного случая с тиранозавром в Сан-Диего держать их на Земле стало политически неблагоразумно, но все же эта программа гораздо лучше. За семь с лишним лет остров Динозавров обрел иллюзию реальности. В этой насыщенной СО2 атмосфере все растет удивительно быстро. Разумеется, мы не сумели воссоздать мезозойскую флору в полном объеме, но все же многого достигли, использовав ботанические реликты: папоротники, древовидные папоротники, хвощи и пальмы, гингко и араукарии. Землю покрывали толстые ковры из мхов, селагинелл и печеночников. Все перемешалось и пышно разрослось. Трудно представить, каким голым был этот остров. Сейчас он словно гобелен из зеленого и коричневого, густые джунгли, прерываемые лишь ручьями, озерами и лугами. Остров заключен в металлическую стенку окружностью около пяти километров. И животные, эти удивительные, фантастические, гротескные животные! Мы знаем, что в настоящем мезозое никогда не наблюдалось такого смешения фауны, какое предстало сегодня моему взору: стегозавры и коритозавры бок о бок, трицератопс с хмурым видом смотрит на брахиозавра, струтиомим сосуществует рядом с игуанодоном, мешанина из триаса, юры и мела, сто миллионов лет правления динозавров сразу в одной куче. Мы берем то, что можем взять. Компьютерный синтез для воссоздания реликтовых животных по методу Олсена возможен лишь в том случае, если в ископаемых останках содержится ДНК в достаточном количестве, - а ее нам удалось пока обнаружить лишь в останках двадцати видов. Чудо уже то, что мы на основе весьма скудной информации воссоздали полную молекулу ДНК, весьма тонко провели имплантацию яиц рептилий, проследили за зародышами, пока они достаточно не окрепли. Единственное подходящее здесь слово - невероятно. Пусть наши динозавры взяты из периодов, разделенных миллионами лет. Мы делаем все, что в наших силах. Если у нас нет птерозавра, аллозавра и археоптерикса - ну что ж, возможно, они у нас еще будут. Даже с теми, которые у нас есть, работы хоть отбавляй. В одно прекрасное время появятся различные спутники - среды обитания по триасскому, юрскому и меловому периодам. Правда, до этого, как мне кажется, не доживет ни один из нас. Уже совсем стемнело. Раздаются загадочные скрежещущие и шипящие звуки. Пополудни, осторожно перебираясь от места аварии к моей теперешней стоянке у экватора - иногда в пятидесяти или в ста метрах от живых динозавров - я пребывала чуть ли не в экстазе. Теперь мои страхи возвращаются, а с ними и злость, что я так глупо села на мель. Мне мерещится, как ко мне со всех сторон тянутся когти, а над головой раскрываются страшные челюсти. Вряд ли мне удастся ночью уснуть.

22 августа. 06:00. Розово-палевая заря ступила на остров Динозавров, а я все еще жива. Я немного поспала - вспоминаются какие-то обрывки снов. Естественно, о динозаврах. Будто они сидят небольшими группами, одни играют в пинокль, другие вяжут свитера. Хорал, динозаврское переложение "Мессии" ["Мессия" - оратория Георга Фридриха Генделя (1685-1759), немецкого композитора и органиста] или 9-й симфонии Бетховена, не помню, чего именно. По-моему, я схожу с ума. Я постоянно настороже, сгораю от любопытства, испытываю страшное чувство голода. Мы завезли на остров лягушек, черепах и другую мелкую живность, чтобы обеспечить крупным животным сбалансированный рацион. Сегодня мне придется поймать лягушку, как бы ни была омерзительна перспектива есть сырые лягушачьи ножки. Об одежде я уже не думаю. Когда четыре раза в сутки вдут ливни, лучше ходить голой. Мама Ева мезозойской эры - это я! И без лишней туники тепличная атмосфера этой среды обитания мне уже не так противна, как прежде. Надо пойти и поискать чего-нибудь. Динозавры встали - и вот уже повсюду крупные травоядные знай себе жуют, хищники выслеживают добычу. У всех такие аппетиты, что они не могут дождаться восхода солнца. В дурные старые времена, когда динозавров считали ящерами, мы бы полагали, что они будут лежать, как чурки, пока дневной свет не нагреет их тела до функционального уровня. Но в том-то и была одна из больших радостей данного проекта восстановления, что он подтвердил предположение о динозаврах как о теплокровных животных, активных, быстрых и довольно-таки умных. Это вам не лежебоки-крокодилы! Вот было бы здорово, если бы они были именно такими, пусть даже ради моего спасения.
11:30. Беспокойное утречко. Первая встреча с главным хищником. На острове девять тиранозавров, включая трех, родившихся за последние полтора года (оптимальное соотношение "хищник - жертва". Если тиранозавры будут продолжать размножаться и не начнут поедать друг друга, нам придется их отстреливать. Одна из проблем закрытой экологии заключается в том, что естественные проверки и сбалансированность применимы здесь далеко не в полном объеме). Рано или поздно я должна была повстречаться с кем-то из них, но все же надеялась, что это произойдет позже. Я ловила лягушек на берегу озера Коуп. Мудреное занятие: требует хитрости и быстроты реакции. Я помню с детства - ладошка чашечкой, молниеносный прыжок, - но почему-то за последние двадцать лет делать это стало гораздо труднее. Вероятно, лягушки в наши дни поумнели. Я стояла на коленях в грязи, шлепала и не попадала. В озере чихал какой-то крупный динозавр, скорее всего наш диплодок; в купе деревьев гингко аккуратно слизывал дурно пахнущие желтые фрукты коритозавр. Шлеп - мимо. Шлеп - мимо. Я так увлеклась, что старый тиранозавр мог запросто подкрасться ко мне. Вдруг я что-то почувствовала, движение в воздухе, что ли. Подняв глаза, увидела, что коритозавр встал на задние ноги и тревожно оглядывается по сторонам, принюхивается, глубоко вдыхая воздух в узкую грудную клетку, где у него находится система раннего оповещения: "Внимание! Хищники!" Коритозавр, вероятно, почуял, что в нашу сторону движется что-то дурное, ибо он резко повернулся между двумя деревьями гингко и уже хотел было дать деру. Слишком поздно. Верхушки деревьев разошлись, гигантские ветви повалились, и из леса вышел наш первый косолапый тиранозавр, которого мы зовем Белшаззаром; он двигался тяжело и неуклюже, массивные ноги напряжены, хвост ходит из стороны в сторону. Я скользнула в озеро и зарылась поглубже в теплую грязь. Коритозавру спрятаться было некуда. Невооруженный, без брони, он лишь издавал громкие блеющие звуки, в которых были и ужас, и вызов. Убийца же несся на него. Мне непременно нужно было понаблюдать за всем. Я сроду не видела, как одно животное убивает другое. Тиранозавр впился когтями задних конечностей в землю, удивительно быстро повернулся и, используя массивный хвост как противовес, сшиб коритозавра изумительным боковым ударом громадной головы. Я этого не ожидала. Коритозавр повалился на бок и лежал, ревя от боли и слабо дрыгая конечностями. Тут последовал смертельный удар задними ногами, прекративший страдания жертвы, и уж только потом в дело пошли челюсти и крошечные ручки - Белшаззар принялся разрывать тело на куски. Зарывшись по подбородок в грязь, я наблюдала за этой сценой, испытывая и страх, и жуткое восхищение. Среди наших ученых есть те, кто доказывает, будто плотоядных нужно сегрегировать, поместив их на отдельный остров. Это, мол, блажь, чтобы животных, воссозданных с таким трудом, уничтожили подобным образом. Вероятно, в самом начале такие суждения были не лишены смысла, но только не теперь, когда остров, благодаря естественному приплоду, быстро населяется молодыми динозаврами. Если мы хотим что-то узнать об этих животных, то должны воссоздать для них естественную среду обитания. Да и потом, разве не было бы жестокой насмешкой, если бы мы стали кормить наших динозавров гамбургерами и селедкой? Убийца насыщался больше часа. Потом настал пугающий момент: Белшаззар, заляпанный кровью и раздувшийся, с трудом склонился над водой, чтобы напиться. Он стоял в десяти метрах от меня. Я как можно более правдоподобно изобразила гниющее бревно. Белшаззар вроде бы и впрямь разглядывал меня глазом-бусинкой, но уже успел утолить голод. После его ухода я еще долго оставалась в грязи, опасаясь, как бы он не вернулся - за десертом. И вскоре в лесу снова послышался треск и топот, - правда, на этот раз явился не Белшаззар, а экземпляр помоложе, с тоненькими ручками. Он издал нечто похожее на ржание и принялся обрабатывать скелет коритозавра. Ничего удивительного: из наблюдений нам уже было известно, что тиранозавры не гнушаются падалью. Как оказалось, не погнушалась ею и я. Когда молодой тиранозавр ушел, я выползла на берег и увидела, что после пира этих двух тиранозавров осталось много мяса. Голод не знает гордости и угрызений совести. Пользуясь ракушкой как лезвием, я принялась срезать мясо с туши. У мяса коритозавра сладковатый привкус, оно отдает мускатным орехом, гвоздикой и слегка корицей. Первый кусок никак не лез в глотку. Ты - первый человек, сказала я себя, сблевывая, который ест динозаврятину. Да, но почему она должна быть сырой? Выбора нет. Подави свой рвотный рефлекс или умри в попытках сделать это. Я притворилась, будто ем устриц. На этот раз мясо пролезло в глотку, но до желудка не дошло. Ну что ж, мрачно сказала я себе, тогда ешь вайя и лягушек. Правда, до сих пор ни одной не поймала. Я попробовала снова. Ура! И все-таки пустыня - не место для разборчивых едоков.

23 августа. 13:00. В полдень я оказалась в южном полушарии, на краю Марш-марш, примерно в сотне метров от экватора. Наблюдаю за поведением стада динозавров: пять брахиозавров, двое взрослых и трое молодых, идут группкой, маленькие в центре. Маленькие - это те, кто всего десять метров в длину, от носа до кончика хвоста. Поскольку у динозавров такие аппетиты, нам вскоре придется уменьшить численность и этой популяции, особенно если мы хотим ввести в колонию маску диплодока. Два вида динозавров, размножающихся и питающихся подобным образом, могут опустошить остров за три года. Никто и не предполагал, что динозавры будут плодиться как кролики, - еще один довод в пользу того, что они теплокровные. Правда, при таком обилии ископаемых останков, мы могли бы и догадаться об этом. Если столько костей осталось после катастроф за сто с лишним миллионов лет, как же, наверное, велика была популяция мезозоя! Раса, вызывающая благоговейный ужас не только из-за своей физической массы. Я сама могла уменьшить численность популяции. В губкообразной почве прямо у меня под ногами что-то зашевелилось. Глянув вниз, я увидела, как вылупляются из яиц птенцы трицератопса. Семь храбрых маленьких существ, уже рогастых и клювастых, выкарабкались из гнезда и вызывающе озирались по сторонам. Не больше котят, но быстрые и крепкие с момента рождения. Мясо коритозавра, наверное, уже испортилось. Более практичный человек, весьма вероятно, пополнил бы свой рацион одним или двумя трицератопсятами. Я, однако, не смогла заставить себя сделать это. Они улепетнули в разные стороны. Я даже подумала, а не прихватить ли с собой одного в качестве любимца. Глупая мысль.
25 августа. 07:00. Начался пятый день. Я уже трижды обошла остров Динозавров. Пешком в пятьдесят раз опаснее, чем курсировать в модуле, зато и в пятьдесят тысяч раз полезнее. Каждую ночь я останавливаюсь в новом месте. Влажность уже особенно не мучает. Несмотря на скудную диету, чувствую себя достаточно здоровой. Сырая динозаврятина гораздо вкуснее сырой лягушатины. Я становлюсь специалистом по падали - шум пробирающегося по лесу тиранозавра теперь стимулирует мои слюнные железы, а не надпочечные. Ходить голой тоже здорово. Я уже научилась ценить свое тело. И все же постоянно пытаюсь придумать какой-нибудь способ сообщить на Вронски, чтобы прислали помощь. Может, послать световой SOS с помощью зеркал? Звучит-то заманчиво, но я даже не знаю, где находятся контрольные приборы, не говоря уже о том, как ими управлять. Хочется надеяться, что удача будет сопутствовать мне еще три с половиной недели.
27 августа. 17:00. Динозавры знают, что я какое-то необычное животное. Это кажется сверхъестественным. Как эти огромные бессловесные твари могут что-то знать? У них же такой маленький мозг. Впрочем, при протеиново-целлюлозном рационе и мой собственный мозг, похоже, размягчается. Тем не менее у меня зарождаются какие-то необычные чувства к этим животным. Я вижу, что они наблюдают за мной. В их глазах - странный понимающий взгляд. Они, уставившись, смотрят на меня, а мне представляется, что они кивают друг другу, улыбаются и обмениваются взглядами, сплетничают обо мне. Наблюдать за ними полагается мне, но, по-моему, они тоже каким-то образом наблюдают за мной. Нет, это же чушь собачья. Меня так и подмывает стереть эту запись. Но я ее, пожалуй, оставлю, пусть даже всего лишь как демонстрацию изменения моего психологического состояния.
28 августа. 12:00. Новые фантазии о динозаврах. Я решила, что ключевую роль на острове играет огромная брахиозавриха Берта. Сама она передвигается мало, но на орбите вокруг нее постоянно крутятся динозавры поменьше. Общение с помощью глаз между динозаврами? Именно так я воспринимаю то, чем они занимаются. Я чувствую, что тут происходит коммуникация, модулирование на какой-то волне, которую я не в состоянии обнаружить. А Берта, похоже, является центром этой связи, своего рода громадным тотемом, эдаким... э-э, коммутатором? Что это я такое несу?
30 августа. 09:45. Ну и дура же я набитая! Так мне и надо, раз превратилась в грязного вуайера. Взобралась на дерево, чтобы понаблюдать за спариванием игуанодонов у водопада Бэкеер. В момент кульминации обломилась ветка, и я сорвалась с высоты в двадцать метров. Хорошо еще, ухватилась за нижнюю ветку, иначе была бы уже мертва. Костей вроде бы не поломала, но левая нога меня не держит, а спина в ужасном состоянии. Неужели есть и внутренние повреждения? Не уверена. Я заползла в небольшую каменную расщелину у водопада. По-моему, у меня жар. Скорее всего, от страха. Вот теперь точно придется поголодать. Оказаться съеденной тиранозавром - это же честь, но умереть после падения с дерева - просто унизительно. Между прочим, спаривание игуанодонов - впечатляющая картина. Но сейчас я не в состоянии описывать ее. 31 августа. 17:00. Окоченевшая, больная, голодная, испытываю страшную жажду. Нога по-прежнему отказывает, а когда пытаюсь проползти хоть несколько метров, у меня возникает такое чувство, будто сейчас разорвусь пополам. Сильный жар.

1 сентября. 07:00. Проснулась и увидела три разбитых яйца. Зародыши, вероятно, стегозавра, были все еще живые. Первая еда за двое суток. Неужели яйца выпали из гнезда над головой? Бог с тобой, дурашка, да разве стегозавры делают гнезда на деревьях? Жар спадает. Все тело ноет. Доползла кое-как до ручья и сумела зачерпнуть водицы в ладошку.
13:30. Подремала. Проснулась и увидела неподалеку кусок свежего мяса, до которого можно было доползти. По-моему, ножка струтиомима. Отвратительный кислый привкус, но съедобна. Поела немного, еще поспала, снова поела. Недалеко от меня пасется пара стегозавров, глазки-бусинки неотрывно следят за мной. Динозавры поменьше проводят нечто вроде конференции у больших папоротников. А брахиозавриха Берта жует себе на лугу, благожелательно за всем наблюдая. Это абсолютно не лезет ни в какие ворота. По-моему, динозавры заботятся обо мне. Но зачем им это?
2 сентября. 09:00. Нет никаких сомнений - они приносят мне яйца, мясо, даже шишки папоротников и вайя. Сначала они доставляли мне все это, когда я спала. Теперь же подскакивают на задних конечностях прямо ко мне и сваливают у моих ног. В роли носителей выступают струтиомимы - самые маленькие и шустрые слуги. Они кладут свои подношения, смотрят мне прямо в глаза, будто ждут чаевых. Другие динозавры наблюдают издали. Кажется, что даже тиранозавры приберегают для меня отборнейшие кусочки. Галлюцинации? Фантазии? Горячечный бред? Я чувствую, что в мыслях у меня ясность. Жар спадает. Я по-прежнему как деревянная и очень слабая и почти не могу передвигаться, но, по-моему, уже поправляюсь после падения. Не без помощи моих друзей.
10:00. Прослушала последнюю запись. Пожалуй, я не спятила. Если я в здравом уме тревожусь, то чокнутая. Или просто дурачу себя. Я чувствую, что здесь происходит, но все это противоречит нашей логике.
15:00. Сегодня пополудни приснился необыкновенный сон. Я видела, как все динозавры собрались на лугу. Они связаны друг с другом блестящими нитями наподобие телефонных проводов, какие были в старину, причем все эти нити сходились на Берте. Будто она - коммутатор. И телепатические послания передавались через нее другим. Экстрасенсорные связи, мощные импульсы, идущие по проводам. Мне снилось, что ко мне подошел маленький динозаврик, протянул провод и жестами показал, как подсоединиться. Когда я взяла этот провод, по мне прокатилась необъяснимая волна радости. А воткнув штекер в гнездо, я почувствовала глубокие мысли динозавров, их неторопливые и восторженные философские замечания, адресованные друг другу. Когда я проснулась, сны представлялись мне странной реальностью. Вызванные ими мысли никак не хотели уходить. Животные на острове предстали вдруг передо мной совершенно иными. Казалось, это не зоологическая исследовательская экспедиция, а община, поселение, единственный аванпост какой-то чужой цивилизации - чужой цивилизации, но родной для Земли. А, хватит. У этих животных крошечные мозги. Они проводят свои дни, уминая зелень. Другие уминают их самих. По сравнению с динозаврами, коровы и овцы - настоящие гении. Я уже кое-как передвигаюсь.
3 сентября. 06:00. Тот же самый сон повторился и прошлой ночью, сон о всеобщей телепатической связи. Чувство теплоты и любви течет от динозавров ко мне. А утром я увидела рядом свежие яйца тиранозавра.
5 сентября. 11:00. Я быстро поправляюсь. Уже встаю, двигаюсь, боли почти не чувствую. Хотя пищу по-прежнему таскают струтиомимы, динозавры покрупнее теперь тоже подходят ко мне. Один стегозавр тыкался в меня носом, как гигантский пони, и я похлопала его по грубому чешуйчатому боку. Диплодок растянулся во всю длину и, казалось, хотел, чтобы я погладила его по огромной шее. Если это сумасшествие - да будет так. На острове скорее всего община, любящая и умеренная. Даже хищники составляют ее часть. Поедающие и поедаемые являются двумя сторонами одного и того же, инь и янь, женское начало и мужское начало. Передвигаясь в своих модулях, мы бы сроду такого не заподозрили. Они постепенно вовлекают меня в свою общность. Я ощущаю проходящие между ними импульсы. Вся душа моя трепещет от этого нового чувства. Кожа у меня прямо горит. Они приносят мне пищу, наблюдают за мной и молча настоятельно советуют мне выздороветь. Они чего-то от меня хотят. Но что же им от меня нужно?

6 сентября. 06:00. Всю ночь я бродила по лесу в состоянии, которое иначе как экстатическим не назовешь. Огромные фигуры, чудовищные формы, едва различимые при тусклом мерцании, приближались ко мне и отдалялись. Я ходила час за часом, и никто меня не трогал, но я чувствовала, как наша общность усиливается. Я бродила, едва сознавая, где нахожусь, пока, наконец, совершенно разбитая, не пришла отдохнуть сюда, на этот мягкий мшистый ковер, и в первом свете зари увидела гигантскую фигуру брахиозаврихи, высящуюся подобно горе на противоположной стороне реки Оуэн. Меня тянет к ней. Я готова молиться на нее. По громадному ее телу ходят мощные токи. Она - усилитель. Благодаря ей мы все связаны. Святая матерь всех нас. От гигантской массы ее тела исходят мощные излечивающие импульсы. Вот отдохну немного, переберусь через реку и подойду к ней.
09:00. Мы стоим глаза в глаза. Ее голова на пятнадцать метров выше моей. Прочитать ее мысли невозможно. Я верю ей и люблю ее. Позади нее на берегу реки собрались брахиозавры поменьше. Чуть поодаль - неподвижные, молчаливые - расположились динозавры других видов. В их присутствии я почтительна и смиренна. Они - представители динамичной, более высокой расы, которая, если бы не жестокий несчастный случай в космосе, правила бы Землей и по сей день; и я пришла поклониться им, засвидетельствовать их величие. Задумайтесь: они продержались в постоянно обновляющейся мощи сто сорок миллионов лет. Они справились со всеми вызовами, которые бросала им эволюция, кроме одного: неожиданного и катастрофического изменения климата, от которого их ничто не могло защитить. Они размножались и приспосабливались, господствуя на земле, в воде и в воздухе. По сравнению с ними наши собственные тщедушные и презренные предки были ничто. Кто знает, чего бы достигли эти динозавры, если бы рухнувший астероид не погасил их свет? Какая жуткая ирония: миллионы лет господства, а потом за одно поколение все превратилось в прах. Всего лишь звери, говорите? Откуда такая уверенность? Нам ведь почти не известно, каким мемозой был на самом деле. Перед нами лишь тонюсенький срез, голые кости, в буквальном смысле. За сто миллионов лет могут исчезнуть следы любой цивилизации. А что если у них были язык, поэзия, мифология, философия? Любовь, мечты, сильные желания? Нет, говорите вы, это были всего лишь звери, тяжеловесные и глупые, которые жили бездумной животной жизнью. А я отвечаю, что мы, тщедушные волосатики, не имеем никакого права навязывать им свои ценности. Нам лишь понятен вид цивилизации, созданной нами. Мы воображаем, будто наши собственные тривиальные достижения являются определяющим аргументом в споре, а компьютеры, космические корабли и бройлерные сосиски ставят нас на вершину эволюции. Но теперь я думаю иначе. Достижения людей удивительны, даже невероятны, это да. Но мы бы никогда не появились на свет, если бы этой величайшей из рас было позволено выполнить свое предназначение. Я чувствую, как от высящегося надо мной титана исходит огромная любовь, а контакт между нашими душами все усиливается и углубляется. Рушатся последние барьеры. И я наконец-то все понимаю. Я - избранная. Я несу возрождение. Я любимая, нужная. "Мадонна динозавров" - вот кто я такая, священная, пророчица, жрица. Это сумасшествие? Ну что же, пусть будет сумасшествие, и я его принимаю. Почему мы, маленькие волосатики, вообще существуем? Теперь я знаю. Благодаря нашей технике и технологии мы вернули к жизни этих великанов. Они погибли несправедливо. И вот благодаря нам их воскресили на борту этого крошечного шарика в космосе. Я вся так дрожу, сознавая их потребность во мне. - Я вас не подведу, - говорю я стоящим передо мной огромным динозаврам, а они передают мои мысли остальным...
20 сентября. 06:00. Тридцатый день. Сегодня с Вронски прибывает шаттл, чтобы забрать меня и доставить сюда очередного исследователя. Я жду у транзитного люка. Вместе со мной ждут сотни динозавров. Здесь собрались волки и овцы, они стоят, прижавшись друг к другу, их внимание сосредоточено только на мне. Шаттл прибывает точно вовремя, следует стыковка. Открываются двери отсеков. Появляется чья-то фигура. Сарбер собственной персоной! Прилетел удостовериться, что я погибла, либо же прикончить меня. Он замирает в проходе и смотрит на скопление безмятежных динозавров, расположившихся громадным полукругом возле нагой женщины, которая стоит у обломков модуля. Он будто язык проглотил. - Энн, - говорит он, наконец. - Бога ради, что все это... - Вам никогда не понять, - отвечаю я. Я подаю условный знак. Белшаззар бросается вперед. Сарбер вскрикивает, поворачивается и бежит к шлюзу, но путь ему преграждает один из стегозавров. - Нет! - кричит Сарбер, когда тиранозавр резко бьет головой. Мгновение - и все кончено. Возмездие свершилось! Какая радость! И это лишь начало. Вронски в ста двадцати километрах. По всему поясу Легрейнджа разбросаны сотни других сред обитания, пригодных для завоевания. Да и до самой Земли рукой подать. Я еще четко не представляю, как этого добиться, но успех нам обеспечен, и я послужу орудием, благодаря которому это будет сделано. Я простираю руки к окружающим меня могучим существам. Я чувствую их силу, их мощь, их гармонию. Я сливаюсь с ними, а они - со мной. Великая Раса вернулась, и я - ее жрица! Пусть дрожат маленькие волосатики!

Роберт Силверберг. Меж двух миров
Перевод с английского Александра Корженевского.
В тот самый момент, когда за дальней стороной пирамиды открылся потрясающий вид на храм Кецалькоатля, Хилгард почувствовал резкий приступ головокружения и покачнулся, словно памятники Теотиуакана вдруг содрогнулись от легкого землетрясения. Прислонившись к ограждению, он ждал, пока пройдет слабость и охватившее его ощущение растерянности. Жара виновата? Высота? Или пришла расплата за вчерашний ужин с огненными приправами? Здесь, в Мексике, туристы быстро привыкают к мысли, что в любой момент можно ждать расстройства желудка. Однако вскоре слабость прошла, причем так же неожиданно, как и накатила. Хилгард с замиранием сердца взглянул на колоссальные лестничные ступени храма. Из массивных каменных блоков, словно морды динозавров, торчали головы пернатых змей. Тут и там еще сохранились следы фресок полуторатысячелетней давности, украшавших некогда стены храма. Хилгард отснял восемь или девять кадров. Но было слишком жарко, он устал и все еще чувствовал себя немного неуверенно после недавнего приступа. Кроме того, поджимало время: в два часа он договорился с шофером встретиться на центральной стоянке и ехать в Мехико. До двух оставалось совсем немного, а стоянка располагалась по меньшей мере в миле к северу. Дорога туда пролегала по открытой солнцу улице, известной как Дорога мертвых. Припомнив все это, Хилгард пожалел, что не начал свою экскурсию здесь, у потрясающего храма Кецалькоатля, а растратил запас утренней бодрости, ползая по двум огромным пирамидам в дальнем конце археологической зоны. Но жалеть было уже поздно, и Хилгард торопливо двинулся к стоянке. Он остановился только один раз, купил кружку пива, но оно оказалось теплым и противным. В четверть третьего он, запыхавшись и насквозь пропотев, добрался наконец до стоянки. Ни водителя, ни черного побитого такси. Видно, еще не вернулся с ленча, решил Хилгард с облегчением - ему не хотелось чувствовать себя виноватым. Но в то же время он подумал с раздражением: вот еще пример мексиканской пунктуальности. Что ж, теперь есть время сделать несколько снимков Пирамиды Солнца и, может быть... - Сеньор? Сеньор! Хилгард обернулся. Из маленького блестящего "Фольксвагена" выбрался водитель и замахал ему рукой. - Ваша жена, сеньор, будет через несколько минут. Она решила сделать еще снимки с вершины большой пирамиды и просила подождать. Это недолго. - Я думаю, вы приняли меня за кого-то другого, - сказал Хилгард. Водитель озадаченно посмотрел на него. - Но вы ее муж, сеньор. - Извините, я вообще ни чей не муж. - Это шутка? Я не понимаю, - на всякий случай водитель неуверенно улыбнулся. - Блондинка. Темные очки. Я вас посадил у отеля "Сенчури", в Зона-Роса, сегодня в десять утра, вы помните? А десять минут назад она сказала мне: "Пусть мой муж немного подождет, я совсем ненадолго. Хочу еще раз снять пирамиды". И... - Я остановился в отеле "Президент",- сказал Хилгард. - И я не женат. Сегодня утром я приехал на черном такси марки "форд", а моего водителя зовут Чучо. Честная, располагающая улыбка не сошла с лица мексиканца, но рот немного перекосился, и во взгляде появилось что-то враждебное, словно он решил, будто гринго хочет вовлечь его в какой-то непонятный и недобрый розыгрыш. - Я знаю Чучо, - медленно произнес водитель. - Сегодня утром Чучо повез в Хочимилько каких-то американцев. Может быть, он возил вас вчера? - Мы еще с вечера обо всем договорились и встретились с ним сегодня у отеля "Президент". Мне это обошлось в тысячу семьсот песо. - Хилгард огляделся по сторонам, опасаясь, что разговор станет еще более запутанным, если Чучо не появится в ближайшее время. - Вы, должно быть, принимаете меня за какого-то другого американца. Я путешествую один и, в общем-то, не имею ничего против знакомства с интересной блондинкой, но я холост и совершенно уверен, что приехал сюда не с вами, а с другим водителем. Извините, если... - Вон ваша жена, сеньор, - холодно произнес мексиканец. Хилгард повернулся. Стройная, привлекательная женщина лет за тридцать с короткими волнистыми волосами и внимательным открытым лицом пробиралась в их сторону мимо беспорядочно расставленных сувенирных киосков у входа на стоянку. - Тед! - крикнула она. - Я здесь! Хилгард смотрел на нее в полном недоумении: никогда раньше он не встречал эту женщину. Когда она подошла, он все же заставил себя улыбнуться. Что можно сказать в такой ситуации, если он даже не знает, как ее зовут? Извините, мадам, но я вовсе не ваш муж? Может быть, подумалось ему, это какая-нибудь телевизионная программа, из тех, чьи создатели разрабатывают сложные сценарии, чтобы разыграть ничего не подозревающую жертву, и он оказался в центре подобного розыгрыша? Видимо, когда им надоест эта игра, его завалят призовыми образцами домашней утвари и билетами бюро путешествий... Извините, мадам, но я на самом деле не тот, кто вам нужен, хотя зовут меня точно так же и мы невероятно похожи... Так и сказать? Она подошла ближе и заговорила: - Жалко, что ты не полез со мной на пирамиду. Знаешь, что там происходило последние полчаса? Празднование весеннего равноденствия. Это какой-то ацтекский обряд. Благовония, ритуальное пение, зеленые ветви, две белые голубки, которых только что отпустили... Захватывающее зрелище, и я засняла на пленку практически все. Подержи, пожалуйста, - без перехода добавила она, снимая с плеча тяжелую сумку с аппаратурой и вручая ее Хилгарду. - Боже, какая жара! Тебе понравился тот храм? Мне очень не хотелось тащиться туда по жаре пешком, и я надеюсь, что не пропустила ничего... - Уже поздно, миссис. Мы едем в город? - вмешался в разговор водитель, стоявший неподалеку. - Да, конечно. - Она заправила в брюки выбившиеся полы рубашки, взяла из рук Хилгарда сумку с камерой и двинулась вслед за водителем к "Фольксвагену". Хилгард продолжал в растерянности стоять на месте, тщетно высматривая на стоянке Чучо с его старым черным "фордом" и лихорадочно пытаясь сообразить, как ему поступать дальше. Сделав несколько шагов, блондинка обернулась, нахмурилась и спросила: - Тед? В чем дело? Хилгард издал какой-то невразумительный звук и в замешательстве махнул рукой. Может быть, сказал он себе, на него нашло затмение? Или же приступ головокружения у храма Кецалькоатля случился из-за солнечного удара, и теперь у него отшибло память? Может быть, она действительно его жена? Хилгард был совершенно уверен, что прожил холостяком всю свою жизнь, за исключением тех восьми месяцев с Беверли двенадцать лет назад. Он вполне отчетливо представлял себе свою холостяцкую квартиру на Третьей авеню: три симпатичные комнаты, картины, небольшой шкаф со статуэтками доколумбовой эпохи. С такой же легкостью в памяти всплывали любимые рестораны, которые он посещал со знакомыми женщинами - Джудит, Джейн, Дениз. Эта живая, бойкая блондинка совсем не вписывалась в его воспоминания, и все же... Он совершенно не представлял, что делать дальше. Пальцы рук дрожали, ноги превратились в застывшие глиняные глыбы. Словно в полусне, Хилгард двинулся к "Фольксвагену". Открывая дверцу машины, водитель бросил на него презрительно- ядовитый взгляд, предназначенный, видимо, для тех гринго, которые так набираются в середине дня, что даже не могут вспомнить, есть у них жена или нет. Всю дорогу до Мехико женщина оживленно говорила об их планах. Как понял Хилгард, во второй половине дня они собирались посетить музей антропологии в парке Чапультепек, а на следующее утро должны были отправиться или в Куэрнаваку, или в Гвадалахару - в зависимости от того, кто из них возьмет верх в полусерьезном споре, завязавшемся несколько дней назад. Хилгард, как мог, поддерживал разговор, но в конце концов замолчал, сославшись на то, что устал и перегрелся на солнце. Вскоре навстречу им поползли серые языки смога, и они въехали в пригороды Мехико. Машин в это воскресенье было на дорогах немного, поэтому шофер лихо промчался по широкой Пасео де ла Реформа, резко свернул к району Зона-Роса и высадил их напротив изящной черно-белой башни отеля "Сенчури". - Оставь ему на чай побольше, дорогой, - сказала женщина Хилгарду. - Мы задержали его дольше, чем следовало. Хилгард вручил хмурому водителю две бумажки по тысяче песо, махнул рукой, чтобы тот оставил себе сдачу, и они прошли в отель. - Возьми ключ, хорошо? - сказала она, входя в холл. - Я пока вызову лифт. Хилгард подошел к стойке и с просительным выражением лица посмотрел на дежурную. - Добрый день, мистер Хилгард. Надеюсь, вам понравились пирамиды, - произнесла она на беглом английском и вручила ему ключ от номера 177. Мне это снится, говорил себе Хилгард, вспоминая комфортабельный номер на седьмом этаже отеля "Президент". Сон, галлюцинация. Он вошел в лифт вместе с блондинкой, она нажала кнопку с цифрой 17, и они медленно доехали к себе всего с одной пугающей остановкой между десятым и одиннадцатым этажом, когда вдруг упало напряжение. Номер 177 оказался компактно, без излишеств обставленной комнатой с полукруглой двуспальной кроватью и небольшим баром, заполненным миниатюрными бутылочками и всем необходимым для коктейлей. Женщина достала из бара бренди и спросила: - Тебе налить рома, Тед? - Нет, спасибо. Он принялся бродить по номеру, присматриваясь к деталям. Женская косметика, занимающая почти всю полочку над раковиной: тени, румяна, лосьоны и бог знает что еще. Одинаковые чемоданы в шкафу. Аккуратно развешанные мужские рубашки и пиджак - не его, но такого же типа, что привык носить он. Книга на ночном столике - новый роман Апдайка. Он прочел его несколько месяцев назад, но, очевидно, в каком-то другом издании, поскольку у этого обложка была красной, а он хорошо помнил, что читал книгу в синей. - Я пойду приму душ, - сказала она. - А потом мы поедим и отправимся в музей, хорошо? Хилгард поднял глаза. Уже раздевшись, она проследовала в ванную, и, прежде чем закрылась дверь, он с удивлением успел заметить маленькие груди и ягодицы с ямочками. Выждав, когда зашумит вода, Хилгард достал из открытой сумочки ее бумажник с обычным набором кредитных карточек, несколькими туристическими чеками и толстой пачкой мексиканских банкнотов. Там же лежали и водительские права: Сесилия Хилгард, тридцать шесть лет, рост - пять футов пять дюймов, волосы - светлые, глаза - голубые, вес - 124 фунта, замужем. Замужем! Домашний адрес - 85-я Ист-стрит. На карточке в правом кармашке бумажника значилось: "Если с владельцем бумажника произойдет несчастный случай, сообщить Теодору Хилгарду по адресу 85-я Ист-стрит либо в контору "Хилгард и Хилгард" на 57-й Вест-стрит". Хилгард разглядывал карточку так пристально, словно текст был написан на санскрите... Он всегда жил на углу 62-й Ист-стрит и Третьей авеню, в двух кварталах к северу от своего выставочного зала. В этом Хилгард мог просто поклясться, и ему предельно отчетливо представлялось, как он идет по Третьей авеню, поглядывая на здание "Блумингдейлс", сворачивает на 60-ю Ист... Два Теда Хилгарда? С совершенно одинаковой внешностью?.. - Что ты ищешь? - спросила Силия, выходя из ванной и вытираясь полотенцем. Щеки Хилгарда налились краской, и он пристыжено сунул бумажник на место. - Э-э-э... просто хотел проверить, сколько песо у тебя еще осталось. Я подумал, что завтра утром, когда откроется банк, нам, может быть, придется обменять несколько чеков. - Я уже обменяла в пятницу. Забыл? - М-м-м, да, видимо, вылетело из головы. - Тебе нужны песо? - Нет, у меня пока достаточно, - ответил он. Поесть они решили в ресторане отеля, и во время ленча Хилгарду постоянно казалось, что он сидит через стол от ящика с динамитом. Он еще не созрел, чтобы признаться в собственном помешательстве, но очень немногое из того, что Хилгард мог ей сказать, содержало какой-то смысл, и рано или поздно она должна была это заметить. У него возникло такое чувство, словно он вошел в кинозал посреди фильма и теперь пытается понять, что происходит на экране, но здесь ситуация выглядела сложнее, гораздо сложнее, потому что на самом деле он не просто смотрел кино, а исполнял в нем главную роль. С середины фильма Хилгард оказался за столом с совершенно незнакомой ему женщиной, на которой он, оказывается, женат и, судя по всему, не первый год. Впрочем, людям, прожившим вместе несколько лет, обычно мало что есть сказать друг другу за ленчем, и Хилгард, горячо благодарил судьбу за продолжительные паузы в разговоре. Когда Силия все же спрашивала что-нибудь, он отвечал осторожно и кратко. Всего один раз он позволил себе назвать ее по имени, но обращение "Силия" вызвало у нее мимолетный недоумевающий взгляд, и это еще больше озадачило Хилгарда. Может быть, он должен звать ее каким-то ласкательным именем? Или она привыкла, что все зовут ее не Силией, а как-нибудь еще? Может быть, Си? Силли? Или, например, Чарли? Неразрешимая загадка. Медленно допивая кофе, Хилгард снова вспомнил тот краткий приступ головокружения у храма Кецалькоатля, когда все закачалось и завертелось у него в голове. Бывает ли так, чтобы с человеком случился удар, но при этом его не парализовало, а только отшибло память? Возможно, и бывает. Но у него не просто амнезия, поскольку он располагает исчерпывающим набором ясных воспоминаний о другой жизни, без Силии. Жизни, в которой он был вполне устроенным холостяком и преуспевающим владельцем выставочного зала. Настоящей полной жизни с друзьями, любовницами, путешествиями. В той жизни он прилетел в Мексику три дня назад, рассчитывая насладиться неделей благостного одиночества, теплой погоды, острой пищи и, может быть, кое-каких интересных находок для своей коллекции. Каким образом все это может возникнуть в памяти после удара: дружелюбный шофер Чучо, черное такси марки "форд", номер на седьмом этаже в отеле "Президент"?.. - Я забыл в комнате одну вещь, - сказал он Силии. - Сейчас быстро сбегаю, и пойдем. Поднявшись в номер, он позвонил в "Президент". - Мистера Хилгарда, пожалуйста. - Минутку. - Долгая пауза. - Повторите, пожалуйста, фамилию. - Хилгард. Теодор Хилгард. Если я не ошибаюсь, он в номере 770. Еще более долгая пауза. - Извините, сэр. Мистер Хилгард у нас не останавливался. - Понятно, - произнес Хилгард, ничего не понимая, и повесил трубку. Потом взглянул на себя в зеркало, пытаясь отыскать какие-нибудь признаки удара - отекшие веки или провисающие щеки... Ничего. Абсолютно ничего. Но лицо у него приобрело странный серый оттенок, и Хилгарду подумалось, что выглядит он на тысячу лет. Выйдя из отеля, они остановили такси и отправились в археологический музей. Хилгард неоднократно бывал там, причем последний раз за день до того. Но из реплик Силии ему стало ясно, что она тут впервые, и это только прибавило хлопот: приходилось делать вид, будто он совершенно не знаком с музеем. Перемещаясь по залам, он, как мог, изображал удивление и свежий восторг по поводу экспонатов, знакомых ему уже многие годы, - огромные ольмекские головы из камня, устрашающая статуя богини Коатликуэ, инкрустированные нефритом маски... Впрочем, иногда необходимость в фальшивых чувствах отпадала. В ацтекском зале, слева от Камня Солнца, Хилгард обнаружил высокую мраморную стелу, которой еще день назад не было. Совершенно новым для него оказался стеклянный шкаф, заполненный удивительными ольмекскими статуэтками. Зал майя тоже выглядел совсем не таким, каким он его помнил. Хилгард никак не мог понять, в чем дело. Даже огромный фонтан в форме зонтика, расположенный во внутреннем дворике музея, отличался от того, который запечатлелся в его памяти: из сегодняшнего торчали в разные стороны золоченые спицы. От всех этих маленьких странностей, накопившихся за день, Хилгарда буквально лихорадило, и Силия несколько раз спросила, не заболел ли он. В тот вечер они пообедали в уличном кафе за несколько кварталов от отеля, потом гуляли пешком и вернулись в свой номер незадолго до полуночи. Когда пришло время раздеваться и ложиться спать, Хилгарду снова стало не по себе. Может быть, она ждет от него внимания? Эта мысль просто сразила его. Не то чтобы Силия была непривлекательна, отнюдь. Но ведь совершенно чужой человек... Он всегда предпочитал длительное ухаживание, ощущение непринужденности в общении со своими избранницами, духовную близость, любовь. Но даже если отмахнуться от собственных наклонностей, как мог он рассчитывать на успех, притворяясь мужем этой женщины? Все мужчины ведут себя в таких ситуациях по-разному, и она в два счета поймет, что он кто-то другой, или заподозрит неладное, ведь ему совершенно не знакомы все эти ритуалы и привычки, которые семейные пары вырабатывают и сохраняют годами. Неизвестно еще, как она поведет себя, если он обнаружит полное незнание их семейной жизни... Хилгард панически боялся признаться, что чувствует себя каким-то перемещением из того мира, который по-прежнему считал своей настоящей жизнью. По крайней мере до тех пор, пока сам не разберется, что с ним произошло. К счастью, Силия была не в настроении. Она просто чмокнула его в щеку и кратко, почти по-дружески, обняла, затем повернулась на бок и прижалась к нему спиной. Хилгард прислушивался к ее ровному дыханию и долго не мог заснуть, размышляя о той неестественной ситуации, в которую попал, оказавшись в постели с женой другого человека. Даже при том, что Силия действительно была женой Теда Хилгарда, ситуация почему-то ассоциировалась у него с понятием супружеской неверности... От гипотезы, в которой фигурировал удар, пришлось отказаться. Слишком многое она оставила без объяснений. Но что тогда? Внезапное помешательство? Он совсем не чувствовал себя сумасшедшим. Вот окружающий мир действительно свихнулся, а сам он казался себе по-прежнему спокойным, уравновешенным и педантичным. Настоящее безумие наверняка должно выглядеть более дико и хаотично. Но если это не потеря памяти и не приступ всепоглощающего самообмана, то что происходит? Может быть, там, в Теотиуакане, открылись вдруг ворота между двумя мирами, и в тот момент, когда на него накатило это странное головокружение, он перешагнул в мир другого Теда Хилгарда, а тот соответственно очутился в его собственном мире? Бред, конечно. Но происходящее с ним тоже походило на бред. Утром Силия сказала: - Я придумала, как разрешить наш спор насчет Куэрнаваки и Гвадалахары. Мы просто, отправимся в Оахаку. - Блестяще! - воскликнул Хилгард. - Мне так нравится Оахака! Нужно будет только позвонить в "Президенте Конвенто" и заказать номер. Это прекрасный отель со старинными двориками... - Когда это ты был в Оахаке, Тед? - спросила она удивленно. - Э-э-э... довольно давно, - смущенно ответил Хилгард. - Еще до того, как мы поженились... - А мне казалось, что ты в Мексике первый раз. - Разве я так говорил? - Хилгард густо покраснел. - Не знаю, о чем я тогда думал. Должно быть, имел в виду, что мы в первый раз едем сюда вместе. Я едва помню Оахаку, поскольку это было давно, но я действительно летал туда как-то на уик-энд... Все это звучало крайне неубедительно. Силия, конечно, заметила несоответствие, но предпочла не вдаваться в подробности, за что Хилгард был ей очень признателен. Однако он понимал, что эти маленькие противоречия и фальшивые ноты в его высказываниях откладываются у нее в памяти, и рано или поздно она потребует объяснений. Меньше чем через час они закончили приготовления к поездке и в полдень вылетели в Оахаку. Прибыв в отель, Хилгард вдруг испугался, что клерк, запомнив его по визиту двухлетней давности, может сразу обратиться к нему по имени, но все обошлось. Сидя перед обедом в отеле у бассейна, Силия и Хилгард листали путеводители и планировали экскурсии по Оахаке - поездка к руинам Монте-Альбан, вылазка в Митлу, утреннее посещение знаменитого Субботнего рынка, - и снова ему пришлось разыгрывать неосведомленность обо всех этих местах, которые на самом деле он прекрасно знал. В тот вечер они пообедали на балконе великолепного баскского ресторана, откуда открывался вид на центральную площадь города, и отправились к отелю пешком. Свежий аромат ночного воздуха окутывал улицы, с площади доносились звуки оркестра. На полпути к отелю Силия взяла его за руку. Хилгард едва ее не отдернул, но все же удержался: даже этот совершенно невинный жест заставил его почувствовать себя бессовестным мошенником. Когда они добрались до отеля, Хилгард предложил зайти в бар и выпить перед сном. - Уже поздно, - сказала она мягко. - Пойдем к себе. За обедом они выпили графинчик сангрии и бутылку красного мексиканского вина, отчего у Хилгарда возникло ощущение раскованности и спокойствия. Но это ощущение не заслоняло страха перед ожидающим его испытанием. Он остановился на лестничной площадке и взглянул на сверкающий отражениями бассейн. Тяжелые пурпурные кисти бугенвиллей у древней каменной стены внутреннего дворика казались в лунном свете почти черными. Картину дополняли огромные соцветия гибискуса, беспорядочно разбросанные по лужайке, и странные шипастые цветы, поднимавшиеся из пышной листвы. Силия тронула его за локоть. - Пойдем. Хилгард кивнул. Когда они оказались в номере, Силия включила свет и начала раздеваться. Взгляды их встретились, и он заметил, как на ее лице желание сменилось тревогой и недоумением. Что-то было не так, и она это поняла. Притворись, приказал себе Хилгард. Притворись... Он робко обнял ее... Нет. - Тед? - спросила она. - Тед, что происходит? Я не могу этого объяснить. Наверно, я схожу с ума. Со вчерашнего дня ты ведешь себя так странно... Хилгард глубоко вздохнул. - Вчера я увидел тебя в первый раз в жизни. - Тед?! - Это правда. Я не женат. У меня выставочный зал на 60-й Ист-стрит, недалеко от Второй авеню. В прошлый четверг я прилетел в Мексику один и остановился в отеле "Президент". - Что ты такое говоришь, Тед? - Вчера в Теотиуакане, когда я проходил около храма Кецалькоатля, у меня возникло очень странное ощущение, и с тех пор я, похоже, стал кем-то другим, но с тем же самым именем. Извини, Силия, наверно, я говорю невнятно? Я понимаю, в моих словах мало смысла. - Мы женаты уже девять лет. Мы с тобой партнеры в фирме "Хилгард и Хилгард" на углу 57-й и Шестой. - Изучение рынка... Странно. У нас есть дети? - Нет. У нас квартира на 85-й, а летом мы обычно... Боже, Тед! Тед? - Извини, Силия. В темноте, смягчаемой лишь лунным светом, Хилгард заметил ее глаза - застывшие, испуганные, блестящие. В комнате стоял запах страха и его, и ее. - Ты ничего не помнишь о нашей жизни? - хрипло спросила Силия. - Совсем ничего? В январе мы были с тобой в Сан-Франциско и останавливались в "Стэнфорд корт". Там все время лил дождь, и ты купил три статуэтки из слоновой кости в небольшом магазинчике напротив Гирарделли-сквер. Месяц назад мы получили от Брайса контракт на долгосрочный проект, и ты сказал: "Отлично. Давай махнем в Мексику и отпразднуем это событие. Нам ведь давно хотелось побывать в Мексике, а когда повторится такая возможность, неизвестно". В апреле мы должны представить в Атланте большой отчет, а в мае... Тед? Ты ничего не помнишь? - Ничего. Абсолютно ничего. - Боже, ты меня пугаешь. Обними меня, Тед. - Извини... - Нас вдвоем ты тоже не помнишь? - Вчера в два часа дня я увидел тебя впервые в жизни. - Нужно завтра же лететь домой. Наверняка есть какой-то способ... Лекарства или, может быть, шокотерапия. Первым делом мы переговорим с Джудит Роуз... - С кем? - Хилгард почувствовал маленький всплеск удивления. - Ее ты тоже не помнишь? - В том-то и дело, что помню. Я хорошо знаю Джудит Роуз. Высокая, смуглая, вьющиеся черные волосы. Она профессор нейробиологии в Рокфеллеровском университете... - В Нью-Йоркском медицинском, - перебила его Силия. - Но все остальное верно. Видишь? Ты не все забыл! Ты по-прежнему помнишь Джудит! - Она в Рокфеллеровском, - сказал Хилгард. - Я знаю ее уже пять лет. И в эту поездку мы собирались вдвоем, но в самый последний момент ей пришлось отказаться, поскольку им предложили крупную дотацию. С самого начала было ясно, что ей придется заниматься этим делом не одну неделю, поэтому я поехал один, а она... - О чем ты говоришь? - удивленно спросила Силия. - Как о чем? Мы с Джудит встречаемся уже долго и... Силия расхохоталась. - О боже! Нет, это уже слишком! Ты и Джудит... - Конечно, мы оба время от времени видимся с кем-то еще. Но Джудит у меня на первом месте. Ни она, Ни я, судя по всему, не созданы для семейной жизни, но в определенном смысле у нас идеальные отношения и... - Прекрати, Тед. - Я это говорю не для того, чтобы сделать тебе больно. Просто чтобы ты поняла, какие у нас с Джудит сложились отношения. - Если ты таким оригинальным образом хочешь сообщить мне, что у тебя бывали романы, я это переживу. И даже не особенно удивлюсь. Но только при чем тут Джудит? Это абсурд. В нашем мире нет ничего постоянного, но в одном я могу быть уверена на все сто процентов: у Джудит нет никаких любовников. Они с Роном до сих пор как молодожены. Убеждена, Джудит - самая верная женщина в мире. - Кто такой Рон? - Рон Вольф, - ответила Силия. - Муж Джудит. Хилгард отвернулся к окну и глухо произнес: - В том мире, где я живу, у Джудит нет семьи. Так же, как и у меня. Она работает в Рокфеллеровском университете. И я не знаю никаких Ронов Вольфов или Силий, если уж на то пошло. Я никогда не занимался изучением рынка. Более того, я ровным счетом ничего в этом не понимаю. Мне сорок два года, и я учился в Гарварде, специализируясь по истории искусства. Один раз, уже давно, я был женат на женщине по имени Беверли, но это оказалось ошибкой, которую я не собирался повторять. Мне очень жаль, что я испортил тебе отпуск и вообще поломал жизнь, но я просто не знаю, кто ты такая и откуда взялась. Что ты обо всем этом думаешь? - Я думаю, что тебе нужна квалифицированная помощь. И я сделаю все возможное, чтобы ты ее получил, Тед. Чем бы ты там ни заболел, я уверена, это можно поправить, если не жалеть терпения, любви, времени и денег. - Мне вовсе не кажется, что я помешался, Силия. - А я ничего подобного и не утверждаю. Ты сам сказал, что сходишь с ума. На самом деле у тебя какой-то нелепый психологический срыв, расстройство памяти... - Нет, - сказал Хилгард. - Я думаю, это здесь ни при чем. У меня есть другая гипотеза. Представь себе, что перед храмом Кецалькоатля есть какое-то таинственное место, э-э-э... ворота, пространственная воронка - называй как хочешь. Тысячи людей посещают это место ежедневно, и ничего особенного не происходит. Но я оказался жертвой редчайшего случая с вероятностью в одну триллионную. Я отправился в Мексику в своем мире, и точно так же поступил Тед Хилгард твоего мира. Мы попали в Теотиуакан в одно и то же время и по какому-то невероятному совпадению одновременно оказались в той таинственной точке. Мы оба прошли сквозь эти ворота и поменялись местами. Это могло случиться только потому, что наши два мира соприкасались, и мы оказались достаточно идентичны и взаимозаменяемы. - Вот это уже действительно походит на помешательство, Тед. - Почему? Эта гипотеза не безумней других. В этом мире многое не так. Ты, Джудит, Рон. Здесь у романа Апдайка красная обложка. Я занимаюсь не искусством, а исследованиями рынка. В музее не такой фонтан. И отправить письмо здесь стоит не восемнадцать центов, а двадцать. Здесь почти все похоже, но немного не так, и чем дольше я наблюдаю, тем больше нахожу несоответствий. У меня в памяти полная, живая картина мира по другую сторону этих самых ворот. С мельчайшими подробностями. Такое не может быть просто психологическим расстройством. Они не бывают столь детализированными. Сколько здесь стоит отправить письмо? - Двадцать центов. - В моем мире это стоит восемнадцать. Видишь? - А что тут видеть? - устало произнесла Силия. - Если ты заблуждаешься относительно того, кто ты есть на самом деле, ты так же искренне можешь считать, что эта почтовая услуга стоит восемнадцать центов. Тем более, что расценки постоянно меняются. Что это доказывает? Послушай, Тед, нам нужно обратно в Нью- Йорк. Мы найдем, как тебе помочь. Надо что-то делать. Я люблю тебя, и ты нужен мне таким, каким был всегда. Ты понимаешь? До сих пор мы были счастливы с тобой, и я не хочу, чтобы все это исчезло как дым. - Извини, Силия. - Мы что-нибудь придумаем. - Может быть. Может быть. - А теперь давай спать. Мы оба очень устали. - Отличная идея, - сказал Хилгард, легко касаясь ее запястья. Она сжалась, словно испугалась того, что могло произойти дальше. Но для Хилгарда это прикосновение было как спасательная веревка, брошенная с борта корабля. Он чуть сжал ее руку, потом отпустил и откатился на край кровати. Несмотря на усталость, он долго не мог заснуть и лежал, настороженно вслушиваясь в тишину. Несколько раз Силия чуть слышно всхлипнула. Потом он все же заснул, но в эту ночь не видел никаких снов. Хилгард предпочел бы остаться в Оахаке еще на несколько дней, побродить неторопливо по прекрасным древним улицам, подышать свежим воздухом, но Силия настояла на возвращении. Она хотела как можно скорее заняться его памятью, и одиннадцатичасовым самолетом Хилгарды вылетели в Мехико. В аэропорту Силия узнала, что днем есть рейс до Нью-Йорка, но Хилгард покачал головой. - Сегодня мы останемся в Мехико, а полетим первым самолетом завтра утром. - Почему? - Я хочу вернуться в Теотиуакан. - Боже, Тед! - выдохнула Силия. - Ну сделай это ради меня. Я не улечу из Мексики, не убедившись до конца, что все потеряно. - Ты надеешься, что тебе удастся просто перешагнуть в другой мир? - Я не знаю, на что надеяться, но хочу проверить. - И ты ожидаешь, что другой Тед Хилгард вдруг выйдет из-за пирамиды сразу, как только ты исчезнешь? - Я ничего не ожидаю, - спокойно ответил Хилгард. - Но мне необходимо проверить. - А если ты исчезнешь? Что будет, если ты исчезнешь в этой твоей пространственной воронке, а он так и не появится? Я останусь одна? Отвечай, Тед! - Ты, кажется, начинаешь верить в мою гипотезу? - Нет. Нет, Тед, но... - Послушай, - сказал он, - если это действительно всего лишь сумасшедшая гипотеза, тогда ничего не произойдет. А если нет, то тогда, может быть, я вернусь в свой мир, а твой Тед вернется в этот. Кто знает? Я не могу лететь в Нью-Йорк, пока не проверю. Ну, уступи мне хотя бы в этом. Я прошу тебя, Силия. Пожалуйста. В конце концов ей пришлось уступить. Они оставили багаж в аэропорту, сняли номер в отеле и заказали билеты на следующее утро. Потом попытались нанять такси до Теотиуакана. Водитель почти не говорил по-английски, и пришлось долго объяснять ему, что они вовсе не собираются бродить среди пирамид до вечера, а едут туда всего на полчаса. Этого он вообще не способен был понять: с какой стати может понадобиться кому-то - даже если это двое богатых гринго - гнать полтора часа в один только конец, чтобы провести там всего тридцать минут. Но все-таки они его убедили. Он припарковал машину на южной стоянке, и Силия с Хилгардом быстрым шагом двинулись по дороге к храму Кецалькоатля. В горле у Хилгарда пересохло. Сердце стучало. Силия выглядела не менее взволнованной и настороженной. - Я шел здесь, - бормотал Хилгард, пытаясь в точности воспроизвести свой маршрут, - и сразу за углом, как только увидел фасад... - Тед, пожалуйста, не надо. Прошу тебя. - Ты сама хочешь попробовать? Может быть, тебе удастся проскочить к нему. - Пожалуйста, не надо. - Я должен, - ответил Хилгард. Нахмурившись, он прошел по мощеной дорожке, остановился, когда показался фасад храма со свирепыми змеиными мордами, и, задержав дыхание, шагнул вперед. Хилгард ожидал нового приступа головокружения или того самого ощущения, что вызывало у него мысль о маленьком локализованном землетрясении... Но ничего не произошло. Он оглянулся. Силия, бледная и расстроенная, смотрела на него, скрестив руки на груди. Хилгард вернулся и попробовал еще. - Может быть, я ошибся в тот раз дюймов на шесть, - сказал он. - Нужно немного левее... Снова ничего. И в третий раз. И в четвертый. Окинув его удивленными взглядами, проследовали несколько туристов, но Хилгард продолжал ходить туда-сюда, стараясь не пропустить ни одного дюйма мостовой. На узкой дорожке укладывалось совсем немного возможных маршрутов, но он так ничего и не почувствовал. Врата пространства оставались закрытыми, и он не мог попасть в свой собственный мир. - Пожалуйста, Тед. Хватит. - Еще один раз. - Но это просто неприлично. Ты ведешь себя словно одержимый. - Я хочу вернуться в свой мир, - твердил Хилгард. Туда - обратно. Туда - обратно. Он тоже начинал чувствовать себя неловко. Может быть, она права: это просто безумие, завладевшее его душой. Никаких ворот на самом деле нет. И в конце концов не может же он ходить вот так весь вечер под взглядами этих устрашающих каменных изваяний. - Еще один раз, - сказал Хилгард, и снова ничего не произошло. - Ничего не получается. Может быть, этот фокус срабатывает, только когда двойник проходит через ту же точку пространства в то же самое время. А организовать такое заранее просто невозможно. Если бы я мог хотя бы отправить ему сообщение, чтобы он был здесь, скажем, завтра ровно в девять... Привязать записку к камню и закинуть ее в эти ворота... - Пойдем, - попросила Силия. - Ладно. Пойдем. Побежденный и подавленный, Хилгард безвольно проследовал за ней через прокаленную солнцем площадь перед храмом к ждущему такси. В Мехико они вернулись, когда на дорогах царило безумие вечернего часа пик. Ехали почти весь путь молча. В номере отеля вместо двуспальной кровати стояли две односпальные. И слава богу, подумал Хилгард. Ему казалось, что между ним и этой женщиной, считавшей себя его женой, протянулась бездна космической пустоты. Они пообедали в одном из ресторанов Зона-Росы и рано легли спать, а утром встали с первыми лучами солнца и отправились в аэропорт. - Может быть, когда ты окажешься дома, - сказала Силия, - какая-то часть памяти к тебе вернется. - Может быть, - ответил он. Квартира на 85-й Ист-стрит ничего не изменила. Симпатичная, красиво обставленная квартира на тридцатом этаже, и стоила она, должно быть, целое состояние, но это была чья-то чужая квартира с чужими книгами, одеждой и ценностями. Среди книг оказалось много таких, что стояли и у него, одежда подходила ему как нельзя лучше, а картины и кое-какие предметы искусства примитивных народов вполне соответствовали его вкусу. Хилгарду казалось, что он дома у брата-близнеца. Но по мере того как он переходил из комнаты в комнату, его все сильнее охватывало паническое чувство беспомощности. Где его картотека? Где коробка, в которой он держал сохранившиеся с детства памятные вещи? Где его первые издания? Где коллекция перуанской керамики? Или все это плод фантазии? Призрачные воспоминания о несуществующей жизни? Его словно отрезало от всего, что он считал реальным, и это приводило Хилгарда в крайнее смятение. В Манхэттенской телефонной книге не значился Теодор Хилгард с Третьей авеню, и точно так же отсутствовала "Галерея Хилгарда". Вселенная просто поглотила их без следа. - Я позвонила Джудит, - сообщила Силия, - рассказала ей кое-что о случившемся. Завтра с утра она хочет тебя видеть. Он неоднократно бывал в кабинете Джудит в Рокфеллеровском университете, поскольку выставочный зал отделяло от ее места работы всего несколько кварталов. Но это была другая Джудит, и работала она в Нью-Йоркском медицинском, неподалеку от Испанского Гарлема. Хилгард дошел до Пятой авеню и сел на автобус, задавая себе бесчисленное множество вопросов. Может, в этом мире полагается платить за проезд какими-нибудь жетонами? Остался ли музей "Метрополитен" на прежнем месте? Какой он увидит Джудит?.. С оплатой за проезд он справился без проблем. Серая приземистая громада музея все еще стояла сбоку от Центрального парка. Верхняя часть Пятой авеню тоже выглядела в общем-то неизменной. И все примечательные здания, что были видны из автобуса. Джудит также не изменилась: по-прежнему элегантная, красивая, излучающая духовное тепло. Ясный взгляд выдавал ее проницательный ум. Не хватало только какой-то озорной искорки, заметной лишь ему одному ауры связывающих их отношений, молчаливого признания их чувств. Она поздоровалась с ним как с другом, но не более того. - Что с тобой произошло? - спросила она. Хилгард печально улыбнулся. - В какое-то неуловимое мгновение у меня, похоже, произошла полная подмена личности. Раньше я был холостяком и владел выставочным залом в квартале от "Блуминдейлс". Теперь я женатый человек и совладелец фирмы на 57-й Ист-стрит, занимающейся исследованием рынка. И так далее и тому подобное. Краткий приступ головокружения среди памятников Теотиуакана, и все в моей жизни переменилось. - Ты не помнишь Силию? - Здесь дело не только в амнезии, если ты это имеешь в виду. Я не помню ни Силию, ни вообще что-либо, имеющее отношение к моей жизни здесь. Зато я помню миллион других вещей, которых теперь, похоже, просто не существует. Полная структура другой реальности, включая телефонные номера, адреса, детали биографии. Ты, например, Джудит, которую я знаю, работает в Рокфеллеровском университете. Она не замужем и живет в доме 382 по 61-й Ист-стрит, а ее номер телефона... Ты понимаешь, что я имею в виду? Кстати, ты, возможно, единственная связь между моей старой жизнью и этой. Почему-то я знаю тебя в обеих реальностях. - Нам надо сразу провести весь комплекс неврологических тестов, поскольку меня это наводит на мысль о сильнейшем коротком замыкании у тебя в голове. Я в жизни не встречала ничего подобного, хотя уверена, что смогу отыскать в литературе аналогичные случаи. С людьми, которым довелось пережить радикальную диссоциативную реакцию, приводящую к полному разрушению структуры личности. - Что-то вроде шизоидного припадка, ты это имеешь в виду? - Психологи теперь не так часто пользуются терминами вроде "шизофрения" или "паранойя", Тед. Они давно потеряли свою строгость под давлением широко распространенных заблуждений, а кроме того, это слишком общие термины. Мы теперь ^наем, что мозг - чрезвычайно сложный инструмент, обладающий способностями, которые выходят далеко за пределы нашего рационального понимания. Я имею в виду, например, всякие фокусы с перемножением в уме десятизначных чисел. Вполне возможно, что при наличии определенных стимулов мозг в состоянии выработать абсолютно логичную суррогатную структуру личности, которая... - Сказать проще, я рехнулся? - Если сказать проще, - ответила Джудит, - ты подвержен устойчивым заблуждениям чрезвычайно подробного характера. Хилгард хмыкнул. - Одно из таких заблуждений, должен тебе сообщить, заключается в том, что за последние четыре года мы с тобой провели вместе не одну ночь. Джудит улыбнулась. - В этом нет ничего удивительного. С тех самых пор, как мы с тобой познакомились, ты постоянно и очень мило со мной флиртовал. - Мы когда-нибудь были близки? - Конечно, нет, Тед. - Я когда-нибудь видел тебя обнаженной? - Нет, если только ты каким-то образом не подглядывал за мной. Хилгард задумался, насколько эта Джудит отличается от той, которую он знал, потом рискнул: - Тогда откуда я знаю, что у тебя на левой груди есть маленький шрамчик? - Мне действительно удалили несколько лет назад небольшую доброкачественную опухоль, - сказала Джудит, пожимая плечами. - Тебе об этом могла сообщить Силия. - И я бы знал, на какой груди? - Вполне возможно. - Я мог бы рассказать тебе кое-какие подробности, которые полагается знать только человеку, очень близко с тобой знакомому. Например, как ты ведешь себя в постели. - В самом деле? Игривая, недоверчивая улыбка на лице Джудит исчезла. Губы ее сжались, глаза сузились, а на щеках появились пунцовые пятна. В глаза Хилгарду Она уже не смотрела. - Я не прятал магнитофон под твоей кроватью. И не обсуждал твои привычки с Роном, - сказал Хилгард. - Я его не узнаю, даже если столкнусь с ним на улице. Мысли я тоже не читаю. Но откуда мне это известно? Джудит молча передвигала по столу бумаги. Руки у нее немного дрожали. - Может быть, это у тебя диссоциативная реакция? - сказал он. - Ты забыла все, что нас связывало. - Ты сам знаешь, что это нонсенс. - Верно. Потому что Джудит Роуз, которую я знал, работала в Рокфеллеровском университете. Но я знал Джудит Роуз, похожую на тебя буквально во всем. Теперь ты в этом не сомневаешься? Она не отвечала, глядя на него взволнованно и удивленно, и было в ее взгляде что-то еще - какое-то оживление, заинтересованность, отчего Хилгарду подумалось, что он все-таки сумей дотянуться до нее, до этой Джудит, через барьер своего затерянного мира и разжечь в ее душе некое подобие любви, которую они разделяли в другой реальности. Внезапно его воображение захватил дикий фантастический план - освободиться от Силии, увести Джудит от Рона и заново выстроить в этом незнакомом мире те отношения, что отобрала у него судьба. Но идея погасла так же стремительно, как и возникла. Глупо это. Бессмысленно. Невозможно. Наконец Джудит сказала: - Опиши мне все, что с тобой случилось. Хилгард рассказал о событиях в Мексике со всеми подробностями, которые только мог вспомнить, - головокружение, ощущение перехода куда-то, постепенное понимание, что все изменилось. - Мне хотелось бы верить, что это психическое расстройства и что несколько таблеток литиевого препарата вернут все на свои места, но на самом деле я так не думаю. Полагаю, случившееся со мной - гораздо хуже обыкновенного шизоидного припадка, и вот в это верить мне как раз не хочется. Гораздо легче было бы считать, что виновата диссоциативная реакция. - Да. Пожалуй. - А что ты об этом думаешь, Джудит? - Разве мое мнение имеет значение? Тут важны доказательства. - Доказательства? - Что у тебя было с собой, когда ты почувствовал головокружение? - спросила она. - Камера, - ответил Хилгард и, подумав, добавил: - И бумажник. - С кредитными карточками, водительскими правами и всем прочим? - Да, - ответил он, начиная понимать, и внезапно его охватил страх, пронзительный и холодный. Доставая бумажник, он бормотал: - Вот он... здесь. Хилгард извлек из бумажника права: адрес был с Третьей авеню. Он достал карточку Дайнерс-клуба, Джудит положила на стол свою: карточки отличались оформлением. Тогда он достал двадцатидолларовый банкнот. Джудит взглянула на подписи и покачала головой. Хилгард закрыл глаза, и перед его внутренним взором промелькнуло видение храма Кецалькоатля, огромные тяжелые головы пернатых змей, массивные каменные ступени. На лице Джудит застыло серьезное, даже суровое выражение, и Хилгард понял, что она поставила его перед решающим доказательством. Словно за его спиной навсегда захлопнулись тяжелые ворота... Он вовсе не жертва психоза. Он действительно перешел из одного мира в другой, и назад дороги нет. Его другая жизнь ушла навечно, умерла. - Может, я все это подделал? - с горькой усмешкой произнес он. - Пока был в Мексике. Специально отпечатал фальшивые деньги и липовые водительские права, чтобы шутка выглядела убедительнее. Потом он принялся лихорадочно копаться в бумажнике и извлек оттуда визитную карточку Джудит с блестящими выгравированными строками: "Отделение нейробиологии. Рокфеллеровский университет". Старую, затрепанную карточку со следами многочисленных перегибов. Джудит посмотрела на нее так, словно он положил ей на ладонь маленькую ядовитую змейку. Когда она снова подняла взгляд, Хилгард увидел в нем печаль и сострадание. Спустя какое-то время она сказала: - Тед, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе. - Что именно? - Приспособиться. Узнать свою роль в этом мире. На пару с Силией мы, должно быть, сумеем помочь тебе понять, кем ты должен здесь быть. Это пока единственное, что приходит мне в голову. И ты прав: от литиевых препаратов не будет никакого толку. - Не надо вовлекать Силию, - сказал Хилгард. - Но как же... - Нет. Силия думает, что я ее муж и что у меня диссоциативная реакция, как ты это называешь. Если она поймет, что я совершенно чужой человек, я пропал. Она вышвырнет меня и будет искать какой-нибудь способ вернуть своего настоящего мужа. Но у меня в этом мире только один путь - продолжать быть Теодором Хилгардом. - Ты и есть Теодор Хилгард. - Да. И я намерен им остаться. Намерен заниматься исследованиями рынка, жить с Силией и подписывать чеки своей фамилией. Ты поможешь мне приспособиться. Мы договоримся о двух или трех сеансах терапии каждую неделю, и ты будешь рассказывать мне, кто мои друзья, какой колледж я закончил и кто были президенты в этом мире, если у вас тут вообще есть президенты. Для всех остальных - ты помогаешь мне избавиться от непонятного тумана в голове. Ты никому не скажешь, что я из другого мира. Пройдет время, и я действительно стану здесь своим. Верно, Джудит? У меня на самом деле нет выбора. Я не смогу вернуться назад. Мне уже удалось доказать одному человеку, что я не свихнулся, но теперь все это лучше оставить позади и начинать жить той жизнью, которая мне досталась. Ты поможешь мне? - С одним условием. - С каким? - Ты в меня влюблен... Я вижу это и не осуждаю тебя, потому что ты невольно думаешь, будто я твоя Джудит. Но это не так. Я не твоя. Я - Рона. Можешь флиртовать со мной, можешь думать обо мне, но никогда не заходи дальше, чем следует. Никогда. Хорошо? Потому что ты, может быть, сумеешь разбудить во мне нечто такое, чего я не хочу будить. Понимаешь? Мы останемся друзьями. Даже заговорщиками. Вот и все. Согласен? Хилгард посмотрел на нее несчастными глазами и лишь после долгой паузы произнес: - Согласен. - Пока ты добирался домой, мне позвонила Джудит, - сказала Силия.- Мы разговаривали минут двадцать... Тед, бедный мой... - Все будет в порядке. Нужно только время. - Она сказала, что эти амнезии и подобные заблуждения чрезвычайно редки. Твой случай попадет в учебники. - Замечательно. Но мне будет очень нужна твоя помощь, Силия. - Все, что смогу. - Я совершенно пуст. Я не знаю, кто наши друзья, не знаю своей работы, не знаю даже, кто ты. Это стерто начисто, и мне придется все воссоздавать. Джудит поможет, насколько это в ее силах, но основная ежедневная, и даже ежечасная, работа достанется тебе. - Я готова. - Тогда мы начнем все заново. С самого начала. Сегодня мы обедаем в одном из наших любимых ресторанов - тебе придется рассказать мне, что это за ресторан - и пьем их лучшее вино, а может быть, возьмем бутылочку-другую шампанского. Затем вернемся домой. Мы будем как самые настоящие молодожены, Силия. Хорошо? - Конечно, - мягко ответила она. - А завтра начнется настоящая работа. Будем приучать меня к реальному миру. - Все вернется, Тед. Не беспокойся. Я помогу тебе всем, чем смогу. Я люблю тебя, Тед. Что бы там с тобой ни случилось, я по-прежнему люблю тебя. Хилгард кивнул и взял ее руки в свои Неуверенно, с чувством вины и замиранием сердца одновременно, он заставил себя произнести слова, которые стали теперь единственным его спасением, единственной опорой на неизведанном берегу нового Континента. - И я люблю тебя, Силия, - сказал он незнакомке, которая была его женой.

Роберт СИЛВЕРБЕРГ
МОЛЧАЛИВАЯ КОЛОНИЯ.
Скрид, Эмерак и Уллова медленно парили в черной ночи космоса, пытаясь отыскать следы себе подобных в проплывающих под ними мирах. Их охватила жажда странствий, как неизбежно она охватывает всех обитателей Девятого Мира. Уже целую вечность они находились в космосе, но время - не преграда для бессмертных, а уж терпения им было не занимать. - Мне кажется, я что-то чувствую, - сказал Эмерак. - Третий Мир подает признаки жизни. Они уже посетили процветающие города Восьмого Мира и живущие в тяжелых условиях колонии Седьмого, а бывалый путешественник Скрид показал им путь к малоизвестным поселениям на спутниках гигантского Пятого Мира. Но теперь они находились далеко от дома. - Ошибаешься, малыш, - сказал Скрид. - Третий Мир расположен так близко к Солнцу, что никакая жизнь там невозможна - ты только подумай, как там тепло! Эмерак побелел от ярости. - Неужели ты не чувствуешь жизнь там, внизу? Ее немного, но она там есть. Может быть, ты просто слишком стар, Скрид? Скрид игнорировал оскорбление. - Я думаю, нам следует вернуться. Мы подвергаем себя опасности, подходя так близко к Солнцу. Мы уже достаточно увидели. - Нет, Скрид, я чувствую там жизнь, - сердито вспыхнул Эмерак. - И если ты главный в нашей тройке, то это еще не значит, что ты все знаешь. Просто ты более сложной формы, чем мы, и это только вопрос времени, пока... - Успокойся, Эмерак. - Это был спокойный голос Улловы. - Скрид, я думаю, что наш сорвиголова прав. Я тоже принимаю какие-то слабые сигналы с Третьего Мира. Может быть, там действительно существуют какие-нибудь примитивные формы жизни. Если мы сейчас повернем назад, мы себе этого никогда не простим. - Но Солнце, Уллова, Солнце! Если мы подойдем слишком близко... - Скрид замолчал, и они продолжали парить в пустоте. Через некоторое время он сказал: - Ну хорошо, давайте посмотрим. Все трое изменили курс и направились к Третьему Миру. Они медленно плыли через пустоту, пока планета не повисла перед ними. Бесконечно вращающийся пятнистый шарик. Они невидимо проникли в атмосферу, мягко планируя вниз, к планете. Они пытались найти признаки жизни, и действительно, по мере приближения сигналы становились все сильнее и сильнее. Эмерак мстительно воскликнул, что Скриду следовало бы почаще к нему прислушиваться. Теперь, вне всякого сомнения, они знали, что планета населена подобными им существами. - Ты слышишь, Скрид? Слушай, слушай, старик. - Ну ладно, Эмерак, - сказал Скрид. - Ты доказал свою правоту. Я никогда не утверждал, что я непогрешим. - Скрид, эти идущие снизу мысли-сигналы какие-то странные. Прислушайся, там внизу нет разума, - сказал Уллова. - Они не думают. - Прекрасно, - возликовал Скрид. - Мы покажем им путь к цивилизации и поднимем их до нашего уровня. Это будет не трудно, ведь в нашем распоряжении целая вечность. - Да, - согласился Уллова. - Они так примитивны, что из них можно будет сделать все, что угодно. Мы назовем эту планету Колонией Скрида. Могу себе представить, какое впечатление это произведет на Совет. Новая колония, открытая известным путешественником Скридом и его двумя бесстрашными товарищами... - Колония Скрида... Мне нравится, как это звучит, - сказал Скрид. - Смотрите, вон плывет к земле небольшая группа. Давайте присоединимся к ним и вступим в контакт. Неплохой шанс для начала. Они влились в группу и вместе с ними спланировали на землю. Скрид выбрал место, где уйма особей собрались вместе, умело приземлился на все свои изящно сконструированные конечности и с облегчением принял позу покоя. Уллова и Эмерак, следовавшие за ним, приземлились неподалеку. - Я не чувствую в них сознания, - пожаловался Эмерак, лихорадочно пытавшийся обнаружить разум в существах, находившихся рядом с ним. - Они выглядят совсем как мы - то есть, похожи настолько, насколько вообще для нас возможно походить друг на друга. Но они не думают. Скрид послал пробный луч мысли. Он коснулся им сначала одного, затем другого из обитателей Третьего Мира. - Очень странно, - сказал он. - Мне кажется, они только что родились: многие из них смутно помнят жидкую стадию, а некоторые - даже стадию пара. Похоже, что, благодаря Эмераку, мы наткнулись на что-то очень важное. - Чудесно, - сказал Уллова. - Вот она, наша возможность на практике изучить эти новорожденные существа. - Приятное разнообразие - найти кого-то моложе себя, - сардонически заметил Эмерак. - Я так привык считаться маленьким, что как-то даже странно видеть всех этих младенцев вокруг. - Это просто потрясающе, - сказал Уллова, продвигаясь по земле к тому месту, где Скрид изучал одно из созданий. - На нашей планете более миллиона десятилетий не было новорожденных, а тут их просто миллиарды. - Более двух миллионов десятилетий, - поправил Скрид. - Эмерак последний в своем поколении. Да больше и не нужно, ведь взрослые особи живут вечно, исключая, конечно, несчастные случаи. Но для нас это прекрасный шанс - мы можем тщательно изучить этих новорожденных, может быть, дать им основы цивилизации, и когда эти малыши смогут сами собой управлять, доложить о них Совету. Здесь, в Третьем Мире, мы можем начать с нуля. Это открытие встанет в один ряд с теорией пара Кодраника. - Я рад, что вы взяли меня с собой, - сказал Эмерак. - Таким молодым, как я, не часто предоставляется возможность... Внезапно он вскрикнул от изумления и боли. - Эмерак! - позвал Скрид. Ответа не было. - Куда делся малыш? Что случилось? - спросил Уллова. - Наверное, какая-нибудь дурацкая шутка. Уж больно хорошо он заговорил, Уллова. - Да нет, я его что-то нигде не вижу. А ты?.. Скрид! Помоги! Я... Я... Скрид, я умираю! Ощущение боли, пронзившей Уллову, было настолько реальным, что Скрид содрогнулся. - Уллова! Уллова! Впервые за больше тысячелетий, чем он мог припомнить, Скриду стало страшно, и это непривычное чувство привело в смятение его тонко сбалансированный разум. - Эмерак! Уллова! Почему вы не отвечаете? Неужели это конец, думал Скрид, конец всему? Неужели мы погибнем здесь, после стольких лет жизни? Одиноко умрем на этой угрюмой планете за миллиарды миль от дома? Он не мог принять мысль о смерти, она была слишком чуждой. Он позвал еще раз, теперь уже более сильными импульсами: - Эмерак! Уллова! Где вы? В панике он рассылал лучи мысли вокруг, но принимал только бессознательное излучение новорожденных. - Уллова! Ответа не было, и Скрид почувствовал, как его хрупкое тело начинает разрушаться. Конечности, которыми он так гордился - сложные и изысканно очерченные - начали терять форму и расплываться. Он издал еще один отчаянный крик, ощущая бремя прожитых лет и чувствуя вокруг себя умирающие мысли новорожденных. Затем он растаял и потек по куче, в то время как новорожденные снежинки Третьего Мира бессмысленно глядели по сторонам, не догадываясь о близости собственной кончины. Из-за горизонта поднималось Солнце, изливая на землю потоки своего смертоносного тепла.

Роберт СИЛВЕРБЕРГ

      МУХИ
Вот он, Кэссиди - растерзанный на столе. От него осталось немного. Черепная коробка, несколько нервов-волокон, одна из конечностей. Остальных прибрал внезапный взрыв. Однако того, что осталось, было достаточно для "золотистых". Они обнаружили его в разрушенном корабле, когда он проходил через их зону позади Япетуса. Кэссиди был жив. Его можно было починить. Остальные были безнадежны. Починить? Несомненно. Обязательно ли быть человеком, чтобы быть гуманным? Конечно же, починить. Непременно. И изменить. "Золотистые" были очень изобретательны. Все, что осталось от Кэссиди лежало на каком-то столе в сфере золотистой энергии: здесь не было смены сезонов, только сияющие стены и неизменное тепло. Ничего не менялось ни днем, ни ночью, ни вчера, ни завтра. Формы приходили и окружали его. Шаг за шагом, они осуществляли регенерацию Кэссиди, он лежал в спокойном забытьи. Мозг был не тронут, но не работал. А все остальное прорастало: сухожилия и связки, кости и кровь, сердце и локти. Удлиненные холмики ткани прорастали в крошечные бутоны, которые становились клеточками плоти. Прилепить клеточку к клеточке, построить человека из его остатков - все это было несложным делом для "золотистых". У них было уменье. Но приходилось и многому учиться, и этот Кэссиди мог тоже их кое-чему научить. День за днем Кэссиди начинал принимать свою истинную форму. Они его не будили. Он лежал, как в колыбели, в тепле, недвижимый, без мыслей, дрейфующих по волнам. Его новая плоть была розовой и гладкой, как у ребенка. Огрубление эпителия пришло позднее. Кэссиди служил копией себя, созданной из кусочков собственного тела. Они "построили" Кэссиди из его собственных полинуклеотидных цепей, раскодировали протеины и собрали его по собственной модели: для них это - пустяковое дело. А почему нет? Каждый кусочек протоплазмы может сделать это для себя. А "золотистые", которые не были протоплазмой, могли делать это для других. Но они внесли некоторые изменения в модель Кэссиди. Ну конечно. "Золотистые" ведь были умельцы. И кроме того, они очень многое хотели узнать. Заглянем в досье Кэссиди:
Родился 1 августа 2316 года Место рождения: Нияк, Нью-Йорк Родители: разные Экономический уровень: низкий Уровень образования: средний Профессия: техник по горючему Семейное положение: три отрицательных брака, продолжительностью восемь месяцев, шестнадцать и два Рост: два метра Вес: 96 кг Цвет волос: белокурый Глаза: голубые Тип крови: А+ Уровень интеллекта: высокий Сексуальные наклонности: нормальные.
Следите теперь за его качествами, после того, как его изменили. Вновь сотворенный человек лежал перед ними, готовый ко второму рождению. Требовались последние поправки. "Золотистые" нашли серое вещество в его розовой оболочке, вошли в него, прошли по всем извилинам мозга, задержались в одном потаенном спокойном уголке и остановились у основания узкого холма. Они начали операцию, но очень мягко. Не было инъекций подслизистой оболочки, не было сверкающих лезвий, проламывающих хрящи и кости, никаких лазеров, никто не долбил молотком черепную коробку. Холодная сталь не разрезала синапсис. "Золотистые" работали тоньше. Они произвели настройку того энергетического поля, которое и было Кэссиди, отрегулировали, убрали шумы и все это сделали очень деликатно. Когда все закончилось, Кэссиди стал намного более чувствительным. Он обладал несколькими новыми потребностями. "Золотистые" одарили его несколькими новыми способностями. А затем они его разбудили. - Вы живой, Кэссиди, - произнес пушистый голос. - Ваш корабль был уничтожен. Ваши товарищи погибли. Только вы остались живы. - А что это за больница? - Это не на Земле. Скоро вы вернетесь домой. Встаньте, Кэссиди. Двигайте правой рукой. Теперь левой. Согните ноги в коленях. Вдохните. Откройте и закройте глаза несколько раз. Как вас зовут, Кэссиди? - Ричард Генри Кэссиди. - Сколько вам лет? - Сорок один. - Взгляните на это отражение. Кого вы видите? - Себя. - Вопросы есть? - Что вы со мной делали? - Мы починили вас, Кэссиди. От вас почти ничего не осталось. - Вы внесли в меня какие-либо изменения? - Мы сделали вас более восприимчивым к чувствам ваших соотечественников. - Ого, - сказал Кэссиди. Проследим за Кэссиди, он возвращается на Землю. Кэссиди прибыл в тот же день, когда был запланирован снегопад. Это был легкий, быстро тающий снежок. Это не было плохой погодой, снежок просто доставлял эстетическое удовольствие. Как хорошо было вновь ступить на родную землю. "Золотистые" очень хитро организовали его возвращение. Они посадили Кэссиди в его полуразрушенный корабль и направили таким образом, чтобы он достиг зоны, где его могли бы спасти. Мониторы засекли его и астронавта подобрали. Как же это вы спаслись, Кэссиди? Очень просто, сэр. Я был снаружи, когда произошел взрыв. Все погибли, только я спасся. Его направили на Марс для проверки, затем подержали в деконтаминационной камере на Луне и в конце концов вернули на Землю. Он попал в снегопад, крупный мужчина с качающейся походкой: во всех местах ранений у него были необходимые затвердения. У Кэссиди было мало друзей, абсолютно никаких родственников, достаточно наличных денег, чтобы продержаться некоторое время, и несколько бывших жен, которых он мог посетить. По закону ему был положен годовой оплачиваемый отпуск в качестве компенсации. Он ушел в отпуск. До сих пор он еще не использовал вновь обретенную чувствительность. "Золотистые" предусмотрели, чтобы его новые способности начали проявляться только по прибытии домой: теперь, когда он вернулся, пора было начинать их использовать. А бесконечно любопытные создания, что жили за Япетусом, терпеливо ждали, когда Кэссиди начнет разыскивать тех, которые его когда-то любили. Он начал свои поиски в городском районе Чикаго, потому что там, возле Рокфорды, находился аэропорт. Ленточный тротуар быстро подвез его прямо к башне из белого итальянского известняка, украшенной сверкающей мозаикой из слоновой кости и полосами металла сиреневого цвета. Там, в местной телевенторной центральной станции, Кэссиди начал искать местонахождение своих жен. Он был очень терпелив, эта громадина с бесстрастным лицом и добрыми глазами. Он нажимал нужные кнопки и преспокойно ждал, когда выйдет на контакт где-то в глубинке Земли. Кэссиди никогда не был неистовым человеком. Он всегда был спокойным. Он знал, как нужно ждать. Машина сообщила ему, что Бэрил Фрейзер Кэссиди Мэлон живет в городском районе Бостона. Машина сообщила ему, что Льюрин Холстейн Кэссиди живет в городском районе Нью-Йорка. Машина сообщила ему, что Мирабел Ганрик Кэссиди Милмэн Рид живет в городском районе Сан-Франциско. Эти имена пробудили воспоминания: тепло тела, аромат волос, прикосновение рук, звуки голоса. Страстный шепот. Клубки презрения. Удушающие вздохи страсти. И вот Кэссиди, возвращенный к жизни, отправился повидать своих бывших жен. Одну из них мы обнаруживаем в целости и невредимости. У Бэрил зрачки были молочного цвета, а глаза там, где они должны быть белыми, были зеленоватыми. За последние десять лет она похудела. Изъеденное морщинами лицо, кожа как пергамент, скулы выступают так, будто готовы порвать туго натянутую кожу. Кэссиди был женат на ней восемь месяцев, когда ему было двадцать четыре. Они разошлись после того, как она приняла программу стерилизации. Не то, чтобы он хотел детей, но ее поступок обидел его. И вот теперь она спокойно лежала в колыбели из пены и пыталась улыбнуться ему, не искривляя губ. - Мне сказали, что ты погиб, - сказала она. - Выкрутился. А как ты жила, Бэрил? - Ты сам видишь, меня лечат. - Лечат? - Я принимала трилин. Разве не видно? Взгляни на мои глаза, на мое лицо. Я просто угасала от него. Но это приносило покой. Как будто ты отделяешься от своей души. Но через год-два трилин убил бы меня. А сейчас я на излечении. В прошлом месяце они вылущили меня. Теперь они конструируют мою систему из простетиков. Во мне полно пластмассы. Но я буду жить. - Ты еще выходила замуж? - спросил Кэссиди. - Он ушел давным-давно. Вот уже пять лет я одна. Только я и трилин. Но теперь я бросила эту гадость. - Бэрил тяжело моргнула. - А ты выглядишь таким успокоенным, Дик. Но ты всегда был таким. Таким спокойным, таким уверенным в себе. Ты бы никогда не пристрастился к трилину. Возьми, пожалуйста, меня за руку. Кэссиди коснулся ее высохшей клешни. Он почувствовал, как от нее идет тепло, потребность в любви. Огромные пульсирующие волны вошли в него, низкочастотные ритмы страстного желания. Они просочились сквозь него и ушли туда, где далеко-далеко за ними наблюдали. - Ты когда-то любил меня, - сказала Бэрил. - Мы оба были глупыми. Полюби меня снова. Помоги мне выкарабкаться. Мне нужна твоя сила. - Конечно же, я помогу тебе, - сказал Кэссиди. Он покинул ее квартиру и купил три кубика трилина. Возвратившись, он развел один из них и всунул в руку Бэрил. Зеленовато-молочные глаза в ужасе расширились. - Нет, - захныкала она. Боль, изливающаяся из ее потрясенной души была исключительна по своей силе. Кэссиди полностью воспринял эту боль. Затем она сжала кулак, наркотик вошел в нее и вновь она сделалась спокойной. Обратите внимание на следующую сцену: с другой. Оповещатель "сказал": пришел господин Кэссиди. - Пусть войдет, - ответила Мирабел Ганрик Кэссиди Милмэн Рид. Половинки двери разошлись и Кэссиди вступил в великолепие оникса и мрамора. Полированное деревянное сооружение, на котором лежала Мирабел, состояло из каштанового палисандра и видно было, что ее пухлая плоть наслаждалась ощущением этого твердого дерева. Волосы цвета кристалла ниспадали на ее плечи. Она была женой Кэссиди в течение шестнадцати месяцев в 2346 году. Тогда это была стройная, застенчивая девушка и теперь Кэссиди с трудом обнаруживал в этой изнеженной туше ее прежние черты. - Ты удачно вышла замуж, - отметил Кэссиди. - Да, в третий раз удачно, - сказала Мирабел. - Присядешь? Выпьешь? Заказать? - Отлично, - Кэссиди продолжал стоять. - Ты всегда мечтала об особняке, Мирабел. Ты была самая интеллектуальная из моих жен, но ты любила комфорт. Тебе хорошо теперь? - Очень. - Ты счастлива? - Да, мне хорошо, - ответила Мирабел. - Я читаю теперь мало, но мне хорошо. Кэссиди заметил нечто, похожее на одеяло на ее коленях, что-то пурпурное с золотыми нитями, мягкое, ленивое, крепко прижавшееся к Мирабел. У существа было несколько глаз. Мирабел держала его руками. - Оно с Ганимеда? - спросил Кэссиди. - Твой любимец? - Да. Муж купил его мне в прошлом году. Я ужасно люблю его. - Все любят их. Они ведь дорогие, не так ли? - Но они очень привязчивы, - сказала Мирабел. - Почти как люди. Очень преданы. Ты посчитаешь меня глупой, но это теперь самое главное в моей жизни. Важнее, чем муж. Я люблю его, понимаешь. Я привыкла, что другие любят меня, но очень немногих люблю я. - Можно я взгляну на него, - сказал Кэссиди робко. - Только осторожно. - Ну конечно. - Он взял существо с Ганимеда. Его строение было необычно. Кэссиди никогда не держал в руках такого мягкого тела. Кэссиди ощутил озабоченность, исходящую от Мирабел, когда он держал ее любимца. Кэссиди погладил это создание. От удовольствия оно слегка подрагивало. Его кожа радужно переливалась в руках Кэссиди. Мирабел сказала: - А чем ты сейчас занимаешься, Дик? Все еще в космосе? Кэссиди проигнорировал вопрос. - Напомни мне те строчки из Шекспира, Мирабел. О мухах и мальчишках-шалунишках. Мирабел наморщила свой бледный лоб. - Это из "Короля Лира", - сказала она. - Погоди. Да. "Как мухи для мальчишек-шалунишек, являемся мы для богов. Они убивают нас для своей потехи". - Да-да, именно так, - сказал Кэссиди. Его большие руки быстро сжали похожее на одеяло создание с Ганимеда. Из раздавленного тела вылезли тонкие волокна. Кэссиди бросил тельце на пол. От волны ужаса, боли и потери, которую выплеснула Мирабел он почти потерял сознание. Но он все это принял и передал своим наблюдателям. - Мухи, - объяснил Кэссиди. - Мальчишки-шалунишки. В этом мое удовольствие, Мирабел. Я ведь теперь бог, ты разве не знала? - Его голос был спокойным и жизнерадостным. - Прощай! Спасибо тебе. Еще одна ожидает посещения: она живет новой, полной жизнью. Льюрин Холстейн Кэссиди, ей был тридцать один год, у нее были темные волосы, большие глаза, она была на седьмом месяце беременности. Это была единственная из жен Кэссиди, которая после него ни разу не вышла замуж. В Нью-Йорке у нее была небольшая, просто обставленная комнатка. Пять лет назад, когда она в течение двух месяцев была женой Кэссиди, это была пухлая девушка, теперь она еще больше пополнела. Но сколько нового веса было в ней от беременности, Кэссиди не знал. - Пойдешь за меня замуж? - спросил он. Улыбаясь, она отрицательно покачала головой. - У меня есть деньги и я ценю свою независимость. Я бы не хотела вновь влезать в отношения, подобные тем, что у нас были. Ни с кем. - А ребенок? Будешь рожать? Она яростно кивнула головой. - Это мне тяжело досталось. Ты думаешь, это легко? Два года осеменения. Я заплатила целое состояние. Вокруг меня машины, заглядывающие внутрь, все эти ускорители беременности. Нет, ты плохо себе это представляешь. Это будет желанный ребенок. Ребенок, ради которого я столько попотела. - Это интересно, - сказал Кэссиди. - Я посетил Мирабел и Бэрил, и у них тоже есть свои дети. Что-то вроде них. У Мирабел какая-то маленькая тварь с Ганимеда. Бэрил сидит на трилине. А у тебя внутри ребенок, зачатый без помощи мужчины. Все вы трое чего-то ищете. Интересно. - У тебя все в порядке, Дик? - Все отлично. - У тебя такой ровный голос. Ты просто перечисляешь слова. Это пугает. - Гм... Да. Ты знаешь, что я сделал для Бэрил? Я купил ей несколько кубиков трилина. А у Мирабел я взял ее любимца и свернул ему, нет, не шею. Я просто раздавил его. И сделал это очень спокойно. - Мне кажется, ты сошел с ума, Дик. - Я ощущаю твой страх. Ты думаешь, что я хочу что-то сделать с твоим ребенком. Страх не интересен, Льюрин. А печаль - да. Это стоит проанализировать. Безысходное отчаяние. Я хочу изучить его. Я хочу помочь им изучить его. Мне кажется, это именно то, что они хотят узнать. Не убегай от меня, Льюрин. Я не хочу причинить тебе боль, нет-нет. Она была маленькая, слабая и неуклюжая от беременности. Кэссиди мягко взял ее за кисти и притянул к себе. Он уже ощущал те новые чувства, которые исходили от нее: жалость к себе, спрятанную за ужасом. А ведь он ей еще ничего не сделал. Как сделать аборт на седьмом месяце? Можно резко ударить в живот. Слишком грубо, слишком грубо. Но у Кэссиди не было абортивных средств, ни таблеток спорыньи, ни каких-либо быстродействующих средств. И, сожалея о своей жестокости, Кэссиди резко ударил Льюрин коленом в живот. Она тяжело опустилась на него. Он ударил ее во второй раз. Кэссиди оставался все это время абсолютно спокойным - нехорошо ведь испытывать радость от насилия. Кажется, нужен был еще и третий удар. Затем он отпустил Льюрин. Она была еще в сознании, но вся корчилась от боли. Кэссиди настроился на эти излучения. Как он понял, ребенок внутри нее был еще жив. Возможно, он не умрет, но будет в какой-то степени инвалидом. Он четко ощутил, что Льюрин может позвать полицию. Так что плод нужно уничтожить. Ей придется начать все сначала. Все было очень грустно. - Зачем? - пробормотала она... - Зачем? Среди наблюдающих: эквивалент ужаса. Почему-то не получилось все так, как планировали "золотистые". Но даже если они способны были ошибаться, это само по себе было положительным эффектом. Однако необходимо было что-то делать с Кэссиди. Они дали ему большие способности. Он мог вылавливать и передавать им простые эмоции других людей: это было полезно для "золотистых", ибо, исходя из этой информации, они могли бы понять, что такое человеческие существа. Но оснастив Кэссиди центром для постижения эмоций других людей, "золотистые" вынуждены были лишить Кэссиди его собственного центра. Все это искажало информацию. Теперь он нес, без всякого наслаждения, слишком много разрушений. Это следовало откорректировать. Ибо теперь в Кэссиди было слишком много от природы "золотистых". Они могли бы с ним потешиться (как это делал он) - ведь Кэссиди был обязан им жизнью. Но ему не следовало потешаться над другими. "Золотистые" установили с ним контакт и передали ему необходимые инструкции. - Нет, - ответил Кэссиди. - Вы со мной уже покончили. Мне не нужно возвращаться. - Необходимы еще некоторые поправки. - Я не согласен. - Вам не придется долго быть несогласным. Все еще будучи несогласным, Кэссиди сел на корабль, летящий на Марс. Он не мог сопротивляться приказу "золотистых". На Марсе он нанял корабль, регулярно совершающий рейсы на Сатурн и уговорил его лететь вдоль Япетуса. "Золотистые" захватили его, как только он попал в их зону. - Что вы со мной сделаете? - спросил Кэссиди. - Мы поменяем полярность излучений. Вы больше не будете чувствительным к эмоциям других людей. Вы будете сообщать нам свои эмоции. Мы восстановим вашу совесть, Кэссиди. Он возражал. Но это было бесполезно. В сияющей сфере золотистого света они внесли в него необходимые поправки. "Золотистые" проникли в него, изменили его, повернули его таким образом, чтобы он терзался своим горем, как стервятник терзает свои собственные внутренности. Это должно было дать информацию. Кэссиди протестовал до тех пор, пока был в состоянии. Когда он все осознал, протестовать было поздно. - Нет, - пробормотал он. В желтом мерцании он увидел лица Мирабел и Льюрин. - Не нужно было этого делать. Вы пытаете меня... Как будто я муха... Ответа не было. "Золотистые" отослали его обратно на Землю. Они вернули его к башням из белого итальянского известняка, к грохочущим пешеходным дорожкам, к приятному дому на 485-й улице, к островам света, который блистал в небе, к одиннадцати миллиардам людей. "Золотистые" отпустили Кэссиди, бродить среди людей, страдать и сообщать о своих страданиях. Придет время, и "золотистые" отпустят его, но оно еще не пришло. Вот он - Кэссиди: приговоренный к своему кресту.

Роберт Сильверберг Мы знаем, кто мы.
Robert Silverberg.
We Know Who We Are (1970). - _
"Мы знаем, кто мы и к чему стремимся", заявляют жители Блистательного Города, сталкиваясь с проблемами, превосходящими уровень их понимания.
Блистательный Город существует уже тысячу лет. Возможно, Город еще древнее - кто знает? Он раскинулся посреди фиолетовой пустыни, простирающейся от Озера-БезВозврата до Реки-Без-Рыбы. В нем хватило бы места, пожалуй, для шестисот тысяч жителей, но современное население Блистательного Города насчитывает всего лишь шестьсот человек. Они знают, кто они. И они знают, к чему стремятся.
Но однажды из фиолетовой пустыни пришла девушка, которая носила одежду... и жители Блистательного Города призадумались.
Первым ее увидел Скэг. Он сразу же заметил в ней нечто необыкновенное, но вовсе не потому, что она носила одежду. Всякий, кто собирается в пустыню, надевает одежду - там нет Холодильных Машин, и жара такая жестокая, что солнце живо поджарит того, кто ничем не прикрыт, а пылевые ветры тут же обдерут мясо с его костей. Нет, необыкновенность девушки заключалась вей самой. Она была незнакомкой - и значит, чужестранкой! Все в Блистательном Городе знали друг друга, и чужестранцы попросту не существовали в жизни горожан.
И вот... пожалуйста!
Эта стройная темноволосая девушка уже не была подростком, хотя еще и не стала женщиной - ходила так, как ходят мужчины, размахивая руками, высоко поднимая колени и слегка развернув ступни наружу. Внезапно Скэг ощутил робость, хотя никогда не стеснялся женщин.
- Привет, - сказала девушка со странным акцентом. - Я говорю на Межязыке. А ты?
Она жевала слова, а голос у нее был низким и хриплым, словно ветер в зимний день. Но Скэг понимал ее.
- Я тоже говорю на Межязыке, - ответил он. - Я понимаю тебя. Но кто ты?
- Фа Соль Ля, - пропела она.
- Это твое имя?
- Да. А твое?
- Скэг.
- У жителей этого города все имена такие?
- Я - единственный Скэг. Откуда ты пришла?
- Из города рядом с Рекой-Без-Рыбы, - девушка указала на восток. - А это - Блистательный Город?
- Да, - отвечал Скэг.
- Значит, я шла правильно.
Она сняла с плеча дорожную сумку и сбросила платье. Теперь она была такой же нагой, как и Скэг, с бледной кожей, крошечными грудями и плоскими ягодицами. Издалека ее легко было принять за мальчика.
Она уложила платье в сумку и забросила ее за плечо.
- Ты проводишь меня в Город?
Они находились в предместье, в районе Пустующих Зданий. Иногда Скэг приходил сюда - когда хотелось подумать и побыть в одиночестве. Здесь вздымались к небу острые шпили башен - правда, некоторые полностью обвалились, а другие обветрились и потеряли внешнюю отделку, но Ремонтным Машинам до этого не было дела.
- Куда тебя провести?

- Туда, где находится Знающая Машина.
- Откуда тебе известно о Знающей Машине? - удивился Скэг.
- А кто о ней не знает? Я прошла пешком весь путь от Реки-Без-Рыбы, чтобы взглянуть на Знающую Машину. Проводи меня к ней, Скэг.
- Я проведу, но ты напрасно тратишь время. К ней нельзя близко подходить. Сама увидишь.
Они направились к центру Блистательного Города, и Скэгу даже пришлось приложить усилие, чтобы не отставать от девушки. Они молча шли рядом размашистым крупным шагом, иногда прикасаясь друг другу обнаженными бедрами, и Скэга охватывала сладкая дрожь. Начало заходить Утреннее Светило, но уже появилось Полуденное, и двойной свет бросал обманчивые тени, и тело девушки казалось полнее и женственнее, чем было на самом деле. Около Зеркальной Стены им повстречалась Машина Утоляющая Жажду, и Фа Соль Ля принялась плескаться поглощать воду так, словно не пила целый месяц.
Вскоре их догнало Такси и предложило подвезти к центру. Скэг пригласил Фа Соль Ля воспользоваться услугой, но она отказалась.
- До центра еще далеко, - предупредил Скэг.
- Я предпочитаю ходить пешком. Лучше видно.
Скэг отослал Такси. Утреннее Светило уже зашло, и теперь лишь зеленый свет послеполудня освещал Блистательный Город.
- У тебя есть подружка, Скэг? - спросила Фа Соль Ля.
- Не понимаю...
- Я спросила, есть ли у тебя женщина?
- Слова я слышал. Но как это понимать: у кого-то есть женщина... Что это означает?
- Вместе жить. Вместе спать. Вместе получать наслаждение. Иметь детей.
- У нас каждый живет сам по себе, - удивился Скэг. - Места много, зачем тесниться? Мы иногда спим вместе, это верно. Мы получаем наслаждение с любым. А дети... Дети появляются редко.
- Значит, у вас нет супружеств?
- Не понимаю. Расскажи, как обстоит с этим делом в вашем городе?
- В моем городе мужчина и женщина живут вместе и все делают вместе.
Им никто не нужен. Иногда они вдруг понимают, что не подходят друг другу, и тогда расходятся и ищут себе других. Но очень часто живут вместе всю жизнь.
- Странно! Очень странный обычай! - изумился Скэг.
- Мы зовем это любовью, - объяснила Фа Соль Ля.
- Любовь, знаю. У нас тоже есть любовь. Любой из нас любит любого из нас. Значит, всего лишь один мужчина в вашем городе имеет тебя?
- Теперь уже нет. У меня был мужчина, но он оказался чересчур простоватым, с ним было скучно. Я оставила его и отправилась в Блистательный Город.
Ее странные речи пугали Скэга.
Они подошли к населенным районам города. За спиной остались величавые авеню и массивные кварталы пустых осиротевших жилых домов, впереди раскинулось Ядро Города с яркими огнями, ресторанами и Обслуживающими Машинами.
- Неужели вы счастливы здесь? - спросила Фа Соль Ля, оглядываясь по сторонам.
Они вошли в проход между Очищающими Машинами и были выкупаны в голубом тумане.
- Мы знаем, кто мы, и к чему стремимся, - привычно ответил Скэг. - Думаю, что мы счастливы.

- Но вы можете заблуждаться, - она громко захохотала, на мгновенье прижалась к нему всем телом и бросилась бежать по улице, словно дикарка.
- Стой! Здесь нельзя бегать! - крикнул Скэг.
Из люка в мостовой тотчас возникла Полицейская Машина и выстрелила в Фа Соль Ля серебристыми эластичными нитями, которые опутали девушку и затянулись бы туже, но она уже стояла спокойно. Подбежал Скэг и сказал:
- Все в порядке. Эта девушка - новичок в городе. Запомни и признай ее.
Полицейская Машина обдала их янтарным светом и убралась вниз.
- Кого вы так боитесь? - спросила Фа Соль Ля, выпутываясь из ловчей сети.
- Иногда из пустыни забредают хищники. Ты не испугалась Машину?
- Нет. Она меня озадачила.
К ним приближались обитатели Блистательного Города, все знакомые лица: Глор, Дерк, Прюгер и Симита. Подошли и другие. Молча окружили новую девушку, строго разглядывали ее.
- Это Фа Соль Ля, - представил Скэг. - Я нашел ее. Она из города у Реки-БезРыбы, прошла всю Фиолетовую пустыню, чтобы посетить нас.
- Как называется твой город? - спросил Дерк.
- Речной Город, - ответила она.
- Сколько людей там живет? - спросил Прюгер.
- Не знаю. Не очень много.
- Сколько тебе лет? - ревниво спросила спросила Симита.
- Пять бессолнечных периодов, - ответила девушка.
- Ты пришла одна? - спросил Глор.
- Одна.
- Зачем ты пришла? - спросил Прюгер.
- Хочу увидеть и поговорить со Знающей Машиной, - ответила Фа Соль Ля, и все шарахнулись от нее, словно увидели перед собой смерть с косой.
- Знающая Машина очень опасна, - предупредил Прюгер.
- Никто не может подойти к ней, - сказала Симита.
- Мы боимся ее, - сказал Глор.
- Она убьет тебя, - сказал Дерк.
Но Фа Соль Ля никого не хотела слушать:
- Где она обитает, ваша Знающая Машина?
Все отошли от девушки. Дерк подозвал Утешающую Машину и получил выпивку. Прюгер вошел в Укрывающую Машину, чтобы хорошенько выспаться.
Симит ушла, обнявшись с каким-то зевакой. Но Скэг остался, хотя ему было страшно.
- Почему они так испугались? - спросила Фа Соль Ля.
- Когда с помощью Знающей Машины строился Блистательный Город, его создатели возомнили себя богами. И боги за это покарали их. Строители вышли из Машины полные ненависти ко всему, и подняли руку друг на друга, и бились до тех пор, пока почти никого не осталось. И оставшиеся в живых дали зарок, что больше никто никогда не войдет в Знающую Машину.
- Когда это было?

- Откуда мне знать, - пожал плечами Скэг.
- Покажи мне машину! - потребовала Фа Соль Ля.
Скэг колебался. Он не мог преступить табу.
Фа Соль Ля опять прижалась к нему, потерлась о его тело, пальцами заскользила по крепким мускулам его спины.
- Покажи мне машину, - зашептала она. - Я люблю тебя, Скэг. Неужто ты мне откажешь?
Скэг затрепетал. Его властно тянуло к этой незнакомке. Он прожил на этом свете восемь бессолнечных периодов, знал каждую женщину в Блистательном Городе как свои пять пальцев - а эту девушку он боялся, хотя его непреодолимо влекло к ней.
- Идем, - прошептал он.
Они прошли широкие бульвары с мерцающими огнями под подвесными путепроводами, мимо прудов, бассейнов, мраморных статуй, поставленных в честь давно забытых людей и событий - это был красивый город, самый прекрасный город в мире. Фа Соль Ля только вздыхала и восторгалась, зачаровано оглядываясь по сторонам.
- Я мечтала здесь побывать, - говорила она. - Говорят, те, кто тут живет, никуда больше не стремятся. Теперь-то я начинаю понимать... Ты когда-нибудь был в другом городе, Скэг?
- Никогда.
- Но ты иногда выходишь из Города?
- Всего лишь, чтобы проветрится, погулять по пустыне. Большинство моих друзей не делают даже этого.
- Нотам, за пустыней... есть много других городов, Скэг! Десятки городов, целый мир, множество разных людей! Тебе никогда не хотелось взглянуть на них?
- Нам нравится здесь. Мы знаем, к чему стремимся.
- Здесь мило, конечно. Но это не по-человечески - никогда не выходить из своего города. Как бы люди познали мир, если бы сидели на одном месте, как ваше племя?
- Я не интересуюсь остальным миром. Блистательный Город заботится о нас, и мы предпочитаем не выходить за его пределы. Ясно, что большинство людей тоже держится вблизи своих городов... Ты - первый посетитель на моей памяти.
- Блистательный Город слишком удален от других городов, - объяснила Фа Соль Ля. - Многие хотели бы прийти сюда, но немногие осмеливаются пуститься в путь. И только единицы достигают успеха. Но мы путешествуем. Я уже побывала в семи других городах.
"Семь городов... Подумать только: она побывала в семи городах!" - смутился Скэг.
Фа Соль Ля продолжала:
- Путешествия расширяют кругозор. Я стала другим человеком. Я научилась такому, до чего сама никогда не додумалась.
- Мы знаем, кто мы, - упрямо повторил Скэг.
- Вы только думаете, что знаете.
- Мы пришли. Вот Знающая машина, - показал пальцем Скэг, довольный, что можно сменить тему.
Они оказались в центре мощеной булыжником площади. На восточной стороне вздымалась глянцевитая черная башня с металлическими колоннами по бокам - колонны, подсвеченные изнутри, переливались всеми цветами радуги.
Это громоздкое величественное сооружение блистало на этой площади в центре Города тысячи и тысячи лет.
- Где там вход? - спросила Фа Соль Ля.
Входной проем в этой громаде едва различался.

- Ты не войдешь туда.
- Я и не собираюсь входить одна. Я хочу, чтобы ты вошел со мной.
- Те, кто входит - умирают, предостерег он.
- Не верю. Эта машина учит любви, если с ней правильно обращаться. У нас есть книги о ней. Она открывает перед людьми Вселенную, пробуждает разум. Мы знаем.
- Машина убивает, упрямо повторил Скэг.
- Это ложь, сочиненная людьми, чьи души полны ненависти. Эти люди не хотели, чтобы кто-нибудь испытал доброту, которая заложена в Машину.
Машина приносит добро и любовь, а любви боятся лишь скопцы. Подозреваю, что первые жрецы этой машины были скопцами!
Скэг улыбнулся.
- Ко мне это не относится, девушка. Я боюсь смерти, но не боюсь любви. Иди в Машину, если тебе так хочется. Она не охраняется. А я подожду здесь.
Она посмотрела на Скэга с презрением и, ни слова не говоря, направилась к Блистающей Башне. Он с робостью и восхищением следил за ее стройной фигуркой. Он не верил, что Фа Соль Ля войдет в Машину...
Но вот она прошла Зону Уважения и Зону Поклонения, и Зону Созерцания, и теперь шла по Зоне Опасности, но не остановилась там, а вошла в Зону Непочтительности. Скэг выругался и побежал за ней.
Фа Соль Ля уже поднималась по светящимся ступенькам. Уже протянула руку к раздвижной двери...
- Подожди! - закричал Скэг. - Не входи! Ты погибнешь, а я люблю тебя!
Я боюсь смерти - но не боюсь любви!
- Тогда войди со мной, - ответила она, обернувшись.
- Машина убьет нас!
- Тогда оставайся. Прощай! - равнодушно ответила Фа Соль Ля и вошла в Знающую Машину.
Дверь закрылась за ней.
У Скэга закружилась голова, он сел прямо на грубую булыжную мостовую.
Все-таки он не ожидал, что Фа Соль Ля войдет внутрь. Это было самоубийственно... Скэг никогда не видел самоубийц. Он вспоминал ее маленькие груди и прикосновения к своему телу. У него не было сил встать и уйти из Зоны Опасности. Настала ночь, взошли первые луны. Скэг с горечью осознавал утрату. На вид Фа Соль Ля была хрупкой и уязвимой, но он сразу почувствовал в этой незнакомке сильную личность и полюбил ее. Почему она решилась на самоубийство, зачем выбрала такой странный способ свести счеты с жизнью?
- Скэг!
Он вскочил. Фа Соль Ля бежала к нему по ступенькам Блистающей Башни, она словно парила над мостовой, глаза ее сияли.
- Ты не ушел, Скэг! Как я рада, что ты не ушел!
- Ты жива, - пробормотал он.
- Я была права - тебе лгали, Скэг! Машина не убивает, она учит добру и любви! Это изумительно!
- Что с тобой происходило?
- Все!
- Все? Что - все?
- Меня учили... Я надела на голову такую легкую металлическую шапку и в мозгу начали вспыхивать огоньки. Сразу многое стало понятным, Скэг. Все становится понятным с первого раза.

- Опять - все! Что - все? - переспросил Скэг.
- Жизнь. Любовь. Звезды. Связи, удерживающие людей вместе. Экстаз.
Чувствуешь себя так, словно тобой обладает вся планета. Когда выходишь оттуда, хочется, чтобы все ощутили это, вместо того, чтобы болтаться по улицам и зря убивать время. А я ведь попробовала только чуть-чуть! Главное - ощущение! Нежное, сильное - на любом уровне, на каком захочешь.
Получение знания из ощущений. Ты чувствуешь и начинаешь понимать. Ты медленно настраиваешься и начинаешь получать сигналы со всей Вселенной. Ты открываешься, Скэг, - Фа Соль Ля протянула ему руку. - Пойдем со мной туда! Ну, пойдем же! Я хочу разделить с тобой эти невероятные чувства!
Рука Фа Соль Ля повисла в воздухе.
- Я боюсь, - ответил Скэг.
- Не бойся. Я же вошла. И вышла оттуда.
- Нам запрещено...
- А знаешь почему? Потому что там хорошо, Скэг. Попробуй, и ты поймешь, почему вам запретили Это. Ты воспаришь в небо, познаешь силы Добра и Зла, научишься владеть ими... Идем же!
Она дернула его за руку, но Скэг отстранился.
- Я не боюсь запрета, но...
- Что, говори!
- Я физически не могу войти.
- Ноги не несут, что ли? Или ты так боишься смерти?
- Нам говорили, что Знающая Машина делает людей чудовищами.
- Разве я - чудовище? Смотри...
Фа Соль Ля грациозно повертела бедрами, как танцовщица, исполняющая танец живота.
- Нам объяснили, что есть опасные знания, которые мы должны избегать, угрюмо сказал Скэг.
- Тот, кто вас этому научил, - и есть настоящее чудовище! Идем, Скэг!
- Не могу. За нами наблюдают. Видишь их там, в тени? Все жители Блистательного Города пришли сюда. Как я могу войти на глазах у всех?
- Мне очень жаль тебя, - мягко сказала она. - Бояться любви...
Избегать знаний...
- Я ничего не могу с собой поделать.
- Как хочешь, Скэг. А я возвращаюсь. На этот раз я попрошу у Машины большую часть того, что она может дать. Если ты любишь меня - войди со мной. Я буду ждать тебя. А потом мы всегда будем вместе. Мы перейдем пустыню и посетим разные города...
Скэг покачал головой.
Фа Соль Ля прижалась к нему, поцеловала в губы и, уже не оглядываясь, широким мальчишеским шагом направилась к Машине.
Скэг не уходил. Множество лун пересекло небосвод. Над площадью пролетел Дождевальный Шар, и ночные птицы улетели за ним. К Скэгу подъехало Такси и предложило отвезти домой, но Скэг ничего не ответил.
Красная заря утреннего светила начала расцвечивать небо, а дверь Знающей Машины все не открывалась, Фа Соль Ля все еще оставалась в ней.
"Я буду ждать тебя", сказала она.

Скэг огляделся. Все жители города давно разошлись по домам, он остался один.
"Я буду ждать тебя", сказала она.
Взошло Утреннее Светило.
Скэг вошел в Зону Опасности и постоял там, привыкая.
Потом решился, быстрым шагом прошел Зону Непочтительности, взбежал по ступенькам и вошел в Знающую Машину.
- Добро пожаловать в Терапевтический Центр-Семь, - со странным акцентом произнес на Межязыке низкий голос. - Пожалуйста, пройдите влево для развернутого обследования ваших чувств. Оденьте шлем поудобнее...
- Где девушка? - спросил Скэг, но голос продолжал излагать инструкцию.
Скэг, не слушая его, прошел направо, по коридору, огибавшему колонну.
Он нашел Фа Соль Ля сразу за изгибом коридора. Она стояла в оцепенении с открытыми глазами, опершись о стену - мертвенно бледная и спокойная, с застывшей улыбкой на лице. Скэг приложил ухо к ее груди, тронул за руку...
На лице Фа Соль Ля было выражение такой радости, что он не мог глядеть на нее.
Голос продолжал:
- Будьте осторожны! На ранних стадиях лечения рекомендуется низкий уровень стимуляции. Поэтому мы требуем, чтобы вы не пытались получать большую степень усиления, чем вы способны перенести... Будьте осторожны!
Скэг снял с нее шлем и взял на руки. Фа Соль Ля почти ничего не весила. Он осторожно уложил ее на пол и снял с полки второй шлем.
Внимательно выслушал инструкцию, вспомнил, что говорила девушка об экстазе и воспарении. Скэг положил шлем на полку, поднял тело Фа Соль Ля и вынес из Машины.
Он спустился по ступеням в Зону Непочтения. Все жители Блистающего Города уже собрались и глазели на него.
- Ты побывал в Машине? - спросила Симита.
Скэг не удостоил ее ответом. Будто это не ясно.
- Машина убила ее, а ты остался жив. Почему? - спросил Дерк.
- Я не одевал шлем. А она одела и перестаралась. И убила себя, отвечал Скэг, не останавливаясь.
Все следовали за ним.
- Кто входит в Машину, тот погибает, - заученно сказал Прюгер.
- Неправда, - ответил Скэг. - Входить можно без опаски. Смерть приходит от неправильного пользования Машиной.
- Куда ты идешь? - спросил Глор.
- В Фиолетовую Пустыню. Я найду место, где она сможет отдохнуть.
- Когда ты вернешься, ты снова пойдешь в Знающую Машину?
- Я не вернусь, - сказал Скэг. - Или вернусь, но очень не скоро.
Сейчас я пойду через пустыню в Речной Город, а потом, если дойду, в другие города. Когда я узнаю, кто я, зачем и к чему стремлюсь, я приду сюда и использую Машину по предназначению. Тогда у нас в Блистательном Городе все пойдет иначе.
Скэг с Фа Соль Ля на руках направился к Пустующим Зданиям, за которыми начиналась Фиолетовая Пустыня. Он не знал, сколько времени понадобится ему, чтобы достичь Речного Города на Реке-Без-Рыбы.
Встретит ли он там девушку, подобную Фа Соль Ля?

Друзья смотрели ему вслед, не рискуя выйти в пустыню.
- Он сошел с ума, - сказал Прюгер.
- Он не вернется, - сказал Глор.
- А вы смогли бы сделать такое? - спросила Симита.
- Что ты имеешь ввиду - войти в Машину или отправиться в другой город? - спросил Дерк.
- И то, и другое.
- Конечно, нет, - ответил Дерк.
- Конечно, нет, - подтвердил Глор. - Я-то знаю, кто я. И знаю, к чему стремлюсь.
- Да, - согласилась Симита. - Зачем куда-то ходить? Мы знаем, кто мы.
- И мы знаем, к чему стремимся, - сказал Прюгер.
Роберт Силверберг... На Вавилон
Robert Silverberg. Against Babylon. Пер. - А. Корженевский. - _
В то утро Кармайкл вернулся из Нью-Мексико, и, когда он посадил свой маленький самолет в аэропорту Бербанк, ему первым делом сообщили, что лесные пожары вокруг Лос-Анджелеса выходят из-под контроля. Он срочно нужен, сообщили ему. Заканчивался октябрь, самый пик сезона лесных пожаров на юге Калифорнии. Из пустыни Мохаве дул горячий, сухой ветер, а дождь последний раз шел пятого апреля. Кармайкл сразу же позвонил окружному диспетчеру, и тот сказал совсем кратко:
- Майк, одна нога там, другая здесь, быстро!
- Где я нужен?
- Самый сильный пожар к северу от Чатсуэрта. В аэропорту Ван-Найс стоят самолеты - они загружены и готовы к вылету.
- Мне необходимо заглянуть в одно место и позвонить жене. Буду в Ван-Найс минут через пятнадцать, хорошо?
От усталости даже ломило зубы. Времени было девять утра, а летел он с половины четвертого, причем путь оказался нелегким: самолет трясло и болтало теми самыми яростными ветрами из сердца континента, что теперь угрожали перегнать огонь в Лос-Анджелес. Сейчас Кармайклу больше всего хотелось домой, под душ, к Синди и в постель, однако пожарная служба не оставляла выбора. В такое время года весь этот сумасшедший город запросто может сгореть в одной большой огненной буре. Впрочем, иногда Кармайклу даже хотелось, чтобы Лос-Анджелес сгорел. Он ненавидел этот пронизанный смогом помпезный Вавилон с его бесконечной путаницей шоссейных дорог, вычурными зданиями, загаженным воздухом и густой, задыхающейся глянцевой листвой, с его наркотиками, пьянками, разводами, праздностью и неопрятностью, с его порномагазинами, клубами нудистов, массажными салонами и ненормальными жителями, которые носят ненормальную одежду, гоняют в ненормальных автомашинах и стригутся совершенно ненормальным образом. Почти во всем, думалось ему, здесь ощущается какая-то дешевка, низкопробность. Даже особняки и модные рестораны кажутся ненастоящими, словно декорации для кино. Иногда у Кармайкла возникало ощущение, что эта низкопробность города беспокоит его гораздо больше, чем вполне конкретное живущее тут зло. Со злом, если не отступать от собственных нравственных принципов, еще можно бороться, но низкопробность обтекает тебя со всех сторон, заползает в душу, и ты сам этого даже не замечаешь. Кармайкл продолжал надеяться, что за время его пребывания в Лос-Анджелесе с ним этого не произойдет. Раньше он жил в Долине, и, говоря "Долина", он всегда имел в виду огромную долину Сан-Хоакин за Бейкерсфилдом, а не маленькую захламленную долину Сан-Фернандо близ Лос-Анджелеса. Но в Лос-Анджелесе жила Синди, она любила этот город, а он любил Синди и ради нее уже семь лет жил среди пышных зеленых аллей Лаурел-Каньон. Каждый октябрь - уже семь лет подряд - он занимался тем, что поднимал в воздух самолет и сбрасывал на ежегодные лесные пожары химический пламегаситель, чтобы спасти жителей Лос-Анджелеса от последствий их же идиотской беспечности.
Короче, Кармайкл считал, что к своим обязанностям нужно относиться серьезно.

Он набрал домашний номер, но после семи гудков повесил трубку. Затем попробовал номер небольшой студии, где Синди мастерила свои ювелирные изделия, но там тоже никто не отозвался, а звонить на выставку было еще рано. Его немного беспокоило, что не удалось поговорить с женой после трехдневного отсутствия. И скорее всего, теперь у него не будет такой возможности еще часов восемь-десять. Но тут уж ничего не поделаешь.
Едва взлетев, Кармайкл заметил пожар не очень далеко на северо-западе колонну жирного, черного дыма, поднимавшегося на фоне бледного неба. А через несколько минут, когда он выбрался из самолета на взлетную полосу Ван-Найс, его буквально окатило волной жара. В Бербанке было градусов 85 чертовски жарко для девяти утра, - а здесь, пожалуй, перевалило за сто.
Сюда уже доносился отдаленный рев пламени, треск горящего кустарника и странный свистящий звук, возникающий, когда вдруг вспыхивает сухая трава.
Аэропорт напоминал командный центр действующей армии. Самолеты садились и взлетали с дикой, лихорадочной поспешностью. Впрочем, и сами они выглядели дико - полный набор дряхлеющих машин, которым исполнилось по сорок, пятьдесят и больше лет: переоборудованные "Летающие крепости" Б-17, несколько ДС-3, "ДугласИнвейдер" и, к удивлению Кармайкла, даже "Форд-Тримотор" тридцатых годов выпуска, который извлекли, должно быть, из запасников какой-нибудь киностудии. Часть самолетов снабдили баками с пламегасящими химикатами, часть - водяными помпами; некоторые машины предназначались для разведки обстановки, и на их фюзеляжах поблескивали инфракрасные датчики и прочие электронные приборы. По полю метались мужчины и женщины, которые следили за загрузкой самолетов и непрерывно кричали что-то в портативные передатчики. Кармайкл сразу же направился в штаб - помещение, битком набитое усталыми, издерганными людьми, не отрывающими глаз от экранов компьютеров. Почти всех их он знал по работе в прежние годы.
- Тебе приготовили ДС-3, - произнес один из диспетчеров. - Сбросишь пламегаситель по этой дуге, от каньона Ибарра на восток и до Лошадиной равнины. Сейчас огонь на подступах к Санта-Сузане, и до сих пор ветер дул с востока, но если он переменится на северный, огонь распространится от Чатсуэрта до ГранадаХилс, а затем двинется прямо на бульвар Вентура. И это только один пожар.
- Сколько всего?
Диспетчер пробежал пальцами по клавиатуре компьютера. Карта долины Сан-Фернандо исчезла, и на экране появилась вся Лос-Анджелесская равнина.
Кармайкл пристально вгляделся в экран. Три огромных вытянутых алых пятна означали зоны, охваченные пожаром: одна у Санта-Сузаны, вторая, почти такая же по размерам, к востоку, в лугах по северную сторону шоссе номер 210 около Глендора или Сан-Димаса и третья в восточной части округа Оранж за Анахим-Хилс.
- Наш пока самый большой, - сказал диспетчер, - но эти два разделяют всего сорок миль, и если они сольются...
- Да уж... - произнес Кармайкл.
Сплошная стена огня, бегущая от восточного края равнины и, может быть, - если задует "Санта-Ана" - несущая искры на запад через Пасадину, через пригороды ЛосАнджелеса, через Голливуд и Беверли-Хилс до самого побережья, где расположены Венис, Санта-Моника, Малибу... Кармайкл вздрогнул. Лаурел-Каньон сгорит. Все сгорит... Страшнее Содома и Гоморры.
Страшнее падения Ниневии. Только пепел на сотни миль вокруг.
- Всех до смерти запугали русскими ракетами, а на самом деле компания сопляков, бросающих окурки где попало, может уничтожить все это с такой же легкостью, - сказал Кармайкл.
- Но окурки здесь ни при чем, Майк, - возразил диспетчер.
- А что тогда? Поджог?
- Ты ничего не слышал?!
- Последние три дня я был в Нью-Мексико. Только что прилетел.
- Ну тогда ты, наверно, единственный человек в мире, который еще не слышал.
- Боже, о чем я еще не слышал?

- О пришельцах, - устало произнес диспетчер. - Пожары начались из-за них. Сегодня в шесть утра в трех разных концах Лос-Анджелесской равнины опустились три космических корабля и своими двигателями подожгли сухую траву.
Кармайкл даже не улыбнулся.
- Странные у тебя шутки, приятель.
- Я не шучу, - ответил диспетчер.
- Космические корабли? С другой планеты?
- Да. И с чудищами пятнадцати футов ростом на борту, - вступил в разговор диспетчер у соседнего компьютера. - В эту самую минуту они свободно разгуливают по окрестным дорогам. Пятнадцать футов, представляешь!
- Марсиане?
- Никто, черт возьми, не знает, откуда они взялись.
- Боже, - пробормотал Кармайкл. - Боже мой.
Когда он поднялся в небо, самолет несколько раз швырнуло из стороны в сторону резкими восходящими порывами воздуха от пожарища, и какое-то время Кармайклу с трудом удавалось удерживать его на заданном курсе, но затем, вызвав из глубин тренированной нервной системы нужные движения, он легко и почти бессознательно принялся подчинять машину себе. Он всегда считал очень важным, чтобы эти самые нужные движения жили в пальцах, в плечах, в ногах, а не в сознании. Сознание, бесспорно, может многое, но в конечном итоге ты или умеешь работать не задумываясь, или отправляешься на тот свет.
Почувствовав, что самолет подчиняется, он улыбнулся. ДС-3 - старые, но надежные птицы. Кармайкл любил летать на этих самолетах, хотя самые молодые из них были изготовлены еще до того, как он появился на свет.
Впрочем, он любил летать на всех самолетах и делал это не из-за денег - их и так хватало, по крайней мере последнее время. Просто ему нравилось летать. Случались месяцы, когда он проводил в воздухе больше времени, чем на земле. Во всяком случае так ему казалось, потому что часы, проведенные на земле, нередко ускользали незаметно, тогда как время в небе наполнялось содержанием и растягивалось словно под увеличительным стеклом.
Прежде чем направиться через Канога-Парк и Чатсуэрт на юг, к зоне пожара, Кармайкл развернулся над Энсино и Тарзаной. Солнце пряталось за тонкой пеленой пепла. Глядя вниз, он видел крошечные домики, крошечные бассейны, крошечных суетящихся человечков, отчаянно пытающихся успеть залить свои крыши водой до того, как налетит огонь. Так много домов, так много людей, заполняющих каждый дюйм от побережья до пустыни, и теперь все это оказалось в опасности. Уходящий на юг бульвар Топанга-Каньон был забит в это утро машинами, как центральная улица Голливуда в час пик. Куда они все? От огня, конечно. И очевидно, к побережью. Может быть, какой-нибудь телевизионный проповедник пообещал им, что там, на волнах Тихого океана, ждет ковчег, который увезет их всех от опасности, пока господь будет заливать Лос-Анджелес огнем. Возможно, и ждет. В ЛосАнджелесе все возможно. Даже пришельцы из космоса, разгуливающие по автодорогам. Боже.
Боже. Это просто не укладывалось у Кармайкла в голове.
Интересно, подумал он, где Синди, и что она думает по этому поводу.
Скорее всего, происшедшее показалось ей забавным и удивительным. Синди обладала редкой способностью находить забавные и удивительные стороны в самых разных вещах. Она любила цитировать этого римлянина, Вергилия:
О друзья! Нам случалось с бедой и раньше встречаться, Самое тяжкое все позади: и нашим мученьям Бог положит предел; вы узнали Сциллы свирепость, Между грохочущих скал проплыв, утесы циклопов Ведомы вам; так отбросьте же страх и духом воспряньте! Может быть, будет нам впредь об этом сладостно вспомнить. [Вергилий. Энеида, кн. I]
В этом вся Синди. Дует "Санта-Ана", бушуют сразу три лесных пожара, прилетели пришельцы из космоса - все это одновременно, а нам, возможно, будет "впредь об этом сладостно вспомнить". Сердце его переполняли любовь к ней и страстное желание очутиться рядом. До их встречи он ничего не знал о поэзии... Кармайкл прикрыл на мгновение глаза и вызвал в памяти ее образ: каскады густых черных волос, быстрая, ослепительная улыбка, стройное загорелое тело, оттеняющее блеск этих удивительных колец, ожерелий и брелоков, что она придумывала и делала сама. А ее глаза!... Ни у кого из знакомых не было таких глаз, сияющих удивительным озорством и способных видеть окружающее в совершенно ином, необычном свете, за что Кармайкл любил ее больше всего. И черт бы побрал этот пожар, начавшийся, когда он целых три дня не был дома! Черт бы побрал этих идиотских пришельцев с Марса!

Там, где кончались аккуратные ряды и кольца пригородных улиц, начиналась обширная травянистая равнина, высушенная долгим летом до цвета львиной шкуры, еще дальше вздымались горы, а между горами и пожухшей травой был огонь - огромный, растянутый в стороны красный гребень, увенчанный плюмажем мерзкого черного дыма. Казалось, он захватил уже сотни, а может, тысячи акров. Когда-то Кармайкл слышал, что сотня акров горящего кустарника выделяет столько же тепловой энергии, сколько атомная бомба, сброшенная на Хиросиму.
Сквозь треск прорвался голос командира подразделения, который управлял операцией с вертолета, зависшего чуть позади справа.
- ДС-3, кто вы?
- Кармайкл.
- Мы пытаемся сдержать огонь с трех сторон, Кармайкл. Ты работаешь на востоке. Лайм-Килн-Каньон на границе парка Портер-Ранч. Понятно?
- Понятно, - ответил Кармайкл.
Он летел низко, меньше чем в тысяче футов от земли, и с такой высоты хорошо было видно, что происходит внизу: люди в касках и оранжевых куртках валили горящие деревья, чтобы они падали в сторону подступающего огня, бульдозеры срезали кустарник перед пожарищем, рыли противопожарные канавы, изолированные очаги пламени заливали с вертолетов водой. Кармайкл поднялся на пятьсот футов, чтобы не столкнуться с одномоторным наблюдательным самолетом, затем сразу же еще на пятьсот, чтобы избежать столбов дыма и восходящих вихревых потоков от самого пожара. С этой высоты просматривалась вся охваченная огнем зона, растянувшаяся с запада на восток, словно кровавая рана. На западе она была немного шире, а на востоке, сразу за краем огненной полосы, лежала круглая, в сотню акров, проплешина выгоревшей земли, и там, прямо в центре этой зоны, торчало нечто похожее на алюминиевую силосную башню высотой с десятиэтажный дом.
Вокруг этой башни, на некотором расстоянии, расположились военные машины.
Кармайкл почувствовал, как у него начинает кружиться голова, и понял, что эта штука не что иное, как корабль инопланетян.
Они вынырнули из ночной тьмы с запада, проплыв, словно огромный метеор, над Окснардом и Камарильо, скользнули к западной части долины Сан-Фернандо и, пламенем поцеловав траву, оставили за собой длинный пылающий след.
Потом корабль мягко опустился, погасив вспыхнувший пожар на аккуратной площадке вокруг себя, и оттуда, отправляясь на осмотр Лос-Анджелеса, вывалили бог знает какие чудища, которых, видимо, совершенно не заботило, что огонь пошел дальше. В том, что, решив наконец высадиться в открытую, НЛО опустился около ЛосАнджелеса, не было ничего удивительного. Может быть, они выбрали этот город, потому что очень часто видели его по телевидению. Разве не пишут во всех фантастических рассказах, что инопланетяне постоянно следят за нашими телепередачами? Они видели Лос-Анджелес в каждой второй передаче и, возможно, решили, что это столица всего мира, идеальное место для посадки. Ладно, приземлились они тут, но почему эти паразиты выбрали самый пик сезона пожаров?
Кармайкл снова подумал о Синди, о том, как она постоянно восторгалась по поводу всех этих инопланетян и НЛО, о тех книгах, что она читала, о ее идеях и о том, как она смотрела на звезды однажды ночью, когда они поставили палатку в каньоне Кинге и разговорились о существах, которые, должно быть, живут там, среди звезд... "Я так хочу их увидеть, - сказала она. - Хочу узнать их и понять, о чем они думают." В Лос-Анджелесе всегда было полно чокнутых, которые мечтали прокатиться на летающей тарелке или утверждали, будто им это уже удалось, но когда Синди говорила подобное, ее слова совсем не казались Кармайклу безумием. Как большинство жителей Лос-Анджелеса, она обожала все экзотическое и странное, но Кармайкл знал, что это безумное разложение, господствующее здесь, не коснулось ее души, что она осталась чиста перед напором здешнего неудержимого стремления к сверхъестественному и иррациональному, за которое он так ненавидел Лос-Анджелес. Если она обратила свое воображение к звездам, то от восхищения, а не от безумия. Это просто часть ее натуры любознательность, потребность в том, что лежит за пределами ее жизненного опыта, необходимость познать непознанное. Кармайкл верил в инопланетян не больше, чем, например, в сказочных фей, но в тот раз, чтобы подыграть ей, он сказал: "Надеюсь, что твое желание исполнится". А теперь инопланетяне действительно здесь. Он представил себе, как она стоит у огороженной зоны, неотрывно глядя на корабль сияющими глазами, и пожалел, что не может быть рядом, не может ощутить бьющегося в ней восторга, ее радости, удивления, очарованности...

Однако надо заниматься делом. Развернув самолет к западу, Кармайкл снизился насколько мог над краем пожарища и ударил по кнопке сброса. За самолетом тут же потянулось огромное расползающееся красное облако: густая смесь сульфата аммония и воды с добавкой малинового красителя, позволяющего определять с воздуха, где земля уже обработана. Пламегаситель прилипал ко всему подряд и долгое время позволял сохранять влажность.
Быстро опорожнив свои четыре пятисотгаллонных бака, Кармайкл направился обратно в Ван-Найс на заправку. От напряжения задергалось веко, в щели старого самолета проникал запах мокрой обгорелой земли. Уже почти полдень, а он за эту ночь не сомкнул глаз. В аэропорту приготовили для пилотов кофе, сандвичи и какие-то мексиканские закуски. Пока наземная служба заполняла баки, Кармайкл снова попытался дозвониться Синди, но ни дома, ни в студии никто не отвечал. Он позвонил в выставочный зал, и один из работавших там парней сказал, что она этим утром не появлялась.
- Если она объявится, передай, что я занят на тушении пожара у Чатсуэрта, работаю из Ван-Найс и буду дома, как только здесь станет поспокойнее, - попросил Кармайкл. - Скажи еще, что я соскучился. И еще скажи, что, если я встречу инопланетянина, непременно передам от нее большой привет. Понял? Обязательно так и скажи.
В противоположном конце зала он увидел толпу, собравшуюся вокруг переносного телевизора, и протолкался сквозь нее как раз вовремя, чтобы услышать слова диктора: "По-прежнему не подают пока никаких признаков жизни хозяева космических аппаратов, опустившихся близ Сан-Гейбриела и в округе Оранж. Зато вот такую ужасающую картину наблюдали сегодня утром между девятью и десятью часами ошарашенные жители окрестностей Портер-Ранч". На экране появились две цилиндрические фигуры, немного похожие на осьминогов, шагающих на кончиках щупалец. Они неторопливо передвигались по автостоянке вдоль торгового центра, поглядывая по сторонам огромными тарельчатыми глазами желтого цвета. Около тысячи зрителей наблюдали за ними с довольно значительного расстояния, причем на лицах их читалось одновременно и отвращение, и неудержимое стремление подойти поближе. Время от времени существа останавливались и прикасались друг к другу лбами, видимо, в каком-то акте общения. Двигались инопланетяне почти грациозно, но Кармайкл заметил, что ростом они выше фонарных столбов - двенадцать футов, может быть, пятнадцать. Кожа лилового цвета, словно выделанная, с рядами светящихся оранжевых пятен по бокам.
Камера дала ближний план, затем вдруг затряслась и накренилась как раз в тот момент, когда из груди одного пришельца вылетел длинный гибкий язык и метнулся в толпу. Некоторое время камера показывала только небо, потом Кармайкл увидел, как этот язык, обмотавшись вокруг пояса, поднял в воздух девчонку лет четырнадцати с испуганным выражением лица и перебросил ее, словно экземпляр для коллекции, в длинный зеленый мешок. "Группы гигантских существ бродили по городу в течение почти целого часа, продолжал диктор. - Нам сообщили, что число заложников, захваченных ими до возвращения на корабль, составляет от двадцати до тридцати человек. Тем временем в окрестностях всех точек приземления продолжается отчаянная борьба с огнем в условиях непрекращающегося ветра и..." Кармайкл покачал головой. Лос-Анджелес. Вот такие люди тут и живут: они лезут прямо под ноги к инопланетянам и позволяют сцапать себя, словно мухи.
Может быть, они думают, что это кино, и к финалу все образуется. Потом Кармайкл вспомнил, что Синди как раз из тех самых людей, что "лезут к инопланетянам". Да, в самом деле, Синди из тех людей, что живут в Лос-Анджелесе, говорил он себе, но только Синди другая. В чем-то она отлична от них.
Он вышел на поле. ДС-3 стоял, заправленный и готовый к вылету.
За те сорок минут, что он отсутствовал, пожар заметно продвинулся к югу, и на этот раз командир приказал ему распылить пламегаситель от выезда на шоссе с авеню де Сото до северо-восточной части Портер-Ранч. Вернувшись в аэропорт, Кармайкл двинулся через летное поле, собираясь снова позвонить Синди, но его остановил человек в военной форме.
- Вы Майк Кармайкл из Лаурел-Каньон?
- Да, я.
- У меня для вас неприятные новости. Давайте пройдем внутрь.
- Положим, вы можете меня порадовать и здесь.
Офицер взглянул на него как-то странно.

- Это касается вашей жены. Синтия Кармайкл? Ее так зовут?
- Ну говорите же, - не выдержал Кармайкл.
- Она в числе пленников, сэр.
Кармайкл выдохнул так резко, словно его ударили.
- Где это случилось? - потребовал он. - Как они ее поймали?
Офицер снова посмотрел на него и несколько натянуто улыбнулся.
- На стоянке у торгового центра в Портер-Ранч. Возможно, вы уже видели этот эпизод по телевидению.
Кармайкл кивнул. Девушка, которую смело этим длинным эластичным языком, пронесло по воздуху и опустило в зеленый мешок... Значит, и с Синди случилось то же самое?
- Вы видели ту часть, где инопланетяне движутся по стоянке? А потом вдруг начинают хватать людей и все бегут? Вот тогда они ее и поймали. Она стояла в первом ряду, и, возможно, у нее был шанс убежать, но ваша жена медлила дольше чем следовало. Насколько я понимаю, она побежала, потом остановилась - она смотрела в их сторону и, может быть, даже что-то им говорила - но тут... э-э-э... тут ее...
- Тут они ее и схватили?
- Должен вам сообщить, что так оно и произошло.
- Понятно, - с каменным выражением лица произнес Кармайкл.
- Все свидетели соглашаются, что она не поддалась панике, не кричала и вела себя очень храбро. Я решительно не понимаю, как можно сохранить присутствие духа, когда чудище таких вот размеров держит тебя на весу, но могу заверить вас, что все, кто видел...
- Здесь мне все понятно, - сказал Кармайкл, потом отвернулся и, закрыв на мгновение глаза, несколько раз глубоко вдохнул горячий дымный воздух.
Разумеется, она сразу же отправилась к месту посадки. Разумеется. Если и был в Лос-Анджелесе человек, который по-настоящему хотел встретить их, увидеть своими глазами, а возможно, и поговорить, добиться взаимопонимания, то это Синди. Она их просто не испугалась. Она вообще, похоже, никогда ничего не боялась. Кармайкл с легкостью представил себе, как она стоит в охваченной паникой толпе на автостоянке, спокойная, излучающая радость, не отрывая взгляда от гигантовинопланетян и улыбаясь до того самого момента, когда они ее схватили. В каком-то смысле он даже гордился ею. Но мысль о том, что Синди в их власти, приводила его в ужас.
- Она на корабле? - спросил Кармайкл. - На том, что стоит неподалеку отсюда?
- Да.
- От пленников поступали какие-нибудь сообщения? Или от пришельцев?
- Я не имею права делиться подобной информацией.
- Но есть хоть какая-то информация об этом?
- Прошу меня извинить. Я не вправе...
- Я отказываюсь поверить, что этот корабль просто стоит там, и никто ничего не делает, чтобы вступить в контакт с...
- Мистер Кармайкл, уже создан командный центр и начата определенная работа. Это по крайней мере я могу вам сказать. Могу сообщить также, что в работе принимает участие Вашингтон. Но ничем больше в настоящее время...
К ним подбежал мальчишка из отряда бой-скаутов.
- Майк, самолет загружен и готов к вылету!
- Ладно, - ответил Кармайкл.
Пожар, этот чертов пожар! Он умудрился почти забыть о нем. Почти.

Чувствуя, как его буквально разрывают две противоречивые заботы, Кармайкл замер на мгновение в нерешительности, потом сказал офицеру:
- Послушайте, мне пора на вылет. Вы здесь еще немного побудете?
- Ну...
- Хотя бы полчаса. Мне нужно сбросить пламегаситель. После чего я хочу, чтобы вы взяли меня с собой к кораблю и провели через кордон. Я сам поговорю с этими чудищами. Если моя жена на корабле, я хочу ее вызволить.
- Я пока не вижу такой возможности...
- Ну тогда постарайтесь увидеть, - сказал Кармайкл. - Встретимся прямо здесь через полчаса.
Поднявшись в воздух, он сразу заметил, что пожар по-прежнему разрастается. Ветер стал еще резче, порывистее, и теперь, изменив направление на северо-восточное, гнал огонь к окраинам Чатсуэрта.
Раскаленный пепел долетал до самого города, и Кармайкл увидел, как занялись несколько домов. Он понимал, что их будет больше. Борьба с огнем вырабатывала у человека странную способность предвидеть исход поединка независимо от того, кто сильнее в настоящий момент, огонь или человек, и эта способность подсказывала ему, что проводимая людьми колоссальная операция проваливается, что пламя все еще набирает силу и что до наступления ночи не один такой район превратится в пепелище.
Когда ДС-3 вошел в зону пожара, Кармайкл вцепился в штурвал. Огонь всасывал воздух с бешеной силой, воздушные потоки крутило и перемешивало совершенно непостижимым образом. Впечатление было такое, что огромная рука вдруг схватила самолет за нос и начала трясти. Командный вертолет болтало, как воздушный шарик на веревочке.
Кармайкл связался с ним по радио, чтобы получить приказ, и его направили на югозападный край пожарища, почти достигшего первого ряда домов, где люди с лопатами пытались загасить разгорающиеся очаги пламени в садах и на участках. Над домами высились огромные пальмы, и нижние ветки, свисающие юбками высохшей листвы, уже пылали. Собаки со всех окрестных дворов сбились в одну большую обезумевшую стаю и теперь метались по улицам.
Снизившись над самыми кронами деревьев, Кармайкл выпустил из баков красное облако химикатов, заливая пламегасителем все, что могло загореться. Люди на земле заметили его, замахали руками, и он, покачав крыльями в ответ, направился на север, огибая пожарище слева. Теперь, как он заметил, огонь двигался и в этом направлении, быстро взбираясь по террасам каньонов у границы округа Вентура. Кармайкл свернул на восток, прошел над холмами Санта-Сузаны и наконец снова увидел впереди космический корабль, стоявший в круге почерневшей земли. Кордон из военных машин стал еще плотнее. Похоже было, что на расстоянии около полумили от корабля разместилась концентрическими кругами целая бронетанковая дивизия.
Кармайкл, не отрываясь, глядел на корабль пришельцев, словно надеялся увидеть сквозь его сияющие стены Синди. Ему представлялось, что она сидит за столом - или что там у них вместо столов - с семью или восемью огромными существами и спокойно рассказывает им про свою родную планету, слушает рассказы об их мире. Кармайкл был совершенно уверен, что она в безопасности, что с ней ничего не случится, что пришельцы не пытают ее, не режут на части и не пропускают через нее ток для того, чтобы посмотреть, как она будет реагировать. Такого просто не могло случиться с Синди, он знал это наверняка.
Боялся он только одного - что пришельцы могут улететь к своей далекой звезде, так и не отпустив ее. Ужас, который вызывала у него эта мысль, был сродни самому сильному страху, который ему когда-либо доводилось испытывать.
Приближаясь к месту посадки, Кармайкл заметил, что орудия нескольких танков, стоящих внизу, поворачиваются в его сторону, и тут в наушниках послышался резкий окрик:
- ДС-3, вы находитесь над запретной территорией. Вернитесь к зоне пожара. Полеты над этой территорией запрещены.
- Виноват, - ответил Кармайкл. - Это ненамеренно.
Однако разворачиваясь, он опустился еще ниже, чтобы получше взглянуть на корабль. Если там есть иллюминаторы и Синди стоит в этот момент у одного из них, она, быть может, поймет, что он рядом. Что он беспокоится и ждет ее возвращения... Но корпус корабля оказался совершенно гладким и безликим.

Синди? Синди?
Она всю жизнь искала странное, таинственное, неизвестное, думал он.
Люди, которых она приглашала домой - то индеец из племени навахо, то потерявшийся турист из Турции, то какой-то мальчишка из Нью-Йорка...
Музыка, которую она слушала, и то, как она пела под эту музыку...
Благовония, светильники, медитация... "Я ищу", - любила говорить Синди.
Это ее вечное стремление к поиску путей, ведущих к чему-то такому, что целиком находится вне ее самой. Стремление к самосовершенствованию...
Собственно говоря, так они и встретились, хотя едва ли кто-нибудь мог сказать, что они подходящая пара: Синди с ее бусами и сандалиями и он с его непоколебимо трезвым взглядом на окружающий мир. Как-то раз, давным-давно, он оказался в магазине грампластинок в Студио-Сити. (Один бог только знает, зачем его занесло именно в эту часть большого мира).
Синди подошла к нему и что-то спросила; обменялись несколькими словами, а потом говорили и говорили... Говорили целую ночь, и Синди хотела знать о нем абсолютно все, а когда наступило утро, они еще были вместе и с тех пор почти не расставались. Кармайкл никогда на самом деле не понимал, зачем ей нужен пилот родом из Долины, простых нравов и уже в летах, но в глубине души чувствовал, что он для нее какая-то реальная опора, что он заполняет собой какую-то неосознанную страсть в ее душе, так же, как и она в его. За неимением более конкретного термина то, что их связывало, можно было назвать любовью. Она всегда искала любовь. А кто не ищет? Кармайкл знал, что Синди любит его искренне и глубоко, хотя так и не понимал до конца почему. "Любовь - это взаимопонимание, - часто говорила она. - Взаимопонимание - это любовь". Может быть в эту самую минуту она пытается объяснить пришельцам, что такое любовь? Синди. Синди. Синди.
Вернувшись через несколько минут в Ван-Найс, Кармайкл обнаружил, что в аэропорту почти все уже знают о случившемся с его женой. Офицер, которого он просил подождать, уехал. Это, впрочем, не очень его удивило. Некоторое время Кармайкл раздумывал, не отправиться ли ему к кораблю самому, чтобы, пробравшись через кордон, сделать что-нибудь для освобождения Синди, но понял, как это глупо: раз уж военные занялись этой проблемой, они не подпустят ближе чем на милю ни его, ни кого другого, и он лишь привлечет внимание репортеров, охотящихся за пикантными сюжетами о тех, чьих родных захватили пришельцы.
Главный диспетчер, который, казалось, вот-вот лопнет от распирающего его сочувствия, вышел встретить Кармайкла прямо на поле и траурным тоном сообщил ему, что никто, мол, не будет в претензии, если Кармайкл решит, что на сегодня достаточно, и отправится домой дожидаться исхода событий.
Кармайкл отделался от него довольно быстро.
- Я не верну ее, сидя дома в гостиной, - сказал он. - И этот пожар тоже не погаснет сам собой.
На заправку самолета пламегасителем наземной команде потребовалось двадцать минут. Кармайкл стоял в стороне, пил кока-колу, глядя как садятся и взлетают машины. На него поглядывали, а те, кто были знакомы, махали издали рукой. Пока он ждал, подошли трое или четверо пилотов - кто молча пожимал руку, кто сочувственно обнимал за плечо. С севера все небо почернело от сажи, однако к западу и востоку чернота размывалась до ровного серого цвета. Воздух прогрелся, как в сауне, и был пугающе сух.
Настолько сух, подумалось Кармайклу, что его, наверно, можно поджечь, просто щелкнув пальцами. Кто-то пробежал мимо и крикнул, что начались пожары в Пасадине, неподалеку от Лаборатории реактивного движения, и в парке Гриффит. Видимо, ветром подхватывало уже горящие головешки. Потом кто-то сказал, что горит стадион "Доджер". И ипподром "Санта-Анита". "Все вокруг сгорит к чертовой матери, - подумал Кармайкл. - А моя жена сидит внутри космического корабля с другой планеты".
Когда его самолет заправили, он поднялся в воздух и уложил еще одну полосу пламегасителя буквально на головы добровольцам, работавшим на окраине Чатсуэрта. На этот раз все были слишком заняты, чтобы помахать рукой. По пути в аэропорт ему пришлось обогнуть пожарище, и, пролетая над Санта-Сузаной, а затем над шоссе Голден-Стейт, он увидел огненные зоны на востоке: два огромных костра, подожженные пламенем из дюз двух других кораблей, и множество пожаров поменьше, растянувшихся от Бербанка и Глендейла до самого округа Оранж. Сажая машину в Ван-Найс, Кармайкл заметил, как дрожат у него руки. Он не спал уже тридцать два часа и чувствовал, что впадает в состояние тупой усталости, которая лежит за пределами усталости обычной.

Главный диспетчер уже ждал его на поле.
- Ладно, - сразу же сказал Кармайкл. - Сдаюсь. Я выбываю часов на пять-шесть, посплю немного, а потом ты снова можешь на меня рассчитывать...
- Я по другому поводу.
- По какому же?
- Я пришел сказать, Майк, что они отпустили некоторых заложников.
- А Синди?
- Наверно, тоже. Здесь ждет машина ВВС, они отвезут тебя в Силмар. У них там командный пункт. Мне сказали, чтобы я нашел тебя сразу, как вернешься с очередного вылета, и отправил к ним поговорить с женой.
- Значит, она свободна, - обрадовался Кармайкл. - Боже, свободна!
- Беги, Майк. Мы тут без тебя присмотрим за пожаром.
Машина с базы ВВС выглядела, как генеральский лимузин: длинная, низкая и обтекаемая. Водитель с квадратной челюстью и двое крепкого вида молодых офицеров на заднем сиденье. Оба почти не разговаривали и выглядели так же устало, как и сам Кармайкл.
- Что с моей женой? - спросил он.
- Насколько мы понимаем, с ней все в порядке, - ответил один из офицеров.
Кармайкл счел ответ несколько странным и слишком сухим, но только пожал плечами, объяснив это себе тем, что, быть может, парень просто насмотрелся старых кинокартин.
Казалось, горит уже весь город. Внутри лимузина с кондиционером запах дыма едва ощущался, но небо на востоке, где черноту то и дело прорывало красными всполохами, выглядело ужасающе. Кармайкл спросил у офицеров, как там обстановка, но в ответ получил лишь скупое: "Насколько мы понимаем, дела там неважные". Гдето на шоссе к Сан-Диего между Мишн-Хилс и Силмаром он уснул и очнулся, лишь когда его осторожно разбудили и повели к огромному, похожему на ангар строению рядом с водохранилищем. Внутри в лабиринте кабелей и перегородок суетились военные, и у Кармайкла тут же создалось впечатление, будто в ангаре одновременно работает целая тысяча компьютеров и звонят десять тысяч телефонов. С заспанными глазами, безвольно переставляя ноги, он шел, куда вели, и в конце концов оказался в одном из кабинетов. Хозяин кабинета, седовласый полковник, поздоровался с ним и, словно киноактер в самый напряженный момент фильма, произнес:
- Вам, мистер Кармайкл, предстоит работа, сложнее и ответственнее которой вы не выполняли за всю вашу жизнь.
Кармайкл поморщился. Похоже, в этом проклятом городе все играли в Голливуд.
- Мне сказали, что они выпускают пленников. Где моя жена? - спросил Кармайкл.
Полковник указал на телеэкран.
- Мы дадим вам возможность поговорить с ней прямо сейчас.
- Вы хотите сказать, что я ее не увижу?
- Не сразу.
- Почему? С ней что-то стряслось?
- Насколько нам известно, с ней все в порядке.
- Вы имеете в виду, что она до сих пор там? Но мне сказали, что они выпустили людей.
- Они отпустили всех, кроме троих, - объяснил полковник. - Два человека, если верить инопланетянам, пострадали при поимке и сейчас получают медицинскую помощь на корабле. Их отпустят в ближайшее время.
Третий пленник - ваша жена, мистер Кармайкл. Она отказывается покинуть корабль.

Кармайкл словно рухнул в воздушную яму.
- Отказывается?...
- Она утверждает, что добровольно вызвалась совершить путешествие к родной планете пришельцев. Говорит, что будет нашим послом, эмиссаром человечества. Мистер Кармайкл, ваша жена никогда не страдала каким-либо видом психического расстройства?
Кармайкл взглянул на него рассерженно:
- Она абсолютно нормальна. Можете мне поверить.
- Вам известно, что, когда инопланетяне схватили ее сегодня утром на стоянке у торгового центра, она совершенно не испугалась?
- Да, я знаю. Но это не означает, что она сумасшедшая. Просто своеобразный человек. У нее всегда было полно необычных идей. Но она не сумасшедшая. Кстати, я тоже вполне нормален. - Он на мгновение закрыл лицо руками и слегка надавил пальцами на глаза.
- Ладно, - сказал он. - Давайте я с ней поговорю.
- Вы полагаете, что сможете убедить ее покинуть корабль?
- Уж во всяком случае буду стараться, как могу.
- У меня такое впечатление, мистер Кармайкл, что вы сами относитесь к ее действиям без осуждения, - засомневался полковник.
Кармайкл поднял глаза.
- А почему, собственно, я должен ее осуждать? Она взрослая женщина и делает нечто такое, что считает для себя очень важным. Она делает это по доброй воле. Почему, черт побери, я должен ее осуждать? Однако я попытаюсь отговорить ее. Я ее люблю. И хочу, чтобы она вернулась. Пусть кто-нибудь другой летит послом на Бетельгейзе. Дайте мне наконец с ней поговорить!
Полковник подал знак, и большой телевизионный экран ожил. На нем беспорядочно и немного тревожно вспыхивали таинственные цветные орнаменты, потом связь наладилась, и Кармайкл увидел затененные трапы, мостики и сложное переплетение металлических конструкций, сходящихся под непривычными углами. Через несколько секунд на экране возникло изображение одного из инопланетян, и его желтые глаза взглянули на Кармайкла словно бы с удовлетворением. Кармайкл почувствовал, что проснулся окончательно.
Затем лицо инопланетянина исчезло, и на экране появилась Синди. Едва взглянув на свою жену, Кармайкл понял, что уже потерял ее.
Лицо Синди буквально светилось. Глаза излучали ровную, но почти экстатическую по силе радость. Что-то отдаленно похожее ему доводилось видеть несколько раз и раньше, но сейчас все было иначе. Такого, как сейчас, с ней не случалось никогда. Перед ее взором словно застыло чудесное видение.
- Синди?
- Здравствуй, Майк.
- Что там происходит, Синди?
- Это невероятно! Контакт, общение!
Да уж, подумал Кармайкл. Если кто и способен установить контакт с космическими пришельцами, так это Синди. Она обладала каким-то особым даром, магической способностью открывать двери в любой душе.
- Они общаются телепатически. Понимаешь? - говорила Синди. - Никаких барьеров. Они пришли с миром. Узнать нас, объединиться с нами в единой гармонии. Они приветствуют наше вступление в конфедерацию миров.
Кармайкл провел языком по губам.
- Что они сделали с тобой, Синди? "Промывание мозгов" или еще что?
- Нет, что ты! Ничего подобного. Они ничего со мной не делали, Майк! Мы просто разговаривали.

- Разговаривали?!
- Они показали мне "соприкосновение разумов". Это никакое не промывание мозгов. Я осталась сама собой. Это я, Синди. И я в полном порядке. Разве похоже, что мне причинили вред? Они не опасны, поверь мне.
- Ты же сама знаешь, что они подожгли своими двигателями чуть ли не полгорода.
- Они сожалеют о случившемся. Это ведь не намеренно. Они не понимали, насколько сухо сейчас в округе, и непременно погасили бы огонь, если бы знали, как это сделать, но пожар слишком велик даже для них. Они просят у нас прощения и хотят, чтобы все знали, насколько они сожалеют о случившемся. - Синди замолчала на мгновение, потом добавила мягко: - Майк, приходи сюда, на корабль. Я хочу, чтобы ты узнал их так же, как я.
- Я не могу этого сделать, Синди.
- Почему не можешь? Все могут! Нужно только открыть себя, кто-нибудь из них прикоснется к тебе, и...
- Я понимаю. Но не хочу. Пожалуйста, возвращайся, и поедем домой, Синди. Пожалуйста. Мы не виделись целых три дня - теперь уже четыре, - и я хочу обнять тебя и никогда не отпускать...
- Ты сможешь обнимать меня, сколько захочешь. Они пустят тебя на корабль. Мы вместе отправимся к их планете. Ты ведь уже знаешь, что я собралась лететь с ними?
- Ты шутишь, Синди?
Но она с совершенно серьезным выражением лица покачала головой.
- Они отлетают через несколько недель, сразу после того, как у них появится возможность обменяться с Землей дарами. Я видела их планету, Майк. Это как кино, но они делают это телепатически. Ты не представляешь себе, насколько она красива! И они хотят, чтобы я летела с ними!
Капли пота скатывались Кармайклу в глаза, и он отчаянно моргал, не решаясь стереть их рукой из опасения, что Синди подумает, будто он плачет.
- Я не хочу лететь на их планету, Синди. И не хочу, чтобы летела ты.
Она замолчала ненадолго, потом улыбнулась, глядя на него с нежностью, и сказала:
- Я знаю, Майк.
Он сжал кулаки, разжал, снова сжал.
- Я просто не могу лететь туда.
- Я знаю, Майк. Понимаю. Даже Лос-Анджелес для тебя чужой город. Тебе необходимо жить в своей Долине, в своем реальном мире, а не летать куда-то к звездам. Я не буду заманивать тебя.
- Но сама все равно полетишь? - спросил он, хотя почти не сомневался в ответе.
- Ты ведь знаешь, что я решилась.
- Знаю.
- Прости, Майк. Но я не могу упустить такой шанс.
- Ты любишь меня? - спросил он и тут же об этом пожалел.
- Ты же знаешь, что люблю. - Она печально улыбнулась. - И ты знаешь, что я не хочу тебя покидать. Но соприкоснувшись с ними мыслями, узнав, что они за существа... Ты понимаешь, что я имею в виду? Мне ведь не нужно тебе это объяснять. Ты всегда меня понимал.
- Синди...
- Майк, я очень тебя люблю.
- И я люблю тебя, крошка. Я очень хочу, чтобы ты оставила этот чертов корабль.

- Не упрашивай меня, Майк. Ладно? Ты же любишь меня. И я не буду просить тебя отправиться со мной, потому что я тоже люблю тебя. Ты понимаешь, о чем я, Майк?
Ему хотелось протянуть руки и выхватить ее из экрана, но он заставил себя сказать:
- Да, понимаю.
- Я люблю тебя, Майк.
- Я люблю тебя, Синди.
- Они сказали, что путешествие в оба конца займет сорок восемь земных лет, но для меня это будет всего несколько недель. Майк! Боже мой, Майк!
Боже!
Она послала ему воздушный поцелуй, и Кармайкл заметил у нее на руке кольца, которые нравились ему больше всего: три тоненьких ободка с похожими на звезды сапфирами, которые она сделала, когда только начинала заниматься ювелирным дизайном. Он попытался отыскать у себя в мыслях какие-нибудь новые аргументы, которые могли бы ее убедить, но ни к чему не пришел. Чувствовал он себя так, словно неведомые вращающиеся лопасти опустошали его внутренний мир, вырубая в нем огромную зияющую бездну. Лицо ее светилось. И неожиданно она показалась Кармайклу совсем чужой.
Лос-Анджелесской, одной из тех, затерянных в мечтах и фантазиях. У него возникло впечатление, что он никогда ее не знал или все это время принимал за кого-то другого. Но нет же. Это не так. И она не одна из тех, она - Синди. Как всегда, идущая за своей звездой... У него не осталось вдруг больше сил смотреть на экран, и он отвернулся, закусил губу, потом махнул левой рукой, словно от чего-то отталкивался. Собравшиеся в кабинете офицеры ВВС чувствовали себя крайне неловко, словно люди, невольно оказавшиеся свидетелями какой-то очень интимной сцены, и теперь делали вид, будто ничего не слышали.
- Она не сумасшедшая, полковник, - проговорил Кармайкл горячо. - Я не хочу, чтобы кто-нибудь думал, будто она сошла с ума.
- Конечно нет, мистер Кармайкл.
- Однако она не уйдет с корабля. Вы ее слышали. Она останется на борту и отправится с ними к этой их чертовой планете. Я ничего не могу. Вы это понимаете? Я ничего не могу сделать, разве что отправиться туда самому и вытащить ее силой. Но я на это никогда не пойду.
- Разумеется. Как вы, очевидно, понимаете, мы просто не вправе разрешить вам отправиться на корабль. Даже для того, чтобы попытаться увести вашу жену.
- Неважно, - сказал Кармайкл. - Я не собираюсь этого делать. Ни выводить ее, ни даже лететь с ней. Я не хочу туда. А она пусть летит.
Оставьте ее в покое. Это ее предназначение в этом мире. Но никак не мое.
Не мое, полковник. Это просто не для меня. - Он глубоко вздохнул и понял, что его бьет дрожь. - Полковник, вы не возражаете, если я смоюсь отсюда к чертовой матери? Может быть, мне пойдет на пользу, если я вернусь на аэродром и сброшу еще несколько баков этой дряни над горящим лесом. Думаю, что пойдет. Я именно так и думаю, полковник. Отправьте меня обратно в Ван-Найс, полковник. Хорошо?
Он решил, что это последний вылет на сегодня. Командир приказал распылить пламегаситель вдоль западной границы пожара, но вместо этого Кармайкл повел машину на восток, туда, где стоял космический корабль, и облетел его по широкой дуге. Голос в наушниках потребовал, чтобы он немедленно покинул запретную зону, и Кармайкл ответил, что подчиняется. Но заканчивая круг, он увидел, как в борту корабля открылся люк и оттуда выглянул один из пришельцев. Даже с такой высоты он казался Кармайклу гигантом. Огромное лиловое чудище вышло из корабля, вытянуло вперед щупальца, и вид у него был такой, словно оно принюхивалось к задымленному воздуху.
У Кармайкла мелькнула мысль спуститься пониже и вывалить весь свой запас пламегасителя на пришельца, утопив его в этой дряни. Чтобы поквитаться с ними за то, что они отобрали у него Синди. Но он тут же покачал головой. Это идиотизм, сказал он себе. Синди подумала бы о нем плохо, если бы узнала, что он хотя бы замышляет нечто подобное. Но такой уж я есть, решил Кармайкл. Обычный, грубый, мстительный землянин. Именно поэтому я не полечу на их планету, и именно поэтому полетит Синди...

Он сделал круг над кораблем и направился в аэропорт Ван-Найс прямо через Гранада-Хилс и Нортридж. Приземлившись, Кармайкл долго сидел без движения в кабине самолета. Наконец, один из диспетчеров подошел к машине и окликнул его:
- Майк? Ты как там?
- Все в порядке.
- А почему ты вернулся, не сбросив пламегаситель?
Кармайкл взглянул на приборы.
- В самом деле? Да, действительно. Похоже, ты прав.
- Майк, ты как себя чувствуешь?
- Я, видно, забыл его сбросить. Хотя нет, не забыл. Пожалуй, просто не захотел.
- Майк, вылезай из самолета.
- Я не захотел... - пробормотал Кармайкл. - Да и зачем? Этот сумасшедший город... Там ничего не осталось, что я хотел бы спасти...
Самообладание оставило его наконец, и вместо него, словно пламя, взбирающееся по склону поросшего сухим лесом каньона, нахлынула ярость.
Кармайкл понимал, что делает Синди, и даже уважал ее, но это не означало, что ему все должно нравиться. Он потерял Синди и чувствовал, что одновременно проиграл свое сражение с Лос-Анджелесом.
- К черту! - сказал он. - Пусть горит! Сумасшедший город. Я всегда его ненавидел. Он получит то, что заслужил. Я оставался здесь только ради нее.
Ради нее одной. Но теперь ее здесь нет. Пусть горит к чертовой матери!
- Майк... - ошарашенно произнес диспетчер.
Кармайкл медленно покачал головой, словно пытался избавиться от чудовищной головной боли. Потом нахмурился.
- Нет. Неверно... - проговорил он. - В любом случае нужно выполнять свою работу... Неважно, что ты чувствуешь... Нужно гасить пожар. Нужно спасать то, что еще можно спасти... Слушай, Тим... Я сделаю еще один вылет сегодня, слышишь? А потом уже отправлюсь домой и отосплюсь. Хорошо?
И он повел машину к короткой полосе, смутно осознавая, что забыл получить разрешение на взлет. Маленький самолет-корректировщик едва успел убраться с дороги, и спустя несколько секунд Кармайкл поднялся в воздух.
Все небо заволокло черно-красной пеленой. Пожары неумолимо разрастались, и, может быть, их теперь уже не сдержать. Но надо пытаться, подумал Кармайкл. Надо спасать что еще можно... Он прибавлял газу и целенаправленно вел машину вперед, прямо в огненный ад у подножия холма, но вскоре бешеные восходящие потоки подхватили самолет под крылья, подбросили его словно игрушку и безжалостно отшвырнули к поджидающей гряде холмов на севере.
Так говорит Господь: вот, Я подниму на Вавилон и на живущих среди него противников Моих разрушительный ветер. И пошлю на Вавилон веятелей, и развеют его, и опустошат землю его; ибо в день бедствия нападут на него со всех сторон.
Иеремия. Гл.51, 1-2
Роберт Силверберг На дальних мирах
Robert Silverberg. Certainly (1966). Пер. - В. Вебер. - _
Полковник Дин Вартон крепко зажал фотографию между большим и указательным пальцами и пристально вглядывался в ее блестящую поверхность.
Лицо его медленно багровело. Космический корабль, по внешним очертаниям принадлежащий внеземной цивилизации, заходил на посадку, чтобы сесть на необитаемой планете, значившейся в звездных каталогах как Барлетт-5. На Барлетте-5 располагался наблюдательный пост Земли. Посадка инопланетного корабля нарушала суверенитет Земного сектора. Вартон нахмурился.

- Когда получен этот снимок? - спросил он, переведя взгляд на лейтенанта Кросли.
- Около часа назад, сэр. Но вы находились в капсуле глубокого сна, и мы не думали...
- Конечно, вы не думали, - язвительно повторил Вартон. - Что же, договаривайте до конца. Надеюсь, вы послали предупреждение?
Кросли кивнул.
- Сразу же, по всему диапазону, на земном, галактическом, дормиранийском, лисорском и фаудийском. На каждом языке мы повторили, что на Барлетте-5 - наблюдательный пост Земли, посадка здесь без специального разрешения запрещена и они должны немедленно покинуть окрестности планеты.
Но к тому времени корабль уже сел. Мы полагаем, он опустился на плато Крестона, в ста двадцати милях к северо-востоку от вас.
- Вы получили ответ?
- Несколько минут назад. Брикенридж считает, что их язык представляет собой разновидность фаудийского. Они заявили, что, во-первых, не признают права Земли на эту планету, а во-вторых, прибыли сюда для проведения научных экспериментов. После их завершения, через неделю или две, они обещают покинуть Барлетт-5.
- И как вы отреагировали?
Кросли опустил глаза.
- Пока никак, сэр. Мне доложили, что вы вот-вот выйдете из капсулы и...
- И вы решили подождать. Все правильно, лейтенант. На вашем месте я поступил бы точно также. Брикенриджа ко мне.
- Есть, сэр.
Лейтенант Кросли отдал честь, повернулся и вышел из кабинета. Оставшись один, Вартон печально покачал головой с всклокоченной шевелюрой. Вот к чему приводит столетний галактический мир. Молодежь, вроде Кросли, уже не знает, что такое война. А кучка инопланетян может позволить себе появиться на принадлежащей Земле планете в полной уверенности, что им все сойдет с рук. Вартон вздохнул. Он-то надеялся спокойно послужить оставшиеся несколько лет. Ему уже сто двадцать пять, в сто тридцать он мог выйти в отставку. Лишь полтора часа глубокого сна ежесуточно позволяли ему поддерживать форму. Ну что же, хотел он того или нет, ЧП произошло.
Нежданно-негаданно. Вартон расправил плечи.
В кабинет заглянул лингвист, капитан Брикенридж, невысокий, ширококостный, с живым энергичным лицом под шапкой рыжих волос.
- Сэр?
- Брикенридж, вы сказали, что звездолет ответил вам на фаудийском языке?
- Фаудийском диалекте, сэр.
- Именно это я и имел в виду. Откуда прибыл звездолет? Фаудийская конфедерация не решилась бы посылать корабль на планету, контролируемую Землей. Если только в ее намерения не входит спровоцировать войну.
- О, это не фаудийцы, сэр, - ответил Брикенридж. - Они просто говорят на фаудийском диалекте. В фаудийском секторе на многих планетах, не входящих в Конфедерацию, говорят на диалектах основного языка.
- Это и так ясно, - Вартон раздраженно жестом остановил Брикенриджа. - Я хочу знать, откуда этот звездолет.
- Могу лишь высказать предположение.
- Говорите.
- Они прилетели из западной части фаудийского сектора. Об этом свидетельствует сдвиг гласных в их разговорной речи. Там есть три обитаемые планеты, где говорят на разных диалектах фаудийского языка. Это Сиросс, Халивану и Дортмуни, - Брикенридж загнул три пальца. - На Сироссе спад технологии. Уже несколько столетий никто не видел их звездолетов.

Дортмунийцы исповедуют непротивление насилию в случае конфликта и никогда не станут его зачинщиками. Они тоже не могли послать звездолет на Барлетт-5. Значит, остается Халивану. Скорее всего на Барлетт-5 сел корабль с этой планеты. Вам ведь, конечно, известны легенды о халива...
- Это только легенды. И не более.
- Они подтверждены множеством свидетельств. Документально доказано... - Ничего не доказано, Брикенридж! Слышите? В отношении Халивану ничего не доказано! - Вартон встал, упершись руками в стол и чувствуя, как дрожат ноги. - Меня не интересуют разговоры о сверхъестественных способностях, которыми якобы наделены обитатели Халивану.
Мой долг заставить их покинуть Барлетт. И как можно скорее! Следуйте за мной.
Сейчас я вышвырну их отсюда.
О Халивану действительно ходит много легенд, думал Вартон, направляясь к коммуникационному центру. Космонавты, побывавшие в фаудийском секторе, привозили оттуда самые невероятные россказни о вампирах, высасывавших из человека душу, и прочие небылицы. Но доказательств не было. Обитатели Халивану держались обособленно и избегали контактов. Об отшельниках всегда распространяют нелепые слухи, успокаивал себя Вартон. Он отбросил все опасения. Его задача - защищать границы земного сектора Галактики, которые нарушил звездолет с Халивану, если, разумеется, он прилетел именно с этой планеты.
- Установи контакт с кораблем, - приказал Вартон сержанту Маршаллу.
Тот кивнул и начал вращать цилиндрические ручки передатчика. Через минуту он повернулся к Вартону.
- Я вышел на их волну, но они не отвечают, сэр.
- Ничего. Будь уверен, они нас услышат. Брикенридж, ты лучше разбираешься в этих диалектах. Возьми микрофон и скажи им, что они незаконно находятся на земной территории и ровно - дадим им три часа - и ровно через три часа должны взлететь с Барлетта-5. В противном случае мы будем рассматривать их посадку как военное вторжение.
Кивнув, Брикенридж начал говорить. Вартон обнаружил, что понимает почти все. Он отчасти знал фаудийский язык, один из пяти основных языков Галактики, а язык Халивану отличался лишь более растянутыми гласными и некоторыми грамматическими упрощениями.
Брикенридж замолчал, некоторое время стояла полная тишина.
- Повтори, - приказал Вартон.
Брикенридж еще раз прочитал ультиматум. И вновь им ответила тишина.
Вартон уже собирался просить Брикенриджа вновь передать требование покинуть планету, как в динамике что-то затрещало и хрипловатый голос произнес: - Эритомор...
На фаудийском языке это означало "земляне". Затем последовало еще много фаудийских слов, с каждым из которых лицо Вартона вытягивалось все больше и больше. Ему вежливо объясняли, что Свободный Мир Халивану не признает права Земли на необитаемую планету, так что капитан звездолета не видит оснований для немедленного взлета. Однако Мир Халивану не намерен предъявлять собственные права на Барлетт-5, и звездолет прибыл сюда лишь для наблюдений за Солнцем. По их завершении, через девять или десять стандартных галактических дней, они сразу же улетят.
- Они сказали, что не признают... - начал Брикенридж, как только голос стих и из динамика донесся треск помех.
Нетерпеливым жестом Вартон остановил его.
- Я все понял, капитан, - он схватил микрофон и начал говорить на ломаном фаудийском. - Говорит полковник Дин Вартон. Если вы хотите проводить наблюдения за Солнцем, вам необходимо получить разрешение по соответствующим дипломатическим каналам. Я не имею права разрешить вам посадку. Поэтому я требую...
Его прервал голос из динамика. - _Эритомор... вор хелд д чаукч кон деринилак_...

Они услышали то же самое, сказанное тем же ровным голосом, будто в разговоре с капризным ребенком. Вартон подождал, пока голос смолкнет, и попытался заговорить вновь. Но едва он произнес несколько слов, как из динамика в третий раз полилась размеренная фаудийская речь.
- Это запись, - пробормотал Маршалл. - Они соединили концы пленки, и она будет крутиться до бесконечности.
- Давайте послушаем, - буркнул Вартон.
После десятого повтора он приказал Маршаллу выключить передатчик. Стало ясно, что радиоультиматумами ничего не добьешься. На звездолете их просто не будут слушать. Оставалось только одно: послать парламентера, чтобы тот лично передал капитану звездолета требование покинуть Барлетт-5. Если это не поможет...
Тогда придется принять другие меры.
- Объявить тревогу, - распорядился Вартон. - Подготовить базу к боевым действиям. На всякий случай. - Помолчав, он повторил: - На всякий случай.
Тридцать семь военнослужащих наблюдательного поста на Барлетте-5 с энтузиазмом заняли боевые позиции. Большинству вторжение инопланетян, даже если все силы неприятеля состояли из одного звездолета, казалось развлечением. Каково провести три года на пустой планете в тысяче световых лет от дома! А тут - отступление от рутины дежурств и заполнения никому не нужных бланков.
Полковник Вартон не разделял их радости. Он помнил, что такое война. В 2716, еще новобранцем, он участвовал в сражениях последней галактической войны между Землей и Дермираном. С тех пор, уже почти сто лет, в Галактике царил мир. А так как самому старшему из тех, кто служил под его началом не исполнилось и девяноста, никто из них не представлял, что такое настоящая война. Звездолеты, корпуса которых лопались в открытом космосе, как воздушные шарики, континенты, стертые в пыль, целое поколение молодых мужчин, так и оставшихся молодыми. Нет, с какой стороны ни посмотри, в войне не было ничего хорошего. Но, возможно, долгий мир чересчур успокаивающе действовал на другие цивилизации. Сто лет назад ни один инопланетный корабль не решился бы на такую посадку, думал Вартон. И кто осмелился бы дать подобный ответ на ультиматум офицера Земли?
Ситуацию усложняло и то, что ответственность за все целиком ложилась на него. Гиперграмма могла дойти до Земли лишь за месяц. Столько же времени понадобилось бы для получения ответа. За такой срок территориальная неприкосновенность земного сектора может быть нарушена добрый десяток раз.
Поэтому он должен принять решение. Если нарушители будут упорствовать, у него остаются лишь два пути. Либо уничтожить инопланетный звездолет и таким образом начать войну, либо разрешить им остаться, тем самым пригласив всю Галактику безнаказанно нарушать земные границы. Не слишком приятный выбор. А за советом он мог обратиться лишь к командирам соседних наблюдательных постов, таким же полковникам, как и он. Вряд ли они скажут ему что-нибудь, заслуживающее внимания. Нет, полагаться он мог только на себя.
Пока Вартон наблюдал, как мирный лагерь превращается в боевую крепость, к нему подошел Брикенридж.
- Сэр?
- В чем дело, Брикенридж?
- Я готов пойти к звездолету с Халивану. Мне кажется, я лучше других справлюсь с этой миссией.
Вартон кивнул. Он и сам собирался послать Брикенриджа. Капитан облегчил ему задачу.
- Не возражаю, капитан. Прикажите Смитсону подготовить вездеход.
Отправляйтесь немедленно.
- Особые инструкции, сэр?
- Для начала повторите им наш ультиматум. Объясните, что мы обязаны уничтожить их, если они не взлетят отсюда в отведенное нами время.
Постарайтесь, чтобы до них дошло, что суть нашей службы здесь состоит именно в том, чтобы уничтожать инопланетные звездолеты, оказавшиеся на Барлетте-5 без соответствующего разрешения. Таким образом, ответственность за развязывание возможной войны ложится на них.

- Я понял, сэр.
- Хорошо. Не кипятись, не угрожай, просто постарайся убедить их, что у нас нет другого выхода. Черт побери, я вовсе не хочу в них стрелять, но отдам приказ открыть огонь, как этого требует мой долг! Мне не остается ничего другого, если они не улетят! Скажи, что они могут наблюдать за здешним солнцем сколько угодно, но только после того, как свяжутся с Землей.
Брикенридж кивнул. На его лбу выступили капельки пота. Он явно нервничал.
- Вы не обязаны ехать туда, капитан, - сказал Вартон. - Я могу послать когонибудь другого.
- Это моя работа, - ответил Брикенридж. - Я не отказываюсь от своего слова.
- Вас волнуют те безумные истории, которые доводилось слышать, капитан?
Я читаю ваши мысли.
- Истории... Всего лишь истории, сэр, - твердо ответил Брикенридж. - Разрешите идти, сэр?
Вартон улыбнулся.
- Ты отличный парень, Брикенридж. Вперед.
Дорога до звездолета займет у Брикенриджа чуть больше часа, рассуждал Вартон. Положим полчаса на переговоры и час на обратный путь. Всего часа три. Значит, если миссия Брикенриджа окажется удачной, звездолет взлетит одновременно с возвращением капитана на базу. Если... Он долго стоял перед экраном радара, глядя на светлое пятнышко звездолета, который находился в ста двадцати милях от них, и на крошечного белого жучка, вездеход Брикенриджа, перемещавшегося на северовосток.

Потом он прошел в кабинет и попытался заняться обычными делами, но мысли постоянно возвращались к инопланетному кораблю. Накатила невероятная усталость. Больше всего на свете хотелось забраться в капсулу глубокого сна и забыться.
Но Вартон напомнил себе, что сегодня уже провел там полтора часа.
Больше одного сеанса в сутки не полагалось. Ну ничего, он выдержит и так.
Полуденные тени начали удлиняться. У Барлетта-5 не было луны, и ночь наступала очень быстро. Маленький диск солнца скатывался к горизонту, отбрасывая оранжевый свет на пустую голую равнину. Судя по экрану радара, вездеход Брикенриджа приближался к базе.
Прошло четыре часа. Звездолет с Халивану по-прежнему стоял на плато.
Лингвист сразу же направился в кабинет полковника Вартона.
- Ну что? - спросил тот.
Брикенридж широко улыбнулся.
- Все в порядке, сэр. Они улетают на следующей неделе, как только закончат свои наблюдения.
Вартон так и сел от неожиданности.
- Что ты сказал?
- Я счел возможным разрешить им остаться, сэр.
От негодования у Вартона перехватило дыхание.
- Ты счел возможным разрешить им остаться? Как это любезно с твоей стороны! Но я уполномочил тебя передать ультиматум, а не вести переговоры!
- Разумеется, сэр. Однако я обсудил с ними возникшую ситуацию, и мы пришли к общему мнению, что неразумно требовать их отлета до завершения экспериментов. Они не хотят причинить нам вред. На их звездолете даже нет оружия, сэр.
- Брикенридж, ты в своем уме? - спросил Вартон.

- Сэр?
- Как ты смеешь, стоя здесь, нести такую чушь?! Твое мнение об их безобидности не имеет никакого значения, и тебе это хорошо известно! Тебя послали передать ультиматум, и ничего больше. Мне нужен их ответ.
- Мы обсудили это, сэр. От нас не убудет, если мы позволим им задержаться на несколько дней.
- Брикенридж, что там с тобой сделали? Ты говоришь, как сумасшедший.
Какое ты имел право...
- Но вы сами сказали, что лучше разрешить им остаться, чем начинать новую войну, сэр. А так как они хотели довести эксперименты до конца, я последовал вашим инструкциям и дал добро при уело...
- Последовал моим инструкциям?! - проревел Вартон. Его пальцы угрожающе забарабанили по столу. - Когда же я говорил об этом?
- Непосредственно перед моим отъездом, - удивленно ответил Брикенридж.
- Теперь мне совершенно ясно, что ты спятил. Я не говорил ни слова о том, чтобы разрешить им остаться. Я просил передать, что буду вынужден уничтожить их, если они не покинут Барлетт-5 к указанному сроку. Ни о каком разрешении не было сказано ни слова. И...
- Позвольте возразить вам, сэр...
Вздохнув, Вартон нажал кнопку, чтобы вызвать дежурного. Мгновение спустя тот сунул голову в дверь.
- Роджерс, - сказал Вартон, - отведи Брикенриджа в изолятор и запри там до психиатрического обследования. Пришли ко мне Симпсона.
Симпсон появился через несколько минут и застыл у двери.
- Расскажи мне, что произошло между Брикенриджем и инопланетянами.
Симпсон покачал головой.
- Мне нечего рассказать, сэр. Я не заходил в звездолет. Капитан Брикенридж приказал мне оставаться возле вездехода.
- Понятно, - кивнул Вартон. - Можешь идти.
- Есть, сэр.
Когда за Симпсоном закрылась дверь, Вартон обхватил голову руками.
Он не давал Брикенриджу никаких инструкций насчет ведения переговоров.
Однако лингвист клялся, что получил их. Что заставило сорваться такого испытанного военнослужащего, как Брикенридж?
Вартон печально вздохнул. Чего только не рассказывали о Халивану! Эти странные истории об их еще более странных парапсихических способностях...
Но Брикенридж сам назвал все эти вздорные слухи галиматьей. И Вартон придерживался того же мнения. В свое время он слышал о множестве чудес, которые на поверку оказывались пустыми россказнями. Богатое воображение некоторых космонавтов нередко наделяло представителей малоизвестных цивилизаций сверхъестественными силами, а потом, по мере налаживания контактов, все становилось на свои места.
Вартон вновь нажал на кнопку.
- Лейтенанта Кросли ко мне. И поскорее, - приказал он появившемуся дежурному.
Пять минут спустя лейтенант вошел в кабинет. Уже наступили сумерки.
Лицо Кросли было бледнее обычного и выражало тревогу. Недавний выпускник академии, он только-только разменял третий десяток.
- У нас возникли некоторые осложнения, лейтенант, - сказал Вартон, наклонившись вперед. - Кстати, я записываю наш разговор на пленку.

Кросли кивнул.
- Сегодня днем я послал Брикенриджа к инопланетному звездолету, чтобы передать наш ультиматум. Я просил подчеркнуть, что они должны улететь не позднее, чем через три часа после этого, иначе я открою огонь. Вместо того он разрешил им остаться до завершения их экспериментов. А теперь заявляет, что действовал согласно моим инструкциям.
- А я удивился, почему его заперли в изоляторе.
- Теперь тебе известно, в чем дело. Я не притворяюсь, будто пониманию, отчего он свихнулся, но знаю, что мы должны послать к звездолету с Халивану другого парламентера, чтобы отменить разрешение Брикенриджа и сказать, что они должны незамедлительно покинуть Барлетт-5.
- Разумеется, сэр.
- Я хочу, чтобы туда поехал ты, Кросли. И немедленно. Возьми с собой еще когонибудь и позаботься, чтобы вы оба вошли в звездолет. Скажи им, что предыдущий посланец не имел права вести переговоры, что ты облечен всей полнотой власти, и, если они не улетят до рассвета, нам придется ликвидировать их.
Кросли побледнел еще больше, но решительно ответил:
- Я сейчас же выезжаю, сэр.
- Прежде чем ты уйдешь, повтори, что ты там скажешь.
Кросли повторил.
- И никаких переговоров, лейтенант! Это ясно?
- Да, сэр.
- Ты передашь им ультиматум и уедешь. Ответа ждать не надо. Если до утра они не взлетят, мы их уничтожим.
- Да, сэр.
- Тебе все понятно? Потом не станешь утверждать, будто я поручил тебе вести переговоры?
Кросли улыбнулся.
- Разумеется, нет, сэр.
- Тогда иди.
Медленно тянулись часы. Прозвучал сигнал отбоя, но Вартон не ложился, меряя кабинет тяжелыми шагами. Звездный свет, достаточно яркий в безлунной темноте, сочился в окна. Сжав кулаки, Вартон вглядывался в ночь.
Он жалел Брикенриджа. Что может быть хуже, чем потеря связи с реальностью? Утверждать, что черное - это белое, а белое - черное?
Результаты психоанализа ничего не дали: Брикенридж твердо верил в то, что получил указание вступить в переговоры. Шизофрения, признал врач. Но ведь шизофрения не возникает внезапно. Это не то, что подвернуть ногу. Она заявляет о себе нарастающей неадекватностью поведения. Но ведь ни у кого никогда не возникало сомнений в психической устойчивости Брикенриджа!
Оставалось только предположить, что внезапная болезнь Брикенриджа следствие его контакта с инопланетянами, однако Брикенридж утверждал, что с ним ничего не делали, а данные обследования исключали прием наркотиков или гипноз. Конечно, врач мог и ошибиться...
Вартон вглядывался в свое отражение в стекле. У обитателей Халивану наверняка нет никаких сверхъестественных способностей. Просто эта цивилизация по каким-то только ей понятным причинам сторонится контактов с разумной жизнью других миров. И нет оснований приписывать им колдовские штучки.
Вдали показались яркие огни. Послышался рев двигателя. Кросли возвращался.
В нетерпении Вартон выскочил навстречу. Ночной воздух холодил разгоряченное лицо. Кросли и его водитель, Родригес, вылезли из кабины.

Увидев Вартона, они отдали честь. Дрожащей рукой Вартон приветствовал их обоих.
- У вас возникли какие-нибудь трудности?
- Нет, сэр. Но мы не смогли его найти, - ответил Кросли. - Мы осмотрели все окрестности...
- Что ты мелешь? - оборвал его Вартон срывающимся голосом. - Кого вы не нашли?
- Разумеется, Брикенриджа, - ответил Кросли и недоумевающе взглянул на Родригеса. - Как вы и приказали, мы объезжали базу расширяющимися кругами до тех пор, пока...
У Вартона потемнело в глазах.
- Зачем вы искали Брикенриджа?
- Разве вы не послали нас на розыски? Он заблудился, возвращаясь от инопланетного корабля, и вы приказали нам найти его. Сэр? Сэр, вам нехорошо?
Сердце Вартона, казалось, сжали ледяные пальцы.
- Пошли со мной, лейтенант. И ты, Родригес.
Он привел их в кабинет и включил пленку, на которой записал разговор с Кросли перед отъездом. Лейтенант в замешательстве поглядывал то на полковника, то на Родригеса.
- Вы по-прежнему настаиваете на том, что я послал вас на поиски Брикенриджа? - спросил Вартон, когда пленка кончилась.
- Но... да...
- Брикенридж спит в изоляторе. Он никогда не терялся. Он вернулся давным-давно. Вас я послал передать ультиматум. Кросли, разве ты не узнаешь собственный голос?
- Голос похож на мой, это точно. Но... я не помню... это...
Дальнейшие расспросы ни к чему не привели. Разговор, воспроизведенный на пленке, только смутил Кросли. Он бледнел и бледнел, продолжая упорствовать в том, что они ездили кругами в поисках Брикенриджа. Родригес целиком поддерживал его. Даже когда Вартон сказал, что проследил по радару их путь к звездолету и обратно, они лишь качали головами.
- Мы не приближались к их звездолету, сэр. Вы приказали...
- Достаточно, лейтенант. Оба можете идти спать. Возможно, завтра вы что-нибудь вспомните.
Вартон не мог уснуть. Сначала Брикенридж, потом Кросли и Родригес - все они вернулись от звездолета с какими-то идиотскими баснями. Уверенность Вартона начала улетучиваться. Может, легенды о Халивану вовсе не плоды досужего вымысла?
Нет. Это невозможно.
Но как иначе объяснить то, что произошло с его людьми? Шизофрения не заразная болезнь, не так ли? Но как трудно смириться с тем, что все трое, встретившись с инопланетянами, вернулись... другими людьми. В них что-то изменилось, это несомненно. Изменилось их восприятие прошлого. Кросли даже пленка не убедила.
К утру Вартон понял, что остался лишь один выход. Он уже не думал о том, что должен сохранить в неприкосновенности границы Земного сектора. Не снимая с себя ответственности, он полагал, что сейчас более важно узнать, каким образом обитатели звездолета воздействуют на людей. И выяснить это он мог только сам. Больше посылать к звездолету некого, иначе наблюдательный пост останется без офицеров.
И потом все они в сущности зеленые юнцы. Только настоящий мужчина, ветеран дормиранской войны, мог разобраться в происходящем.
Однако сначала необходимо принять меры предосторожности.
Утром он послал за капитаном Лоуэллом, последним из старших офицеров, так как ни Брикенриджу, ни Кросли доверять он уже не мог.

- Лоуэлл, я сам отправлюсь к звездолету. До моего возвращения командование базой возлагаю на тебя. Слушай внимательно. Я собираюсь дать им ровно четыре часа, чтобы убраться отсюда. По истечении этого срока я хочу, чтобы ты расстрелял их из тяжелых тепловых орудий, даже если я прикажу тебе не делать этого. Понятно? Если придется, действуй против моего прямого приказа. Но дай команду открыть огонь, как только кончится отведенное им время.
Лицо Лоуэлла выражало полное замешательство.
- Сэр, я не понимаю...
- И не пытайся понять. Только слушай. Я записываю наш разговор на пленку. Держи ее у себя. Когда я вернусь, прокрути ее мне.
Оставив в кабинете совершенно сбитого с толку Лоуэлла, Вартон направился к вездеходу. За рулем сидел Смитсон, ездивший к звездолету с Брикенриджем.
Они ехали молча, тишина нарушалась лишь ревом реактивных двигателей, быстро несущих вездеход по бесконечной равнине. Солнце поднималось все выше. Вартон мечтал о капсуле глубокого сна. Еще несколько часов, думал он. Еще несколько часов - и вопрос будет решен. Так или иначе. Только бы Лоуэллу хватило духу не повиноваться ему в случае, если он вернется другим человеком. Вартон улыбнулся. Он не сомневался, что и по возвращении будет полностью владеть собой.
Вскоре они поднялись на плато, где разбил лагерь экипаж инопланетного корабля. Вартон видел палатки, окружающие звездолет с Халивану, несколько инопланетян, гуманоидов с серовато-зеленой кожей, расставляли какое-то оборудование. Как только вездеход остановился, один из них направился к визитерам.
- Вам, земляне, нравится ездить к нам в гости, - сказал он на фаудийском диалекте. - Кажется, вы уже третьи.
- И последние, - ответил Вартон.
Ему было не по себе. От высокого, ростом не менее семи футов инопланетянина исходил сладковатый, дурманящий запах. Вартону приходилось задирать голову, чтобы видеть его лицо.
- И что вы хотите нам передать? - спросил инопланетянин, и тут же Вартон почувствовал, будто мягкая кисточка коснулась его затылка.
- Я... что вы делаете? - кисточка все еще щекотала его.
И тут же все подозрения пропали.
- Говорите, - поощрил его инопланетянин.
Вартон улыбнулся.
- Я - командир наблюдательного поста на Барлетте-5 и прибыл сказать вам, что все нормально, что вы можете оставаться, пока не закончите свои дела.
- Благодарю, - с достоинством ответил инопланетянин и улыбнулся, обнажив черные десны. - Это все?
- Да, все, - Вартон взглянул на Смитсона. - Нам нечего добавить, не так ли, Смитсон?
Тот пожал плечами.
- Думаю, что нет, сэр.
- Отлично. Тогда мы можем возвращаться.
Лоуэлл подбежал к вездеходу, как только он остановился.
- Все в порядке, сэр?
- Конечно. Пусть Бейли приготовит мне капсулу глубокого сна. О боже, давно я так не уставал.
- Звездолет улетает?
- Улетает? - Вартон нахмурился. - А почему он должен улетать? Они только начали исследования.

- Но... полковник...
- Что еще? - сердито ответил Вартон.
- Вы оставили приказ... Вы сказали, что через четыре часа мы должны открыть огонь по звездолету, если он к тому времени не взлетит.
Вартон нахмурился и направился к капсуле глубокого сна.
- Должно быть ошибка, Лоуэлл. Приказ отменяется. Бейли! Бейли, готовь капсулу.
Лоуэлл забежал вперед и преградил полковнику путь.
- Извините сэр! Вы велели мне открыть огонь, даже если лично отмените приказ.
- Ерунда!
- Наш разговор записан на пленку в вашем кабинете...
- И что из этого? Звездолету с Халивану разрешено провести исследования на Барлетте-5. И давайте оставим разговоры о неподчинении моим приказам.
Понятно?
Лицо Лоуэлла пошло красными пятнами.
- Полковник, я понимаю, что говорю странные вещи, но вы сами настаивали...
- Я сам и отменил приказ! Я выразился достаточно ясно, капитан?
Пожалуйста, дайте мне пройти. Я говорю "пожалуйста", потому что обращаюсь к офицеру, но...
Лоуэлл не двинулся с места. Его лоб покрылся каплями пота.
- Но пленка...
- Я могу пройти?
- Нет, сэр. Вы приказали мне не подчиняться никаким приказам, кроме полученного от вас перед отъездом. И, следовательно...
- Командир, не способный отменить собственный приказ, может быть только сумасшедшим! - рявкнул Вартон и знаком подозвал двух солдат. - Отведите капитана Лоуэлла на гауптвахту. Я - добрый человек, но не потерплю неповиновения.
Протестующего Лоуэлла увели. Вартон прошел в кабинет. И, подумав, включил диктофон. -...я собираюсь дать им ровно четыре часа, чтобы убраться отсюда. По истечении этого срока, я хочу, чтобы ты расстрелял их из тяжелых тепловых орудий, даже если я прикажу не делать этого. Понятно? Если придется, действуй вопреки моему прямому приказу.
Брови Вартона поползли вверх. Несомненно, это его голос. Но как он мог сказать нечто подобное? Звездолет имел полное право на посадку. Ну как же, у него на столе лежало сообщение с Земли, разрешающее им провести необходимые солнечные наблюдения. Он просмотрел лежащие перед ним бумаги, но не нашел разрешения. Вартон пожал плечами. Наверно, заложил его куда-то. Но он твердо знал, что оно есть. Видел же его своими глазами.
Тогда откуда взялась пленка? Вартон покачал головой и решил, что просто стареет, раз способен отдавать Лоуэллу такие приказы. Где-то в подсознании поднялся тихий голос протеста, но тут же смолк. Потянувшись, Вартон стер запись, выключил диктофон и направился к капсуле глубокого сна. Его ожидали девяносто минут блаженства.
Роберт СИЛВЕРБЕРГ

      НАЕЗДНИКИ
От меня остались только ошметки. Куски памяти откололись и уплыли прочь, как части расколовшегося ледника. Так происходит всегда, когда Наездник покидает нас. Никогда мы не можем быть уверены в том, что совершали наши одолженные тела. У нас остаются только блуждающие фрагменты, отпечатки. Точно так, как песок прилипает к выброшенной из океана бутылке. Точно так, как пульсирует боль в ампутированных ногах. Я встаю. Собираюсь с силами. Мои волосы спутаны. Я расчесываюсь. Все лицо мое в морщинах - я слишком мало спал. Во рту горечь. Может, Наездник ел дерьмо моим ртом? Они это делают. Они делают все. Утро. Серое, неопределенное утро. Некоторое время я гляжу в окно, а затем с дрожью распахиваю его и предстаю перед серой, неопределенной поверхностью внутренней панели. Моя комната не прибрана. Здесь была женщина? Во всех пепельницах окурки. Обнаружив их, я вижу на некоторых губную помаду. Да, здесь была женщина. Я прикасаюсь к простыням. Они еще теплые. Обе подушки скомканы. Она уже ушла и Наездник тоже, а я сейчас один. Сколько же все длилось в этот раз? Беру трубку и звоню в Центральную. "Какое сегодня число?" Вежливый женский голос компьютера отвечает: "Пятница, четвертое декабря, тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год". "Который час?" "Девять пятьдесят одна по восточному стандартному времени". "Какой прогноз погоды?" "Сегодня температура будет колебаться от тридцати до тридцати восьми градусов. Сейчас тридцать один градус. Северный ветер. Скорость ветра шестнадцать миль в час. Возможны небольшие осадки". "Что вы предложите от похмелья?" "Вам нужна еда или лекарство?" "Все, что вы предложите", - говорю я. Компьютер некоторое время раздумывает над моей просьбой. Затем решает, что нужна и еда, и лекарство, и включает мою кухню. Из крана течет холодный томатный сок. Жарятся яйца. Из аптечного отверстия изливается какая-то красноватая жидкость. Центральный компьютер всегда очень заботлив. А Наездники совершают на нем поездки, думаю я. И что восхитительного могут получить они от этих путешествий? Куда более приятно одолжить миллион умов из компьютера, чем временно проживать в несчастной, коротко замкнутой душе гниющего человеческого существа. Четвертое декабря, как сказала Центральная. Пятница. Итак, Наездник владел мной три ночи. Я выпиваю красноватую жидкость и полупьяно ощупываю свои воспоминания. Так, как ощупывают больную мозоль. Помню утро вторника. Неважное время для работы. Ни одна из карт не получалась. Завотделом в раздражении. Наездники овладевали им три раза в течение пяти недель, и его отдел в результате полностью разболтан, а рождественская премия под большим вопросом. Хотя и принято не наказывать человека за ошибки из-за Наездников - таковы правила системы - завотделом считает, что с ним обращаются несправедливо. У нас тяжелые времена. Тщательно проверяй карты, крутись с программой, сто раз перепроверяй основные данные. И вот они появились: детальный прогноз изменения цен средств общественной необходимости, февраль-апрель 1988. Сегодня мы встречаемся, обсуждаем карты-схемы и то, что они нам сулят. Я не помню полудня во вторник. Наверно, именно тогда мной овладел Наездник. Возможно, на работе, а может быть, в этом зале с панелями из красного дерева во время конференции. Мое лицо все багровеет. Я кашляю, хожу на ощупь, спотыкаюсь. Они печально кивают головами. Никто ко мне не подходит. Никто меня не останавливает. Слишком опасно общаться с тем, кем овладел Наездник. Очень возможно, что другой Наездник крутится поблизости вне телесной оболочки и ищет, кого бы оседлать. Итак, меня избегают. Я покидаю здание. А что было потом? Этим блеклым утром в пятницу я сижу дома, ем яичницу и пытаюсь вернуть память о трех потерянных ночах. Конечно же, это невозможно. Сознание работает в то время, когда тобой владеет Наездник, но после его ухода исчезают практически все воспоминания. Остаются маленькие осколки памяти, тощее и слабое подобие происшедшего. Пытаюсь вспомнить. Девушка? Да - губная помада на окурках. Значит, секс в моей комнате. Молодая? Старая? Блондинка? Брюнетка? Все в тумане. Как вело себя мое одолженное тело? Был ли я хорошим партнером? Когда я сам по себе, то стараюсь быть таковым. Я держу форму. В свои тридцать восемь могу сыграть три сета летним полднем без напряжения. Я могу заставить женщину сиять, как ей положено. Не хвастаюсь, просто утверждаю. У меня есть способности. Но, как мне говорили, Наездники находят злобное удовлетворение в том, чтобы извращать наши способности. Вполне может быть, что Наезднику очень нравилось, найдя мне женщину, заставлять меня быть импотентом. Не нравятся мне такие мысли. Дымка улетучивается из головы. Лекарство, посланное компьютером, действует быстро. Я ем, бреюсь, стою над вибратором, чтобы высохло тело. Делаю зарядку. Использовал ли мое тело Наездник для зарядки в среду и в четверг? Наверное, нет. Нужно восстановить форму. Я, примерно, среднего возраста и мне нелегко восстанавливать форму. Двадцать раз касаюсь пальцев ног, колени прямые. Двигаю ногами в воздухе. Ложусь и, пыхтя, отжимаюсь. Хотя с телом плохо обращались, оно отвечает. Это - первое яркое мгновенье моего пробуждения. Чувствовать внутренний трепет, ощущать, что во мне еще есть сила. Свежий воздух - вот что мне нужно сейчас. Я наскоро одеваюсь и выхожу. Сегодня не нужно появляться на работе. Все знают, что в полдень во вторник мною овладел Наездник и им не нужно знать, что он ушел до зари в пятницу. У меня свободный день. Я буду бродить по улицам, разминая конечности, возрождая тело после насилия. Вхожу в лифт и выбрасываю все, что случилось. Выхожу в декабрьскую унылость. Около меня возвышаются башни Нью-Йорка. По улице мчатся машины. Водители сидят, нахохлившись, за рулем. Никто не знает, когда водитель едущей рядом машины будет оседлан. Всегда какая-то смута в движении, когда появляется Наездник. Из-за этого много жертв на улицах и на дорогах, но Наездник не погибает никогда. И я начинаю свою бесцельную ходьбу. Пересекаю Четырнадцатую улицу, иду на север, прислушиваюсь к мягкому мощному урчанию электрических подстанций. Вижу парнишку, который бежит трусцой и ощущаю, что он оседланный. На углу Пятой и Двадцать второй улицы ко мне подходит пузатик, видно, что богатый. Галстук у него набекрень, из кармана торчит утренняя "Уолл-Стрит Джорнел". Он хихикает. Высовывает язык. Он оседланный. Я уклоняюсь от него. Быстрым шагом подхожу к переходу Тридцать четвертой улицы по направлению к Квинз и останавливаюсь на секунду, чтобы послушать, как ссорятся две взрослые девушки. Они стоят на краю пешеходной дорожки. Одна из них - негритянка. Другая толкает ее к поручням. Оседланные. Наездник не помышляет об убийстве, у него в уме только получить удовольствие. Дрожащая негритянка высвобождается, падает, поднимается и бежит. Другая девушка всовывает в рот прядь волос, жует ее и вроде бы приходит в себя. Выглядит она так, как будто принимала наркотики. Я отвожу глаза. Не нужно наблюдать, как пострадавший, вроде тебя, пробуждается к жизни. Это моральные устои оседланных. У нас такое множество племенных обычаев в эти черные дни. Я спешу дальше. Почему я так тороплюсь? Я уже прошел больше мили. И, вроде, двигаюсь к какой-то цели. Так, как будто Наездник все еще сидит в моем черепе и понукает меня. Но это же не так. Я знаю. По крайней мере сейчас я свободен. Можно ли быть таким уверенным? Латинское cogito ergo sum [я думаю - значит, я существую (лат.)] больше не подходит. Мы продолжаем думать, даже оседланные. Мы живем в тихом отчаяньи, не способные остановить бег жизни, какая бы она не была страшная и саморазрушительная. Я уверен, что способен различать состояния, когда во мне Наездник и когда я свободен. А может нет. Может быть, во мне находится Наездник-дьявол, который вовсе не бросил меня, а просто передвинулся в мозжечок, подпитывая меня иллюзией свободы и в то же время побуждая делать то, что он желает. А вообще, было ли у нас что-либо большее, чем иллюзия свободы? Но мысль эта беспокоит меня: значит, я оседланный, не ощущая этого. Я начинаю тяжело потеть, но не из-за быстрой ходьбы. Стой! Тут же стой! Куда ты должен идти? Та на Сорок второй улице. Вот библиотека. Тебя ничто не толкает идти вперед. Остановись на секунду, говорю я себе. Отдохни на ступеньках библиотеки. Я сажусь на холодные камни и убеждаю себя, что решение принял сам. Так ли это? Древнейшая проблема: свободная воля против детерминизма. А форма, в которой она выражена - гнуснейшая. Детерминизм - это сейчас не философская абстракция. Это холодные чужие протуберанцы, проникающие сквозь череп. Наездники прибыли три года назад. С тех пор пять раз меня оседлывали. Наш мир совсем изменился. Но мы приспособились даже к этому миру. Прижились. У нас есть свои обычаи. Жизнь продолжается. Правительство управляет, законодательные власти совещаются, на бирже, как обычно, делается бизнес и у нас есть способы компенсировать случайные разрушения. Другого пути нет. Что же еще можно сделать? Задохнуться от поражения? С этим врагом мы не можем сражаться, а выстоять можем, только перетерпев все. Вот мы и терпим. Каменные ступени холодят мое тело. Немногие сидят здесь в декабре. Я говорю себе, что совершил эту длительную прогулку по своей собственной воле и остановился тоже по собственной воле, что сейчас в моем мозгу нет никакого Наездника. Может быть. Не могу же я думать, что я несвободен. Я размышляю. Наездник мог оставить во мне какой-то дремлющий приказ. Иди к этому месту, остановись на этом месте. Может быть и так. Я оглядываю тех, кто расположился на ступеньках библиотеки. Старик, глаза пустые, сидит на газете. Мальчишка лет тринадцати, ноздри раздуваются. Толстушка. Неужели все оседланные? Ощущение такое, что вокруг меня сегодня все Наездники. Чем больше я изучаю оседланных, тем больше убеждаюсь, что я сейчас свободен. В последний раз я был свободен от Наездников три месяца. А некоторые, говорят, вообще не бывают свободными. Их телами Наездники очень интересуются и у них свобода бывает только на день, на неделю, на час. Мы не смогли определить, сколько же Наездников отравило наш мир. Может быть, миллионы? Или, может быть, пять? Сколько же? Снежинки кружатся в сером небе. Центральная сказала, что вряд ли будут осадки. Они что, и Центральную тоже оседлали этим утром? Я вижу девушку. Она сидит по диагонали от меня, пять шагов вверх и метров тридцать дальше. Юбка у нее натянута на коленях и видны прекрасные ноги. Молодая. Волосы темно-каштанового цвета. Очень просто одета. Ей до тридцати. На ней темно-зеленое пальто и на губах помада пурпурного оттенка. Губы полные, нос тонкий, высокий лоб, брови тщательно выщипаны. Я знаю ее. Последние три ночи я провел с ней в моей комнате. Это именно она. Оседланная, она пришла ко мне и, оседланный, я спал с ней. Я уверен в этом. Завеса памяти приоткрывается и я вижу ее обнаженное тело на моей постели. Но как же я могу помнить это? Воспоминание слишком сильное, чтобы быть иллюзией. Определенно есть что-то, что мне позволили запомнить. Я продолжаю вспоминать. Я вспоминаю, как от удовольствия она издавала мягкие, прерывистые звуки. Я знаю, что мое тело не подвело меня в эти три ночи и я смог ее удовлетворить. Больше того. Я вспоминаю музыку волнами, запах юности, исходящий от ее волос, шелест зимних деревьев. Каким-то образом она возвращает мне время невинности, время, когда я был еще юным, а девушки загадочными существами, время вечеринок и танцев, теплоты и секретов. Теперь меня тянет к ней. В таких случаях тоже действует этикет. Является плохим вкусом подходить к тому, с кем встречались, когда были оседланы. Подобная встреча не дает никаких преимуществ. Незнакомка остается незнакомкой. И не играет роли, что она делала или говорила во время вашей невольной совместной жизни. И все-таки, меня к ней тянет. Но зачем нарушать табу? Зачем нужно это серьезное нарушение этикета? Никогда я не делал ничего подобного. Я всегда был щепетилен. Но я встаю и иду вдоль ступеньки, на которой сидел, оказываюсь ниже ее, гляжу на нее и она автоматически сдвигает ноги, как будто осознает, что ее поза нескромна. Из этого жеста я понимаю, что сейчас она не оседлана. Мы встречаемся глазами. У нее подернутые дымкой зеленые глаза. Она красива, и я напрягаю память, чтобы вспомнить больше подробностей нашей страсти. Взбираюсь по ступенькам и останавливаюсь около нее. "Привет", - говорю я. Она глядит безразличным взглядом. Кажется, она меня не узнает. Ее глаза слегка затуманены, как бывает всегда, когда уходит Наездник. Она сжимает губы и долгим взглядом оценивает меня. "Привет", - отвечает она холодно. - "По-моему, мы не знакомы". "Нет, не знакомы. Но у меня такое ощущение, что именно сейчас вам не хочется одиночества. И мне тоже". Своим взглядом я пытаюсь показать, что мои побуждения приличны. "Идет снежок", - говорю я. "Мы можем найти место потеплее. Я хотел бы с вами поговорить". "О чем?" "Давайте пойдем куда-нибудь и я расскажу. Меня зовут Чарлз Рот". "Хэлен Мартин". Она встает. Еще не отбросила холодное безразличие. Она подозрительна, и ей от этого не по себе. Но по крайней мере, она хочет пойти со мной. Хороший знак. "Не слишком ли рано, чтобы выпить?" - спрашиваю я. "Не уверена. Даже не знаю, который час". "Еще нет двенадцати". "Все равно, давайте выпьем", - говорит она и мы оба улыбаемся. Мы идем через дорогу в коктейль-бар. Сидя лицом к лицу в полумраке, потягиваем наши напитки. Она пьет "дайкири", а я - "кровавую Мэри". Она слегка расслабляется. Я спрашиваю себя, чего же хочу от нее. Разделить с ней постель? Но я три ночи получал это удовольствие, хотя она ничего не знает. Мне хочется чего-то большего. Чего? У нее воспаленные глаза. Она мало спала за эти три ночи. Я говорю: "Вам было очень неприятно?" "Что именно?" "Наездник". Ее лицо искажается, как от удара хлыстом. "Откуда вы знаете, что у меня был Наездник?" "Просто знаю". "Наверно, не нужно говорить об этом". "Я без предрассудков", - говорю я. - "Мой Наездник покинул меня этой ночью. Я был оседлан со вторника". "А мой, кажется, оставил меня часа два тому назад". Ее щека розовеет. Она делает усилие, говоря об этом. "Я была оседлана в понедельник ночью. Это было в пятый раз". "И у меня тоже". Мы прокручиваем свои бокалы. Растет взаимный внутренний контакт, слова почти не нужны. Недавние переживания дают некоторую общность, хотя Хэлен и не представляет, насколько интимными они были. Мы беседуем. Она дизайнер витрин магазинов. В нескольких кварталах отсюда у нее небольшая квартира. Живет сама. Она спрашивает, чем занимаюсь я. "Анализ ценных бумаг", - отвечаю. Она улыбается. Ее зубы безупречны. Второй раз мы наливаем напитки. Теперь я уверен, что именно эта девушка была в моей комнате, когда я был оседлан. Во мне начинает теплиться надежда. Счастливый случай свел нас вместе так быстро после того, как мы расстались как во сне. Он же оставил кусочек сна в моем сознании. Мы пережили что-то, Бог знает что, но это было нечто, что сохранило во мне такое яркое воспоминание. И теперь я хочу войти в ее сознание наяву, полностью владея собой. Я хочу возобновить наши отношения, но теперь в реальности. Это неправильно: я использую не свое преимущество, а только то, что мы получили благодаря краткому присутствию в нас Наездников. Все-таки, она мне нужна. Я хочу ее. Кажется, я ей тоже нужен, хотя она и не понимает, кто я. Ее сдерживает страх. Я боюсь испугать ее и не хочу наскоро воспользоваться своим преимуществом. Возможно, она пригласит сейчас меня к себе, а, может, нет. Но я ее не спрашиваю. Мы допиваем напитки. Договариваемся встретиться завтра на ступеньках библиотеки. Какое-то мгновение я глажу ее руку. Затем она уходит. Я наполнил окурками три пепельницы в ту ночь. Снова и снова я рассуждаю, умно ли то, что я делаю. Может, оставить ее в покое? Я не имею права следовать за ней. В мире, в том состоянии, в котором он оказался, очень трудно будет оставаться одиночками. И все же, когда я думаю о ней, в память впиваются эти полувоспоминания, затуманенные огоньки потерянных возможностей, девичий смех в коридорах второго этажа, поцелуй украдкой, чаепитие с пирожными. Я припоминаю девочку с орхидеей в волосах, другую в блестящем платье и еще одну с детским лицом и глазами женщины - и все так давно, и все потеряно, и все ушло. И я говорю себе, что этого раза я не упущу, я не позволю, чтобы ее забрали у меня. Наступает утро, тихая суббота. Я возвращаюсь к библиотеке, почти не ожидая встретить ее, но она там, на ступеньках, и вид ее как будто упрек. Она выглядит настороженной, обеспокоенной. Очевидно, много думала и мало спала. Вместе мы идем вдоль Пятой Авеню. Она идет совсем рядом, но руку мою не берет. Шаги ее быстрые, короткие, нервные. Я хочу предложить ей пойти к ней домой, а не в коктейль-бар. В наше время надо торопиться, пока мы свободны. Но я знаю, будет ошибкой применять такую тактику. Грубая торопливость может принести мне и победу, и поражение. В любом случае ее настроение ничего хорошего не обещает. Я гляжу на нее, думая о струнной музыке и о новых снегопадах, а она глядит на серое небо. Она говорит: "Я ощущаю, что они все время наблюдают за мной. Как грифы в небе, летают и ждут. Готовы наброситься". "Но есть возможность победить их. Когда они не наблюдают, мы можем чуть-чуть насладиться жизнью". "Они всегда наблюдают". "Нет", - говорю я. - "Их не может быть столько. Иногда они наблюдают за чем-то другим и в это время два человека могут сойтись и подарить друг другу немного тепла". "А какой смысл?" "Вы слишком пессимистичны, Хэлен. Время от времени они месяцами не обращают на нас внимания. У нас есть возможность. Есть". Но я не могу пробиться к ней сквозь скорлупу страха. Она парализована близостью Наездников и не желает начинать что-либо, боясь, что все будет украдено нашими мучителями. Мы доходим до дома, где она живет, и я надеюсь, что она замешкается и пригласит меня. Мгновенье она колеблется, но только мгновенье. Она берет обеими руками мою руку, улыбается, но улыбка исчезает, ее нет. Остаются только слова: "Завтра снова встретимся у библиотеки. Днем". Длинная, холодная дорога домой. Этой ночью в меня просачивается пессимизм. Наверно безнадежно пытаться нам спасти что-либо. Более того, с моей стороны плохо искать ее, стыдно предлагать ненадежную любовь, когда я не свободен. В нашем мире, говорю я себе, мы должны избегать других, чтобы никому не причинить вреда, когда нас захватывают и оседлывают. Я не иду к ней этим утром. Так будет лучше, убеждаю себя. Мне до нее совсем нет дела. Представляю, как она стоит возле библиотеки и думает, почему я опаздываю, становится обеспокоенной, нетерпеливой, раздраженной. Она разозлится на меня из-за того, что я не пришел на свиданье. Но потом злость утихнет и она быстро забудет меня. Наступает понедельник. Я иду на работу. Естественно, никто не напоминает о моем отсутствии. Все идет так, будто я не исчезал. Этим утром рынок сильный. Работа захватывающая, и только к обеду я вспоминаю о Хэлен. Но как только я начинаю думать о ней, то уже не могу думать ни о чем другом. Моя трусость, из-за которой я не пришел. Инфантильность черных мыслей субботней ночью. Зачем принимать судьбу так пассивно? Я желаю сражаться прямо сейчас и добиться полной надежности, несмотря ни на какие препятствия. Я глубоко убежден, что это возможно. Может Наездники больше никогда нами не заинтересуются? А эта беглая улыбка около ее дома, тогда, в субботу, эта мгновенная вспышка - ведь это должно было показать мне, что за стеной страха в ней таятся такие же надежды. Она ждала от меня инициативы. А вместо этого я сидел дома. В обед я иду к библиотеке, убежденный, что напрасно. Но она там. Ходит вдоль ступенек, а ветер бьет по ее стройной фигурке. Я подхожу к ней. Некоторое время она молчит. Наконец говорит: "Привет". "Извините за вчерашнее". "Я долго вас ждала". Я вздрагиваю. "Я решил было, что не имеет смысла приходить. А затем снова передумал". Она пытается выглядеть сердитой, но я знаю, что она рада видеть меня снова. Иначе зачем ей было приходить? Она не может скрыть внутреннее удовлетворение. Я тоже. Я указываю рукой на коктейль-бар. "Выпьете дайкири?", - говорю я. - "В знак примирения". "О'кэй". Сегодня бар переполнен, но мы находим свободную кабинку. Ее глаза сверкают, такой я ее еще не видел. Я ощущаю, что барьер внутри нее ломается. "Вы меня уже меньше боитесь, Хэлен", - говорю я. "Я никогда вас не боялась. Я боюсь того, что может случиться, если мы все же рискнем". "Не бойтесь. Не надо". "Я пытаюсь. Но иногда все мне кажется безнадежным. С тех пор, как они прибыли сюда..." "Все равно мы можем попытаться жить, как нам хочется". "Быть может". "Мы обязаны. Давайте заключим соглашение, Хэлен. Долой мрачность. Долой беспокойство об ужасах, которые могут прийти. Договорились?" Пауза. А затем ее прохладная рука накрывает мою. "Договорились". Мы допиваем заказанное, я даю кредитную карточку для оплаты, и мы выходим на улицу. Я хочу, чтобы она попросила меня не идти после обеда на работу, а пойти к ней. Ведь это неизбежно, она меня попросит, так пусть это случится как можно скорее. Мы проходим квартал. Она меня не приглашает. Я чувствую ее внутреннюю борьбу и ожидаю. Пусть борется, это приведет ее к решению без моей помощи. Мы проходим еще квартал. Она держит меня под руку, но говорит только о работе, о погоде, а это разговор на расстоянии. На следующем углу она сворачивает от своего дома обратно к бару. Я стараюсь быть терпеливым. Не торопись, говорю себе. Ее тело не является секретом для меня. Мы начали наши отношения шиворот-навыворот, сперва с физической близости. Теперь нужно время, чтобы вернуться к более трудному, к тому, что некоторые люди называют любовью. Но, конечно, она не осознает, что мы знали друг друга таким вот образом. Ветер швыряет снежинки в наши лица и постепенно образом эти холодные укусы пробуждают во мне желание быть честным по отношению к ней. Я знаю, что должен сказать. Я обязан отказаться от своего нечестного преимущества. Я говорю ей: "Когда я был оседлан на прошлой неделе, у меня была девушка, Хэлен". "Зачем говорить сейчас об этом?" "Я должен, Хэлен. Это была ты". Она резко останавливается. Поворачивается ко мне. Вокруг спешат люди. Лицо ее бледнеет, а на щеках появляются багровые пятна. "Это не смешно, Чарлз". "Я не шутил. Ты была со мной с ночи вторника до утра в пятницу". "А как ты можешь знать это?" "Я знаю. Знаю. Моя память чиста. Что-то остается. Я вижу все твое тело". "Прекрати, Чарлз". "Нам было очень хорошо вместе", - говорю я. - "Мы, должно быть, понравились Наездникам, потому что нам было хорошо. Когда я увидел тебя снова - это было подобно пробуждению, а обнаружить, что сновидение было реальностью, что эта девушка - вот она..." "Нет!" "Пойдем к тебе и начнем все сначала". Она говорит: "Ты намеренно говоришь гадости, я не знаю почему, но зачем тебе нужно было все испортить? Может, я была с тобой, может нет, но ты не мог этого знать, и если ты не знал, тебе следовало держать язык за зубами и..." "У тебя родинка размером с десятицентовик", - говорю я, - "три дюйма ниже левой груди". Она рыдает и набрасывается на меня прямо на улице. Ее длинные серебристые ногти царапают мои щеки, она бьет меня кулачками. Я хватаю ее. Она бьет меня коленями. Никто не обращает на нас внимания. Все, кто проходит мимо, считают, что мы оседланы и отворачиваются. Она в слепой ярости, но я держу ее, как клещами, и она может только топать ногами и хрипеть. Она напряжена и в предельном отчаяньи. Тихо, убедительным тоном я говорю: "Мы победим их, Хэлен. Мы покончим со всем, что они сделали. Не дерись со мной. Нет нужды. Я знаю - это счастье, что я помню тебя, но позволь мне пойти к тебе и я докажу, что мы с тобой предназначены друг для друга". "Пусти меня". "Пожалуйста. Зачем нам быть врагами? Я не хочу причинить тебе боль, я люблю тебя, Хэлен. Когда мы были подростками, мы могли бы играть в любовь. Я играл, и ты, наверно, тоже. Нам было по шестнадцать, семнадцать. Этот шепот, тайные встречи - это была прекрасная игра, мы знали это. Но игра закончилась. Нельзя дразниться и убегать. У нас так мало времени, пока мы свободны... Нужно доверяться, быть открытыми..." "Все это неправда". "Нет. Только потому, что существует глупый обычай, когда двое людей, сведенных вместе Наездниками, должны избегать друг друга, мы не обязаны этому следовать. Хэлен, Хэлен". Что-то в моем тоне успокаивает ее. Она перестает сопротивляться. Ее напряженное тело расслабляется. Она глядит мне в лицо, ее заплаканное лицо проясняется, глаза темнеют. "Доверься мне", - говорю я, - "Верь мне, Хэлен!" Она колеблется. Потом улыбается. В это мгновенье я чувствую холод внутри черепа в затылке. Будто стальная игла пронзает кость, мое тело деревенеет. Руки отпускают ее тело. На мгновенье я теряю сознание, а когда туман рассеивается - все изменилось. "Чарлз?", - говорит она. - "Чарлз?". Она засовывает кулачки в рот. Я поворачиваюсь и, не обращая внимания на нее, возвращаюсь в коктейль-бар. В одной из передних кабинок сидит молодой мужчина. Блестят его темные, напомаженные волосы. Щеки у него гладкие. Его взгляд встречается с моим. Я сажусь. Он заказывает выпивку. Мы не разговариваем. Моя рука падает на его кисть и остается там. Бармен, обслуживающий нас, неприязненно морщится, но ничего не говорит. Мы выпиваем свои коктейли и ставим пустые стаканы. "Пошли", - говорит молодой человек. Я следую за ним.

Роберт Силверберг Нейтральная планета
Robert Silverberg. Neutral Planet (1965). Пер. – В. Вебер. – _
На переднем обзорном экране земного звездолета «Пеннэбл» появились планетыблизнецы Фейсолт и Фафнир – необитаемая Фейсолт, фиолетовый диск размером с монету в четверть кредитки, прямо по курсу и Фафнир, населенная гнорфами, яркая красная точка по правую сторону, над изгибом мощного крыла звездолета.
Безымянная маленькая голубая звезда, вокруг которой обращались обе планеты, стояла высоко над ними, ровно тридцать шесть градусов над плоскостью эклиптики. А королевское великолепие Антареса служило гигантским алым задником для всей сцены.
– Фейсолт прямо по курсу, – сообщили навигаторы. – Приготовиться к торможению.
Восемнадцать землян, посланцев к гнорфам Фафнира, поспешили занять противоперегрузочные кресла. Они не нуждались в дальнейших указаниях. Им поручена важная миссия, и их подготовка не оставляла сомнений в том, что они ее исполнят.
Командир звездолета Див Харскин как раз усаживался в свое кресло в рубке, когда раздался голос Сноллгрена, наблюдателя первого ранга.
– Шеф? Это Сноллгрен. Слышите меня?
– Говори, дружище, – отозвался капитан. – Что случилось?
– Этот корабль с Ригеля… который мы вчера видели. Я сейчас вновь обнаружил его. В десяти световых секундах по правому борту. Ставлю кредитку против дохлой камбалы, он выходит на орбиту вокруг Фейсолта.
Харксин сжал ручки кресла.
– Ты уверен, что они направляются не на Фафнир? Какова глубина восприятия?
– А-один. Этот корабль летит туда же, куда и мы, шеф.
– Пожалуй, могло быть и хуже, – вздохнул Харскин и включил обитую связь. – Господа, наша задача несколько усложнилась. Наблюдатель Сноллгрен обнаружил, что курс звездолета с Ригеля лежит к Фейсолту, то есть, возможно, у них возникла идея, аналогичная нашей. Что ж, пусть это будет проверкой нашего характера. У нас есть шанс вырвать Фафнир прямо у них из-под носа.
– А почему бы просто не разложить ригелиан на молекулы? – раздался чей-то голос. – Они наши враги, не так ли?
Харскин узнал голос Лифмана, превосходного лингвиста, но абсолютного невежды по части межзвездной этики. Ему даже не пришлось отвечать.
Вмешался Ромос, военный атташе.
– Это нейтральная система, Лифман, – прохрипел он. – Военные действия между Землей и Ригелем временно прекращены, пока не закончатся переговоры с гнорфами. Когда-нибудь вы, наконец, поймете, что и война имеет свои законы чести.
Капитан Харскин улыбнулся. У него подобралась отличная команда.
Возможно, каждый из них слишком узкий специалист, но всем вместе по плечу любые задачи. А присутствие ригелиан создаст немало дополнительных трудностей. Что же, капитан Харскин обожал их преодолевать.
Под ногами ровно гудели двигатели. Да, капитан мог гордиться своей командой. Звездолет вошел в смертоносную атмосферу Фейсолта, плавно снижаясь по широким спиралям. Ригелиане летели следом. В ожидании посадки Харскин откинулся в кресле, практически не ощущая перегрузки.
Фейсолт представлял собой голые скалы, если не считать океаны плавиковой кислоты и водородную атмосферу. Малопривлекательная планета.
Надев скафандры, земляне сбросили трап, быстро поставили купол и надули его воздухом, пригодным для дыхания.
– Домишко вдали от дома, – заметил Харскин.

Биохимик Карвер бросил недобрый взгляд на неспокойную гладь плавиковой кислоты.
– Чудная планета! Благо наш аквариум не из стекла. Предупредите людей, капитан, чтобы они с особой осторожностью пользовались воздушным шлюзом.
Если кислород вырвется в здешнюю атмосферу, возникнет такой смерч, что нам придется наблюдать за ним с тысячефутовой высоты.
Харскин кивнул.
– Да, война – удовольствие маленькое.
Он посмотрел на мрачное небо. Широкий красный диск Фафнира светился лишь в миллионе миль от них. Довершало картину сияние голубой звезды, вокруг которой обращались обе планеты, а вся система являла собой аккуратный равносторонний треугольник, неспешно огибающий огромный Антарес.
Появился Сноллгрен. Остроглазый наблюдатель оставался на корабле и, похоже, расстояние до купола, несмотря на полуторную силу тяжести на Фейсолте, преодолел бегом.
– Что случилось? – спросил Харскин.
Сноллгрен откинул шлем скафандра и глубоко вдохнул насыщенный кислородом воздух купола.
– Ригелиане! Они сели. Я видел их на орбите.
– Где?
– По моим расчетам, в пятистах милях к западу. Наверняка на этом же континенте.
Харскин взглянул на хронометр, впаянный в запястье скафандра Сноллгрена.
– Дадим им час на разбивку лагеря. Затем свяжемся с ними.
Капитана звездолета ригелиан звали Четырнадцатый-Бессмертный. На галактическом языке он говорил отрывисто, с лающими интонациями, связанными, как полагал Харскин, с его медведеподобными предками.
– Какое совпадение, капитан Харскин. Мы оба оказались здесь практически одновременно. Неисповедимы пути направляющих сил.
– Это точно, – ответил Харскин. Он смотрел на зажатый в руке микрофон и жалел, что у него нет видеоэкрана и он не может видеть самодовольное выражение на волосатой физиономии ригелианина. Очевидно, кто-то перехватил секретный приказ, направленный Харскину, внимательно изучил его содержание и лишь потом передал получателю.
В межзвездных войнах совпадений не бывало. Ригелиане прилетели сюда только потому, что узнали о намерениях землян.
– Перед нами сложная этическая проблема, – продолжил ЧетырнадцатыйБессмертный. – Мы оба прибыли с одной целью – на переговоры с гнорфами о торговых правах. Теперь… э… кто-то из нас должен первым связаться с ними.
– Вероятно, – ответил Харскин, – корабль, первым опустившийся на Фейсолт, имеет право быть первым и на Фафнире.
– Нас это устроит, – согласился ригелианин.
– Тогда мы взлетаем немедленно. Раз «Пеккэбл» оказался на Фейсолте по меньшей мере на полчаса раньше вас, значит, мы можем первыми вступить в контакт с гнорфами.
– Однако, – удивился Четырнадцатый-Бессмертный. – Как вы высчитали, что прибыли раньше нас? Наши приборы зафиксировали обратное.
Харскин чуть не взорвался от возмущения, но успел взять себя в руки.
– Это невозможно! – воскликнул он.
– О? Сообщите, пожалуйста, время вашей посадки, соотнесенное с абсолютным галактическим.

– Мы сели… – Харскин осекся на полуслове. – Нет. Сначала скажите мне, когда вы опустились на Фейсолт, а потом я сообщу вам время нашей посадки.
– Едва ли это будет справедливо, – возразил ригелианин. – Можем ли мы быть уверенными, что вы не измените время вашей посадки, чтобы утвердить свой приоритет?
– А как же мы узнаем…
– Так не пойдет… – прервал его Четырнадцатый-Бессмертный. – Ни один из нас не пропустит вперед другого.
Пожав плечами, Харскин не мог не согласиться с инопланетянином.
Ригелиане никогда не признали бы, что «Пеккэбл» первым коснулся поверхности Фейсолта, хотя так оно и было на самом деле. В действие вступали законы относительности. В отсутствие беспристрастного стороннего наблюдателя слово Четырнадцатого-Бессмертного имело такой же вес, как и его собственное. Доказать, что ригелианин лжет, не представлялось возможным. Следовательно, он не лгал.
– Хорошо, – смирился Харскин. – Тут мы зашли в тупик. Давайте вместе вылетим на Фафнир, и пусть они сами сделают выбор.
– Согласны, – после долгой паузы ответил Четырнадцатый-Бессмертный. – Разумеется, необходимо уважать права нейтральных звездных систем.
– Разумеется. И пока эта система не приняла окончательного решения, мы также сохраняем нейтралитет. Вы помните об этом?
– Естественно, – ответил ригелианин.
«Да, – вздохнул Харскин, – найденный компромисс нельзя признать удовлетворительным». Но другого пока не предвиделось.
Война между Землей и Ригелем велась по очень строгим правилам, согласно которым звездная система считалась нейтральной до тех пор, пока большинство планет с разумной жизнью не принимало ту или иную сторону.
В случае Антареса большинство состояло из одного голоса. Одиннадцать самых разнообразных планет обращались вокруг гигантской красной звезды, но лишь на Фафнире возникла цивилизация. Гнорфы, двуногие гуманоиды, представляли собой классическую форму разумных существ. Земляне вели свой род от обезьяноподобных предков, древние ригелиане напоминали земных медведей. На Фафнире эволюция пошла другим путем: прямые и бесхвостые, гнорфы тем не менее были ближе к рептилиям. Условия на Фафнире не благотворствовали жизни млекопитающих организмов.
Харскин задумчиво смотрел на обзорный экран, где медленно разрастались кровавокрасные моря Фафнира. Он не видел ригелианского звездолета, но понимал, что тот где-то неподалеку, и отметил про себя, что надо сообщить в Управление по разведке о перехвате секретного приказа верховного командования.
Это была странная война, в которой сражение велось с помощью бумаг, а не оружия. Но состязание в силе между галактическими цивилизациями давно кануло в Лету: изобретение антиэкранов, впитывающих в себя каждый мегаватт освобожденной энергии с тем, чтобы отразить ее обратно с утроенной интенсивностью, быстро положило конец прямым боевым действиям.
И теперь война велась на другом уровне, в экономической сфере. Ригель и Земля старались обойти друг друга в заключении договоров о предоставлении исключительных прав на торговлю с обитателями различных звездных систем. И бесконечность пространства, во всяком случае, достаточная близость к бесконечности, указывала, что дел и тем и другим хватит не на одно тысячелетие.
Харскин пожал плечами. Разведчики с Земли, побывавшие на Фафнире, доложили, что гнорфы не стремятся к активному участию в межгалактической жизни. На Ригеле-4 обошлись без полета к Антаресу: копия отчета земной разведки обошлась им дешевле.
И вот теперь соперники сошлись лицом к лицу.
– Готовимся к посадке, сэр, – доложил навигатор Доминик. – Будут какие-нибудь указания?
– Да, – кивнул Харскин. – Мы должны сесть на сушу.

Посадка прошла отлично. Звездолет мягко опустился на центральном острове одного из архипелагов, которые главным образом и составляли твердую поверхность Фафнира. Харскин и двенадцать членов экипажа – пятеро остались на Фейсолте – вышли из звездолета. Купол им не понадобился: атмосфера Фафнира с некоторой натяжкой годилась для дыхания. В ней содержалось одиннадцать процентов кислорода, восемьдесят шесть азота, остальные три приходились на инертные газы, и достаточно простое фильтрующее устройство позволяло задержать лишние азот и аргон и добавить недостающий кислород.
В дыхательных масках, с портативными транслейторами на груди тринадцать землян двинулись в глубь острова. Позади в тусклом свете Антареса поблескивала гладь красного океана.
– А вон и наблюдатель ригелиан! – крикнул Сноллгрен.
– Как обычно, крутятся поблизости и выжидают, – пробурчал Харскин. – Ладно, пусть ждут. Воспользуемся тем, что мы вырвались, вперед.
Деревня гнорфов находилась милях в пяти от побережья, но земляне не прошли и двух, как их встретила толпа местных жителей.
Они двигались плотным клином, острие которого было направлено на пришельцев. Неспешность гнорфов вроде бы свидетельствовала об умеренности их воинского пыла, но все-таки Харскину стало не по себе. Сотня рассвирепевших туземцев могла в мгновение ока расправиться с тринадцатью землянами, захватившими с собой лишь легкое оружие.
Харскин повернулся к Моули, специалисту первого ранга по контактам.
– Выйди вперед. Приблизившись к ним, скажи, что мы имеем дружеские намерения.
Высокий рыжеволосый Моули на мгновение задумался, затем кивнул, проверил, работает ли его транслейтор, и, подняв руку, вышел вперед.
– Добрый день! – громко крикнул он. – Мы прибыли с миром.
Гнорфы рассыпались полукругом, глядя прямо перед собой. Харскин, ожидая, пока Маули наладит контакт с туземцами, с любопытством разглядывал их.
Невысокие, около пяти с половиной футов, не более, и очень широкие в торсе. Коричнево-шоколадная блестящая чешуйчатая кожа спадает широкими складками. Толстые щупальца попарно торчат по обе стороны лысой головы.
Мясистые наросты свисают с челюстей. Глаза Харскин рассмотреть не смог.
Они прятались в глубокой тени глазных впадин, окруженных наростами. Не слишком симпатичные ребята.
Три гнорфа выступили из толпы, средний из них сделал на шаг больше соседей. Из его рта вырвались резкие гортанные звуки.
– Чего вы хотите? – перевел их транслейтор.
Моули незамедлительно дал ответ:
– Дружбы. Мира. Взаимного процветания наших миров.
– Откуда вы?
Моули показал на небо.
– Оттуда. Со звезд. Издалека.
Гнорф скептически склонил голову.
– Плыли много дней?
– Много дней, – подтвердил Моули. – Много-много дней.
– Тогда зачем вы пришли к нам?
– Чтобы заложить основы нашей дружбы, – ответил Моули. – Соединить ваш мир и наш.
После этих слов гнорф резко повернулся к своим спутникам и начал обсуждать с ними услышанное. Харскин с беспокойством поглядывал на дротики, подрагивающие в руках инопланетян.

Совещание затягивалось. Моули взглянул на Харскина, как бы спрашивая, что делать дальше, но капитан лишь улыбнулся и ободряюще кивнул.
Наконец, гнорфы пришли к какому-то решению, и их предводитель вновь обернулся к землянам.
– Мы думаем, что вам следует покинуть нас, – объявил он. – Уходите. Не медля.
В практике Моули такой случай выдался впервые. Он несколько раз открыл и закрыл рот, не произнеся ни слова. Гнорфы повернулись к ним спинами и направились к деревне.
На этом и закончился первый контакт. Землянам не осталось ничего другого, как вернуться на «Пеккэбл».
– Да, придется проявить предельную осторожность, – сказал Харскин. – Как там ригелиане?
– Они сели в восьми милях отсюда, – ответил Сноллгрен.
– Г-м-м. Значит, им идти до деревни дольше, чем нам, – Харскин потер виски. – Гнорфы явно не выказывают радости по поводу подписания договора с нами, это уж точно. Главное для нас – не перегнуть палку, а то они разозлятся и подпишут договор с Ригелем.
– Я в этом сомневаюсь, – вмешался социолог Янг. – Похоже, они не хотят иметь дела ни с нами, ни с ними, Они сохраняют нейтралитет и не стремятся менять свой статус.
– Такого еще не бывало, – покачал головой Харскин. – Ни одна из известных нам планет не придерживалась изоляционистской политики. Что же нам делать? Собирать вещички и улетать?
Садилось голубое солнце. Антарес все еще парил над горизонтом, бесформенная светло-красная клякса, распластавшаяся на полнебосклона.
– Следует послать человека, чтобы следить за ригелианами. Пойдешь ты, Арчер.
Арчер встал.
– Есть, сэр.
– Не спускай с них глаз, наблюдай за их встречей с гнорфами и прими все меры, чтобы они тебя не заметили, – тут капитана осенило. – Ллойд?
– Да, сэр?
– Скорее всего, ригелиане следят за нами. Ты у нас контрразведчик тебе и карты в руки. Осмотри окрестности и постарайся найти шпиона.
Арчер и Ллойд ушли. Харскин повернулся к социологу.
– Янг, должен же быть какой-нибудь способ заставить гнорфов принять ту или иную сторону?!
– Наверняка. Но прежде, чем я смогу чем-то помочь, мне нужно еще кое в чем разобраться.
Харскин кивнул.
– Мы снова пойдем к гнорфам, но после возвращения Арчера, когда будем знать о действиях ригелиан. Будем учиться на их ошибках.
Антарес опустился до самой нижней точки, когда над горизонтом виднелась лишь четверть его гигантского диска. Голубое солнце поползло к зениту. И тут тишину Фафнира разорвал оглушительный взрыв.
Члены экипажа «Пеннэбла» мгновенно проснулись, во всяком случае, те из восьмерых, кто спал. Двое несли вахту, Харскин размышлял в своей рубке, а Арчер и Ллойд все еще находились на задании.
Почти одновременно со взрывом застрекотал сигнал тревоги: кто-то хотел войти в звездолет. И тут же на связь вышел наблюдатель первого ранга Сноллгрен, в возбуждении он выкрикивал какую-то бессмыслицу.

Харскин включил общую связь.
– Прекратить! Тихо! Молчать! – крикнул он и, когда наступила тишина, добавил. – Клайд, посмотри, кто там в воздушном шлюзе. Сноллгрен, успокойся и доложи, что ты видел.
– Это был ригелианский корабль, сэр! – воскликнул наблюдатель. – Они только что улетели. Мы слышали рев их двигателей.
– Ты в этом уверен?
– Абсолютно. Они улетели в страшной спешке. Я заметил их, когда они уже выходили на орбиту.
– Ясно. Клайд, что там со шлюзом?
– Это Ллойд, сэр. Он вернулся и привел с собой пленного.
– Пленного? Какого черта… Ну ладно, пусть оба идут сюда.
Затем пришла очередь радиста Клейристенфилда.
– Сэр, сообщение с базы на Фейсолте. Они подтверждают взлет звездолета с Фафнира. Они думали, что это мы.
– Передай этим идиотам, что они ошиблись! – рявкнул Харскин. – И пусть они не спускают глаз с ригелианского корабля. Вероятно, он вернется на Фейсолт.
Звякнул дверной сигнал, Харскин нажал кнопку «открыть», дверь скользнула в стену, появился Ллойд в бластером в руке, держа на мушке рассерженного ригелианина.
– Где ты его нашел? – спросил Харскин.
– Болтался возле звездолета, – ответил бледный и взволнованный Ллойд. – Я патрулировал окружающую территорию, когда раздался страшный грохот.
Подняв голову, я увидел набирающий высоту ригелианский корабль. Тут из кустов вываливается этот тип и начинает костить всех и вся по-ригелиански.
Он не заметил меня, пока я не поднес бластер к его носу.
Харскин взглянул на ригелианина.
– Твое имя и должность?
– Триста-Девяносто-Седьмой-Неукротимый, – ответил огромный детина ростом в семь футов, весь заросший жесткими черными волосами. Его тело перетягивала светложелтая кожаная портупея. Глаза ригелианина блестели холодным огнем. Видно было, что он очень рассержен. – Разведчик первого класса.
– Тогда ясно, как ты оказался возле нашего звездолета, Триста-Девяносто-СедьмойНеукротимый, – продолжил Харскин. – Что ты можешь сказать о столь поспешном взлете вашего корабля?
– Ничего. Я узнал, что они взлетели, когда увидел их в воздухе. Они бросили меня! Они оставили меня здесь! – ригелианин перешел с галактического языка на родной и, судя по всему, проклинал всех улетевших, а также их дальних и ближних родственников.
– Оставили тебя здесь? – в изумлении повторил Харскин. – Должно быть, что-то заставило их улететь столь поспешно, – он повернулся к Ллойду. – Отведи пленного на гауптвахту. Затем возьми двух человек и отправляйся на поиски Арчера. Я хочу знать, почему ригелиане убрались отсюда так быстро, что не успели забрать своего шпиона.
Однако искать Арчера не пришлось. Не прошло и часа после прихода Ллойда, как он вернулся на «Пеккэбл», запыхавшись от быстрого бега. Ему потребовалось еще пять минут, чтобы отдышаться, а затем связно доложить о случившемся.
– Я пошел прямо к ригелианскому звездолету. Они собрались у трапа, а я затаился в кустах. Когда они двинулись к деревне гнорфов, я последовал за ними.
– Тебе пытались помешать? – спросил Харскин.

– Да, сэр, – Арчер потупился и переступил с ноги на ногу. – Я его убил.
Харскин кивнул.
– Продолжай.
– Они дошли до деревни. Я держался ярдах в тридцати сзади и, включив транслейтор, мог слышать их разговор.
– Ты вел себя неосмотрительно, – отметил Хаскин, – но, похоже, не мог поступить иначе. А если б кто-то из оставшихся на корабле следил за выбросами энергии? Но, вероятно, им было не до того. Что случилось в деревне?
– Они представились, затем началось, как обычно, о дружбе, мире и прочем. Потом они принялись выкладывать подарки. Капитан Четырнадцатый-Бессмертный сказал, что подарки скрепят дружбу Ригеля и Фафнира… Естественно, он назвал Фафнир иначе. Они раздавали зеркала, маломощные генераторы силового поля, разные безделушки. Гнорфы все брали и складывали в кучу. Ригелиане доставали все новые и новые подарки, куча росла. Наконец, капитан Четырнадцатый-Бессмертный сказал, что на сегодня достаточно, и начал объяснять суть предлагаемого договора. Один из гнорфов выступил вперед и указал на кучу подарков.
– Вы перестали отдавать вещи? – сердитым, даже обиженным тоном спросил он.
Четырнадцатый-Бессмертный замялся, но ответил, то остальные подарки будут переданы после подписания договора.
Тут все и началось.
– В каком смысле?
– Все произошло так быстро, то я не заметил никакого сигнала, продолжил Арчер.
– Но все гнорфы вдруг затрясли дротиками, заорали и кто-то из них бросил дротик в ригелиан. У них было лишь легкое оружие, и они стояли слишком близко к гнорфам. Началась настоящая резня. Спаслась лишь половина ригелиан, включая капитана Четырнадцатого-Бессмертного. Я не выходил из кустов, пока гнорфы не вернулись в деревню. Затем помчался к звездолету.
Харскин взглянул на социолога Янга.
– Ну? Что ты на это скажешь?
– Очевидно, это очень алчный народ, – ответил социолог. – Ригелиане допустили ошибку, поскупившись на подарки. Я бы рекомендовал подождать до утра, самим пойти в деревню и обо всем договориться. С отлетом ригелиан дорога нам открыта, и планета будет нашей, если мы проявим достаточную щедрость.
– Мне бы твою уверенность, – задумчиво ответил Харскин.
– Эти ригелиане ничуть не глупее любого из нас. Мы пойдем в деревню хорошо вооруженными.
Деревня гнорфов, широкий полукруг соломенных хижин, стояла на заросшем мхом болоте. Когда земляне подошли к ней, и Антарес, и его голубой спутник поднялись над горизонтом, а Фейсолт исчез в свете гигантской красной звезды.
Харскин взял с собой шестерых: Янга, Лифмана, Моули, Рамоса и Карвера.
Еще шестеро остались на борту, готовя «Пеккэбл» к немедленному взлету.
Сваленные в кучу дары ригелиан, разбитые и поломанные, валялись посреди деревни. Тут же были и обезображенные тела убитых. Харскина передернуло.
Эти гнорфы оказались хладнокровными не только биологически!
Обитатели деревни выходили из хижин и направлялись навстречу землянам.
В смешанном красно-голубом свете двух солнц, одного, гигантского и тусклого, другого, крошечного, но столь же тусклого, непроницаемые, покрытые чешуей лица выглядели угрожающе.
– Что вам здесь нужно, незнакомцы? – спросил предводитель.
– Мы пришли поблагодарить вас, – ответил Маули, – за то, что вы убили наших врагов, покрытых волосами, – он нарочно сделал упор на различие между людьми и ригелианами. – Они приходили сюда прошлой ночью, принесли жалкие подарки. Они – наши враги. Мы, представители Земли, предлагаем вам мир и добрые отношения.

Гнорфы уставились на жмущихся друг к другу землян. Каждый из посланцев держал в руках мощный парализатор, весьма эффективное, хотя и не смертоносное оружие ближнего боя. В случае нападения они могли дать отпор гнорфам.
– Чего же вы хотите? – повторил их предводитель, едва сдерживая нетерпение.
– Мы хотим подписать договор между нашими планетами, – ответил Моули. – Договор о вечной дружбе, верности и сотрудничестве.
Где-то вдалеке заревело неведомое чудовище. «Как не вовремя», – подумал Харскин.
– Дружба? Сотрудничество? – повторил гнорф. Подрагивание челюстных наростов свидетельствовало, что ему трудно осознать эти понятия.
– Да, – кивнул Моули. – И в знак нашей дружбы мы принесли вам подарки, не ту ерунду, что пытались всучить вам наши враги, а дары несравненно более ценные, которые станут частью того богатства, что вы получите по подписании договора.
По знаку Каренина земляне начали выкладывать принесенные подарки: миниатюрные видеокамеры, охотничьи детекторы, десятки других удивительных устройств, которыми они надеялись поразить гнорфов.
Но их постигла участь ригелиан.
Харскин был наготове и, едва увидев дротики, замелькавшие в рядах гнорфов, пустил в ход парализатор.
Его луч смел первый ряд гнорфов – они свалились. Остальные угрожающе загудели, но двинулись вперед.
Всем семерым землянам пришлось взяться за оружие. Парализованные гнорфы падали и падали, но из хижин появлялись все новые туземцы. Земляне почувствовали, что не выдержат натиска, и решили вернуться к кораблю.
Отступление было долгим и опасным: над головами то и дело свистели дротики.
Корабль находился за четверть миллиона миль от Фейсолта, когда радист Клейристенфилд доложил, что на связи Четырнадцатый-Бессмертный.
– Мы видим, что вам тоже пришлось улететь, – начал ригелианин, когда Харскин взял трубку переговорного аппарата. – Вероятно, вас постигла та же неудача, что и нас.
– Не совсем, – возразил Харскин. – По крайней мере мы обошлись без потерь. В деревне я насчитал шестерых убитых ригелиан. Не считая шпиона, которого вы послали следить за нами. Он у нас на гауптвахте.
– Ага. А я – то гадал, что с ним стало. Ну что, Харскин, объявляем Фафнир нейтральной планетой и улетаем? Итог нашей неожиданной встречи оказался весьма неутешительным.
– Целиком с вами согласен. Мы оставили там подарков почти на пятьдесят тысяч.
– Вы, земляне, слишком расточительны, – ответил ригелианин. – Наши не стоили и половины.
– Что было, то прошло, – отрезал Харскин. – Всего вам наилучшего, ЧетырнадцатыйБессмертный.

– Одну минутку! Вы согласны на взаимный отказ от Фафнира?
– Не уверен, – ответил Харскин и отключил связь.
После посадки на Фейсолт Харскин срочно собрал команду на совещание.
Разговор с Четырнадцатым-Бессмертным навел его на интересную мысль.
– Дары ригелиан стоили двадцать пять тысяч кредиток, и гнорфы с позором выдворили их. Наши подарки были вдвое дороже, и, судя по рассказу Арчера о приеме, оказанном ригелианам, нас выгнали вдвое быстрее. Янг, ты можешь чтонибудь сказать?
Социолог потер лоб.
– Общая картина все еще не ясна, сэр.

– Я с тобой не согласен, – Харскин переплел пальцы рук.
– Вот какое сложилось у меня впечатление: степень возмущения гнорфов находится в прямой зависимости от стоимости предложенных им подарков.
Логично?
Янг кивнул.
– Скажи мне, – продолжил Харскин, – что произойдет, когда изолированную от галактики цивилизацию потомков рептилий посетят теплокровные инопланетяне, с тем чтобы заключить договор о дружбе, и предложат плату за него? Как отреагируют местные жители, Янг?
– Я вас понял. Предложение инопланетян их глубоко оскорбило. Мы обошлись с ними слишком бесцеремонно.
– Более того, принятие подарков накладывало на них определенные обязательства. Своими дарами мы покупали договор. И, очевидно, в их представлении, подписав договор, они остались бы у нас в долгу. Их это не устраивало, и они нас прогнали. А теперь, – продолжал Харскин, – если мы поменяемся местами, если мы покажем, что чем-то обязаны им, и будем просить их подписать договор вместо того, чтобы покупать подпись под ним, возможно, мы дадим гнорфам шанс не унизить себя в собственных глазах, – он повернулся к Рамосу, военному атташе.
– Рамос, как по-твоему, стоит сотрудничество с планетной системой одного звездолета?
– Э…?
– Если возникнет необходимость пожертвовать нашим кораблем ради союза взаимодействия с системой Антареса, будет ли это стратегически оправданно?
– Полагаю, что да, – осторожно ответил Рамос.
Харскин смахнул со лба капли пота.
– Отлично. Моули, ты, я и навигатор Доминик поведем «Пеккэбл» в его последний полет. Клейристенфилд, установи подпространственный передатчик в мой скафандр и позаботься о том, чтобы он мне не мешал. Сноллгрен, продолжай наблюдение и докладывай мне обо всех действиях ригелиан.
Затем он повернулся к навигатору.
– Доминик, нам предстоит рассчитать очень сложную орбиту.
Антарес опускался к горизонту, частично затмив голубое солнце.
«Пеккэбл» с ревом ворвался в атмосферу Фафнира, оставляя за собой два дымовых шлейфа.
Троих землян вдавило в противоперегрузочные кресла. Ускорение приближалось к предельно допустимому. Внизу, готовясь встретить звездолет, простирался Фафнир.
Спина у Харскина взмокла от пота. Слишком многое могло сложиться не так.
Ошибись они на доли градуса… и врежутся прямо в болота.
Если факел маршевого двигателя повредит сопла стабилизации, удар о поверхность Фафнира станет смертельным.
Воздушный шлюз может не открыться.
Гнорфы поведут себя не так, как он рассчитывал.
Это, корил он себя, безумная авантюра.
Звездолет внезапно задрожал – заработали сопла стабилизации. «Пеккэбл» на десятые доли секунды завис в воздухе, затем заскользил вниз.
Он вошел в кроваво-красный океан носом вперед. Харскин поспешно выбрался из противоперегрузочного кресла и надел скафандр. Теперь, успел подумать он, если они правильно рассчитали плавучесть…
В воздушном шлюзе Харскина уже ждали. Он помахал Моули и Доминику рукой и направился в переходной отсек. Открылся люк, жидкость с ревом устремилась в звездолет. Харскин шагнул ей навстречу, оттолкнулся от пола и вынырнул на поверхность океана. Вскоре над поверхностью показались головы Моули и Доминика.

Харскин обернулся. От «Пеккэбла» остались лишь сопла маршевого двигателя да кончики могучих крыльев. Ярко-красную поверхность затянула маслянистая пленка. Звездолет быстро шел ко дну.
– Смотрите туда! – раздался крик Моули.
К ним приближалось нечто, напоминающее маленький остров с высоко торчащей над ним головой; огромное существо с тонкой ящероподобной шеей и украшенной гребнем головой, покрытой мясистыми наростами, походило на черепаху. А в седле на широкой спине этой фафнирской черепахи сидели три гнорфа, они с любопытством поглядывали на барахтавшихся, закованных в скафандры землян.
Спасательная экспедиция подоспела вовремя.
– Помогите! – закричал Харскин. – Спасите нас! Спасите нас, и мы будем у вас в вечном долгу!
Он надеялся, что транслейтер сможет донести до гнорфов не только смысл слов, но и интонацию, соответствующую их бедственному положению.
СВЕРХСВЕРХСРОЧНО 03-16-2952 АБС ХПФ ЭКС. КОРПУС СИСТЕМЫ АНТАРЕС
ВЕРХОВНОМУ КОМАНДОВАНИЮ ЗЕМЛИ:
ИЗВЕЩАЕМ О СОГЛАСИИ СИСТЕМЫ АНТАРЕСА НА СОТРУДНИЧЕСТВО С ЗЕМЛЕЙ.
ПРИСУТСТВУЮЩИЕ ЗДЕСЬ РИГЕЛИАНЕ ПРИЗНАЛИ ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫМ НАШ ДОГОВОР С
ОБИТАТЕЛЯМИ ЕДИНСТВЕННОЙ НАСЕЛЕННОЙ ПЛАНЕТОЙ СИСТЕМЫ АНТАРЕСА. ВСЕ
ЗДОРОВЫ, ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ПОТЕРЬ НЕТ. ЗВЕЗДОЛЕТ «ПЕККЭБЛ» ПОГИБ В РЕЗУЛЬТАТЕ
АВАРИИ. ПЯТНАДЦАТЬ ЧЛЕНОВ ЭКИПАЖА И ОДИН ПЛЕННИК-РИГЕЛИАНИН ЖИВУТ ПОД
КУПОЛОМ СОЗДАННОЙ НА ФЕЙСОЛТЕ БАЗЫ. ТРОЕ – НА ФАФНИРЕ. ПОЖАЛУЙСТА, КАК
МОЖНО БЫСТРЕЕ, ПРИШЛИТЕ СПАСАТЕЛЬНЫЙ КОРАБЛЬ, ИБО В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ МЫ
НАХОДИМСЯ НА ПОЛОЖЕНИИ РАБОВ.
С НАИЛУЧШИМИ ПОЖЕЛАНИЯМИ, ХАРСКИН.
Роберт Силверберг Озимандия
Robert Silverberg. Ozimandias (1966). Пер. - А. Лещинский. - _
Планета вымерла около миллиона лет назад. Таково было первое впечатление, когда наш корабль сел на ее иссохшую, бурую поверхность, и мы не обманулись. Когда-то здесь была цивилизация, но с тех пор, как последнее существо в этом мире распростилось с жизнью, Земля успела 10^6 раз обернуться вокруг Солнца.
- Мертвая планета! - с досадой воскликнул полковник Мэттерн. - От нее проку не жди. Можно спокойно собирать пожитки и двигать дальше.
Настроению Мэттерна удивляться не приходилось. Ведь требуя немедленного отлета и скорейшей высадки на планете более перспективной с практической точки зрения, он всего лишь безукоризненно соблюдал интересы тех, на кого работал. А работал он на Генеральный штаб Вооруженных сил Соединенных Штатов Америки. От Мэттерна и его части команды ждали осязаемых результатов - новых видов оружия и военных союзов. Не за тем Генштаб оплатил семьдесят процентов расходов по экспедиции, чтобы какие-то археологи били баклуши.
Но, к счастью для нашей части экипажа, то есть для "баклушников", Мэттерн не имел абсолютной власти. Может, Генштаб и раскошелился на семьдесят процентов наших расходов, но осторожные люди из Управления по связям с общественностью при Министерстве обороны позаботились о том, чтобы у нас остались хоть маломальские права.
Доктор Леопольд, руководитель гражданского раздела экспедиции, сказал решительно:
- Простите, Мэттерн, но тут я вынужден воспользоваться ограничительной оговоркой.

Мэттерн было вскипел:
- Но...
- Никаких "но", Мэттерн. Мы уже здесь. Мы угрохали кругленькую сумму, чтобы добраться сюда. И коль скоро мы здесь, я настаиваю на предоставлении минимального срока, отпущенного для научной работы.
Мэттерн насупился и уставился в стол, опершись подбородком на большие пальцы и обхватив ладонями костистое лицо. Он едва сдерживал раздражение, но у него хватило ума смекнуть, что в данном случае закон на стороне Леопольда.
А мы - четыре археолога и семеро военных (они немного превосходили нас числом) - затаив дыхание, смотрели, как воюет начальство. Я глянул ненароком в иллюминатор и увидел сухую, выветренную равнину с торчащими там и сям обрубками, которые тысячелетия назад были, возможно, громадными памятниками.
- Планета не имеет совершенно никакого стратегического значения, проговорил Мэттерн упавшим голосом. - Ведь на этой рухляди даже следов цивилизации не осталось - пыль одна!
- Тем не менее я пользуюсь предоставленным мне правом исследовать всякую планету, на которой мы высаживаемся, в течение по крайней мере ста шестидесяти восьми часов, - последовал ответ неумолимого Леопольда.
Тут Мэттерна прорвало:
- Да за каким дьяволом?! Просто назло мне? Хотите доказать, что ученый умней солдата?
- Я не собираюсь переходить на личности, Мэттерн.
- А чем же вы занимаетесь, хотел бы я знать? Мы прилетаем на планету, где мне вообще делать нечего, да и вам, по всей вероятности, тоже. Так нет, вы ловите меня на формальности и заставляете терять здесь неделю.
Зачем, если не назло?
- Пока мы провели лишь самую поверхностную разведку. Как знать, быть может, этот мир ответит на многие вопросы галактической истории. Вдруг мы наткнемся на целый арсенал супербомб, как...
- Держите карман шире! - взорвался Мэттерн. Он в ярости обвел глазами конференцкаюту и каждого из нашей научной братии заклеймил свирепым взглядом. Он ясно давал понять, что его силой втравили в бессмысленное разбазаривание времени в угоду нашей нелепой тяге к Знанию.
К бесполезному знанию. Не к тому добротному, прочному, практическому знанию, которое ценит он.
- Ладно, Леопольд, - вымолвил наконец Мэттерн. - Я сопротивлялся и проиграл. Вы имеете право требовать недельного пребывания здесь. Но если время выйдет, а вы не будете готовы к отлету, пеняйте на себя!
Решили все, конечно, загодя. Задание нашей экспедиции дали четкое. Нас отправили прочесать небольшое скопление планет на краю Галактики, которые уже были наспех осмотрены разведывательным отрядом.
Разведчики просто выявляли признаки жизни, и если не находили их, то двигались дальше. Нам поручили всестороннее обследование. По донесению разведчиков, некоторые планеты этой группы были когда-то обитаемыми.
Теперь все они вымерли.
Наша работа состояла в том, чтобы с дотошностью прочесать означенные планеты. Перед Леопольдом, нашим руководителем, поставили задачу провести чисто археологическое исследование погибших цивилизаций; Мэттерн и его люди получили более конкретное задание: искать расщепляемые материалы, неизвестные виды оружия, возможные источники лития или трития и вообще все, пригодное для военных целей. Вы можете сказать, что в практическом смысле наша часть группы была просто мертвым грузом, прихваченным в дорогу по расточительности, и будете правы.
Но в последние века народ в Америке косо поглядывает на сугубо военные полеты. И вот в качестве подачки общественной совести к экспедиции пристегнули пятерых археологов, которые вряд ли могли укрепить государственную безопасность.

То есть, нас.
С самого начала Мэттерн повел дело так, что, мол, вся экспедиция держится на его ребятах, а мы - так, балласт. С этим приходилось отчасти согласиться. К сожалению, на нашей разобщенной планете в который раз нагнеталась напряженность; никто не мог поручиться, что Другое Полушарие не очнется от столетней спячки и не ринется снова в космос. Если там есть что-нибудь пригодное для войны, мы должны опередить Их.
Старая добрая гонка вооружений. Эх, залетные! В прежних рассказах про космос писали, бывало, об экспедициях с Земли. Что ж, вообще-то мы прилетели с Земли, да только на самом деле мы из Америки. Мечта о всемирном единении осталась такой же несбыточной, как и триста лет назад, в далекую эру примитивных химических ракет. Аминь. Конец проповеди. Мы взялись за работу.
Названия у планеты не было, а мы не стали ее никак называть; раздачей названий сотням миров Галактики занимался специальный комитет при Организации, смешно сказать. Объединенных Наций, и брали их, как у нас заведено - по схеме Меркурий - Венера - Марс, из мифов древних землян.
Вероятно, в будущем этой планете грозило имя Тота или Мардука, а то и Авалокитешвары. Мы знали ее просто как Планету Четыре в системе желто-белого проционоидного солнца F5-4, Исправленный каталог HD170861.
В общих чертах она походила на Землю, имела 6100 миль в диаметре, коэффициент тяготения - 0,93, среднюю температуру - 45ьF при суточном перепаде около 10ь и тонкий слой зловонной атмосферы, состоявшей в основном из двуокиси углерода с жиденькой примесью гелия и водорода и нищенской дозой кислорода. Вполне возможно, что миллионы лет назад здешний воздух и годился для жизни, да ведь то миллионы лет назад. Мы со всей прилежностью отработали обращение с противогазом, прежде чем решились выбраться наружу.
Солнце, как уже говорилось - F5-4, было довольно жарким, но Планету Четыре отделяло от него 185 миллионов миль на перигелии, а уж когда она оказывалась в противоположной точке своей весьма затейливой орбиты - и того больше; изрядно перекосило в этой системе старый добрый Кеплеров эллипс. Планета Четыре во многом напоминала мне Марс, хоть на Марсе, конечно, не было никогда разумных существ, во всяком случае они не удосужились оставить о себе память, а здесь явно цвела жизнь во времена, когда на Земле царем природы был питекантроп.
Словом, обсудив, оставаться нам или лететь на следующую планету, мы впятером приступили к делу. Мы знали: у нас всего одна неделя, ибо Мэттерн согласится на задержку только в том невероятном случае, если мы раскопаем что-нибудь эдакое, и нам хотелось успеть за эту неделю как можно больше.
Ведь в небесах полным-полно миров, и, возможно, ученые с Земли оказались здесь в первый и последний раз.
Мэттерн и его люди не замедлили объявить, что помогать нам будут, но мало и без всякой охоты. Мы открепили три небольшие полугусеничные машины, приписанные к кораблю, и подготовили их к работе. Погрузили свое имущество - съемочную аппаратуру, кирки и лопаты, верблюжьи кисточки, - облачились в скафандры, и люди Мэттерна помогли вывести машины из корабля и указали нужное направление.
Засим они сунули руки в брюки и стали ждать, когда мы отбудем.
- А разве с нами никто не поедет? - спросил Леопольд. Машины вмещали по четыре человека.
Мэттерн покачал головой.
- Сегодня сами управитесь и расскажете про свои находки. А мы пока бортовой журнал заполним, чем попусту время тратить.
Леопольд помрачнел. Мэттерн издевался в открытую; хоть для очистки совести послал бы людей поискать эти расщепляемые и синтезируемые материалы! Но Леопольд сдержался.
- Ладно, - сказал он. - Как знаете. Если нам попадутся плутониевые жилы, я радирую на корабль.
- Хорошо, - ответил Мэттерн. - Сделайте одолжение. И про медные рудники не забудьте. - Он нахально рассмеялся. - Плутониевые жилы! Скажете тоже!
Мы набросали примерный план местности и разделились по трем секторам.

Леопольд, один, взял курс на запад, к сухому речному руслу, которое мы заметили с воздуха. Видно, хотел осмотреть аллювиальные отложения.
Маршалл и Уэбстер отправились в горный район к юго-востоку от корабля.
По всем признакам, там лежал погребенный под песками большой город.
Герхардт и я двинулись на север, где мы рассчитывали обнаружить руины другого города. День выдался сумрачный, ветреный; перед нами расстилалась нескончаемая песчаная пустыня, усеянная маленькими дюнами, и ветер пригоршнями подхватывал песок и швырял в пластиковый купол машины. А под нами стальные ленты гусениц мерно скрежетали по песку, нарушая его тысячелетний покой.
Некоторое время мы ехали молча. Потом Герхардт сказал:
- Надеюсь, корабль не испарится до нашего возвращения.
Я бросил на него хмурый взгляд со своего места за рулем. Щуплый, помятый парень, растрепанные каштановые волосы налезают на чересчур близко друг к другу посаженные глаза - этот Герхардт был для меня загадкой. Он получил степень в Канзасском университете, успел поработать его штатным сотрудником в поле и был на хорошем счету, так по крайней мере значилось в характеристике.
- Что это ты городишь? - спросил я.
- Не доверяю Мэттерну. Он нас на дух не выносит.
- Неправда. Мэттерн вовсе не злодей, просто он хочет сделать свое дело и вернуться домой. А что ты про корабль сказал, куда он испарится?
- Без нас смоются. Нас вон в пустыню погнал, а своих придержал. Помяни мое слово, будем здесь куковать!
- Чушь несусветная, - фыркнул я. - Мэттерн на такое не способен.
- Он считает, что мы на шее у экспедиции, - не унимался Герхардт. - Чем же не случай отделаться от нас?
Машина карабкалась на взгорье. Хоть бы клекот стервятника услыхать, думал я, да куда там. Жизнь покинула этот мир - тому уж века и века. Я сказал:
- Мэттерн нас не обожает, это верно. Но разве он оставит три новехонькие полугусеничные машины? Он?
Довод был веский. Поразмыслив, Герхардт ухмыльнулся в знак согласия.
Пусть даже Мэттерну наплевать на пятерых археологов, которых дали ему в довесок, но технику он ни за что не бросит.
Прошла в молчании еще часть пути. Уже двадцать миль проехали мы по этой вконец омертвевшей пустыне. На мой взгляд, от корабля можно было и не удаляться. Там хоть фундаменты зданий на поверхности.
Однако миль через десять мы выехали к городу. На вид он имел линейную планировку: не больше полумили в ширину, а в длину до горизонта - миль шестьсот - семьсот; будет время, решили мы, уточним размеры с воздуха.
Город, конечно, - громко сказано. Все основательно засыпано песком, но там и сям выступали наружу участки фундамента, изъеденные временем бетонные столбы и металлическая арматура. Мы вылезли из машины и распаковали механическую лопату.
Липкие от пота в своих тонких космических костюмах, за час мы перенесли несколько кубов грунта за десяток ярдов от места раскопок. Мы вырыли здоровенную ямищу.
И ничего не нашли.
Ничего. Хоть бы череп, зуб пожелтевший. Хоть бы ложку, нож, детскую погремушку.
Ничего.
Сохранились фундаменты некоторых построек, правда, обглоданные за миллионы лет песками, ветрами, дождями. А больше от этой цивилизации не осталось ничего. Выходит, не зря Мэттерн издевался, с сожалением признал я, никакого толку от этой планеты ни им ни нам. Палеонтолог с живым воображением может по осколку бедренной кости восстановить внешний вид динозавра, всего лишь по окаменелой седалищной кости сносно изобразить доисторического ящера. А можем ли мы воссоздать культуру, установления, уровень техники, философию по голым истлевающим остаткам строительного фундамента?

Навряд ли.
Мы отъехали за полмили и снова принялись копать в надежде найти хоть одно вещественное напоминание о былой цивилизации. Но время потрудилось на славу; нам еще повезло, что сохранились фундаменты. Все остальное сгинуло.
- Без конца и края печально стелются пустынные пески, - пробормотал я.
Герхардт замер с лопатой в руках:
- А? Как это понимать?
- Шелли, - объяснил я.
- Ах, Шелли.
И он снова начал орудовать лопатой.
Перед наступлением вечера мы решили наконец закругляться и ехать назад, к кораблю. Мы проработали в поле семь часов, а похвастать было нечем, если не считать сотни-другой футов объемной кинопленки с остатками фундамента.
Солнце клонилось к закату; на Планете Четыре сутки длятся тридцать пять часов, и теперь они были на исходе. Небо, всегда хмурое, начало темнеть.
Луны не было. Четверка не имела спутников. Вот ведь несправедливость: у Тройки и Пятерки в этой системе по четыре спутника, а вокруг газового великана - Восьмерки - хороводится целых тринадцать лун.
Мы развернулись и отправились восвояси, только другой дорогой, на три мили восточное той, по которой приехали: вдруг попадется что-нибудь на глаза. Правда, надежда была слабенькая.
Через шесть миль пути заработал радиопередатчик. Послышался сухой, ворчливый голос доктора Леопольда:
- Вызываю машины два и три. Второй и третий, слышите меня? Прием.
За рулем сидел Герхардт. Я протянул руку через его колено и переключился на передачу.
- Андерсон и Герхардт в машине три, сэр. Вас слышим.
В следующее мгновение мы услыхали чуть хуже, как второй включился в трехстороннюю связь и раздался голос Маршалла:
- Маршалл и Уэбстер в машине два, доктор Леопольд. Что-нибудь случилось?
- Я нашел кое-что, - ответил Леопольд.
Маршалл так воскликнул "Да ну!", что я понял: экипажу второго повезло не больше, чем нам. Я сказал:
- Значит, вы один отличились.
- У вас пусто, Андерсон?
- Ни клочка. Ни черепка.
- А у вас, Маршалл?
- Порядок. Отдельные признаки города, но археологически ценного ничего, сэр.
Слышно было, как Леопольд усмехнулся, потом сказал:
- Ну, а я нашел кое-что. Одному мне с этой штуковиной не совладать тяжеловата.
Обеим машинам следовать сюда, я хочу, чтобы вы на нее взглянули.
- Что же это, сэр? - хором спросили я и Маршалл.
Но Леопольд любил загадки.
- Сами увидите. Запишите мои координаты и пошевеливайтесь. Мне хочется вернуться на корабль затемно.

Мы пожали плечами и взяли курс в направлении Леопольда. Он находился милях в семнадцати юго-западнее нас. Маршаллу и Уэбстеру предстоял такой же путь, только с юго-запада.
Уже сгустился сумрак, когда мы добрались до пункта с теми координатами, которые вычислил Леопольд. Свет фар бил почти на милю, но поначалу мы никого и ничего не увидели в пустыне. Затем я высмотрел восточное машину Леопольда, и Герхардт заметил, что с юга приближаются огни третьей машины.
К Леопольду мы подъехали почти одновременно. Он был не один. Компанию ему составлял... предмет.
- Приветствую вас, господа, - его лицо в мохнатых бакенбардах победно ухмылялось. - Меня, кажется, можно поздравить с находкой.
Он отступил в сторону и, как бы раздвинув занавес, позволил нам глянуть в щелку на свою находку. Изумленный и озадаченный, я сдвинул брови. В песке за машиной Леопольда стояло нечто очень похожее на робота.
Он был высокий, футов семи, а то и выше, и имел отдаленное сходство с человеком; то есть руки у него торчали из плеч, на плечах сидела голова, стоял он на ногах. В тех местах, где у людей глаза, уши и рот, у него виднелись рецепторные платы. Других отверстий не было. Грузный, с покатыми плечами робот сложением походил на шкаф, а его темная металлическая кожа, с незапамятных времен открытая всем стихиям, была изрыта и изъедена.
Робот стоял по колено в песке. Леопольд по-прежнему с победной ухмылкой и вполне понятной гордостью обратился к нему:
- Скажи нам что-нибудь, робот.
Из ротовых рецепторов послышалось лязганье, щелканье - чего? шестерен? - и раздался голос, до странности тонкий, но отчетливый. Слова были чужеродные и лились плавно, напевно. Меня мороз продрал по коже.
- Он понимает вашу речь? - спросил Герхардт.
- Не думаю, - ответил Леопольд. - Во всяком случае, пока. Но когда я обращаюсь непосредственно к нему, он начинает разглагольствовать.
По-моему, он... ну, гидом, что ли, приставлен к этим руинам. Построен древними, чтоб просвещать прохожих; да только пережил он и древних, и их монументы.
Я осмотрел находку. От робота на самом деле веяло древностью... и прочностью; он был такой непробиваемо крепкий, что вполне мог сохраниться, между тем как все прочие следы цивилизации давно стерлись с лица этой планеты. Он кончил говорить и теперь просто глядел перед собой. Вдруг тяжело повернулся на основании, вскинул руку, указывая на окружающий пейзаж, и возобновил рассказ.
Мне так и чудилось, что он говорит: "...а здесь мы видим развалины Парфенона, главного храма богини Афины в Акрополе. Строительство закончено в 483 году до нашей эры, частично разрушен взрывом в 1687 году, когда турки устроили в нем пороховой склад..." - Он и вправду смахивает на гида, - заметил Уэбстер. - У меня такое ощущение, что нам сообщают исторические сведения обо всех удивительных памятниках, которые некогда, должно быть, стояли здесь.
- Вот бы понять, что он говорит! - воскликнул Маршалл.
- Можно попробовать расшифровать как-нибудь язык, - сказал Леопольд. - А вообщето, хороша находка? И...
Меня вдруг разобрал смех. Леопольд вспыхнул от обиды.
- Позвольте узнать, доктор Андерсон, что тут смешного?
- Озимандия! - объяснил я, отсмеявшись. - Вылитый! Озимандия!
- Боюсь, я не...
- Прислушайтесь. Похоже, его соорудили и поставили здесь для потомков, дабы он поведал нам о величии народа, построившего эти города. Только города канули в вечность, а робот стоит! Неужто вам не чудится в его словах: "Взгляните на мои творения, владыки, и восплачьте!" - "Кругом нет ничего", - продолжил цитату Уэбстер. - Совпадает.

Строители и города канули, а бедному роботу невдомек, он, знай, тараторит.
Да. Назовем его Озимандией!
- Делать-то с ним что? - спросил Герхардт.
- Вы говорите, с места стронуть его не могли? - спросил Уэбстер у Леопольда.
- В нем фунтов шестьсот весу. Сам он передвигается, но я его сдвинуть не смог.
- Может, мы впятером... - предложил Уэбстер.
- Нет, - сказал Леопольд. Губы его тронула загадочная улыбка. - Оставим его здесь.
- Что?
- На время, - добавил он. - Прибережем... в качестве сюрприза для Мэттерна. Ошарашим его в последний день, а пока пусть думает, что планета гроша ломаного не стоит. Пусть подтрунивает сколько угодно - придет время улетать, тут мы и покажем свою добычу!
- По-вашему, не опасно оставлять его здесь? - спросил Герхардт.
- Украсть его некому, - сказал Маршалл.
- И от дождя он не растает, - добавил Уэбстер.
- А вдруг он уйдет? - не сдавался Герхардт. - Ведь может же он уйти, да?
- Конечно, - ответил Леопольд. - Но куда? Я думаю, он останется здесь.
А уйдет, так мы его радаром всегда найдем. А сейчас - на корабль, поздно уже.
Мы расселись по машинам. Силуэт умолкшего робота, врытого по колено в песок, выделялся на фоне темнеющего неба; он развернулся к нам лицом и, словно прощаясь, поднял тяжелую руку.
- Помните, - предупредил Леопольд напоследок, - Мэттерну об этом ни слова!
На корабле в тот вечер полковник Мэттерн и семеро его подручных проявляли завидный интерес к нашим дневным трудам. Они пробовали сделать вид, будто всей душой переживают за нашу работу, но мы-то видели отлично: нас просто подначивают и хотят услышать в подтверждение своих прогнозов, что мы ровным счетом ничего не нашли. Это они и услышали, раз уж Леопольд запретил поминать про Озимандию. А ведь кроме робота мы и вправду ничего не нашли, и когда сказали об этом, они улыбнулись: мол, мы так и знали, надо было сразу нас послушать, вернулись бы преспокойненько на Землю на семь дней раньше.
Наутро, после завтрака, Мэттерн объявил, что высылает группу на поиски расщепляемых материалов, если мы не возражаем.
- Нам понадобится одна из машин, - сказал он. - Вам останутся две. Вы не против?
- Обойдемся двумя, - ответил Леопольд без особой радости. - Только на нашу территорию не заходить.
- Это где?
Вместо прямого ответа Леопольд сказал:
- Мы тщательно обследовали район к юго-востоку отсюда и не нашли ничего примечательного. Там можете своей геологической техникой хоть в пыль все перетереть.
Мэттерн кивнул, смерив Леопольда пристальным взглядом, словно явное нежелание открыть место наших работ вызвало у него подозрение. Я сомневался, стоит ли утаивать от Мэттерна информацию. Но, подумал я, Леопольду хочется поиграть немного в прятки, а единственный способ уберечь Озимандию от глаз Мэттерна - не говорить, где мы работаем.
- Помниться, вы сказали, полковник, что, с вашей точки зрения, планета пуста.
Мэттерн перевел взгляд на меня.

- Убежден в этом. Но я ж не осел, чтоб носа наружу не высунуть, если уж мы все равно здесь околачиваемся.
Его правда.
- А как все-таки думаете, найдете что-нибудь?
Он пожал плечами.
- Расщепляемого - наверняка ничего. Ручаюсь, что на этой планете все радиоактивные вещества давным-давно распались. Вот литий, может, попадется.
- Или чистый тритий, - ехидно вставил Леопольд. Мэттерн в ответ только рассмеялся.
Спустя полчаса мы вновь шли западным курсом туда, где оставили Озимандию. На одной машине ехали Герхардт, Уэбстер и я, а другую занимали Леопольд с Маршаллом. Двое из подчиненных Мэттерна в третьей машине отправились на юговосток, в район, где накануне пропал впустую день у Маршалла и Уэбстера.
Озимандия был на прежнем месте, а за спиной у него вставало солнце, и силуэт робота светился по краям. Интересно, подумал я, сколько восходов он встретил. Верно, миллиарды.
Мы остановили машины неподалеку от робота, подошли к нему, и Уэбстер воспользовался ярким утренним светом для киносъемки. С севера со свистом налетал ветер и взбивал фонтанчики песка.
- Озимандия остаться здесь, - сказал робот при нашем приближении.
По-английски.
Сначала мы не сообразили, что произошло, а потом все пятеро выпучили глаза от изумления. Сквозь нашу растерянную трескотню снова послышался голос робота:
- Озимандия расшифровать как-нибудь язык. Смахиваю на гида.
- Постойте... он точно попугай повторяет обрывки нашего вчерашнего разговора, - сказал Маршалл.
- Нет, он не попугайничает, - возразил я. - В его словах есть смысл, он разговаривает с нами!
- Построен древними, чтоб просвещать прохожих, - произнес Озимандия.
- Озимандия! - обратился к нему Леопольд. - Ты говоришь по-английски?
В ответ раздалось щелканье, а мгновение спустя:
- Озимандия понимать. Не хватать слов. Говорите больше.
Мы задрожали от волнения. Теперь стало ясно, что случилось, а случилось, прямо скажем, невероятное. Озимандия выслушал терпеливо все, что мы наговорили накануне вечером; после нашего ухода он принялся ломать свою древнюю голову над тем, как бы извлечь из звуков смысл, и чудом преуспел. Теперь оставалось всего лишь напичкать это существо словами и помочь усвоить их. Нам достался ходячий и говорящий Розеттский камень!
Два часа пролетели, как одна минута. Мы без передышки забрасывали Озимандию словами, по возможности с определениями, чтобы ему легче было сопоставить их с другими, уже заученными.
К исходу этого времени он мог сносно разговаривать с нами. Он высвободил ноги из песчаной трясины, в которой простоял века, и занялся тем делом, для какого был создан тысячелетия назад: устроил нам экскурс в цивилизацию, некогда существовавшую и создавшую его.
Озимандия оказался неистощимым кладезем археологических сведений. Нам должно было хватить их не на один год.
Его народ, рассказал он, называл себя таиквянами (по крайней мере в его произношении), жил и процветал триста тысяч здешних лет, а на закате своей истории создал его - несокрушимого гида при несокрушимых городах. Но города рассыпались в прах, а Озимандия остался наедине со своей памятью.

- Здесь был город Дараб. Когда-то в нем насчитывалось восемь миллионов жителей. Там, где я стою сейчас, возвышался храм Декамона, тысяча шестьсот футов по вашей системе мер. Фасадом он выходил на улицу Ветров...
- Одиннадцатая династия ведет свое начало от Чоннигара-4, который на восемнадцатитысячном году города стал членом Президиума. В правление этой династии впервые удалось добраться до соседних планет...
- На этом месте находилась Дарабская библиотека. В ней хранилось четырнадцать миллионов томов. Сегодня уже нет ни одного. Спустя много лет после гибели строителей я просиживал в библиотеке, читая книги, и теперь они в моей памяти...
- Больше года чума уносила десять тысяч жизней в день, в то время...
Он все раскручивался и раскручивался, этот гигантский хроникальный ролик, добавляя все новые и новые подробности по мере того, как Озимандия усваивал наши замечания и пополнял запас слов. Робот колесил по пустыне, и наши магнитофоны ловили каждое его слово, а мы ступали точно во сне, обескураженные грандиозной находкой. В одном этом роботе хранилась в ожидании исследователей вся необъятная культура, просуществовавшая триста тысяч лет! Мы могли до конца своих дней выкачивать знания из Озимандии и все же не исчерпали бы тех залежей, которые вместил его всеохватный мозг.
Когда мы наконец насилу оторвались от Озимандии и, оставив его в пустыне, вернулись на корабль, нас так и распирало от впечатлений. Не было еще случая, чтобы археологу далась в руки такая благодать: полная летопись, доступная и переведенная.
Мы договорились опять не открывать ничего Мэттерну. Однако нам, точно малым детям, получившим в подарок желанную игрушку, трудно было прятать свои чувства. Хотя мы не говорили ни о чем впрямую, наше возбуждение, должно быть, подсказало Мэттерну, что день прошел не так уж бесплодно, как мы утверждали.
Это вкупе с отказом Леопольда назвать точное место наших работ наверняка вызвало у Мэттерна подозрения. Как бы то ни было, ночью в постели я услыхал шум отъезжающих машин, а наутро, когда мы пришли в столовую к завтраку, Мэттерн и его люди, небритые и помятые, смотрели на нас с характерным мстительным блеском в глазах.
- Доброе утро, господа, - поздоровался Мэттерн. - Уж мы заждались вашего пробуждения.
- Разве сейчас позднее обычного? - спросил Леопольд.
- Вовсе нет. Просто мои люди и я не ложились всю ночь. Мы... хм... подзанялись археологоразведкой, пока вы спали. - Полковник наклонился вперед, расправляя мятые лацканы. - Доктор Леопольд, по какой причине вы сочли возможным скрыть от меня факт обнаружения объекта чрезвычайной стратегической важности?
- Что вы имеете в виду? - возмутился Леопольд, но голос его дрогнул и потерял твердость.
- Я имею в виду, - спокойно ответил Мэттерн, - того робота, которого вы назвали Озимандией. Почему вы решили не говорить мне про него?
- Я собирался непременно сделать это перед отлетом.
Мэттерн пожал плечами.
- Пусть так. Вы скрыли свою находку. Но ваше вчерашнее поведение заставило нас обследовать тот район, а поскольку приборы показали наличие металлического предмета милях в двадцати к западу, туда мы и отправились.
Озимандия был весьма удивлен присутствием других землян.
На мгновение воцарилась гремучая тишина. Потом Леопольд сказал:
- Вынужден просить вас, полковник Мэттерн, не притрагиваться к этому роботу. Приношу извинения за то, что не поставил вас в известность о нем не подумал, что вас настолько интересует наша работа, - но теперь настаиваю, чтобы ни вы, ни ваши люди близко к нему не подходили.
- Да ну? - спросил с ехидцей Мэттерн. - Почему?
- Потому что это археологическая сокровищница, полковник. Я затрудняюсь оценить его значение для нас. Ваши люди могут поставить на нем пустяковый эксперимент и замкнуть каналы памяти или еще что-нибудь испортить. Поэтому мне придется воспользоваться правом, предоставленным археологической группе экспедиции. Мне придется объявить Озимандию нашей неприкосновенной собственностью и запретной зоной для вас.

В голосе Мэттерна появились вдруг металлические нотки.
- Сожалею, доктор Леопольд. Теперь у вас нет такого права.
- Почему же?
- Потому что Озимандия является нашей неприкосновенной собственностью.
И запретной зоной для вас, доктор.
Я думал, Леопольда тут же в столовой хватит удар. Он сжался, побелел и сделал несколько неловких шагов к Мэттерну. Потом сдавленно выдохнул вопрос, которого я не расслышал.
Мэттерн ответил:
- Безопасность, доктор. Озимандия имеет военное значение. В целях строжайшей секретности мы перевезли его на корабль, заперли и опечатали.
Властью, данной мне на случай чрезвычайных обстоятельств, я объявляю экспедицию законченной. Мы немедленно возвращаемся на Землю.
У Леопольда глаза на лоб полезли. Он обернулся к нам за поддержкой, но мы молчали. Наконец, археолог недоуменно спросил:
- Он имеет... военное значение?
- Конечно. Это ценный источник данных по древним таиквянским вооружениям. Мы уже узнали от него такое, что даже не верится. Как вы думаете, доктор Леопольд, почему здесь нет жизни? Ни единой травинки?
Миллионом лет этого не объяснишь. А сверхоружием - вполне. Таиквяне сделали такое оружие. И еще другие виды вооружений. Если рассказать, у вас волосы встанут дыбом. Озимандия знает их досконально. Думаете, мы станем ждать, пока вы наиграетесь с этим роботом, когда он ломится от военной информации, которая может сделать Америку совершенно неодолимой? Извините, доктор. Озимандия - ваша находка, но принадлежит нам. И мы увозим его на Землю.
В комнате снова повисла тишина. Леопольд посмотрел на меня, на Уэбстера, Маршалла, Герхардта. Нам нечего было сказать.
Перед экспедицией стояли прежде всего военные задачи. Да, в экипаж включили несколько археологов, но ведь главную роль играли подчиненные Мэттерна, а не Леопольда. Нас послали не столько пополнять кладовую человеческих знаний, сколько искать новое оружие и новые источники стратегических материалов для возможного применения против Другого Полушария.
И новое оружие найдено. Новое, небывалое оружие, плод трехсоттысячелетней научной мысли. И все это - в неистребимом черепе Озимандии.
- Ладно, полковник, - хрипло выговорил Леопольд. - Видно, мне вас не переубедить.
Он повернулся и поплелся прочь, забыв о еде, поникший, сломленный, на глазах постаревший человек.
На душе было мерзко.
Мэттерн утверждал, что на планете ничего нет и что оставаться здесь пустая трата времени; Леопольд спорил и оказался прав. Мы сделали открытие огромной важности.
Мы нашли машину, которая может выдать сколько угодно новых ужасающих рецептов убийства. Мы держим в руках самое зерно таиквянской науки, вершиной которой явилось замечательное оружие, оружие столь совершенное, что на планете удалось начисто извести жизнь. И теперь у нас есть доступ к этому оружию. Приняв гибель от собственных рук, таиквяне предусмотрительно оставили смерть нам в наследство.
Белый как полотно я встал из-за стола и пошел в свой кубрик. Есть расхотелось.
- Через час снимаемся, - бросил мне вдогонку Мэттерн. - Будьте наготове.
Слова едва дошли до сознания. Я думал о нашем смертоносном грузе - о роботе, которому не терпится извергнуть поток информации. Я думал о том, что станется с нами, когда наши ученые там, на Земле, начнут набираться ума-разума у Озимандии.

Теперь творения таиквян - наши. На память пришли строки: "Взгляните на мои творения, владыки, и восплачьте".
Роберт Силверберг Папа и шимпанзе
Robert Silverberg. The Pope of the Chimps (1984).
Пер. - А. Корженевский. - _
Случилось это в начале прошлого месяца. Мы с Венделмансом работали в обезьяньем заповеднике, и вдруг он сказал:
- Кажется, я сейчас потеряю сознание.
Стоял май, и утро действительно выдалось жаркое, но Венделманс никогда не обращал внимания на жару, и я просто не помню, чтобы погода его вообще когданибудь беспокоила. В тот момент я "разговаривал" с Лео, Мимси и дочерью Мимси, Маффин, поэтому никак не прореагировал на сказанное, хотя в памяти что-то отложилось. Если часто и подолгу общаешься на языке жестов а именно этим мы и занимаемся в рамках проекта, - иногда бывает нелегко сразу переключиться на разговорную речь.
Но когда Лео несколько раз подряд показал мне знак "тревога", я обернулся и увидел, что Венделманс стоит в траве на четвереньках. Лицо его побелело, дышал он с трудом, на лбу выступили капли пота. Несколько других менее восприимчивых и понятливых шимпанзе решили, что это новая игра, и тут же принялись имитировать Венделманса, упираясь кулаками в землю и падая на колени.
- Мне плохо... - проговорил Венделманс. - Чувствую себя... ужасно.
Я позвал на помощь, и Гонцо с Конгом приподняли его за руки. Весил Венделманс прилично, но мы все же сумели вынести его с территории заповедника и поднять по склону холма к главному корпусу. По дороге он начал жаловаться на боли в позвоночнике и под мышками. Я понял, что плохо ему стало совсем не от перегрева. А через неделю прислали диагноз.
Лейкемия.
Венделмансу назначили химиотерапию и гормональные препараты, а через десять дней он вернулся к работе и бодро рассказывал всем подряд:
- Они остановили развитие болезни, и все уже проходит. Мне еще жить лет десять или двадцать, а может, и больше. Так что теперь я смогу продолжить свою работу.
Но он сильно похудел, лицо стало бледным, руки дрожали. В его присутствии все чувствовали себя настороженно. Может быть, ему удавалось обманывать себя - хотя в этом я тоже сомневаюсь, - но никак не нас: его воспринимали как олицетворение memento mori, как ходячее напоминание о смерти. В том, что большинство людей считают, будто ученые относятся к подобным вещам гораздо проще, я склонен обвинять Голливуд. Могу сказать вам, что это совсем не легко - работать бок о бок с умирающим человеком или даже с женой умирающего: в испуганном взгляде Джуди Венделманс мы без труда читали всю ту тревогу, все горе, что сам Хэл Венделманс пытался скрывать. Очень скоро и слишком неожиданно судьба отбирала у нее любимого мужа, даже не отпустив времени, чтобы привыкнуть к мысли об этой потере, и поэтому ее боль ощущалась всеми и постоянно. А то, как умирал Венделманс, тоже никого не могло оставить равнодушным: всегда такой здоровый, крепкий, подвижный гигант, словно сошедший со страниц романа Рабле, в какое-то неуловимое мгновение вдруг превратился в тень. "Перст господень, - сказал Дэви Йост. - Зевс только шевельнул пальцем, и Хэл тут же сморщился, как целлофан в горящем камине". Венделмансу не было еще и сорока.
Шимпанзе тоже что-то подозревали.
Некоторые из них, такие, как Лео и Рамона, - это уже пятое поколение, владеющее языком жестов. Селекция, направленная на развитие интеллекта, сделала свое дело, и они довольно хорошо разбираются в тонкостях и нюансах человеческого поведения. "Почти как люди", - часто говорят посетители заповедника. Нам это сравнение не особенно нравится, потому что самое важное здесь как раз то, что шимпанзе совсем не люди, что они особый вид разумных существ. Но я понимаю, что имеют в виду посетители. Самые сообразительные из наших питомцев сразу же заметили что-то неладное и принялись обсуждать Венделманса. "Большой человек - гнилой банан", сказала Рамона, обращаясь к Мимси, когда я был неподалеку. "Он становится пустой", - сказал Лео уже мне, увидев бредущего мимо Венделманса.

Метафоры, которыми они пользуются, никогда не перестают меня удивлять.
Гонцо спросил Венделманса напрямик: "Ты скоро уходишь?"
"Уходить" вовсе не означает у шимпанзе "умирать". В представлении наших питомцев люди вообще не умирают. Вот шимпанзе - другое дело. А люди уходят. Такое представление сложилось с самого начала. Никто этого специально не оговаривал, но подобные правила игры обычно устанавливаются сами собой. Первым из научной группы погиб в автомобильной катастрофе Роджер Никсон. Это случилось в самом начале эксперимента, задолго до того, как я подключился к работе, и, очевидно, никто просто не захотел волновать или запутывать шимпанзе объяснениями. Позже, когда я проработал тут два или три года, из-за аварии на горном подъемнике погиб Тим Липпингер, и снова нам показалось проще не углубляться в детали. А когда четыре года назад разбился на вертолете Уилл Бехстейн, такая политика стала уже правилом: мы специально делали вид, что относимся к его исчезновению из группы так, словно он не умер, а ушел от нас, например, на заслуженный отдых. Шимпанзе, конечно же, знают, что такое смерть. И, как свидетельствует вопрос Гонцо, даже могут связать это понятие с понятием "уходить". Но если это так, они наверняка видят кончину человека как нечто совершенно отличное от смерти шимпанзе. Как переход в какое-то иное состояние, вознесение на огненной колеснице. Йост полагает, что у них вообще нет представления о человеческой смерти, а потому они считают нас бессмертными, то есть богами.
Венделманс больше не притворяется здоровым. Лейкемия заметно обострилась, и он тает буквально на глазах. Поначалу он еще пытался сделать вид, будто ничего страшного не происходит, но потом все-таки признал неизбежное, хотя этот шаг сделал его мрачным и озлобленным. Прошло всего четыре недели с того момента, как болезнь проявила себя впервые, но через какое-то время ему придется лечь в больницу.
Он хочет рассказать шимпанзе, что скоро умрет.
- Но они не знают, что люди могут умирать, - сказал Йост.
- Тогда пора им узнать, - огрызнулся Венделманс. - Зачем добавлять в эту кучу мифологического дерьма? Зачем мы позволяем им думать о нас как о богах? Надо сказать им, что я умру точно так же, как умер старый Эгберт, как умерли Садами и Мортимер.
- Но они умерли естественной смертью, - возразила Джейн Мортон.
- А я, по-твоему, умираю неестественной?
Она покраснела и заерзала.
- Я имею в виду, от старости. Их жизненные циклы безусловно и однозначно подошли к концу, они умерли, и все остальные шимпанзе поняли это. А ты... - Джейн запнулась.
- А я умираю чудовищной, жуткой смертью, едва дожив до середины отпущенного мне срока, - закончил Венделманс.
Фраза далась ему нелегко, однако усилием воли он все же справился с собой. Но тут расплакалась Джейн, и получилась довольно неприятная сцена.
Положение спас Венделманс.
- Возможность узнать, - продолжил он, - как шимпанзе отреагируют на вынужденную переоценку представлений о человеке, будет иметь большое философское значение для нашего проекта. До сих пор мы избегали подобных осложнений, хотя уже были ситуации, когда мы могли помочь им понять природу человеческой смерти. И я предлагаю использовать меня в качестве примера, демонстрирующего, что и люди, и шимпанзе подчиняются одним и тем же естественным законам. Необходимо дать им понять, что мы вовсе не боги.
- И тем самым внушить им, - сказал Йост, - что существуют капризные и непредсказуемые боги, для которых мы значим не больше, чем для нас шимпанзе?
Венделманс пожал плечами.
- Им вовсе не обязательно знать обо всем этом. Но, на мой взгляд, давно пора понять, кто мы такие. Да и нам пора узнать, как много они уже понимают. Давайте воспользуемся моей смертью, чтобы прояснить этот вопрос.
Они впервые находятся рядом с человеком, который умирает прямо у них на глазах. Во всех остальных случаях наши сотрудники погибали вне заповедника.

- Хэл, - спросил Берт Кристенсен, - ты им что-нибудь уже говорил о...
- Нет, - ответил Венделманс. - Конечно, нет. Ни слова. Но я вижу, что они обсуждают меня между собой. Они знают.
Споры затянулись до ночи. Нам необходимо было продумать все вопросы очень тщательно, потому что любые перемены в метафизических представлениях наших питомцев могли вызвать далеко идущие последствия. Шимпанзе жили в замкнутом окружении десятки лет, и созданная ими культура явилась продуктом тех представлений, которые мы сами сочли необходимым передать им. Разумеется, все это они пропустили через себя, через свое обезьянье естество, и добавили туда те наши представления о себе и о них, что мы передали им уже невольно. Любой понятийный материал радикального характера, который мы внушаем шимпанзе, должен быть тщательно взвешен, поскольку его воздействие необратимо и те, кто будет работать над проектом позже, не простят нам глупых ошибок и непродуманных экспериментов.
Основная задача проекта состояла в наблюдении за сообществом разумных приматов на протяжении нескольких человеческих жизней и в изучении изменений их интеллекта по мере роста лингвистических способностей, поэтому мы постоянно должны были заботиться о том, чтобы они открывали для себя что-то новое. Но подбросив им нечто такое, с чем они по своим умственным способностям еще не в состоянии справиться, мы могли бы просто запороть эксперимент.
С другой стороны, Венделманс умирал сейчас, и нам представлялась драматическая возможность передать шимпанзе концепцию человеческой смерти.
Времени, чтобы этой возможностью воспользоваться, оставалось от силы неделя или две, а другого такого случая пришлось бы ждать, возможно, годы.
- Что вас так беспокоит? - требовал ответа Венделманс.
- Ты боишься смерти, Хэл? - спросил Йост.
- Она злит меня, но я не боюсь умирать. Просто очень многое хотелось еще сделать, а я уже не успею... Почему ты спрашиваешь?
- Потому что, насколько мы знаем, шимпанзе считают смерть - их смерть всего лишь частью большого жизненного цикла. Как тьму, сменяющую свет в конце дня. А вот смерть человека станет для них шокирующим откровением, и если они уловят хотя бы тень твоего страха или озлобления, кто знает, какой импульс это даст их образу мышления?
- Вот именно. _Кто знает_? Я предлагаю вам шанс узнать.
В итоге нам пришлось голосовать, и решение о том, что Хэл Венделманс может поделиться с шимпанзе новостью о своей близкой кончине, победило с очень небольшим преимуществом. Почти у всех у нас были свои сомнения. Но Венделманс явно решил умереть с пользой, со смыслом. Смотреть своей судьбе в лицо он мог, только отдав ее в дар эксперименту. И я думаю, большинство из нас проголосовало за идею Венделманса главным образом из сострадания.
Распорядок работ мы перекроили так, чтобы выделить Венделмансу побольше времени для общения с нашими подопечными. Нас было десять, их - пятьдесят.
Каждый из нас занимался своей особой областью исследований - теорией чисел, синтаксическими нововведениями, метафизическими представлениями шимпанзе, семиотикой, использованием орудий труда и так далее - и все мы работали с отобранными для этих целей шимпанзе, разумеется, учитывая изменяющиеся внутриплеменные связи между отдельными особями. Однако в данном случае все согласились, что Венделманс должен предложить свои откровения нашим альфаинтеллектуалам - Лео, Рамоне, Гримски, Алисе и Атилле, для чего их необходимо было освободить на время от всех других мероприятий. Лео, например, в те дни занимался с Бет Ранкин обсуждением концепции циклической смены времен года. Но поскольку Лео играл в задуманном опыте ключевую роль, Бет более или менее добровольно передала отведенные ей на Лео часы в распоряжение Венделманса. Мы уже давно поняли, что любую важную новость нужно сообщать сначала альфам, а они в свою очередь передадут ее остальным. Смышленый шимпанзе знает о том, как обучать своих менее способных собратьев гораздо больше самого умного человека.
На следующее утро Хэл и Джуди отвели Лео, Рамону и Атиллу в сторону и довольно долго с ними беседовали. Я был занят с Гонцо, Мимси, Маффин и Чампом в другом конце заповедника, но время от времени поглядывал в их сторону, пытаясь понять, что там происходит. Хэл Венделманс сиял, как Моисей, только что спустившийся с горы после беседы с господом. Джуди тоже старалась, но ее горе то и дело прорывалось наружу: один раз я заметил, как она отвернулась от шимпанзе и закусила костяшки пальцев, словно таким образом ей удавалось удерживать горе в себе.

После этого в дубовой роще состоялся длительный разговор между Лео и Гримски. Йост и Чарли Дамиано наблюдали за ними в бинокли, но поняли не особенно много. В разговоре между собой шимпанзе используют слегка модифицированные жесты, гораздо менее точные, чем те, какими они говорят с нами. Мы до сих пор не знаем, означает ли это, что шимпанзе создали свой "внутренний" язык именно для тех случаев, когда не хотят, чтобы мы их понимали, или это просто свидетельство того, что наши питомцы полагаются на дополнительные незнаковые способы общения. Как бы там ни было, мы с трудом понимаем язык жестов, которым они пользуются, общаясь друг с другом, особенно если разговаривают альфы. Кроме того, Лео и Гримски то и дело скрывались за стволами деревьев, словно знали, что мы наблюдаем, и действительно хотели сохранить содержание разговора в тайне от нас. Чуть позже, днем, точно так же встретились Рамона и Алиса, и теперь все пятеро наших интеллектуалов, очевидно, уже познакомились с откровениями Венделманса.
Затем новости просочились и к другим шимпанзе. Увидеть сам акт передачи новой концепции мы так и не смогли, но заметили, что на следующий день шимпанзе стали проявлять к Венделмансу гораздо больше внимания. Когда он передвигался по заповеднику, медленно и с заметным усилием, его сразу же обступали небольшие группы. Гонцо и Чамп, которые прежде непрерывно ссорились, теперь вдруг замирали рядом и подолгу не сводили с Венделманса внимательного взгляда. Обычно стеснительная Чикори вдруг завела с ним разговор. О созревающих в саду яблоках, как сообщил потом Венделманс. Шем и Шон, младшие двойняшки Анны-Ливии, взобрались по одежде и уселись у него на плечах.
- Они хотят узнать, что представляет собой умирающий бог, - тихо сказал Йост.
- А посмотри вон туда, - посоветовала Джейн Мортон.
У Джуди Венделманс тоже появилась компания: Мимси, Маффин, Клавдий, Бастер и Конг. Они словно зачарованные смотрели на нее широченными глазами, открыв при этом рты и пуская в задумчивости слюну.
- Они, наверное, думают, что Джуди тоже умирает? - предположила Бет.
Йост покачал головой.
- Скорее всего, нет. Им хорошо известно, что физически она в полном порядке. Но они чувствуют ее грусть, ее мысли о смерти.
- Есть ли у нас основания полагать, что шимпанзе знают о семейном союзе Хэла и Джуди? - спросил Кристенсен.
- Это не имеет значения, - сказал Йост. - Они просто видят, что Джуди расстроена. И это интересует их, даже если они не могут понять, почему Джуди расстраивается больше остальных.
- Еще одна загадка, - я указал на лужайку, где, стоя в гордом одиночестве, размышлял о чем-то Гримски.
Гримски - самый старый наш шимпанзе, уже седой и лысеющий. Наш мыслитель. Он участвовал в проекте почти с самого начала - более тридцати лет, - и за это время мало что ускользнуло от его внимания.
Еще дальше от нас, слева, точно так же размышляя в одиночестве, стоял под большим буком Лео. Ему двадцать. Альфа, самый сильный самец в поселении. Умом он тоже намного опередил всех своих соплеменников. Вид этих двоих, углубившихся в какие-то свои размышления и застывших каждый в своей изолированной зоне, словно стражники или статуи острова Пасхи, производил весьма странное впечатление.
- Философы, - пробормотал Йост.
Вчера Венделманс вернулся в больницу насовсем. Перед отъездом он попрощался со всеми пятьюдесятью шимпанзе, даже с детенышами. Последняя неделя его особенно изменила: от человека осталась слабая выцветшая тень.
Джуди сказала, что, возможно, он протянет еще несколько недель.
Сама она тоже уехала и вернется, наверно, только после смерти Хэла.
Интересно, что подумают шимпанзе о ее "уходе" и последующем возвращении?
Джуди сказала, что Лео уже спрашивал, не умирает ли и она тоже.
Возможно, теперь все вернется здесь на круги своя.

- Ты заметил, что последнее время они втискивают понятие "смерть" буквально в любой разговор? - спросил меня Кристенсен сегодня утром.
Я кивнул.
- Вчера Мимси спросила меня, умирает ли луна, когда встает солнце, и умирает ли солнце, когда появляется луна? Мне это показалось такой тривиальной примитивной метафорой, что сначала я даже не понял, в чем тут дело. Но Мимси слишком молода, чтобы так свободно пользоваться метафорами, да и не особенно сообразительна. Должно быть, старшие шимпанзе часто обсуждают смерть, и что-то доходит до всех остальных.
- Мы с Чикори занимались вычитанием, - добавил Кристенсен, - и она знаками передала мне такую фразу: "_Берешь пять, смерть двух, остается три_". А позже воспользовалась глаголом: "_Берешь три, умирает один, остается два_".
У всех остальных происходило нечто похожее. Но никто из шимпанзе не говорил о Венделмансе или о том, что должно с ним случиться. И никто из них не задавал вопросов о смерти в открытую. Насколько мы могли судить, весь этот комплекс понятий сместился у них в область метафорических изысканий, что само по себе уже свидетельствовало об одержимости навязчивой идеей. Как большинство одержимых, они пытались скрыть то, что волнует их сильнее всего, и, очевидно, думали, что это им неплохо удается.
Не их вина, что мы догадывались об их мыслях. В конце концов - и нам иногда приходилось напоминать себе об этом - они всего лишь шимпанзе.
Они начали проводить в дальнем конце дубовой рощи, где протекает небольшой ручей, какие-то сходки. Говорят по большей части Лео и Гримски, а остальные собираются вокруг и сидят очень тихо, внимая им. Участвуют в каждом из таких собраний от десяти до двадцати шимпанзе. Нам не удалось узнать, что они обсуждают, но мы, разумеется, могли догадаться. Когда кто-то из нас приближается, шимпанзе тут же разбиваются на несколько отдельных групп и принимают совершенно невинный вид. "Мы просто так, босс, погулять вышли".
Чарли Дамиано хочет установить в роще аппаратуру для слежки. Но как можно подслушать группу существ, если они разговаривают только на языке жестов? Камеру спрятать гораздо труднее, чем микрофон.
Мы пытаемся наблюдать за ними в бинокли, но то немногое, что удается заметить и понять, только прибавляет нам вопросов. Знаки "внутреннего" языка, которыми они пользуются на своих сходках, стали еще более запутанными и невразумительными. Словно они говорят, прибегая к какой-то варварской латыни, или речь их полна двусмысленностей, или у них выработался какой-то новый вариант "внутреннего" языка.
Завтра прибудут двое специалистов, которые должны установить в роще телекамеры.
Вчера вечером умер Венделманс. По словам Джуди, которая звонила Дэви Йосту, он не сильно страдал и скончался спокойно. Сразу после завтрака мы сообщили об этом нашим альфам. Никаких эвфемизмов, голый факт. Рамона заскулила, и вид у нее был такой, словно она вот-вот заплачет. Но она оказалась единственной, кто не сдержал своих чувств. Лео долго и внимательно смотрел на меня - я почти уверен, с состраданием, - потом подошел и крепко обнял. Гримски отступил в сторону и принялся разговаривать сам с собой на новом языке жестов.
Последний раз шимпанзе собирались неделю назад, а теперь снова возобновили сходки в дубовой роще.
Камеры давно установлены. Даже если мы не сумеем расшифровать новые знаки сразу, они будут зафиксированы, а позже подвергнуты анализу с помощью компьютера. До тех пор, пока мы их не поймем.
Мы уже просмотрели первые записи сходки в дубовой роще, но я бы не сказал, что они что-то прояснили.
Прежде всего шимпанзе сразу вывели из строя две камеры, Атилла заметил их на деревьях и велел Гонцо с Клавдием сорвать. Остальные, к счастью, остались незамеченными, но то ли случайно, то ли умышленно шимпанзе расположились так, что не попадали в нужный ракурс. Нам удалось записать несколько фрагментов из речи Лео и обмен репликами между Алисой и Анной-Ливией. Пользовались они стандартными и новыми жестами, но, не зная контекста, мы не сумели понять их разговор как что-то связное и вразумительное. Случайно встречающиеся символы типа "рубашка", "шляпа",

"человек", "перемена" и "банановая мушка" были густо пересыпаны знаками, не поддающимися расшифровке. Все это означало что-то вполне конкретное, но никто не мог догадаться, что именно. Ни ссылок на Хэла Венделманса, ни прямых упоминаний о смерти мы не заметили. Возможно, мы обманываемся насчет важности происходящего.
Но, возможно, и нет. Кое-какие новые знаки нам удалось зафиксировать, и днем я спросил Рамону, что означает один из них. Она засуетилась, заскулила, явно испытывая неловкость, что в общем-то было вполне объяснимо: я задал ей сложную абстрактную задачу - дать определение.
Рамона беспокойно вертелась и посматривала по сторонам, потом наконец отыскала взглядом Лео и изобразила знак, о котором я спрашивал. Лео тут же приблизился, оттолкнул ее в сторону и начал рассказывать мне, какой я умный, хороший и добрый. Возможно, он среди них гений, но гений у шимпанзе это все-таки шимпанзе, и я сказал ему, что меня все эти льстивые речи не обманывают. Затем спросил, что означает новый знак. - Прыгнуть-вверх-вернуться-снова, - изобразил Лео.
Простая фраза, обозначающая веселые развлечения шимпанзе? Так я поначалу и решил. К такому же выводу пришли мои коллеги. Но Дэви Йост засомневался.
- Почему тогда уходила от ответа Рамона?
- Ей не так-то легко дать определение, - сказала Бет Ранкин.
- Но Рамона одна из самых сообразительных. Она на это способна.
Особенно если знак может быть выражен четырьмя другими уже устоявшимися символами, как показал Лео.
- Что ты имеешь в виду, Дэви? - спросил я.
- Возможно, прыгнуть-вверх-вернуться-снова и означает какую-нибудь их игру, - сказал Йост, - но с таким же успехом это может быть эсхатологическим термином, священным знаком, краткой метафорой, описывающей смерть и воскрешение. Вы не согласны?
Майк Фалкенбург насмешливо фыркнул.
- Боже, Дэви, надо же так вывернуть все наизнанку!
- Но ты все-таки подумай.
- Полагаю, ты впадаешь в крайность, приписывая их символам слишком глубокое- Мне думается, что сейчас у них идет процесс формирования религии, ответил Йост.
Возможно ли такое?
Иногда, как заметил Майк, при работе с шимпанзе мы действительно теряем ощущение реальности, переоценивая порой их умственные способности. Но я думаю, что столь же часто мы их недооцениваем. Прыгнуть-вверх-вернуться-снова.
Да уж. Тайные священные речи? Теология у шимпанзе? Вера в загробную жизнь? Религия?
Они знают, что у людей существует целый комплекс ритуалов и верований, который называется религией, хотя трудно сказать, как много из всего этого они понимают. Концепцию религии преподнес им уже довольно давно Дэви Йост во время метафизических дискуссий с Лео и другими альфами. Для простоты он предложил им иерархическое устройство мира, которое начиналось с бога.
Ниже шли люди, потом шимпанзе, потом собаки, кошки и так далее до лягушек и насекомых. Что-то вроде великой цепочки жизни, упрощенной для понимания шимпанзе. Они, разумеется, уже видели насекомых, лягушек, кошек и собак, поэтому захотели, чтобы Дэви показал им бога. Ему пришлось объяснять, что бог неосязаем, недоступен и живет высоко наверху, хотя его естество пронизывает весь окружающий мир. Сомневаюсь, чтобы они многое поняли.
Однако Лео, постоянно поражающий нас своим умом, захотел узнать, как мы общаемся с богом, если его нет рядом с нами и он не делает знаков. Йост ответил, что у нас, мол, есть такая штука, которая называется религией и представляет собой методику общения с богом. На этом дискуссия многолетней давности и завершилась.
Теперь мы начали с особым вниманием следить за любыми возможными проявлениями религиозного сознания у наших питомцев. Даже пессимисты - Майк Фалкенбург. Бет и в какой-то степени Чарли Дамиано - отнеслись к этому очень внимательно. Ведь в конечном итоге одна из глобальных задач проекта состояла в том, чтобы понять, каким образом первые представители семейства гоминид сумели преодолеть интеллектуальную границу, которая, как принято думать, отделяет животных от людей. Мы не имеем возможности воссоздать для изучения австралопитеков, но мы можем наблюдать, как группа шимпанзе, наделенных своего рода даром речи, строит некое подобие первобытного человеческого общества, и это наиболее доступное нам приближение к путешествию назад во времени. Мы с Йостом считаем - и Кристенсен тоже склоняется к этой мысли, - что, позволив шимпанзе увидеть, как их боги, то есть мы, могут быть повержены и уничтожены еще более могучими существами, мы невольно зародили в их сознании понятие божества как таинственной силы, которой нужно поклоняться.

Доказательств пока немного. Внимание, которое они уделяли Хэлу и Джуди; появившаяся у Лео и Гримски привычка подолгу размышлять в уединении; большие сходки в роще; резко участившиеся случаи использования модифицированного языка жестов в разговорах между собой; потенциальное эсхатологическое содержание, подмеченное нами в знаке, который Лео перевел как прыгнуть-вверх-вернутьсяснова. Вот, пожалуй, и все. Для тех из нас, кто согласен считать такой набор фактов адекватной основой религии, это достаточно убедительно. Остальным же наши доводы кажутся либо выдумкой, либо просто цепочкой совпадений. Основная проблема заключается в том, что мы имеем дело с разумом, отличным от человеческого, и должны быть предельно внимательны, чтобы наши собственные логические построения не заслоняли реальных фактов. Мы никогда не уверены до конца, насколько та система ценностей, которой мы пытаемся оперировать, близка к системе ценностей шимпанзе. А присущая грамматике жестов неоднозначность усложняет проблему еще больше. Возьмите, например, символ "банановая мушка", который использовал Лео в своей речи - или проповеди? - во время сходки в роще, и вспомните, что Рамона назвала больного Венделманса "гнилым бананом". Если учесть, что знак "мушка" может быть использован и в качестве глагола "летать", фразу "банан улетает" вполне можно счесть метафорой, описывающей вознесение Венделманса на небеса. Если же это существительное, тогда Лео, возможно, имел в виду обыкновенную мушку дрозофилу, которая кормится гниющими плодами, и фраза опять-таки может служить метафорой для разложения плоти после смерти. Хотя в данном случае Лео мог просто излагать свои мысли относительно санитарного состояния нашей мусорной свалки.
Мы договорились оставить наших питомцев на какое-то время в покое и ни о чем их не расспрашивать напрямую. Принцип Гейзенберга - одно из основных здешних правил: слишком легко наблюдатель может повлиять на наблюдаемое явление. Поэтому для получения данных нам приходится использовать только самые деликатные методы. Разумеется, даже наше присутствие среди шимпанзе оказывает на них определенное влияние, но мы как можем стараемся его уменьшить, избегая наводящих вопросов и молча наблюдая за происходящим.
Сегодня сразу два необычных явления. По отдельности они были бы любопытны, но не более. А вот если посмотреть на каждое из них с учетом другого, они предстают в совершенно ином свете.
Первое, что мы все заметили, это значительное усиление вокализации среди шимпанзе. Известно, что в естественных условиях они пользуются своего рода рудиментарным языком: приветственные и воинственные крики, возгласы удовлетворения, означающие "мне нравится вкус вот этого", территориальные заявки самцов, которые тоже подаются голосом, и тому подобное. Ничего особенно сложного, и качественно такая "речь" ненамного отличается от звуков, издаваемых птицами или собаками. Помимо этого шимпанзе располагают довольно богатым "бессловесным" языком, словарь которого включает в себя жесты и гримасы. Но до начала первых экспериментов с использованием человеческих жестов несколько десятилетий назад никто не подозревал, что они обладают такими богатыми лингвистическими способностями. Здесь, на нашей исследовательской станции, шимпанзе практически всегда общаются при помощи жестов, как их обучали несколько поколений подряд и как они сами учат своих младенцев. К визгам и крикам они прибегают только в самых простых ситуациях. Работая среди шимпанзе, мы тоже разговариваем друг с другом по большей части жестами, и даже на рабочих совещаниях, где присутствуют только люди, мы в силу многолетней привычки нередко пользуемся жестами столь же активно, как и речью. Но ни с того ни с сего шимпанзе вдруг начали общаться друг с другом с помощью звуков. Странных, незнакомых звуков, напоминающих, можно сказать, дикую, неуклюжую имитацию человеческой речи. Разумеется, понять мы ничего не могли. Ведь голосовые связки шимпанзе просто не способны воспроизводить фонемы, которыми пользуется человек. Но эти новые вскрики и вымученные обрывки звуков, без сомнения, были попытками имитировать человеческую речь. Когда мы просматривали пленку, отснятую во время сходки в дубовой роще, Дамиано первым заметил и показал нам фрагмент записи, где Атилла пальцами выгибал губы, явно стараясь добиться звучания, на которое способен голос человека.
К чему бы это?
Второе необычное явление заключалось в том, что Лео начал носить рубашку и шляпу. В самом этом факте нет ничего примечательного: хотя мы и не поощряем здесь подобной антропоморфизации, многие наши питомцы в разное время проявляли интерес к тем или иным предметам одежды, выпрашивали их у владельцев и носили по нескольку дней или даже недель. Но в данном случае новизна заключалась в том, что и рубашка, и шляпа принадлежали раньше Хэлу Венделмансу, и Лео надевал их только во время сходок в дубовой роще, которую Дэви Йост с некоторых пор стал называть "святыми кущами". Одежду Лео нашел в стоящем за огородом сарае с инструментом. Рубашка велика ему размеров на десять, поскольку Венделманс обладал завидной комплекцией, но Лео накидывает ее на плечи, завязывает рукава на груди и носит, словно мантию.

Как нам все это расценивать?
Джейн у нас специалист по речевым процессам шимпанзе, и сегодня вечером во время совещания она сказала:
- Мне кажется, они пытаются копировать ритмику человеческой речи, хотя сами звуки воспроизвести не могут. Они играют в людей.
- Или говорят языком богов, - добавил Дэви Йост.
- Что ты имеешь в виду? - спросила Джейн.
- Шимпанзе разговаривают руками. Люди, когда говорят с шимпанзе, тоже, но между собой мы общаемся голосом. Люди для них как боги, не забывайте. И способность говорить подобно богам - один из способов уподобиться им, приобрести" божественные атрибуты.
- Чушь какая-то, - сказала Джейн. - Я не представляю себе...
- Ношение человеческой одежды! - перебил я ее, возбужденно вступая в разговор. - Это тоже приобретение божественных атрибутов в самом буквальном смысле. Особенно если одежда... -...принадлежала Хэлу Венделмансу, - закончил за меня Кристенсен.
- Умершему божеству, - сказал Йост.
Все ошарашенно посмотрели друг на друга.
Чарли Дамиано, выступавший обычно в роли скептика, удивленно спросил:
- Дэви, ты хочешь сказать, что Лео у них вроде священника и это его ритуальный наряд?
- Не просто священника, - ответил Йост. - Священника высшего ранга, я думаю. Папы. У шимпанзе появился папа.
Гримски за последнее время здорово сдал, причем как-то сразу неожиданно. Вчера мы заметили, как он в одиночестве медленно пересек лужайку и пошел дальше, обходя территорию заповедника. Шимпанзе добрел до самого пруда с небольшим водопадом, затем приковылял, вышагивая тяжело и немного торжественно, к месту сбора шимпанзе в дальнем конце рощи. Сегодня он тихо сидел у ручья, время от времени раскачиваясь вперед-назад и обмакивая ноги в воду. Проверив нашу картотеку, я обнаружил, что ему сорок три года - для шимпанзе это уже немало, хотя известно, что некоторые из них живут по пятьдесят лет и больше. Майк хотел отвести его в стационар, но потом мы раздумали: если он собрался умирать - а по всему было заметно, что так оно и есть, - пусть у него будет возможность завершить жизнь с достоинством и так, как ему самому хочется. Джейн отправилась с визитом в рощу и сообщила, что никаких явных признаков заболевания у него не нашла.
Просто годы совсем иссушили Гримски, и час его был уже близок.
При мысли о нем у меня возникает ощущение огромной утраты, потому что Гримски - это острый ум, поразительная память, изобретательность и вдумчивость. Долгие годы он был единственным самцом-альфой, но десять лет назад, когда достиг зрелого возраста Лео, Гримски без всякого сопротивления уступил ему власть. За сморщенным его лбом покоится, должно быть, настоящая сокровищница тонких и удивительных прозрений, концепций и догадок, о которых мы можем только догадываться. И очень скоро все это исчезнет. Остается только надеяться, что он сумел передать свою мудрость Лео, Атилле, Алисе и Рамоне.
Сегодня еще одна странность: ритуальная раздача мяса.
Мясо не играет в диете шимпанзе большой роли, но они его любят, и, сколько я помню, среда всегда была у нас мясным днем, когда мы выдавали им говядину на ребрах или куски баранины, или еще что-нибудь в таком духе.
Процедура дележки сразу выдает дикую наследственность шимпанзе: первыми, пока остальные смотрят, наедаются самцы-альфы, затем просят свою долю и получают разрешение более слабые самцы и лишь после этого набрасываются на остатки самки и молодняк. Сегодня у нас мясной день. Лео, как обычно, урвал себе первый кусок, но дальше произошла совершенно удивительная вещь.
Он позволил поесть Атилле, после чего велел ему предложить кусок Гримски.
Тот совсем уже ослабел и, видимо, поэтому отпихнул мясо в сторону. Затем Лео надел шляпу Венделманса и принялся раздавать небольшие куски всем остальным. Шимпанзе подходили к нему один за другим, сохраняя установленный иерархический порядок, и исполняли обычную просительную пантомиму, прикладывая руку к подбородку ладонью вверх, после чего Лео вручал каждому полоску мяса.

- Как святое причастие, - пробормотал Чарли Дамиано. - И Лео служит у них мессу.
Если наши предположения хоть в чем-то верны, то у нас тут появилась настоящая религия, очевидно, разработанная Гримски под началом Лео. И выцветшая синяя рабочая шляпа Хэла Венделманса служит им тиарой папы.
Бет Ранкин разбудила меня рано утром.
- Идем скорее. Они что-то очень странное проделывают со стариком Гримски.
Я мгновенно вскочил и оделся. Теперь у нас постоянно действующая кабельная система, которая позволяет видеть, что происходит в дубовой роще. Все мы собрались перед экраном. Гримски с закрытыми глазами и почти неподвижно стоял на коленях у самой воды спиной к ручью. Лео в шляпе с торжественным видом завязывал на плечах Гримски рубашку Венделманса.
Вокруг них расселись на корточках больше десятка взрослых шимпанзе.
- Что происходит? - спросил Берт Кристенсен. - Лео делает из Гримски папского ассистента?
- Думаю, Лео напутствует его перед кончиной, - сказал я.
А что еще это могло быть? Лео в своем священном головном уборе довольно долго говорил, вовсю используя новые жесты - язык священнодействия, ставший у шимпанзе своего рода эквивалентом латыни, иврита или санскрита, - и пока тянулось выступление, конгрегация периодически откликалась всплесками, как мне показалось, одобрения, выражаемого то жестикуляцией, то невразумительными псевдочеловеческими звуками, которые Дэви Йост считал подобием голоса богов. Гримски все это время сидел молча, отрешенно. Лишь изредка он кивал, бормотал что-то и легонько постукивал себя по плечам тоже новый жест, значения которого мы не знали. Церемония продолжалась больше часа. Затем Гримски вдруг рухнул лицом вперед. Конг с Чампом подхватили его под руки и аккуратно уложили на землю.
Две, три, пять минут все шимпанзе сидели неподвижно. Наконец Лео подошел к Гримски, снял шляпу и положил ее рядом. Потом очень осторожно развязал на Гримски рубашку. Тот не шевелился. Лео накинул рубашку себе на плечи и снова напялил шляпу, затем повернулся к наблюдающим за ним собратьям и изрек, используя старые абсолютно понятные нам жесты:
- Теперь Гримски будет человек.
Всех нас это буквально потрясло. Кто-то всхлипнул. Мы переглядывались, но никто не проронил ни слова.
Похоронная церемония тем временем, по-видимому, завершилась, и шимпанзе стали расходиться. Лео тоже побрел прочь. Шляпу он небрежно держал в одной руке, другой волочил по земле рубашку. Вскоре у ручья остался только Гримски. Мы выждали минут десять и отправились к роще. Казалось, Гримски мирно спит, но он действительно был мертв, и нам пришлось забрать его с собой. Весил он совсем мало, и мы с Бертом отнесли тело в лабораторный корпус для вскрытия.
Через несколько часов небо потемнело, и над северными холмами сверкнула молния. Почти сразу же загрохотал гром и хлынул дождь. Джейн показала рукой в сторону лужайки, и мы увидели, что все самцы исполняют какой-то странный гротескный танец. Они ревели, раскачивались, топали ногами, колотили руками по стволам деревьев, обрывали ветви и хлестали ими по земле. Печаль? Ужас? Радость от того, что Гримски перешел в божественное состояние? Никто, конечно, не мог этого объяснить. Никогда раньше мне и в голову не приходило бояться наших питомцев. Я слишком хорошо знал их и относился как к братьям нашим меньшим. Но сейчас они производили действительно устрашающее впечатление. Такую сцену можно было, наверно, увидеть только на заре времен. Гонцо, Конг, Атила, Чамп, Бастер, Клавдий и сам папа Лео - все они, несмотря на бешеный ливень, как одержимые продолжали отплясывать свой непостижимый ритуальный танец.
Гроза кончилась так же неожиданно, как и началась. Дождь переместился на юг, а плясуны, крадучись, удалились в рощу, где каждый влез на свое любимое дерево. К полудню снова стало тепло и солнечно, как будто ничего особенного у нас не произошло.
Через два дня после смерти Гримски меня снова разбудили рано поутру. На этот раз Майк Фалкенбург. Он тряхнул меня за плечо и заорал, чтобы я просыпался, а когда я сел, хлопая глазами, в постели, сказал:

- Чикори мертва! Я сегодня встал пораньше, хотел прогуляться, и нашел ее неподалеку от того места, где умер Гримски.
- Чикори? Но ей всего...
- Одиннадцать, двенадцать или что-то около того. Я знаю.
Пока Майк будил остальных, я быстро оделся, и мы двинулись к ручью.
Чикори лежала на земле, раскинув руки, но это совсем не походило на мирный сон: из уголка рта у нее сбегал запекшийся ручеек крови, в широко раскрытых глазах застыл страх, пальцы скрючились, превратив ладонь в когтистую лапу. Вокруг на влажной земле отпечатались многочисленные следы.
Я пытался вспомнить, бывали ли в племени шимпанзе убийства, но ничего похожего на память не приходило. Ссоры, да, и затянувшиеся случаи вражды, и время от времени драки, порой довольно жестокие, с серьезными увечьями.
Но такого здесь никогда не было.
- Ритуальное убийство, - пробормотал Йост.
- Или, может, жертвоприношение? - предположила Бет Ранкин.
- Что бы это там ни было, - сказал я, - они учатся слишком быстро и проигрывают всю эволюцию религии, включая самые отвратительные ее моменты.
Нужно будет поговорить с Лео.
- Стоит ли? - спросил Йост.
- А почему нет?
- До сих пор мы не вмешивались. И если мы хотим увидеть, чем все это обернется...
- Сегодня ночью, - сказал я, - папа и его кардиналы набросились на молодую добродушную самку шимпанзе и убили ее. Возможно, сейчас они где-нибудь прячутся и готовятся отправить в обезьяний рай Алису, или Рамону, или двойняшек АнныЛивии. Я думаю, мы должны решить, стоят ли наблюдения за эволюцией религии у шимпанзе потерь незаменимых членов этого уникального сообщества. Предлагаю позвать Лео и объяснить ему, что убийство - поступок порочный.
- Он это знает, - сказал Йост. - Должен знать по крайней мере. У шимпанзе не принято убивать.
- Но Чикори мертва.
- А если они считают это священнодействием? - настаивал Йост.
- Тогда мы по одному потеряем всех наших питомцев и останемся в конце концов с двумя или тремя выжившими святошами. Ты этого хочешь?
Поговорили с Лео. Когда они хотят, шимпанзе умеют хитрить, умеют управлять событиями в собственных интересах, но даже самые умные из них а Лео среди шимпанзе настоящий Эйнштейн - не научились лгать. Когда мы спросили его, где Чикори, он сказал, что Чикори теперь человек. Мне стало немного не по себе. Гримски теперь тоже человек, говорил Лео. Мы спросили, откуда он знает, что они превратились в людей, и Лео ответил:
- Они ушли, куда ушел Венделманс. Когда уходят люди, они становятся богами. Когда уходят шимпанзе, они становятся людьми. Верно?
- Нет, - сказали мы ему.
Доказать шимпанзе несостоятельность его логики не так-то просто. Мы попытались объяснить Лео, что смерть приходит ко всем живым существам, что она естественна и свята, но только бог может решать, когда ей приходить.
Бог, говорили мы, призывает к себе свои создания по очереди. Бог призвал Хэла, бог призвал Гримски, бог призовет когда-нибудь Лео и всех остальных.
Но он не призывал Чикори. Лео захотел узнать, чем плохо, что Чикори отправилась к богу раньше времени. Разве ей от этого не стало лучше? Нет, сказали мы, это только повредило Чикори. Она была бы гораздо счастливее, если бы жила здесь, с нами, а не отправилась к богу так рано. Похоже, Лео это не убедило. Чикори, сказал он, может теперь говорить слова ртом и носить на ногах ботинки. Он очень завидует Чикори.

Тогда мы сказали, что бог рассердится, если будут умирать другие шимпанзе. И что мы тоже рассердимся. Нельзя убивать шимпанзе, твердили мы ему. Бог хочет от Лео совсем не этого.
- Я говорить с богом, узнать, что он хочет, - ответил Лео.
Сегодня утром мы нашли на берегу пруда мертвого Бастера. По всему было видно, что это еще одно ритуальное убийство. Спокойно выдержав наши взгляды, Лео объяснил, что бог приказал, чтобы все шимпанзе стали людьми как можно скорее, а достичь этого можно только опробованным на Чикори и Бастере способом.
Сейчас Лео сидит в изоляторе. Выдачу мяса мы тоже отменили. Йост голосовал по этим двум пунктам против, утверждая, что мы рискуем наделить Лео ореолом религиозного мученика и тем самым укрепить его и без того значительное влияние на остальных шимпанзе. Но эти убийства нужно как-то прекратить. Лео, конечно, знает, что нам не нравятся его действия. Но если он уверует в справедливость своего пути, никакие наши слова или поступки не смогут его переубедить.
Сегодня звонила Джуди Венделманс. Сказала, что более или менее справилась со своими переживаниями, скучает по работе, скучает без шимпанзе. Как мог осторожно, я рассказал ей, что у нас происходит. Она молчала довольно долго - Чикори была одной из ее любимиц, а горя в это лето ей и без того хватало - потом наконец сказала:
- Кажется, я знаю, что нужно делать. Прилечу завтра дневным рейсом.
Во второй половине дня мы обнаружили Мимси, убитую так же, как Чикори и Бастер. Лео по-прежнему отбывает наказание в изоляторе - уже третий день, - но, очевидно, конгрегация сумела совершить обряд и без своего вожака.
Смерть Мимси сильно меня расстроила, да и не меня одного. Все мы выбиты из колеи, работа буквально валится из рук. Возможно, нам придется разбить устоявшееся сообщество шимпанзе, чтобы спасти их от самих себя. Может быть, мы сумеем разослать их по разным исследовательским центрам - по трое, по пятеро, как получится - и продержать там до тех пор, пока все это не уляжется. Но что будет, если не уляжется? Что будет, если те, кого мы разошлем, обратят всех остальных обезьян в исповедуемую Лео веру?
По прибытии Джуди первым делом попросила выпустить Лео.
- Мне необходимо с ним поговорить, - сказала она.
Мы открыли изолятор, и Лео выбрался наружу, жмурясь от яркого света.
Настороженно и немного смущенно он поглядел сначала на меня, затем на Йоста и Джейн, словно пытался угадать, кто из нас будет устраивать ему разнос. Потом взгляд шимпанзе остановился на Джуди. Казалось, он увидел привидение. Издав горлом какой-то глухой хриплый звук, Лео попятился.
Джуди сделала приветственный жест и протянула ему руки. Совершенно потрясенный Лео стоял на месте и мелко вздрагивал. Шимпанзе привыкли, что время от времени мы уезжаем в отпуска и возвращаемся через месяц-другой, но, надо полагать, он совсем не ожидал снова увидеть Джуди. Скорее всего, он решил, что она ушла туда же, куда отправился ее муж, и ее появление ввергло его в крайнее смятение. Очевидно, Джуди все это поняла и тут же воспользовалась ситуацией, прожестикулировав Лео:
- Хэл просил меня поговорить с тобой.
- Говори, говори, говори!
- Пойдем прогуляемся, - предложила Джуди.
Она взяла Лео за руку и повела на территорию заповедника, где они спустились по склону холма и направились в сторону лужайки. Я наблюдал за ними, оставшись наверху: высокая, худощавая женщина и плотный, мускулистый шимпанзе шли рядом, держась за руки. Время от времени они останавливались, чтобы переброситься репликами: несколько знаков Джуди, потом суматошная жестикуляция Лео в ответ; снова Джуди - на этот раз она говорила долго, а Лео наоборот ответил что-то совсем краткое; еще один каскад жестов Джуди, и Лео уселся на корточки, дергая стебельки травы и качая головой. Сначала он долго хлопал себя по локтям, что говорило о его смятении, потом уткнулся в ладонь подбородком, задумался и наконец снова взял Джуди за руку. Отсутствовали они больше часа, но за все это время никто из шимпанзе не решился подойти к ним. Неторопливо поднявшись по склону холма и по-прежнему держась за руки, Джуди и Лео вернулись к главному корпусу.

Глаза у Лео светились, как и глаза Джуди.
- Теперь все будет в порядке, - сказала Джуди. - Правда, Лео?
- Бог всегда прав, - ответил он.
Джуди сделала знак "можешь идти", и Лео медленно побрел к заповеднику.
Едва он скрылся из виду, Джуди отвернулась от нас, всхлипнула, но потом справилась с собой и попросила чего-нибудь выпить.
- Посланник бога - не самая легкая работа, - произнесла она.
- Что ты ему сказала? - спросил я.
- Сказала, что была в раю, навещала Хэла. Что Хэл постоянно смотрит вниз, на землю, и очень гордится Лео, но его беспокоит, что Лео отправляет к нему слишком много шимпанзе и делает это слишком рано. Сказала, что бог не был готов принять Чикори, Бастера и Мимси, что теперь придется очень долго держать их в специальной кладовой и ждать, пока не наступит их время, а им от этого плохо. Еще я сказала, что Хэл просил передать Лео, чтобы он сам больше не посылал к нему шимпанзе. Потом подарила ему старые наручные часы Хэла, чтобы он мог надевать их во время отправления службы, и Лео пообещал подчиниться желаниям бога. Вот и все. Подозреваю, что тем самым я добавила к происходящему здесь новый большой пласт мифологии, но надеюсь, вы не осудите меня за это. Думаю, убийств больше не будет.
Во второй половине дня мы заметили, что шимпанзе снова собрались у ручья. Лео поднял руку, и в золотой полоске на его тонком волосатом запястье ослепительно блеснуло солнце. Конгрегация отозвалась громкими выкриками на "языке богов" и пустилась в пляс вокруг Лео. Потом Лео надел священную шляпу, накинул священную рубашку и принялся выразительно двигать руками, а шимпанзе с трепетом внимали тайным священным знакам священного языка жестов.
Убийств действительно больше не было. И я думаю, не будет. Возможно, через какое-то время наши шимпанзе потеряют интерес к религии и займутся чем-нибудь еще. Но пока все остается по-прежнему. Церемонии продолжаются и становятся день ото дня сложнее. У нас уже тома уникальных наблюдений. Бог смотрит на все это с небес и довольно улыбается. А Лео с гордостью носит свои папские атрибуты и раздает в святых кущах благословения прихожанам.
Роберт Силверберг Пастырь
Сборник "Иное небо". Пер. - А. Корженевский. - _
Случилось это в начале прошлого месяца. Мы с Венделмансом работали в обезьяньем заповеднике, и вдруг он сказал:
- Кажется, я сейчас потеряю сознание.
Стоял май, и утро действительно выдалось жаркое, но Венделманс никогда не обращал внимания на жару, и я просто не помню, чтобы погода его вообще когданибудь беспокоила. В тот момент я "разговаривал" с Лео, Мимси и дочерью Мимси, Маффин, поэтому никак не отреагировал на сказанное, хотя в памяти что-то отложилось. Если часто и подолгу общаешься на языке жестов а именно этим мы и занимаемся в рамках проекта, - иногда бывает нелегко сразу переключиться на обычную речь.
Но когда Лео несколько раз подряд показал мне знак "тревога", я обернулся и увидел, что Венделманс стоит в траве на четвереньках. Лицо его побелело, дышал он с трудом, на лбу выступили капли пота. Несколько других менее восприимчивых и понятливых шимпанзе решили, что это новая игра, и тут же принялись имитировать Венделманса, упираясь кулаками в землю и падая на колени.
- Мне плохо... - проговорил Венделманс.
- Чувствую себя... ужасно...
Я позвал на помощь, и Гонцо с Конгом приподняли его за руки. Весил Венделманс прилично, но мы все же сумели вынести его с территории заповедника и поднять по склону холма к главному корпусу. По дороге он начал жаловаться на боли в позвоночнике и под мышками. Я понял, что плохо ему стало совсем не от перегрева. А через неделю прислали диагноз.

Лейкемия.
Венделмансу назначили химиотерапию и гормональные препараты, а через десять дней он вернулся к работе и бодро рассказывал всем подряд:
- Они остановили развитие болезни, и все уже проходит. Мне еще жить лет десять или двадцать, а может, и больше. Так что теперь я смогу продолжить свою работу.
Но он сильно похудел, лицо стало бледным, руки дрожали. В его присутствии все вели себя как-то испуганно и настороженно. Может быть, ему удавалось обманывать себя - хотя в этом я тоже сомневаюсь, - но никак не нас: его воспринимали как олицетворенное Memento mori, как ходячее напоминание о смерти. В том, что большинство людей считают, будто ученые относятся к подобным вещам гораздо проще, я склонен обвинять Голливуд.
Могу сказать вам, что это совсем не легко - работать бок о бок с умирающим человеком или даже с женой умирающего человека: в испуганном взгляде Джуди Венделманс мы без труда читали всю ту тревогу, все горе, что сам Хэл Венделманс пытался скрывать. Слишком скоро и слишком неожиданно судьба отбирала у нее любимого мужа, даже не отпустив времени, чтобы привыкнуть к этой потере, и поэтому ее боль ощущалась всеми и постоянно. А то, как умирал Венделманс, тоже никого не могло оставить равнодушным: всегда такой здоровый, крепкий, подвижный гигант, словно сошедший со страниц романа Рабле, в какое-то неуловимое мгновение вдруг превратился в тень. "Перст господень, - сказал Дейв Йост. - Зевс только шевельнул пальцем, и Хэл тут же сморщился, как целлофан в горящем камине". Венделмансу не было еще и сорока.
Шимпанзе тоже что-то подозревали.
Некоторые из них - например, Лео и Рамона - это уже пятое поколение, владеющее языком жестов. Селекция, направленная на развитие интеллекта, сделала свое дело, и они довольно хорошо разбираются в тонкостях и нюансах человеческого поведения. "Почти как люди", - часто говорят посетители заповедника. Нам это сравнение не особенно нравится, потому что самое главное здесь как раз то, что шимпанзе совсем не люди, что они особый вид разумных существ. Но я понимаю, что имеют в виду посетители. Самые сообразительные из наших питомцев сразу заметили что-то неладное и принялись обсуждать Венделманса. "Большой человек - гнилой банан", сказала Рамона, обращаясь к Мимси, когда я был неподалеку. "Он становится пустой", - сказал Лео уже мне, увидев бредущего мимо Венделманса.
Метафоры, которыми они пользуются, никогда не перестают меня удивлять.
Гонцо спросил Венделманса напрямик: "Ты скоро уходишь?"
"Уходить" вовсе не означает у шимпанзе "умирать". В представлении наших питомцев люди вообще не умирают. Вот шимпанзе - другое дело. А люди уходят. Такое представление сложилось у них с самого начала. Никто этого специально не оговаривал, но подобные правила игры обычно устанавливаются сами собой. Первым из научной группы погиб в автомобильной катастрофе Роджер Никсон. Это случилось еще в начале эксперимента, задолго до того, как я подключился к работе, и, очевидно, никто просто не захотел волновать или запутывать шимпанзе объяснениями. Позже, когда я проработал тут два или три года, из-за аварии на горном подъемнике погиб Тим Липпингер, и снова нам показалось проще не углубляться в детали. А когда четыре года назад разбился на вертолете Уилл Бехстейн, такая политика стала уже правилом: мы специально делали вид, что относимся к его исчезновению так, словно он не умер, а ушел от нас, например, на заслуженный отдых. Шимпанзе конечно же знают, что такое смерть. И, как свидетельствует вопрос Гонцо, даже могут связать это понятие с понятием "уходить". Но если это так, они наверняка видят кончину человека как нечто совершенно отличное от смерти шимпанзе. Как переход в какое-то иное состояние, вознесение на огненной колеснице. Йост полагает, что у них вообще нет представления о человеческой смерти, а потому они считают нас бессмертными, то есть богами.
Венделманс больше не притворяется здоровым. Лейкемия заметно обострилась, и он тает буквально на глазах. Поначалу он еще пытался делать вид, будто ничего страшного не происходит, но потом все-таки признал неизбежное, хотя этот шаг сделал его мрачным и озлобленным. Прошло всего четыре недели с того момента, как болезнь проявила себя впервые, но через какое-то время ему придется лечь в больницу.
Он хочет рассказать шимпанзе, что скоро умрет.
- Но они не знают, что люди могут умирать, - сказал Йост.

- Тогда пора им узнать, - огрызнулся Венделманс. - Зачем самим добавлять к этой куче мифологического дерьма? Зачем мы позволяем им думать о нас как о богах? Надо сказать им, что я умру точно так же, как умер старый Эгберт, как умерли Салами и Мортимер.
- Но они умерли естественной смертью, - возразила Джейн Мортон.
- А я, по-твоему, умираю неестественной?
Она покраснела и заерзала.
- Я имею в виду, от старости. Их жизненные циклы безусловно и однозначно подошли к концу, они умерли, и все остальные шимпанзе поняли это. А ты... - Джейн запнулась.
- А я умираю чудовищной, жуткой смертью, едва дожив до середины отпущенного мне срока, - закончил Венделманс.
Фраза далась ему нелегко, однако усилием воли он все же справился с собой. Но тут расплакалась Джейн, и получилась довольно неприятная сцена.
Положение спас Венделманс.
- Возможность узнать, - продолжил он, - как шимпанзе отреагируют на вынужденную переоценку представлений о человеке, будет иметь большое философское значение для нашего проекта. До сих пор мы избегали подобных осложнений, хотя уже были ситуации, когда мы могли бы помочь им понять природу человеческой смертности. И я предлагаю использовать меня в качестве примера, демонстрирующего, что и люди, и шимпанзе подчиняются одним и тем же естественным законам. Необходимо дать им понять, что мы вовсе не боги.
- И тем самым внушить им, - сказал Йост, - что существуют капризные и непредсказуемые боги, для которых мы значим меньше, чем шимпанзе?
Венделманс пожал плечами.
- Им вовсе не обязательно знать обо всем этом. Но, на мой взгляд, давно пора понять, кто мы такие. Да и нам самим пора узнать, как много они уже понимают. Давайте воспользуемся моей смертью, чтобы прояснить этот вопрос.
Они впервые находятся рядом с человеком, который умирает прямо у них на глазах. Во всех остальных случаях наши сотрудники погибали вне заповедника.
- Хэл, - спросил Берт Кристенсен, - ты им что-нибудь уже говорил о...
- Нет, - ответил Венделманс. - Конечно нет. Ни слова. Но я вижу, что они обсуждают меня между собой. Они знают.
Споры затянулись до ночи. Нам необходимо было продумать все вопросы очень тщательно, потому что любые перемены в метафизических представлениях наших питомцев могли вызвать далеко идущие последствия. Шимпанзе жили в замкнутом окружении десятки лет, и созданная ими культура явилась продуктом тех представлений, которые мы сами сочли необходимым передать им. Разумеется, все это они пропустили через себя, через свое обезьянье естество, и добавили туда те наши представления о себе и о них, что мы передали им уже невольно. Любой понятийный материал радикального характера, который мы внушаем шимпанзе, должен быть тщательно взвешен, поскольку его воздействие необратимо и те, кто будет работать над проектом позже, не простят нам глупых ошибок и непродуманных экспериментов.
Основная задача проекта состояла в наблюдении за сообществом разумных приматов на протяжении нескольких человеческих жизней и в изучении изменений их интеллекта по мере роста лингвистических способностей, поэтому мы постоянно должны были заботиться о том, чтобы они открывали для себя что-то новое. Но подбросив им нечто такое, с чем они по своим умственным способностям еще не в состоянии справиться, мы могли бы просто запороть эксперимент.
С другой стороны, Венделманс умирал сейчас, и нам представлялась драматическая возможность передать шимпанзе концепцию человеческой смертности. Времени, чтобы этой возможностью воспользоваться, оставалось от силы недели две, а другого такого случая пришлось бы ждать, возможно, годы.
- Что вас так беспокоит? - требовал ответа Венделманс.
- Ты боишься смерти, Хэл? - спросил Йост.

- Она злит меня, но я не боюсь умирать. Просто очень многое хотелось еще сделать, а я уже не успею... Почему ты спрашиваешь?
- Потому что, насколько мы знаем, шимпанзе считают смерть - их смерть всего лишь частью большого жизненного цикла. Как тьму, сменяющую свет в конце дня. А вот смерть человека станет для них шокирующим откровением, и, если они уловят хотя бы тень твоего страха или озлобления, кто знает, какой импульс это даст их образу мышления?
- Вот именно. Кто знает? Я предлагаю вам шанс узнать.
В итоге нам пришлось голосовать, и решение о том, что Хэл Венделманс может поделиться с шимпанзе новостью о своей близкой кончине, победило с очень небольшим преимуществом. Почти у всех у нас были свои сомнения. Но Венделманс явно решил умереть с пользой, со смыслом. Смотреть своей судьбе в лицо он мог, только отдав ее в дар эксперименту. И я думаю, большинство из нас проголосовало за идею Венделманса главным образом из сострадания.
Распорядок работы мы перекроили так, чтобы выделить Венделмансу побольше времени для общения с нашими подопечными. Нас было десять, их пятьдесят. Каждый из нас занимался своей особой областью исследований теорией чисел, синтаксическими нововведениями, метафизическими представлениями шимпанзе, семиотикой, использованием орудий труда и так далее, и все мы работали с отобранными для этих целей шимпанзе, разумеется, учитывая изменяющиеся внутриплеменные связи между отдельными особями. Однако в данном случае все согласились, что Венделманс должен предложить свои откровения нашим альфа-интеллектуалам - Лео, Рамоне, Гримски, Алисе и Аттиле, для чего их необходимо было освободить на время от всех других мероприятий. Лео, например, в те дни занимался с Бет Ранкин обсуждением концепции времен года. Но поскольку Лео играл в задуманном опыте ключевую роль, Бет более или менее добровольно передала отведенные ей на Лео часы в распоряжение Венделманса. Мы уже давно поняли, что любую важную новость нужно сообщать сначала альфам, а они в свою очередь передадут ее остальным. Смышленый шимпанзе знает, как обучать своих менее способных собратьев, гораздо лучше самого умного человека.
На следующее утро Хэл и Джуди отвели Лео, Рамону и Аттилу в сторону и довольно долго с ними беседовали. Я был занят с Гонцо, Мимси, Маффин и Чампом в другом конце заповедника, но время от времени поглядывал в их сторону, пытаясь понять, что там происходит. Хэл Венделманс сиял, как Моисей, только что спустившийся с горы после беседы с господом. Джуди тоже старалась, но ее горе то и дело прорывалось наружу: один раз я заметил, как она отвернулась от шимпанзе и закусила костяшки пальцев, словно таким образом ей удавалось удерживать горе в себе.
После этого в дубовой роще состоялся длительный разговор между Лео и Гримски. Йост и Чарли Дамиано наблюдали за ними в бинокли, но поняли не особенно много. В разговоре между собой шимпанзе пользуются слегка модифицированными жестами, гораздо менее точными, чем те, какими говорят с нами. Мы до сих пор не знаем, означает ли это, что шимпанзе создали свой "внутренний" язык именно для таких случаев, когда не хотят, чтобы мы их понимали, или это просто свидетельство того, что наши питомцы полагаются на дополнительные незнаковые способы общения. Как бы там ни было, мы с трудом понимаем язык жестов, которым они пользуются, общаясь друг с другом, особенно если разговаривают альфы. Кроме того, Лео и Гримски то и дело скрывались за стволами деревьев, словно знали, что мы наблюдаем, и действительно хотели сохранить содержание разговора в тайне от нас. Чуть позже, днем, точно так же встретились Рамона и Алиса, и теперь все пятеро наших интеллектуалов, очевидно, уже познакомились с откровениями Венделманса.
Затем новости просочились и к другим шимпанзе. Увидеть, как происходит передача новой концепции, мы так и не смогли, но заметили, что на следующий день шимпанзе стали проявлять к Венделмансу гораздо больше внимания. Когда он передвигался по заповеднику, медленно и с заметным усилием, его сразу же обступали небольшие группы. Гонцо и Чамп, которые прежде непрерывно ссорились, вдруг замирали рядом и подолгу не сводили с Венделманса внимательного взгляда. Обычно стеснительная Чикори вдруг завела с ним разговор. О созревающих в саду яблоках, как сообщил потом Венделманс. Шем и Шон, младшие двойняшки Анны-Ливии, взобрались по одежде и уселись у него на плечах.
- Они хотят узнать, что представляет собой умирающий бог, - тихо сказал Йост.
- А посмотри вон туда, - посоветовала Джейн Мортон.
У Джуди Венделманс тоже появилась компания: Мимси, Маффин, Клавдий, Бастер и Конг. Они словно зачарованные смотрели на нее широченными глазами, открыв при этом рты и пуская в задумчивости слюну.

- Они, наверно, думают, что Джуди тоже умирает? - предположила Бет.
Йост покачал головой.
- Скорее всего нет. Им хорошо известно, что физически она в полном порядке. Но они чувствуют ее грусть, ее мысли о смерти.
- Есть ли у нас основания полагать, что шимпанзе знают о семейном союзе Хэла и Джуди? - спросил Кристенсен.
- Это не имеет значения, - сказал Йост. - Они просто видят, что Джуди расстроена. И это интересует их, даже если они не могут понять, почему Джуди расстраивается больше других.
- Еще одна загадка. - Я указал на лужайку, где, стоя в гордом одиночестве, размышлял о чем-то Гримски.
Гримски - самый старый наш шимпанзе, уже седой и лысеющий. Наш мыслитель. Он участвовал в проекте чуть ли не с начала - более тридцати лет, и за это время мало что ускользнуло от его внимания.
Еще дальше от нас, слева, точно так же размышляя в одиночестве, стоял под большим буком Лео. Ему двадцать. Альфа, самый сильный самец в поселении. Умом он тоже намного опередил всех своих соплеменников. Вид этих двоих, углубившихся в какие-то свои размышления и застывших каждый в своей изолированной зоне, словно стражники или статуи острова Пасхи, производил весьма странное впечатление.
- Философы, - пробормотал Йост.
Вчера Венделманс вернулся в больницу насовсем. Перед отъездом он попрощался со всеми пятьюдесятью шимпанзе, даже с детенышами. Последняя неделя его особенно изменила; вместо человека осталась лишь слабая выцветшая тень. Джуди сказала, что, возможно, он протянет еще несколько недель.
Сама она тоже уехала и вернется, наверно, только после смерти Хэла.
Интересно, что подумают шимпанзе о ее "уходе" и последующем возвращении?
Джуди сказала, что Лео уже спрашивал, не умирает ли и она тоже.
Возможно, теперь все вернется здесь на круги своя.
- Ты заметил, что последнее время они втискивают понятие "смерть" буквально в любой разговор? - спросил меня Кристенсен сегодня утром.
Я кивнул.
- Вчера Мимси спросила меня, умирает ли луна, когда встает солнце, и умирает ли солнце, когда появляется луна. Мне это показалось такой тривиальной примитивной метафорой, что сначала я даже не понял, в чем тут дело. Но Мимси слишком молода, чтобы так свободно пользоваться метафорами, да и не особенно сообразительна. Должно быть, старшие шимпанзе часто обсуждают смерть, и что-то доходит до всех остальных.
- Мы с Чикори занимались вычитанием, - добавил Кристенсен, - она знаками передала мне фразу: "Берешь пять, смерть двух, остается три". А позже воспользовалась глаголом: "Берешь три, умирает один, остается два".
У всех остальных происходило нечто похожее. Но никто из шимпанзе не говорил о Венделмансе или о том, что должно с ним случиться. И никто из них не задавал вопросов о смерти в открытую. Насколько мы могли судить, весь этот комплекс понятий сместился у них в область метафорических изысканий, что само по себе уже свидетельствует об одержимости навязчивой идеей. Как большинство одержимых, они пытались скрыть то, что волнует их сильнее всего, и, очевидно, думали, что это им неплохо удается. Не их вина, что мы способны догадаться об их мыслях. В конце концов - и нам иногда приходилось напоминать себе об этом - они всего лишь шимпанзе.
Они начали проводить в дальнем конце дубовой рощи, где протекает небольшой ручей, какие-то сходки. Говорят в основном Лео и Гримски, а остальные собираются вокруг и сидят очень тихо, внимая им. Участвуют в каждом из таких собраний от десяти до двадцати шимпанзе. Нам не удалось узнать, что они обсуждают, но мы, разумеется, можем догадаться. Когда кто-то из нас приближается, шимпанзе тут же разбиваются на несколько отдельных групп и принимают совершенно невинный вид. "Мы просто так, босс, погулять вышли".

Чарли Дамиано хочет установить в роще аппаратуру для слежки. Но как можно подслушать группу существ, если они разговаривают только на языке жестов? Камеру спрятать гораздо труднее, чем микрофон.
Мы пытаемся наблюдать за ними в бинокли, но то немногое, что удается заметить и понять, только прибавляет нам вопросов. Знаки "внутреннего" языка, которыми они пользуются на своих сходках, стали еще более запутанными и невразумительными. Словно они говорят, прибегая к какой-то варварской латыни, или речь их полна двусмысленностей, или у них выработался какой-то новый вариант "внутреннего" языка.
Завтра прибудут двое специалистов, которые должны установить в роще телекамеры.
Вчера вечером умер Венделманс. По словам Джуди, которая звонила Дейву Йосту, он не сильно страдал и скончался спокойно. Сразу после завтрака мы сообщили об этом нашим альфам. Никаких эвфемизмов, голый факт. Рамона заскулила, и вид у нее стал такой, словно она вот-вот заплачет. Но она оказалась единственной, кто не сдержал своих чувств. Лео долго и внимательно смотрел на меня - я почти уверен, с состраданием, - потом подошел и крепко обнял. Гримски отступил в сторону и принялся разговаривать сам с собой на новом языке жестов.
Последний раз шимпанзе собирались неделю назад, а теперь снова возобновили сходки в дубовой роще.
Камеры давно установлены. Даже если мы не сумеем расшифровать новые знаки сразу, можно будет записать их на ленту, а позже сколько угодно анализировать с помощью компьютера. Пока не поймем.
Мы уже просмотрели первые записи сходки в дубовой роще, но я бы не сказал, что они что-то прояснили.
Прежде всего, шимпанзе сразу вывели из строя две камеры. Аттила заметил их и послал Гонцо с Клавдием сорвать. Остальные, к счастью, остались незамеченными, но то ли случайно, то ли умышленно шимпанзе расположились так, что ни одна камера не давала хорошего ракурса. Нам удалось записать несколько фрагментов из речи Лео и обмен репликами между Алисой и Анной-Ливией. Пользовались они стандартными и новыми жестами, но мы не знали контекста, и разговор показался нам бессвязным и невразумительным.
Случайно встречающиеся символы типа "рубашка", "шляпа", "человек",
"перемена" и "банановая мушка" были густо пересыпаны знаками, не поддающимися расшифровке. Все это означало что-то вполне конкретное, но никто не мог догадаться, что именно. Ни ссылок на Хэла Венделманса, ни прямых упоминаний о смерти мы не заметили. Возможно, мы обманываемся насчет важности происходящего. Но возможно, и нет. Кое-какие новые знаки нам удалось зафиксировать, и днем я спросил Рамону, что означает один из них. Она засуетилась, заскулила, явно испытывая неловкость, что в общем-то было понятно: я задал ей сложную абстрактную задачу - дать определение.
Рамона беспокойно вертелась и посматривала по сторонам, потом наконец отыскала взглядом Лео и изобразила знак, о котором я спрашивал. Лео тут же приблизился, оттолкнул ее в сторону и начал рассказывать мне, какой я умный, хороший и добрый. Возможно, он среди них гений, но гений у шимпанзе - это все-таки шимпанзе, и я сказал ему, что меня все эти льстивые речи не обманывают. Затем спросил, что означает новый знак.
- Прыгнуть-вверх-вернуться-снова, - изобразил Лео.
Простая фраза, обозначающая веселые развлечения шимпанзе? Так я поначалу и думал. К такому же выводу пришли мои коллеги. Но Дейв Йост засомневался.
- Почему тогда уходила от ответа Рамона?
- Не так-то легко дать определение, - сказала Бет Ранкин.
- Но Рамона одна из самых сообразительных. Она на это способна.
Особенно если знак может быть передан четырьмя другими уже устоявшимися символами, как показал Лео.
- Что ты имеешь в виду, Дейв? - спросил я.
- Возможно, "прыгнуть-вверх-вернуться-снова" и означает какую-нибудь их игру, - сказал Йост, - но с таким же успехом это может быть эсхатологическим термином, священным знаком, краткой метафорой, описывающей смерть и воскрешение. Вы не согласны?

Майк Фалкенберг насмешливо фыркнул.
- Боже, Дейв, надо же так вывернуть все наизнанку!
- Но ты все-таки подумай.
- Полагаю, ты впадаешь в крайность, приписывая их символам слишком глубокое- Мне думается, что сейчас у них идет процесс формирования религии, ответил Йост.
Возможно ли такое?
Иногда, как заметил Майк, при работе с шимпанзе мы действительно теряем ощущение реальности, переоценивая порой их умственные способности. Но я думаю, что столь же часто мы их недооцениваем.
Прыгнуть-вверх-вернуться-снова.
Да уж. Тайные священные речи? Теология у шимпанзе? Вера в загробную жизнь? Религия?
Они знают, что у людей существует целый комплекс ритуалов и верований, который называется религией, хотя трудно сказать, как много они из всего этого понимают. Концепцию религии преподнес им уже довольно давно Дейв Йост во время метафизических дискуссий с Лео и другими альфами. Для простоты он предложил им иерархическое устройство мира, которое начиналось с бога. Ниже шли люди, потом шимпанзе, потом собаки, кошки и так далее до лягушек и насекомых. Что-то вроде великой цепочки жизни, упрощенной для понимания шимпанзе. Они, разумеется, уже видели насекомых, лягушек, кошек и собак, поэтому захотели, чтобы Дейв показал им бога. Ему пришлось объяснить, что бог неосязаем, недоступен и живет высоко наверху, хотя его естество пронизывает весь окружающий мир. Сомневаюсь, чтобы они многое поняли. Однако Лео, постоянно поражающий нас своим умом, захотел узнать, как мы общаемся с богом, если его нет рядом с нами и он не делает знаков.
Йост ответил, что у нас, мол, есть такая штука, которая называется религией и представляет собой методику общения с богом. На этом дискуссия и завершилась.
Теперь мы начали с особым вниманием следить за любыми возможными проявлениями религиозного сознания у наших питомцев. Даже пессимисты - Майк Фалкенберг, Бет и в какой-то степени Чарли Дамиано - отнеслись к этому очень внимательно. Ведь в конечном итоге одна из глобальных задач проекта состояла в том, чтобы понять, каким образом первые представители семейства гоминид сумели преодолеть интеллектуальную границу, которая, как принято думать, отделяет животных от людей. У нас нет возможности воссоздать условия для изучения австралопитеков, но мы можем наблюдать, как группа шимпанзе, наделенных своего рода даром речи, строит некое подобие первобытного человеческого общества, и это наиболее доступное нам приближение к путешествию назад во времени. Мы с Йостом считаем - и Кристенсен тоже склоняется к этой мысли, - что, позволив шимпанзе увидеть, как их боги, то есть мы, могут быть повержены и уничтожены еще более могучими существами, мы невольно зародили в их сознании понятие божества как таинственной силы, которой нужно поклоняться.
Доказательств пока немного. Внимание, которое они уделяли Хэлу и Джуди; появившаяся у Лео и Гримски привычка подолгу размышлять в уединении; большие сходки в роще; резко участившиеся случаи использования модифицированного языка жестов в разговорах между собой; потенциальное эсхатологическое содержание, подмеченное нами в знаке, который Лео перевел как "прыгнуть-вверх-вернутьсяснова". Вот, пожалуй, и все. Для тех из нас, кто согласен считать такой набор фактов адекватной основой религии, это достаточно убедительно. Остальным же наши доводы кажутся либо выдумкой, либо просто цепочкой совпадений. Основная проблема заключается в том, что мы имеем дело с разумом, отличным от человеческого, и должны быть предельно внимательны, чтобы наши собственные логические построения не заслоняли реальных фактов. Мы никогда не уверены до конца, насколько та система ценностей, которой мы пытаемся оперировать, близка к системе ценностей шимпанзе. А присущая грамматике жестов неоднозначность усложняет проблему еще больше. Возьмите, например, символ "банановая мушка", который использовал Лео в своей речи - или проповеди? - во время сходки в роще, и вспомните, что Рамона назвала больного Венделманса "гнилым бананом". Если учесть, что знак "мушка" может быть использован и в качестве глагола "летать", фразу "банан улетает" вполне можно счесть метафорой, описывающей вознесение Венделманса на небеса. Если же это существительное, тогда Лео, возможно, имел в виду обыкновенную мухудрозофилу, которая кормится гниющими плодами, и фраза опять-таки может служить метафорой для разложения плоти после смерти. Хотя в данном случае Лео мог просто излагать свои мысли относительно санитарного состояния нашей мусорной свалки.

Мы договорились оставить наших питомцев на какое-то время в покое и ни о чем не спрашивать напрямую. Принцип Гейзенберга - одно из основных здешних правил: слишком легко наблюдатель может повлиять на наблюдаемое явление. Поэтому для получения новых данных нам приходится использовать только самые деликатные методы. Разумеется, даже наше присутствие среди шимпанзе оказывает на них определенное влияние, но мы как можем стараемся его уменьшить, избегая наводящих вопросов и молча наблюдая за происходящим.
Сегодня сразу два необычных явления. По отдельности они были бы любопытны, но не более. А вот если посмотреть на каждое из них с учетом другого, они предстают в совершенно ином свете.
Первое, что мы все заметили, это значительное усиление вокализации шимпанзе. Известно, что в естественных условиях они пользуются своего рода рудиментарным языком: приветственные и воинственные крики, возгласы удовлетворения, означающие "мне нравится вкус вот этого", территориальные заявки самцов, которые тоже подаются голосом, и тому подобное. Ничего особенно сложного, и качественно такая "речь" ненамного отличается от звуков, издаваемых птицами или собаками. Помимо этого шимпанзе располагают довольно богатым "бессловесным" языком, словарь которого включает в себя жесты и гримасы. Но до начала первых экспериментов с использованием человеческих жестов несколько десятилетий назад никто не подозревал, что они обладают такими богатыми лингвистическими способностями. Здесь, на нашей исследовательской станции, шимпанзе практически всегда общаются при помощи жестов, как их обучали несколько поколений подряд и как они сами учат своих младенцев. К визгам и крикам они прибегают только в самых простых ситуациях. Работая среди шимпанзе, мы тоже разговариваем друг с другом по большей части жестами, и даже на рабочих совещаниях, где присутствуют только люди, мы в силу многолетней привычки нередко пользуемся жестами столь же активно, как и речью. Но ни с того ни с сего шимпанзе вдруг начали общаться друг с другом с помощью звуков. Странных, незнакомых звуков, напоминающих, можно сказать, дикую, неуклюжую имитацию человеческой речи. Разумеется, понять мы ничего не могли. Ведь голосовые связки шимпанзе просто не способны воспроизводить фонемы, которыми пользуется человек. Но эти новые вскрики и вымученные обрывки звуков, без сомнения, были попытками имитировать человеческую речь. Когда мы просматривали пленку, отснятую во время сходки в дубовой роще, Дамиано первым заметил и показал нам фрагмент записи, где Аттила пальцами выгибал губы, явно стараясь добиться звучания, на которое способен голос человека.
К чему бы это?
Второе необычное явление заключалось в том, что Лео начал носить рубашку и шляпу. В самом этом факте нет ничего примечательного: хотя мы и не поощряем здесь подобной антропоморфизации, многие наши питомцы в разное время проявляли интерес к тем или иным предметам одежды, выпрашивали их у владельцев и носили по нескольку дней или даже недель. Но в данном случае новизна заключалась в том, что и рубашка, и шляпа принадлежали раньше Хэлу Венделмансу, и Лео надевал их только во время сходок в дубовой роще, которую Дейв Йост с некоторых пор стал называть "святыми кущами". Одежду Лео нашел в стоящем за огородом сарае с инструментом. Рубашка велика ему размеров на десять, поскольку Венделманс обладал завидной комплекцией, но Лео накидывает ее на плечи, завязывает рукава на груди и носит словно мантию.
Как нам все это расценивать?
Джейн у нас специалист по речевым процессам шимпанзе, и сегодня вечером во время совещания она сказала:
- Мне кажется, они пытаются копировать ритмику человеческой речи, хотя сами звуки воспроизвести не могут. Они играют в людей.
- Или говорят языком богов, - добавил Дейв Йост.
- Что ты имеешь в виду? - спросила Джейн.
- Шимпанзе разговаривают руками. Люди, когда говорят с шимпанзе, тоже, но между собой мы общаемся голосом. Люди для них - как боги, не забывайте.
И способность говорить подобно богам - один из способов уподобиться им, приобрести божественные атрибуты.
- Чушь какая-то, - сказала Джейн. - Я не представляю себе...
- Ношение человеческой одежды! - перебил ее я, возбужденно вступая в разговор. - Это тоже приобретение божественных атрибутов в самом буквальном смысле. Особенно если одежда... -...принадлежала Хэлу Венделмансу, - закончил за меня Кристенсен.

- Умершему божеству, - сказал Йост.
Все ошарашенно посмотрели друг на друга.
Чарли Дамиано, выступавший обычно в роли скептика, удивленно спросил:
- Дейв, ты хочешь сказать, что Лео у них вроде священника и это его ритуальный наряд?
- Не просто священника, - ответил Йост. - Священника высшего ранга, я думаю. Папы. У шимпанзе появился папа.
Гримски за последнее время здорово сдал, причем как-то сразу, неожиданно. Вчера мы заметили, как он в одиночестве медленно пересек лужайку и пошел дальше, обходя территорию заповедника. Шимпанзе добрел до самого пруда с небольшим водопадом, затем приковылял, вышагивая тяжело и немного торжественно, к месту сбора шимпанзе в дальнем конце рощи. Сегодня он тихо сидел у ручья, время от времени раскачиваясь вперед-назад и обмакивая ноги в воду. Проверив нашу картотеку, я обнаружил, что ему сорок три года - для шимпанзе это уже немало, хотя известно, что некоторые из них живут до пятидесяти лет и больше. Майк хотел отвести его в стационар, но потом мы подумали: если он собрался умирать - а по всему было заметно, что так оно и есть, - пусть у него будет возможность завершить жизнь с достоинством и так, как ему самому хочется. Джейн отправилась в рощу с визитом и сообщила, что никаких явных признаков заболевания у него не нашла. Просто годы совсем иссушили Гримски, и час его был уже близок.
При мысли о нем у меня возникает ощущение огромной утраты, потому что Гримски - это острый ум, поразительная память, изобретательность и вдумчивость. Долгие годы он был единственным самцом-альфой, но десять лет назад, когда достиг зрелости Лео, Гримски без всякого сопротивления уступил ему власть. За сморщенным его лбом покоится, должно быть, настоящая сокровищница тонких и удивительных прозрений, концепций и догадок, о которых мы, возможно, даже не подозреваем. И очень скоро все это исчезнет. Остается только надеяться, что он сумел передать свою мудрость Лео, Аттиле, Алисе и Рамоне.
Сегодня еще одна новость: ритуальная раздача мяса. Мясо не играет в диете шимпанзе большой роли, но они его любят, и, сколько я помню, среда всегда была у нас мясным днем, когда мы выдавали им говядину на ребрах, или куски баранины, или еще что-нибудь в таком же духе. Процедура дележки сразу выдает дикую наследственность шимпанзе: первыми, пока остальные смотрят, наедаются самцыальфы, затем просят и получают свою долю более слабые самцы, и лишь после этого набрасываются на остатки самки и молодняк. Сегодня у нас мясной день. Лео, как обычно, урвал себе первый кусок, но дальше произошла совершенно удивительная вещь. Он позволил поесть Аттиле, после чего велел ему предложить кусок Гримски. Тот совсем уже ослабел и отпихнул мясо в сторону. Затем Лео надел шляпу Венделманса и принялся раздавать небольшие куски всем остальным. Шимпанзе подходили к нему один за другим, сохраняя установленный иерархический порядок, и исполняли обычную просительную пантомиму, прикладывая руку к подбородку ладонью вверх, после чего Лео вручал каждому полоску мяса.
- Как святое причастие, - пробормотал Чарли Дамиано. - И Лео служит у них мессу.
Если наши предположения хоть в чем-то верны, то у нас тут появилась настоящая религия, очевидно, разработанная Гримски под началом Лео. И выцветшая синяя рабочая шляпа Хэла Венделманса служит им тиарой папы.
Бет Ранкин разбудила меня рано утром.
- Идем скорее. Они что-то очень странное проделывают со стариком Гримски.
Я мгновенно вскочил и оделся. Теперь у нас постоянно действующая кабельная система, которая позволяет видеть, что происходит в дубовой роще. Все мы собрались перед экраном. Гримски с закрытыми глазами и почти неподвижно стоял на коленях у самой воды спиной к ручью. Лео в шляпе с торжественным видом завязывал на плечах Гримски рубашку Венделманса.
Вокруг них расселись на корточках больше десятка взрослых шимпанзе.
- Что происходит? - спросил Берт Кристенсен. - Лео делает из Гримски папского ассистента?
- Думаю, Лео напутствует его перед кончиной, - сказал я.
А что еще это могло быть? Лео в своем священном головном уборе довольно долго говорил, вовсю используя новые жесты - язык священнодействия, ставший у шимпанзе своего рода эквивалентом латыни, иврита или санскрита, - и пока тянулось выступление, конгрегация периодически откликалась всплесками, как мне показалось, одобрения, выражаемого то жестикуляцией, то невразумительными псевдочеловеческими звуками, которые Дейв Йост считал подобием голоса богов. Гримски все это время сидел молча, отрешенно. Лишь изредка кивал, бормотал чтото и легонько постукивал себя по плечам - тоже новый жест, значения которого мы не знали. Церемония продолжалась больше часа. Затем Гримски вдруг рухнул лицом вперед. Конг с Чампом подхватили его под руки и аккуратно уложили на землю.

Две, три, пять минут все шимпанзе сидели неподвижно. Наконец Лео подошел к Гримски, снял шляпу и положил ее рядом. Потом очень осторожно развязал на Гримски рубашку. Тот не шевельнулся. Лео накинул рубашку себе на плечи и снова напялил шляпу, затем повернулся к наблюдающим за ним собратьям и изрек, используя старые абсолютно понятные нам жесты:
- Теперь Гримски будет человек.
Всех нас это буквально потрясло. Кто-то всхлипнул. Мы переглядывались, но никто не проронил ни слова.
Похоронная церемония тем временем, по-видимому, завершилась, и шимпанзе стали расходиться. Лео тоже побрел прочь. Шляпу он небрежно держал в одной руке, другой волочил по земле рубашку. Вскоре у ручья остался только Гримски. Мы выждали минут десять и отправились к роще. Казалось, Гримски мирно спит, но он действительно был мертв, и нам пришлось забрать его с собой. Весил он совсем мало, и мы с Бертом отнесли тело в лабораторный корпус для вскрытия.
Через несколько часов небо потемнело, и над северными холмами сверкнула молния. Почти сразу же загрохотал гром и хлынул дождь. Джейн показала рукой в сторону лужайки, и мы увидели, что все самцы исполняют какой-то странный гротескный танец. Они ревели, раскачивались, топали ногами, колотили руками по стволам деревьев, обрывали ветви и хлестали ими по земле. Печаль? Ужас? Радость от того, что Гримски перешел в божественное состояние? Никто, конечно, не мог этого объяснить. Никогда раньше мне и в голову не приходило бояться наших питомцев. Я слишком хорошо знал их и относился как к братьям меньшим. Но сейчас они производили действительно устрашающее впечатление. Такую сцену можно было увидеть, наверно, только на заре времен. Гонцо, Конг, Аттила, Чамп, Бастер, Клавдий и сам папа Лео - все они, несмотря на бешеный ливень, как одержимые продолжали отплясывать свой непостижимый ритуальный танец.
Гроза кончилась так же неожиданно, как и началась, Дождь переместился на юг, а плясуны, крадучись, удалились в рощу, где каждый влез на свое любимое дерево. К полудню снова стало тепло и солнечно, как будто ничего особенного у нас не произошло.
Спустя два дня после смерти Гримски меня снова разбудили рано утром. На этот раз Майк Фалкенберг. Он тряхнул меня за плечо и заорал, чтобы я просыпался, а когда я сел, хлопая глазами, в постели, сказал:
- Чикори мертва! Я сегодня встал пораньше, хотел прогуляться, и нашел ее неподалеку от того места, где умер Гримски.
- Чикори? Но ей всего...
- Одиннадцать, двенадцать или что-то около того. Я знаю. Пока Майк будил остальных, я быстро оделся, и мы двинулись к ручью. Чикори лежала на земле, раскинув руки, но это совсем не походило на мирный сон: из уголка рта у нее сбегал запекшийся ручеек крови, в широко раскрытых глазах застыл страх, пальцы скрючились, превратив ладонь в когтистую лапу. На влажной земле вокруг отпечатались многочисленные следы. Я пытался вспомнить, бывали ли в племени шимпанзе убийства, но ничего похожего на память не приходило. Ссоры, да, и затянувшиеся случаи вражды, и время от времени драки, порой довольно жестокие, с серьезными увечьями. Но такого здесь никогда не было.
- Ритуальное убийство, - пробормотал Пост.
- Или, может, жертвоприношение? - предположила Бет Ранкин.
- Что бы это там ни было, - сказал я, - они учатся слишком быстро и проигрывают всю эволюцию религии, включая самые отвратительные ее моменты.
Нужно будет поговорить с Лео.
- Стоит ли? - спросил Йост.
- А почему нет?
- До сих пор мы не вмешивались. И если мы хотим увидеть, чем все это обернется...
- Сегодня ночью, - сказал я, - папа и его кардиналы набросились на молодую добродушную самку шимпанзе и убили ее. Возможно, сейчас они где-нибудь прячутся и готовятся отправить в обезьяний рай Алису, или Рамону, или двойняшек АнныЛивии. Я думаю, мы должны решить, стоят ли наблюдения за эволюцией религии у шимпанзе потерь незаменимых членов этого уникального сообщества. Предлагаю позвать Лео и объяснить ему, что убийство - поступок порочный.

- Он это знает, - сказал Йост. - Должен знать, по крайней мере. У шимпанзе не принято убивать.
- Но Чикори мертва.
- А если они считают это священнодействием? - настаивал Йост.
- Тогда мы по одному потеряем всех наших питомцев и останемся в конце концов с двумя или тремя выжившими святошами. Ты этого хочешь?
Поговорили с Лео. Когда они хотят, шимпанзе умеют хитрить, умеют управлять событиями в собственных интересах, но даже самые умные из них а Лео среди шимпанзе настоящий Эйнштейн - не научились лгать. Когда мы спросили его, где Чикори, он сказал, что Чикори теперь человек. Мне стало немного не по себе. Гримски теперь тоже человек, говорил Лео. Мы спросили, откуда он знает, что они превратились в людей, и Лео ответил:
- Они ушли, куда ушел Венделманс. Когда уходят люди, они становятся богами. Когда уходят шимпанзе, они становятся людьми. Верно?
- Нет, - сказали мы ему.
Доказать шимпанзе несостоятельность его логики не так-то просто. Мы попытались объяснить Лео, что смерть приходит ко всем живым существам, что она естественна и свята, но только бог может решать, когда ей приходить.
Бог, говорили мы, призывает к себе свои созданья по очереди. Бог призвал Хэла, бог призвал Гримски, бог призовет когда-нибудь Лео и всех остальных.
Но он не призывал Чикори. Лео захотел узнать, чем плохо, что Чикори отправилась к богу раньше времени. Разве ей от этого не стало лучше? Нет, сказали мы, это только повредило Чикори. Она была бы гораздо счастливее, если бы жила здесь, с нами, а не отправилась к богу так рано. Похоже, Лео это не убедило. Чикори, сказал он, может теперь говорить слова ртом и носить на ногах ботинки. Он очень завидует Чикори.
Тогда мы сказали, что бог рассердится, если будут умирать другие шимпанзе. И мы тоже рассердимся. Нельзя убивать шимпанзе, твердили мы ему.
Бог хочет от Лео совсем не этого.
- Я говорить с богом, узнать, что он хочет, - ответил Лео.
Сегодня утром мы нашли на берегу пруда мертвого Бастера. По всему было видно, что это еще одно ритуальное убийство. Спокойно выдержав наши взгляды, Лео объяснил: бог приказал, чтобы все шимпанзе стали людьми как можно скорее, а достичь этого можно только опробованным на Чикори и Бастере способом.
Сейчас Лео в изоляторе. Выдачу мяса мы тоже отменили. Йост голосовал по этим двум пунктам против, утверждая, что мы рискуем наделить Лео ореолом религиозного мученика и тем самым укрепить его и без того значительное влияние на остальных шимпанзе. Но эти убийства нужно как-то прекратить.
Лео, конечно, знает, что нам не нравятся его действия. Но если он уверует в справедливость своего пути, никакие наши слова или поступки не смогут его переубедить.
Сегодня звонила Джуди Венделманс. Сказала, что более или менее справилась со своими переживаниями, скучает по работе, скучает без шимпанзе. Как мог осторожно, я рассказал ей, что у нас происходит. Она молчала довольно долго - Чикори была одной из ее любимиц, а горя в это лето ей и без того хватило, - потом наконец сказала:
- Кажется, я знаю, что нужно делать. Прилечу завтра дневным рейсом.
Во второй половине дня мы обнаружили Мимси, убитую так же, как Чикори и Бастер. Лео по-прежнему отбывает наказание в изоляторе - уже третий день, но, очевидно, конгрегация сумела совершить обряд и без своего вожака.
Смерть Мимси сильно меня расстроила, да и не меня одного. Все мы выбиты из колеи, работа буквально валится из рук. Возможно, нам придется разбить устоявшееся сообщество шимпанзе, чтобы спасти их от самих себя. Может быть, мы сумеем разослать их по разным исследовательским центрам - по трое, по пятеро, как получится - и продержать там до тех пор, пока все это не уляжется. Но что будет, если не уляжется? Что будет, если те, кого мы разошлем, обратят всех остальных обезьян в исповедуемую Лео веру?

По прибытии Джуди первым делом попросила выпустить Лео.
- Мне необходимо с ним поговорить, - сказала она.
Мы открыли изолятор, и Лео выбрался наружу, щурясь от яркого света.
Настороженно и немного смущенно он поглядел сначала на меня, затем на Йоста и Джейн, словно пытался угадать, кто из нас будет устраивать ему разнос. Потом взгляд шимпанзе остановился на Джуди. Казалось, он увидел привидение. Издав горлом какой-то глухой хриплый звук, Лео попятился.
Джуди сделала приветственный жест и протянула ему руки. Совершенно потрясенный Лео стоял на месте и мелко вздрагивал. Шимпанзе привыкли, что время от времени мы уезжаем в отпуска и возвращаемся через месяц-другой, но, надо полагать, он совсем не ожидал снова увидеть Джуди. Скорее всего, он решил, что она ушла туда же, куда отправился ее муж, и ее неожиданное появление повергло Лео в крайнее смятение. Очевидно, Джуди все это поняла и тут же воспользовалась ситуацией, прожестикулировав Лео:
- Хэл просил меня поговорить с тобой.
- Говори, говори, говори.
- Пойдем прогуляемся, - предложила Джуди.
Она взяла Лео за руку и повела на территорию заповедника, где они спустились по склону холма и направились в сторону лужайки. Я наблюдал за ними, оставшись наверху: высокая, худощавая женщина и плотный, мускулистый шимпанзе шли рядом, держась за руки. Время от времени они останавливались, чтобы переброситься репликами: несколько знаков Джуди, потом суматошная жестикуляция Лео в ответ; снова Джуди - на этот раз она говорила долго, а Лео, наоборот, ответил что-то совсем краткое; еще один каскад жестов Джуди, и Лео уселся на корточки, дергая стебельки травы и качая головой.
Сначала он долго хлопал себя по локтям, что говорило о его смятении, потом уткнулся в ладонь подбородком, задумался и наконец снова взял Джуди за руку. Отсутствовали они больше часа, но за все это время никто из шимпанзе не решился подойти к ним. Когда Джуди и Лео вернулись к главному корпусу, неторопливо поднявшись по склону холма и по-прежнему держась за руки, глаза у Лео светились, и то же самое можно было сказать про Джуди.
- Теперь все будет в порядке, - сказала Джуди. - Правда, Лео?
- Бог всегда прав, - ответил он.
Джуди сделала знак "можешь идти", и Лео медленно побрел к заповеднику.
Едва он скрылся из виду, Джуди отвернулась от нас, всхлипнула, но потом справилась с собой и попросила чего-нибудь выпить.
- Посланник бога - не самая легкая работа, - произнесла она.
- Что ты ему сказала? - спросил я.
- Сказала, что была в раю, навещала Хэла. Что Хэл постоянно смотрит вниз, на землю, и очень гордится Лео, но его беспокоит, что Лео отправляет к нему слишком много шимпанзе и делает это слишком рано. Сказала, что бог не был готов принять Чикори, Бастера и Мимси, что теперь придется очень долго держать их в специальной кладовой и ждать, пока не наступит их время, а им от этого плохо. Еще я сказала, что Хэл просил передать Лео, чтобы он сам больше не отправлял к нему шимпанзе. Потом подарила ему старые наручные часы Хэла, чтобы он мог надевать их во время службы, и Лео пообещал подчиниться желаниям бога. Вот и все. Подозреваю, что тем самым я добавила к происходящему здесь новый большой пласт мифологии, но надеюсь, вы не осудите меня за это. Думаю, убийств больше не будет. И, пожалуй, я выпила бы еще.
Во второй половине дня мы заметили, что шимпанзе снова собрались у ручья. Лео поднял руку, и в золотой полоске на его тонком волосатом запястье ослепительно блеснуло солнце. Конгрегация отозвалась громкими выкриками на "языке богов" и пустилась в пляс вокруг Лео. Потом Лео надел священную шляпу, накинул на плечи священную рубашку и принялся выразительно двигать руками, а шимпанзе с трепетом внимали тайным священным знакам священного языка жестов.
Убийств действительно больше не было. И я думаю, не будет. Возможно, через какое-то время наши шимпанзе потеряют интерес к религии и займутся чем-нибудь еще. Но пока все остается по-прежнему. Церемонии продолжаются и становятся день ото дня сложнее. У нас уже тома уникальных наблюдений. Бог смотрит на все это с небес и благосклонно улыбается. А Лео с гордостью носит свои папские атрибуты и раздает прихожанам благословения в святых кущах.

Роберт Силверберг Пересадочная станция
Robert Silverberg. Halfway House (1981). Пер. - В. Вебер. - _
Много позже Олфайри понял, что ради жизни надо отдать жизнь. Тогда он просто думал о том, как остаться в живых.
Он был l'uomo dal fuoco in bocca, человек с огнем во рту. Рак жег ему горло. Говорил он с помощью механического имитатора, но опухоль грозила прокрасться в мозг, еще немного - и Франко Олфайри перестал бы существовать. Поэтому он обратился к помощи Провала.
У него были деньги. Именно они позволили ему войти в дверь, соединяющую миры. Деньги, много денег. Те, кто управлял Провалом, ничего не делали из альтруистических побуждений. Каждый раз на то, чтобы открыть Провал, уходило три миллиона киловатт. Этой энергии могло бы хватить довольно большому городу. Но цена не смущала Олфайри. Деньги вряд ли понадобятся ему, если существа на другом конце Провала не вернут его к жизни.
- Встаньте на эту пластину, - буркнул механик. - Поставьте ноги вдоль красной полосы. Возьмитесь за поручень. Вот так. Теперь ждите.
Олфайри повиновался. Давно уже к нему не обращались в повелительном наклонении, но он простил механику его грубость. Для механика Олфайри был лишь куском дорогого мяса, в котором уже завелись черви. Олфайри вгляделся в зеркальный блеск остроносых черных туфель и крепче сжал ворсистый чехол поручня. Он ждал прихода энергетической волны.
Олфайри представлял, что должно произойти. В Милане двадцать лет назад, когда создавалось европейское энергетическое кольцо, он был инженером. Он понимал механизм действия Провала так же хорошо, как... ну, как любой другой инженер, но не математик. Олфайри оставил инженерную деятельность, чтобы основать промышленную империю, которая простерлась от Альп до голубого Средиземноморья. Тем не менее он продолжал интересоваться достижениями техники и гордился тем, что, придя на завод, мог подойти к любому станку и сказать, что делает рабочий.
Олфайри знал, что энергетическая волна на мгновение создаст особое состояние, которое называлось сингулярным, в естественном виде оно встречалось лишь в непосредственной близости от звезд в последние мгновения их жизни. Коллапсирующая звезда, бывшая сверхновая, создает вокруг себя искривление пространства, тоннель в никуда, черную дыру.
Сжимаясь, звезда своими размерами приближается к сфере Шварцшильда, по достижении которой черная дыра поглощает ее. На подходе к критическому диаметру время для умирающей звезды течет гораздо медленней, но ускоряется до бесконечности, когда звезда поймана и заглатывается черной дырой. А если там находится человек? Он тоже проскальзывает сквозь черную дыру.
Гравитационные силы невообразимой величины сминают его, он превращается в точку с нулевым объемом и бесконечной плотностью, а затем выбрасывается неизвестно куда.
В этой лаборатории не было умирающих звезд. Но за соответствующую цену тут могли имитировать одну из них. Лиры Олфайри оплачивали искривление пространства и создание крошечного тоннеля, достаточного для того, чтобы протолкнуть его туда, где сходятся сопряженные пространства и можно найти лекарство от неизлечимых болезней.
Олфайри ждал; подтянутый, энергичный мужчина лет пятидесяти, с редеющими волосами, в твидовом костюме, купленном в Лондоне в девяносто пятом году, серозеленый галстук, на пальце перстень с небольшим сапфиром.
Он не почувствовал, как пришла волна, пространство раскрылось, и Франко Олфайри исчез в зияющем водовороте.
- Это Пересадочная станция, - сказал гуманоид по имени Вуор.
Олфайри огляделся. Внешне ничего не изменилось. Он стоял на такой же пластине, держась за ворсистый поручень. Те же прозрачные стены лаборатории. Но сквозь одну из них на него смотрел инопланетянин, и Олфайри понимал, что находится на другом конце Провала.
Выражение лица гуманоида ничего не говорило Олфайри. Щелочка рта внизу, две щелочки глаз повыше, никаких признаков носа, лишь зеленоватая гладкая кожа, мощная шея, переходящая в треугольное бесплечее тело, веревкообразные конечности. Олфайри приходилось иметь дело с инопланетными существами, и вид Вуора не испугал его, хотя ему и не доводилось встречаться с представителями именно этой цивилизации.

Олфайри покрылся потом. Пламя жгло горло. Боль все нарастала.
- Как скоро я смогу получить помощь? - спросил он.
- Что с вами?
- Рак горла. Вы слышите мой голос? Это машина. Гортани уже нет. Опухоль съедает меня заживо.
Глаза-щелочки на мгновение сомкнулись. Щупальца переплелись. Это могло означать и симпатию, и презрение, и отказ. Пронзительный резкий голос Вуора ответил на вполне приемлемом итальянском.
- Вам известно, что тут мы вам ничем не можем помочь? У нас всего лишь Пересадочная станция. Мы определяем что кому нужно и отсылаем дальше.
- Знаю, знаю. Вот и отправьте меня туда, где лечат рак. Мне отпущено не так уж много времени. Я страдаю и еще не готов умереть. На Земле у меня полно работы. Capisce?
- Что вы делаете, Франко Олфайри?
- Разве мое досье не прибыло?
- Оно у нас. Расскажите мне о себе.
Олфайри пожал плечами. Он отпустил поручень, с сожалением отметив, что Вуор не предложил ему сесть.
- Я руковожу промышленной компанией, вернее компанией, владеющей контрольными пакетами акций других компаний. "Олфайри эс-эй". Мы делаем все. Строим энергосистемы, утилизируем отходы производства, создаем роботов. Занимаемся преобразованием обширных территорий. В наших отделениях работают сотни тысяч людей. Мы не просто компания, которая делает деньги. Мы строим новый мир. Мы... - Олфайри замолчал, поняв, что говорит, как сотрудник отдела рекламы, хотя речь шла о его жизни. - Это большая, важная, приносящая пользу компания. Я основал ее. Я ею управляю.
- И вы очень богаты. Поэтому вы хотите, чтобы мы продлили вашу жизнь?
Вам известно, что нам всем вынесен смертный приговор. Для одних он приводится в исполнение раньше, для других - позже. Хирурги Провала не могут спасти всех. Число страждущих, что взывают о помощи, бесконечно, Олфайри. Скажите мне, почему спасать надо вас?
Олфайри охватил гнев. Но он не дал воли чувству.
- Я - человеческое существо, у меня жена и дети. Это недостаточно убедительная причина, а? Я так богат, что могу заплатить за лечение любую цену. Не важно? Разумеется, нет. Хорошо, давайте так. Я - гений. Как Леонардо. Как Микеланджело. Как Эйнштейн. Вам знакомы эти имена? Отлично.
Я такой же гений. Я не рисую, не сочиняю музыку. Я планирую. Я организую.
Я создал величайшую корпорацию Европы. Я соединял компании, и вместе они делали то, о чем поодиночке даже не мечтали. - Олфайри вгляделся в зеленую маску инопланетянина за прозрачной стеной. - Технология, впервые позволившая Земле войти в Провал, разработана моей компанией.
Энергетические установки - мои. Я построил их. Я не хвастаю. Я говорю правду.
- Вы говорите, что заработали на этом много денег.
- Нет, черт побери! Я говорю, что создал то, чего не существовало раньше, нечто полезное, важное не только для Земли, но и для других миров, встречающихся здесь. И мой созидательный заряд не иссяк. У меня есть новые идеи. Мне нужно еще десять лет, а у меня не осталось и десяти месяцев.
Можете вы взять на себя ответственность, обрекая меня на смерть? Можете вы позволить выбросить все, что еще есть во мне? Можете?
Звук его механического голоса стих. Олфайри оперся о поручень.
Маленькие золотистые глаза в узких щелочках бесстрастно рассматривали его.

- Мы объявим вам наше решение, - после долгого молчания сказал Вуор.
Стены лаборатории потемнели. Олфайри мерил шагами небольшое помещение.
Предчувствие поражения вызывало горечь, но почему-то он не злился на то, что проиграл. Волнения остались позади. Они позволят ему умереть. Они скажут, что он выполнил свой долг, создав корпорацию. Все это весьма прискорбно, но они должны учитывать нужды более молодых, мечты которых еще не воплотились в реальность. К тому же скорее всего они подумают, что он недостоин спасения, потому что слишком богат. Легче верблюду пролезть сквозь игольное ушко, чем богачу обрести новую жизнь под ножом хирурга другой планеты. И все же он не собирался сдаваться.
В ожидании смертного приговора Олфайри думал о том, как проведет последние месяцы жизни. Естественно, он будет работать до самого конца.
Сначала - проект теплоснабжения Шпицбергена, да, это первоочередная задача, а потом...
Стены вновь сделались прозрачными. Вуор вернулся.
- Олфайри, мы направляем вас на Хиннеранг, где вам удалят опухоль и восстановят поврежденные ткани. Но за это придется заплатить.
- Сколько угодно! Триллион лир!
- Не деньгами, - ответил Вуор. - Работой. Пусть ваша гениальность послужит нам на пользу.
- Скажите мне как!
- Вам известно, что сотрудниками пересадочной станции являются представители различных цивилизаций. В настоящее время среди нас нет землянина. Скоро на станции появится вакансия. Вы заполните ее. Проявите здесь ваш организаторский талант. Проведете среди нас пять лет. Потом сможете вернуться домой.
Олфайри задумался. Ему не хотелось потерять целых пять лет. Слишком многое связывало его с Землей. И останься он на Пересадочной станции, кто возьмет на себя бразды правления его компаниями? Может оказаться, что, вернувшись, он останется не у дел.
Тут Олфайри осознал абсурдность своих мыслей. Вуор предлагал ему двадцать, тридцать, пятьдесят лет жизни. Стоя на краю могилы, он не имел права цепляться за пять лет, которые требовали его благодетели. Обращаясь с просьбой продлить ему жизнь, Олфайри поставил на карту свои уникальные административные способности. Что удивительного в том, что на Пересадочной станции захотели воспользоваться ими?
- Согласен, - кивнул Олфайри.
- Вы получите также и денежное вознаграждение, - добавил Вуор, но последнее волновало Олфайри меньше всего.
Бесконечное число миров встречалось в Провале, как и в любой точке пространства - времени. Однако только Провал позволял осуществить переход из одного мира в другой благодаря имеющимся там механизмам. Паутина тоннелей мгновенного перемещения пронизывала структуру Пространства. А Пересадочная станция являлась ее центром. Тот, кому удавалось убедить диспетчеров в том, что он имеет право на транспортацию, оказывался на нужной ему планете.
Бесконечность есть бесконечность. Тоннели открывали доступ в мир, свободный от материи, туда, где живые существа молодели с каждым днем и не знали, что такое старение.
И существовали миры, не известные сынам Адама, населенные гуманоидами, чьи головы располагались между плеч, а рот - на груди, одноногими и одноглазыми, со столь маленькими ртами, что им приходилось кормиться через соломинку. А еще были планеты с амебоподобными разумными существами, планеты, где перевоплощение считалось доказанным фактом, планеты, где мечты, словно по мановению волшебной палочки, тут же становились реальностью. Бесконечность есть бесконечность. Но для практических целей лишь две-три дюжины планет представляли какой-либо интерес, так как их связывали общие цели и пути развития.
На одной из них умелые хирурги могли излечить пораженное раком горло.
Со временем методику операции передали бы на Землю в обмен на что-то не менее ценное, но Олфайри не мог ждать. Он заплатил назначенную цену, и диспетчеры Пересадочной станции отправили его на Хиннеранг.

И снова Олфайри не почувствовал, как черная дыра заглотила его. Он любил новые впечатления, и ему казалось несправедливым, что человека сжимают до нулевого объема и бесконечной плотности, а потом он не может передать свои ощущения. Но изменить он ничего не мог. Вновь для Олфайри создали умирающую звезду и тоннель черной дыры вынес его в точно такую же лабораторию на Хиннеранге.
Там по крайней мере Олфайри видел, что находится на другой планете.
Красноватый солнечный свет, четыре луны в ночном небе, сила тяжести вдвое меньше, чем на Земле. Казалось, он может подпрыгнуть и сорвать с неба один из четырех плывущих по нему бриллиантов.
Хиннерангийцы, невысокие угловатые существа с красновато-коричневой кожей и волокноподобными пальцами, раздваивающимися в каждом сочленении так, что на конце образовывался пушистый венчик извивающихся нитей, говорили низким шепотом, а их слова напоминали Олфайри язык басков. Однако маленькие приборчики мгновенно переводили непонятные звукосочетания на язык Данте, если у хиннерангийцев возникала необходимость общения с пациентом. Переводные устройства произвели на Олфайри гораздо большее впечатление, чем сам Провал, его механизм действия представлялся ему достаточно простым.
- Сначала мы избавим вас от боли, - сказал хирург.
- Блокируете мои болевые центры? - спросил Олфайри. - Перережете нервные пучки?
Ему показалось, что хирурга позабавили его вопросы.
- В нервной системе человека нет болевых центров. Есть лишь рецепторы, которые принимают и классифицируют нервные импульсы, поступающие от различных органов. А затем реагируют в соответствии с модальностью полученного сигнала. "Боль" - всего лишь обозначение определенной группы импульсов, не всегда неприятных. Мы изменим контролирующий орган, который принимает эти импульсы, так, что они не будут ассоциироваться с болью. Вся информация по-прежнему будет поступать в мозг. Но то, что вы чувствуете, уже не станет ощущаться как боль.
В другое время Олфайри с удовольствием обсудил бы с хирургом нюансы хиннерангийской болевой теории. Теперь его вполне устроило то, что они могли загасить огонь, бушующий в его горле.
И действительно, боль исчезла. Олфайри лежал в люльке из какого-то клейкого пенообразного материала, пока хирург готовился к следующему шагу - удалению поврежденных тканей, замене клеточного вещества, восстановлению пораженных опухолью органов. Олфайри свыкся с блестящими достижениями техники, операции же хиннерангийцев представлялись ему чудом. Вскоре от его шеи осталась лишь тоненькая полоска кожи. Казалось, еще одно движение луча - и голова Олфайри отделится от тела. Но хирурги знали свое дело.
Когда операция закончилась, он мог говорить сам, без помощи вживляемого прибора. Олфайри вновь обрел гортань, голосовые связки. И сердце его гнало кровь по новым органам.
А рак? С ним покончено?
Хиннерангийцы не успокоились. Они охотились за дефектными клетками по всему телу Олфайри. Он увидел, что колонии раковых клеток обосновались в его легких, почках, кишечнике. Он увидел, как смертельные раны наносятся здоровым клеткам, превращая их в источник беды. Хиннерангийцы потрудились на славу. Они очистили тело Олфайри. Они удалили ему аппендикс и подлечили печень, чтобы она до конца дней справлялась с белым миланским. Потом его послали на отдых.
Он дышал воздухом Хиннеранга и наблюдал за четырьмя лунами, пляшущими словно газели на небе незнакомых созвездий. Тысячу раз в день он прикладывал руку к шее, все еще не веря в тепло вновь обретенной плоти. Он ел мясо неизвестных животных. И с каждым часом набирался сил.
Наконец, Олфайри пригласили в лабораторию, и тем же путем он вернулся на Пересадочную станцию.
- Вы немедленно приступаете к работе, - сказал Вуор. - Теперь это ваш кабинет.
Они находились в овальной комнате с розовыми, излучающими свет стенами.
За одной из них находилась лаборатория, в которую прибывали просители.
Вуор показал, как действует переключатель, открывающий визуальный доступ в лабораторию с любой стороны.

- В чем будут заключаться мои обязанности? - спросил Олфайри.
- Сначала я покажу вам Пересадочную станцию, - ответил Вуор.
Олфайри пошел следом. Ему показалось, что станция представляет собой вращающееся в космосе колесо, разделенное на многочисленные отсеки. Но отсутствие иллюминаторов не позволяло подтвердить или опровергнуть это предположение. Размеры станции не поражали воображение, она не превосходила здания средних размеров. Значительную часть занимала силовая установка. Олфайри хотел было осмотреть генераторы, но Вуор увлек его дальше, к кафетерию, показал маленькую каюту, где ему предстояло жить пять лет, комнату, предназначенную для отправления религиозных обрядов, другие кабинеты.
Инопланетянин явно спешил. В коридорах им встречались молчаливые фигуры - представители пятидесяти цивилизаций. Почти все могли дышать кислородной атмосферой станции, но некоторым приходилось надевать маски, и оттого они казались еще более загадочными. Они кивали Вуору, с любопытством разглядывали Олфайри. "Посланцы народов, - думал Олфайри, - выполняющие обычную работу. И теперь я один из них, мелкий бюрократ. Но я жив и готов стать бюрократом в доказательство своей благодарности".
Они вернулись в кабинет с розовыми стенами.
- В чем будут заключаться мои обязанности? - повторил Олфайри.
- Вы будете встречать тех, кто прибыл на Пересадочную станцию для того, чтобы попасть на нужную ему планету.
- Но это же ваша работа!
- Была, - ответил Вуор. - Мой срок истек. Моя должность освободилась, и вы займете ее. Как только вы приступите к исполнению своих обязанностей, я уйду.
- Вы говорили, что я буду заниматься административной работой.
Организовывать, планировать...
- Это административная работа. В каждом случае вы должны учесть все до мельчайших деталей. У вас неограниченные возможности. И вы должны объективно оценить, кого послать дальше, а кого отправить назад.
У Олфайри задрожали руки.
- Я должен это решать? Я стану говорить "иди домой и догнивай" или "путь открыт"? Я дам жизнь одному и приговорю к смерти другого? Нет. Мне это не нужно. Я не бог.
- Я тоже, - сухо ответил инопланетянин. - Вы считаете, мне нравится эта работа? Но теперь я могу не думать о ней. Мой срок истек. Я был богом пять лет, Олфайри. Но вот пришел ваш черед.
- Дайте мне любую другую работу. Неужели нельзя поручить мне что-то иное?
- Конечно, можно. Но эта должность подходит вам больше всего. Вы отличаетесь решительностью и не боитесь принимать решения. И еще, Олфайри, не забывайте о том, что вы - мой сменщик. Если вы не согласитесь на эту работу, мне придется остаться до тех пор, пока не найдется подходящий кандидат. Я достаточно долго был богом, Олфайри.
Олфайри молчал, вглядываясь в золотистые глаза-щелочки, и впервые, как ему показалось, смог истолковать их выражение. Боль. Боль Атласа, несущего на себе целый мир. Вуор страдал. И он, Франко Олфайри, мог облегчить эту боль, переложив непомерную ношу на собственные плечи.
- Вашу просьбу удовлетворили, приняв во внимание, что вы согласились поработать на Пересадочной станции. Теперь вы знаете, что вам надо делать.
Это ваш долг, Олфайри.
Олфайри понимал, что Вуор прав. Как бы они поступили, откажись он от предложенной должности? Вернули бы ему опухоль? Нет. Подобрали бы другую работу. А Вуор остался бы в розовом кабинете. Страдающий инопланетянин подарил ему жизнь. И он не мог отплатить злом за добро, хотя бы на час продлив срок Вуора.
- Я согласен, - ответил Олфайри.

И в глазах-щелочках Вуора он явно увидел счастье.
Олфайри пришлось кое-чему научиться, прежде чем он занял розовый кабинет. Он научился. И приступил к исполнению своих новых обязанностей.
Жил он в одной комнате, а не в роскошных дворцовых апартаментах. Еду готовил компьютер, а не шеф-повар. Работал он много, а отдыхал лишь по нескольку часов. Но он жил. И мог предвкушать будущее, раскинувшееся за пятью годами.
Олфайри сообщил на Землю, что задерживается, но вернется в полном здравии и вновь возглавит свою империю. Он ввел в действие "План А", определяющий порядок управления корпорацией на случай своего длительного отсутствия. Он предусмотрел и такой вариант. Люди, которым он доверял, заменят его на этот срок. У него и так хватало дел.
Просители появлялись один за другим.
Не всем требовалась медицинская помощь, но каждый имел достаточно веские основания для путешествия по Провалу. Олфайри разбирал их просьбы.
Его никто не ограничивал. Он мог отправить всех к желанной планете, если бы счел это необходимым, или вернуть назад. Но первое означало безответственность, второе - бесчеловечность. Олфайри судил. Он взвешивал все "за" и "против" и, удовлетворяя просьбы одних, отказывал другим. Число каналов было большим, но не бесконечным. Иногда Олфайри представлял себя регулировщиком транспорта, иногда - демоном Максвелла. Но в основном думал о том дне, когда сможет вернуться на Землю.
Отказы переносились болезненно. Одни просители впадали в ярость и выкрикивали бессвязные угрозы в его адрес. Другие - спокойно говорили о вопиющей несправедливости с его стороны. Олфайри привык принимать трудные решения, но его душа не успела окончательно загрубеть, и он сожалел о том, что просители относили отказ на его счет. Однако кто-то должен был выполнять эту работу, и Олфайри не мог отрицать, что находится на своем месте.
Естественно, он не был единственным диспетчером Пересадочной станции.
Поток просителей направлялся в разные кабинеты. Но в сложных случаях коллеги приносили решение на его суд, и за ним оставалось последнее слово.
Он знал обо всем. Он контролировал всех просителей. В этом проявлялся его талант организатора.
Пришел день, когда перед ним появился гуманоид с красновато-коричневой кожей, конечности которого заканчивались венчиком извивающихся щупалец, обитатель Хиннеранга. На одно ужасное мгновение Олфайри подумал, что перед ним - хирург, оперировавший его шею. Но сходство оказалось чисто внешним.
Проситель не был хирургом.
- Это Пересадочная станция, - сказал Олфайри.
- Мне нужна помощь. Я - Томрик Хориман. Вы получили мое досье?
- Да, - ответил Олфайри. - Вам известно, что тут мы вам ничем не можем помочь? Мы определяем что кому нужно и отсылаем дальше. Расскажите мне о себе.
Щупальца извивались от душевной боли.
- Я выращиваю дома, - начал хиннерангиец. - Я перерасходовал капитал.
Моя фирма под угрозой краха. Если я смогу попасть на планету, где мои дома вызовут интерес, она будет спасена. Я хотел бы выращивать дома на Мелкноре. Наши расчеты показывают, что там они могут найти широкий спрос.
- Мелкнор не испытывает недостатка в жилищах, - ответил Олфайри.
- Но там любят новизну. Они бросятся покупать. Иначе мою семью ждет разорение, добрый господин! Нас с корнем вырвут из общества. Наказание за банкротство - смерть. Потеряв честь, мне придется убить себя. У меня дети.
Олфайри знал об этом. Как и о том, что хиннерангиец говорил правду.
Если путь на Мелкнор будет закрыт, ему не останется ничего другого, как покончить с собой. Как и Олфайри, на Пересадочную станцию Томрика Хоримана привела смертельная угроза.

Но Олфайри обладал особым даром. А что мог предложить хиннерангиец? Он хотел, продавать дома на планете, которая в них не нуждалась. Он возглавлял одну из многочисленных фирм и к тому же оказался плохим бизнесменом. Он сам навлек на себя беду в отличие от Олфайри, который не напрашивался на раковую опухоль. Да и смерть Томрика Хоримана не стала бы огромной потерей ни для кого, кроме ближайших родственников. К своему сожалению, Олфайри понял, что в просьбе придется отказать.
- Скоро мы объявим вам о нашем решении, - сказал Олфайри.
Он затемнил стены лаборатории и собрал диспетчеров. Они не стали оспаривать мудрость его решения. Поворот переключателя - и перед ним вновь возник хиннерангиец.
- Я очень сожалею, но в вашей просьбе отказано.
Олфайри ждал, какова же будет реакция. Вспышка злобы? Истерические угрозы? Отчаяние? Холодная ненависть? Раздражение?
Нет, он ошибся. Продавец домов лишь спокойно смотрел на него, и Олфайри, который пробыл среди хиннерангийцев достаточно долго, чтобы правильно истолковать их невысказанные чувства, ощутил накатывающийся на него вал печали. Томрик Хориман жалел его, диспетчера Пересадочной станции.
- Простите меня, - сказал хиннерангиец. - Вы взвалили на себя непосильное бремя.
Олфайри потрясла боль, сквозившая в этих словах. Хиннерангиец печалился не о себе, а о нем. И Олфайри едва не пожалел о том, что вылечился от рака. Сострадание Томрика Хоримана оказалось слишком тяжелым для него.
Томрик Хориман сжал поручень и приготовился к возвращению на Хиннеранг.
На мгновение он встретился взглядом с землянином.
- Ваша обязанность принимать решения, кому идти вперед, а кому - назад.
Такая непомерная ответственность. Скажите, как вы согласились взвалить ее на себя?
- Меня приговорили к ней, - ответил Франко Олфайри. - За жизнь мне назначили цену - мою же жизнь. Я никогда не испытывал таких страданий, будучи всего лишь умирающим человеком.
Олфайри нахмурился и, нажав на кнопку, послал Томрика Хоримана на его родную планету.
Роберт СИЛВЕРБЕРГ
ПЛАМЯ И МОЛОТ

1

От одного из послушников Храма Солнц Рес Дуайер узнал, что палачи Имперского Проконсула забрали его отца. Это произошло как раз перед заходом солнца, когда старик собирался идти в Храм. Рес не оставил работы в Храме и, стиснув зубы, продолжал выполнять свои обязанности: отцу бы не понравилось, если нормальный распорядок жизни в Храме был бы нарушен. Напрягая мускулы, Дуайер прикатил тележку с древней атомной пушкой на стену Храма. Там он направил ее ствол на усыпанное звездами небо. Выступающий с края стены ствол выглядел угрожающе. Но никто на Элдрине не принимал пушку всерьез. Ее "воинственность" была только символической: она не стреляла двенадцать столетий. Однако по ритуалу пушка каждую ночь должна стоять на стене нацеленной в небо. Совершив этот обряд, Рес повернулся к послушникам, следившим за ним, и резко спросил: - Мой отец вернулся? Один из послушников, облаченный в церемониальное одеяние зеленого цвета, ответил: - Нет. Он все еще на допросе. Рес сердито постучал по холодному стволу орудия и посмотрел вверх, на звездное небо Элдрина. - Они убьют его, - тихо сказал он. - Отец умрет прежде, чем выдаст секрет Молота. И тогда они придут за мной. "А я не знаю никакого секрета!" - добавил Рес про себя. И в этом была ирония сложившегося положения. Молот - это миф, родившийся еще в седой древности. Зачем он понадобился Империи? Рес вздохнул. Может быть, Империя забудет обо всем через несколько дней - обычно так и бывает. Да и вообще, здесь, на Элдрине, Империя редко тревожит их. Он нагнулся к прицелу пушки. Вот уже восемь лет каждый вечер Рес поднимает это орудие стволом в небо. А сейчас ему еще двадцать три. "Там, наверху, десять дредноутов имперского флота. Видишь их? Они вынырнули из Скопления в четыре часа. А теперь смотри!" Его пальцы бегали по мертвой панели управления орудием. "Паф! Паф! Миллион мегаватт в каждом выстреле! Смотри, как рассыпаются эти звездолеты! Смотри, как залпы пробивают защитные экраны!" Сухой голос позади него произнес: - Сейчас не время для игр, Рес Дуайер. Мы должны молиться за твоего отца. Дуайер повернулся. Перед ним стоял Лугуар Хольсп, второй после отца человек в Храме, своим ростом, шесть футов три дюйма, уступающий лишь самому Ресу. Хольсп был жилистым и внешне очень напоминал паука. Дуайер покраснел: - Простите, Лугуар, я хотел отвлечься, чтобы снять напряжение. Он неловко сошел с прицельной площадки. Казалось, послушники подсмеивались над ним. - Такое легкомыслие сейчас неуместно, - холодно сказал Лугуар. - Проходи внутрь. Нам нужно поговорить. Все началось семь недель назад на Дервоне, родной планете Императора Дервона XIV, столичной планете Галактической Империи. Дервон XIV был стариком. Пятьдесят лет он правил Империей - это ужасно большой срок господства над тысячью солнц и десятками тысяч обитаемых миров. Ему удалось так долго властвовать благодаря эффективному механизму правления, унаследованному от отца, Дервона XIII, суть которого состояла в создании пирамидальной структуры подчинения: наверху находился Император, у него были два главных советника, каждый из них тоже имел двух советников и те, в свою очередь, имели двух советников, и так далее. Таким образом, на тридцатом или сороковом уровне структуры приказы распространялись уже на миллиарды людей. С годами Дервон XIV превратился в усталого, лысого и сморщенного старика с постоянно слезящимися глазами. Он любил одеваться в желтое и ежеминутно вздыхать. И им полностью владела навязчивая идея: "Империя должна быть сохранена". Эта идея интересовала и двух его советников: Варра Сепиана, министра ближайших миров, и Коруна Говлека, министра внешних сношений. Сейчас с картой в руке к Дервону XIV подошел Говлек и сообщил о волнениях вдоль внешних границ Империи. - Восстание, сир, - сказал он и принялся ждать, когда старческие глаза сфокусируются на нем. - Восстание? Где? - встрепенулся Дервон. Лицо старого Императора стало жестким, властным и более напряженным, он даже отложил гироигрушку, с которой играл. - В системе Элдрин, сир, в девятом секторе. Эта система состоит из семи миров, и все они обитаемы. Когда-то она была очень сильной. - Кажется, мне известна эта система, - произнес Император. - Так что там за восстание? - Оно началось на второй планете Дикран. На ней в основном занимаются добычей полезных ископаемых. Народ там упрямый и непримиримый. Они призывают к бунту против имперской администрации, к отказу платить налоги и даже, простите, убийству Императора! Дервон XIV вздохнул: - Они многого хотят. Старик снова взял гироигрушку и завел ее. Она крутилась, сверкая разноцветными вспыхивающими искрами. Корун Говлек терпеливо ждал. Наконец Император остановил игрушку и, подняв кристаллический кубик, который лежал рядом, резко сказал: - Элдрин! Это был приказ. Кристалл мгновенно передал его в глубины дворца, где непрерывно и усердно работали хранители информации. Бюро информации было мозгом Империи: здесь хранились сведения, позволяющие управлять мирами с пятьюдесятью триллионами человек. Через несколько мгновений необходимые данные были у Императора. Дервон XIV посмотрел на листы, появившиеся на столе, и стал читать, часто моргая глазами: "Элдрин - система из семи планет, присоединенная к Империи в год 6723 после восьминедельной войны. Прежде была независимой и имела собственных вассалов. Численность населения согласно последней переписи года 7940 составляет шестнадцать миллиардов человек. Главной планетой, Элдрином, с численностью населения четыре миллиарда человек в настоящее время управляют жрецы. Над многими религиозными течениями господствует культ поклонения Солнцу, поддерживаемый верой в существование волшебного Молота Элдрина. Молот Элдрина - оружие неизвестной мощности, которым обладает правящий Верховный Жрец Элдрина Вейл Дуайер. Характер этого оружия неизвестен. Согласно легенде оно было изготовлено в период присоединения системы Элдрин к Империи и будет использовано для свержения самой Империи. Дикран - вторая планета системы Элдрин с численностью населения около трех миллиардов человек. Суровый мир, лишенный плодородных почв. Основной доход только за счет разработок минеральных месторождений. Восстание произошло в год 7106, но было подавлено, уничтожено четырнадцать миллионов человек. Лояльность по отношению к Империи в высшей степени сомнительна". Император оторвал взгляд от листов: - Восстание на Дикране? Не на Элдрине? - Да, сир. На Элдрине пока все спокойно. Дикран - единственная восставшая планета. - Странно. Обычно первой поднимается столичная планета. Дервон нахмурился, на лбу появились глубокие морщины. - Я думаю, если восставшие на Дикране начнут добиваться своего, народ Элдрина вскоре присоединится к ним. Император умолк. Корун Говлек стоял в напряженной позе, слегка наклонив туловище вперед, и ждал. Он знал, что за поблекшими глазами старика находится мозг великого мыслителя. Да, нужно быть великим мыслителем, чтобы удерживать Империю от распада в течение пятидесяти лет. Наконец Император сказал: - У меня есть план, Корун. Такой, который навсегда избавит нас от неприятностей в системе Элдрина, особенно на самом Элдрине. - Да, сир? - Мне не нравится этот мифический Молот, с помощью которого они хотят нас свергнуть. Мы велим нашему проконсулу на Элдрине конфисковать пресловутый Молот, если он, конечно, на самом деле существует. А затем мы используем его для уничтожения восставших. Это будет хороший ход. Министр улыбнулся: - Великолепно, сир. Я полагал послать несколько крейсеров для подавления восстания. Но ваш план блестящий. - Хорошо. Уведомьте проконсула о нашем плане и поручите ему найти Молот. Меня постоянно держите в курсе событий. Остальные вопросы решайте сами. У меня разболелась голова. - Мое сочувствие, сир, - сказал Корун Говлек. Выходя из приемной Императора, он увидел, что старик опять завел свою гироигрушку.

Приказ Императора долго шел вниз по инстанциям от советника к советнику, от бюро к бюро, пока, наконец, через много дней не достиг ушей Феллемона Дарюэля, имперского проконсула на Элдрине. Дарюэль был миролюбивым, склонным к размышлениям человеком, который предпочитал превзойти древнего поэта в переводах на языки Галактики сбору налогов с недовольных обитателей системы. Как проконсула его утешало только одно - он был назначен на миролюбивый Элдрин, а не на суровую соседнюю планету Дикран, где недовольство высказывалось вслух и где жизнь проконсула подвергалась опасности. Молот Элдрина? Он пожал плечами, когда приемный кристалл выдал информацию. Молот был мифом, причем таким, который не делал чести Империи. Теперь же славный Император возжелал его. "Очень хорошо, - согласился про себя Феллемон Дарюэль. - Приказ Императора надо исполнять". Он вызвал своего советника Дивога Хойта, стройного молодого человека, уроженца планеты Сорбейл, и сказал: - Поднимите взвод солдат и отправляйтесь к Храму Солнц. Нужно арестовать одного старика. - Кого? - Вейла Дуайера. Дивог Хойт отпрянул в недоумении: - Как, Верховного Жреца? Но зачем? - Настала необходимость допросить его, - мягко сказал Дарюэль. - И приведите его ко мне. Помрачнев от столь неожиданного и щекотливого приказа, советник отсалютовал и покинул проконсула. Менее чем через час, Хойт был пунктуальным и исполнительным работником, он вернулся, приведя с собой Вейла Дуайера. Старый жрец выглядел так, словно он участвовал в большой драке. Его зеленая одежда была разорвана в нескольких местах, седые волосы растрепаны, ритуальные знаки, изображающие солнечные вспышки, косо висели на шее. Он вызывающе взглянул на Дарюэля и спросил: - По какой причине вы прерываете вечернюю службу, проконсул? Феллемон Дарюэль съежился под взглядом стальных глаз старца и сказал: - Есть ряд вопросов, требующих ответа. Вы должны открыть нам тайну Молота. - В данный момент Молот Элдрина не имеет никакого отношения к Империи, - ответил старец. - Когда-нибудь будет, но не сейчас. - По приказу Его Величества Дервона XIV, Императора Галактики, - официально заявил проконсул, - я наделен полномочиями допрашивать вас до тех пор, пока вы не расскажете, где находится Молот и как он действует. Будьте благоразумны, Дуайер, мне не хочется причинять вам вред. Жрец с достоинством пригладил волосы и поправил ритуальные знаки: - Императору не видать Молота. Когда-нибудь Молот разрушит Империю и уничтожит монарха. Проконсул перекосился от ярости: - Подойди сюда, старик. Хватит болтать. Что такое этот Молот и где он находится? - Императору не видать Молота, - упрямо повторил старец. Проконсул сделал глубокий вздох. Его следователей трудно обвинить в мягкосердечии, жрец не выдержит их допроса. Но другого выхода не было. Пальцы Дарюэля нервно водили по тонкому пергаменту рукописи древних сонетов. Он оторвал взгляд от прекрасных строк и, нажав кнопку на столе, сказал: - Следователя ко мне!

2

В эту же ночь, спустя некоторое время, длинный черный автомобиль остановился у входа в Храм. Из него вынесли тело Вейла Дуайера. Люди проконсула молча передали тело жрецам, сели в машину и уехали. Старик был предан погребальному костру со всеми почестями. Лугуар Хольсп как старший жрец, возглавивший церемонию, провозгласил благословение мученику. Когда служба закончилась, он выключил ядерную установку для кремации и отпустил всех присутствующих. На следующее утро Реса Дуайера разбудил один из послушников. - Чего тебе надо? - сонно пробормотал Рес. - Лугуар Хольсп хочет видеть тебя. Рес зевнул: - Передай ему, я скоро буду. Когда он вошел в Храм, Хольсп уже восседал на высоком троне, облаченный в обрядовые одежды. Справа и слева от него сидели старшие жрецы Храма Тубар Фрин и Хельмет Соргвой. Дуайер остановился перед ними и встал на колени: - Значит, вы преемник моего отца? Лугуар торжествующе кивнул: - Согласно принятому утром решению. Жизнь Храма будет продолжаться, как и прежде. Мы хотим задать вам несколько вопросов. - Я готов отвечать, - сказал Рес. - Ваш отец умер, но не выдал секрета Молота, - в спокойном голосе Хольспа чувствовался сарказм. - Вы были ближе всех к своему отцу. Говорил ли он вам, что владеет тайной Молота? - Да, много раз. Глаза Лугуара Хольспа, похожие на две бусинки, сверкнули. - Он считал, что секрет должен принадлежать Верховному Жрецу Храма, не так ли? - Да, - признал Дуайер, еще не понимая, куда клонит Хольсп. - Я, занимающий в данный момент место Верховного Жреца, не владею этим секретом. Думаю, истинная тайна Молота в том, что такой тайны вообще нет! А существует легенда, которую жрецы Храма поддерживали в течение столетий. Вейл предпочел умереть, но ничего не сказать об этом. - Это ложь! - воскликнул Дуайер. - Молот существует! И вы, Верховный Жрец Храма Солнц, еще сомневаетесь? Дуайер увидел, как Хольсп обменялся взглядами со своими советниками. Затем жрец произнес: - Мне положено знать о Молоте. Вейл был уже стар и мог бы передать секрет. - Возможно, - неопределенно ответил Дуайер. - Я, избранный Верховный Жрец, преемник вашего отца, не обладаю тайной. Вероятно, он доверил тайну вам, и вы как правоверный жрец Храма должны по закону передать ее мне. - Вам? - Да! Дуайер подозрительно взглянул на Хольспа. Что-то здесь не так. Было общеизвестно, что Хольсп станет преемником отца, когда тот умрет. Рес знал об этом, и его отец знал об этом. Тогда почему же отец не передал тайну Молота Хольспу? Отец часто говорил о существовании тайны, хотя и не касался ее сути. Рес не знал тайны, но всегда считал, что Хольсп знает ее, однако... Дуайер понял: у отца были веские причины не разглашать тайну. Или Молот в самом деле был просто мифом, хотя это в высшей степени невероятно, или Хольсп почему-либо не заслуживал доверия. - Ваше молчание слишком затянулось, - сказал Хольсп. - Вы откроете мне тайну? Дуайер печально улыбнулся: - Это такая же тайна для меня, как и для вас, Хольсп. - Что?! - Отец не считал меня достойным такого знания, и я всегда думал, что он раскрыл секрет вам. - Это невозможно! Вейл Дуайер никогда не допустил бы, чтобы тайна умерла с ним. Он обязан был рассказать ее вам. Я приказываю открыть ее! Дуайер пожал плечами: - Вы могли бы с таким же успехом приказать мне зарезать Императора или остановить бег планет. У меня нет тайны, Лугуар. Хольсп вскипел от ярости. Он вскочил с трона и ударил рукой по столу: - Вы, Дуайеры, упрямы сверх всякой меры! Что ж, искусство пыток известно не только людям Императора! - Лугуар! - вскричал Рес. - Вы сошли с ума? - Сошел с ума? Нет, мне просто не повинуется младший жрец, и я силой вырву признание. - Я не знаю тайны, Хольсп! - Очень хорошо, - прошипел Верховный Жрец. - Мы клещами вытащим ее из тебя.

Проконсул Феллемон Дарюэль провел лучшую часть этого утра занимаясь нудным делом - составлением отчета для Императора. Он подробно описал инцидент с Дуайером, рассказал о пытках и молчании жреца и закончил выводом о существовании тайных сил у людей внешних миров, которым многие патриоты Империи могут только позавидовать. Закончив диктовать, проконсул перемотал ленту назад и прослушал запись. Концовка показалась ему несколько оскорбительной и высокомерной, он стер ее и продиктовал следующее: "Упрямство этих религиозных фанатиков не поддается описанию". Дарюэль нажал кнопку выдачи послания, и через мгновение из отверстия специального устройства выскочила кассета с записью размером с мизинец, готовая к пересылке. Он снял с полки кристаллическую капсулу, вложил в нее кассету и запечатал капсулу именным клеймом, затем опустил ее в сумку дипкурьера, который вылетал в столицу Империи через три часа. Что ж, Император будет иметь полный отчет об интересующем его вопросе. Старик останется довольным его оперативностью и должен оценить ее. "Все, я умываю руки", - подумал проконсул, взяв страницу с нежными стихами давно погибшей цивилизации. Его увлекли строки любимых стихов, к нему возвратилось спокойствие. Однако те, кто получил капсулу с отчетом, совсем не чувствовали себя спокойно. Звездолет перенес дипкурьера через гиперпространство от Элдрина к Дервону одним прыжком. То есть в этот же день, спустя восемь часов, кассета вместе с тремя тысячами иных кассет от других проконсулов, разбросанных по всей Галактике, была доставлена в компьютерную сеть для обработки в бюро информации. Отчет Дарюэля провалялся почти целый час в груде кассет, пока клерк не нашел его. Кассета быстро последовала наверх по инстанциям через чиновников все более высокого ранга, и наконец заместитель секретаря министра внешних сношений передал ее секретарю, а тот в свою очередь - самому Коруну Говлеку. Говлек был первым среди администраторов, обладающих достаточными полномочиями, чтобы раскрыть кассету. Прослушав отчет, он незамедлительно попросил аудиенции у Его Величества. Дервон XIV слушал новые музыкальные записи с планеты Зоастро. Говлек имел привилегию входить к Императору без предварительного разрешения. Министр вошел в тронный зал, наполненный лязгом металла. Император взглянул на него устало и с упреком: - Что, Говлек? - Послание от проконсула Элдрина, сир. - Вы прослушали его? - спросил Император. - Да, сир. - И что же? - Они ничего не выяснили. Верховный Жрец Храма Солнц умер под пытками, не выдав тайны Молота, сир. Император нахмурился: - Какая неудача. А о каком Молоте вы говорите? Говлек мысленно чертыхнулся, но тактично освежил память старика. Когда он закончил, Дервон сказал: - О да, тот Молот. Это неплохая идея, жаль, что она не осуществилась. - Восстание на Дикране, сир... - Займитесь сами этим восстанием! Нет, я имею в виду совсем не то. Я что-то сегодня не в духе, полагаю, виновата эта проклятая музыка. Что же с восстанием, Говлек? - Пока что все остается по-старому. Судя по донесению с Дикрана, взрыв может произойти в любой момент. А теперь еще и эта смерть жреца с Элдрина. Вся система может восстать. - Дело принимает серьезный оборот, - мрачно заметил Император. - Обычно восстания распространяются от системы к системе. Мы должны остановить этот процесс. Пошлите специалистов-следователей в систему Элдрина. Пусть подробно передают сообщения о происходящем. Позаботьтесь об этом, Говлек. Чтобы не случилось большой беды. - Конечно, сир, - сказал Говлек. - Я сразу же займусь этим. - Сделайте музыку погромче, - попросил Император. - Я почти не слышу ее.
Подземелье Храма Солнц было холодным и сырым, стены от многовековой сырости покрылись зеленоватой плесенью. Рес Дуайер вспомнил, как играл здесь еще ребенком, хотя отец и журил его за это, вспомнил даже, как его приводили сюда в наказание за то, что он слегка выпил на свое тринадцатилетие. Теперь же он шел между двумя жрецами Храма, а Лугуар Хольсп следовал сзади. Они спустились в подземелье. - Здесь, внизу, все уладится, - сказал Хольсп. - Рес, не будь упрямым. Скажи, где Молот. - Я уже говорил, не знаю. Не знаю. Верховный жрец пожал плечами: - Как хочешь. Под пыткой ты вспомнишь. - Несколько старомодно, не так ли? - спросил Дуайер. - Не думаю. Вспомни агентов Империи. Когда нужна информация, ее добывают любым способом. - Да, так поступили с моим отцом, но ничего не добились. - Может быть. Однако его поведение уверило всех в существовании тайны. И ты нам ее расскажешь. Дуайер молчал. Появились два младших жреца с веревкой, чтобы связать его, и он, не протестуя, позволил им приблизиться. Но затем резко отпрянул назад. - Нет! - крикнул он. - Свяжите его, - приказал Хольсп. - Я расскажу, где находится Молот! Дуайер глубоко вздохнул. Он решился на такое, что полностью противоречило его убеждениям: ударить жреца Храма! Но Лугуар не мог считаться Верховным Жрецом, поскольку Вейл Дуайер не передал ему тайны Молота! Хольсп обрадовался: - Ты передумал? Молодец! Я был уверен в тебе, Рес. Отойдите-ка все назад. Так где же он? - спросил жрец, подойдя ближе к пленнику. - Вот здесь, - резко сказал Рес и, коротко размахнувшись, ударил его в лицо. Верховный Жрец пошатнулся, платиновый знак слетел с его шеи и загремел по камням подземелья. Не обращая больше внимания на Хольспа, Дуайер повернулся к двум жрецам, советникам Хольспа, Тубару Фрину и Хельмету Соргвою. Хельмет был невысок и широкоплеч. Дуайер обхватил его одной рукой и бросил на Фрина. Оба жреца, столкнувшись, повалились на пол. Рес кинулся во тьму подземелья. В детстве он излазил все подземелье и сейчас лихорадочно вспоминал расположение коридоров, помещений, извилистых переходов, ведущих к потайному выходу далеко за пределами Храма. - Не упустите его! - услышал он крик Хольспа. Но звуки погони с каждым поворотом коридора становились все глуше. Дуайер усмехнулся при мысли о синяке на холеном лице Верховного. Он уже окончательно пришел к выводу, что Хольсп незаконно занял трон Верховного Жреца. Если бы это было не так, Рес никогда не поднял бы руку на него. Тяжело дыша, он выбрался на свет. Ему необходимо как можно скорее покинуть планету. За то что он поднял руку на Верховного Жреца, любой верующий мог убить его как преступника вне закона. Но куда бежать? Рес посмотрел на небо. В предвечерней небесной тьме он увидел тусклый красный шар, ближайшую к Элдрину планету. "На Дикран, - подумал он. - Только на Дикран".

3

Дуайер попал в космопорт Элдрина перед самым заходом солнца. Звезда почти касалась линии горизонта. Скучающий кассир в окошке кассы лениво ответил Ресу: - На Дикран нет рейсов. - Что? По расписанию должны быть два вечерних рейса. - Рейсов больше не будет. На Дикране восстание, и это приказ Его Величества. Их космопорт закрыт для приема. - Какое восстание? - удивленно спросил Рес. Кассир пожал плечами: - Кто знает. Эти рудокопы все борются то за одно, то за другое. Но все равно рейсов нет. - Хорошо, а как насчет Перилона? Есть туда еще рейсы? - Нет. Все внутрисистемные рейсы отменены. Я могу предложить несколько дальних, если они интересуют вас. Дуайер задумчиво потер подбородок. При нем всегда была сотня кредиток, но ее едва ли хватило бы на билет дальнего рейса к Внешним Мирам. А здесь его скоро начнут искать. - Так что, билетов на внутренние рейсы нет совсем? - снова спросил он. - Послушайте, мне показалось, что я все объяснил вполне доходчиво. Чего вы еще хотите? - Ладно, - сказал Дуайер. - Спасибо. С видимым безразличием он отошел от окошка. Неужели нет выхода? Пусть на Дикране волнения, но при чем здесь отмена всех внутрисистемных рейсов? Вдруг он почувствовал, как кто-то тянет его за рукав. Рес резко повернулся и увидел невысокого парня с бронзовым лицом. Такой загар мог быть только у космолетчиков. - Что вам нужно? - Тихо! Вы хотите, чтобы нас задержала полиция? Я случайно услышал, что вам нужно вылететь на Дикран! - Да, - ответил Дуайер, - но как это... - Я помогу, - прервал его незнакомец. - Две сотни кредитов, и вы там. - Но у меня всего сотня. И больше не могу достать. Я жрец. Я должен быть на Дикране на конференции. Если я вовремя не попаду туда, у меня могут быть неприятности, - на ходу сочинял Рес. - Жрец? А какого Храма? - Храма Солнц. Пилот на мгновение задумался и сказал: - Что-то я не слышал о конференции на Дикране. Ну, ладно, это меня не касается, гони сотню, так и быть, уступлю. Рес развернул свои кредитки и показал пилоту: - Как только мы стартуем, я отдам их вам.
Летели недолго. Корабль был тесным и без удобств. Дуайер и раньше летал на кораблях внутри системы, поэтому ничего особенного в этом полете для него не было. Он нормально перенес ускорение и получил даже удовольствие от невесомости, пока они пролетали по широкой орбите Элдрина. Пилот придал кораблю вращение, и Дуайер обрел вес. Он поудобнее уселся в кресле и вздремнул. Оказавшись на борту, Рес быстро сообразил, что владелец корабля занимается незаконной перевозкой людей и грузов. На корабле находились около дюжины пассажиров и еще какой-то груз в добротных деревянных ящиках. Но все это Реса не интересовало: ему нужно как можно быстрее подальше улететь от Хольспа. Его разбудил звонок - сигнал о предстоящей посадке. Корабль сел на голой, безлесной равнине, где-то вдали от города. Заунывно выл холодный пыльный ветер. Дуайер вылез из люка и спустился на землю. Он спросил у пилота, наблюдавшего за выгрузкой ящиков, которые с трудом поднимали какие-то люди: - Мы должны сами найти дорогу в город? Пилот насмешливо ответил: - А ты думал, нас встретят роскошные лимузины? Если и будут встречать, то полицейские машины, а мне бы не хотелось остаток жизни провести в одном комфортабельном общежитии. Дуайер молча отвернулся. У него совсем не было денег, да и одежда мало подходила для мерзкого климата Дикрана. Правда, здесь должны быть Храмы Солнц, и он мог бы найти там убежище и помощь. Рес направился через равнину. Некоторые пассажиры увязались за ним. Они прошли около мили, вздрагивая при каждом шаге, когда прямо перед ними опустился турболет, подняв тучу пыли. Рес разглядел пурпурно-золотые созвездия - опознавательные знаки имперской полиции. Он приготовился бежать. Полиции следовало опасаться гораздо больше, чем жрецов. Однако вид бластера, направленного на него, заставил изменить намерения. Рес не двинулся с места, ожидая, когда имперский полицейский подойдет к нему. Полицейский был невысокого роста, коренастый и плотный. Судя по его лицу, он много лет прожил на этой суровой планете. - Ваши документы? - Пожалуйста, инспектор. Полицейский внимательно просмотрел паспорт Дуайера и, вернув его, сказал: - Вы Рес Дуайер, житель планеты Элдрин. Что вы делаете на Дикране? - Наношу визит, инспектор. Я - жрец. - Да, в паспорте это указано. Но там нет отметки космопорта Элдрина. Как вы попали сюда? - Конечно, на корабле, - сказал Рес. Он был выше полицейского и, без сомнения, крепче, но нацеленный бластер не позволял применить силу. - Это ясно. Но у вас нет визы. А вам известно, что уже более восьми часов запрещен въезд на Дикран? И что вообще запрещены перелеты внутри системы? Прошу следовать за мной.

- Вы Рес Дуайер? - Да, это мое имя. Разве в паспорте не так написано. - Не грубите, - сказал Рольсад Кварлоо, проконсул Империи на Дикране, маленький, щуплый человек с угрюмым, жестким и настороженным взглядом. - Я хочу знать, зачем вам, жрецу Храма, понадобилось лететь на Дикран, хотя все полеты отменены. Как вы попали сюда? Дуайер молчал. Полицейский, который задержал его, произнес: - Он с корабля контрабандистов. Мы задержали всех пассажиров. - Я хочу, чтобы он сам признался в этом. - Да, - сказал Рес, - я прилетел сюда на корабле. Мне нужно было попасть на Дикран как можно скорее, но рейсы отменили, и тогда я за сотню кредиток оказался на этом корабле. Вот и все. Проконсул рассердился: - Но вы ведь знали, что перелет незаконный! Зачем вы так упорно стремились на Дикран? - Мне нужно нанести визит, - сказал Рес. Он заранее решил прикинуться дурачком. - Нанести визит! Только и всего - просто визит! Вы нарушаете запрет ради простого визита! - Проконсул прикоснулся к кнопке на столе. Открылась дверь. Вошел высокий мужчина в мундире пурпурно-золотого цвета. Он свысока посмотрел на проконсула и спросил: - Ну? Что-нибудь выудили из него, Кварлоо? - Нет, сэр. Хотите попробовать? - Можно, - он взглянул на Дуайера. - Я Олон Демюэль, посланник Императора Дервона XIV. А вы - жрец Рес Дуайер? - Да, это мое имя. - И вы также сын старого Верховного Жреца Вейла Дуайера? Рес кивнул головой. - Вам известно, как умер ваш отец? - Он погиб от рук имперских следователей. Они пытались узнать тайну Молота. Посланник зашагал большими шагами по крохотному кабинету проконсула. Через некоторое время он произнес: - Вам, конечно, известно, что мы можем подвергнуть вас пыткам, чтобы узнать тайну Молота. Империя очень заинтересована в этом. Дуайер улыбнулся. Все что-то очень заинтересовались Молотом. - Вы улыбаетесь? - Да, сэр. Тайны Молота просто не существует. Это одна из наших легенд. Миф. Мой отец пытался доказать это, но его убили. Теперь вы угрожаете мне. Возможно, я погибну, но вы все равно ничего не узнаете. Посланник холодно взглянул на него: - Миф, вы говорите? И ради какого-то мифа я пересек полгалактики... - Сэр, но восстание у нас тоже требует внимания... - робко напомнил проконсул. - Ах, да, восстание. Ладно, будем считать, что Молот - это миф. Но что же привело вас сюда, на Дикран? - Я приехал по приглашению, - опять повторил Рес.
Они отпустили его через полчаса. Он твердо стоял на своем, и имперские чиновники ничего не добились. Рес дал подписку о невыезде, и с ним простились. Как только он переступил порог резиденции проконсула, к нему подошел человек, закутанный в плащ, и шепотом спросил: - Вы - Рес Дуайер? - Возможно. - Вас допрашивали у проконсула? Отвечайте, или я воткну кинжал вам в бок. Рес почувствовал легкий укол острия: - Да, это так. Но кто вы? - Вполне возможно, что друг. Вы должны пойти со мной. Пожав плечами, Дуайер пошел с незнакомцем по улице, и через два квартала они сели в небольшой голубой автомобиль каплевидной формы, ожидавший их за углом. Дуайер даже не пытался запомнить маршрут: водитель выбрал такой извилистый путь, что при всем желании что-нибудь запомнить было невозможно. В конце концов они остановились перед приземистым зданием из светло-коричневого кирпича, построенном в популярном сейчас стиле "под старину". - Приехали, - сказал незнакомец Ресу. Они выбрались из автомобиля и вошли в здание. Дуайеру не терпелось узнать, куда он попал. В вестибюле их ожидали два человека воинственного вида. Похоже, что это были гангстеры. Ресу неожиданно захотелось, чтобы все было как прежде: Элдрин, Храм, отец, пушка. Раздался резкий голос из ниоткуда: - Это Дуайер? - Да, - ответил проводник, озираясь. - Введите его, - произнес голос. Дуайера втолкнули в ярко освещенную комнату. Обстановка была из весьма обшарпанной мебели, вдоль стен стояли книжные шкафы со старыми книгами. На расшатанных стульях сидело несколько человек. Один из сидящих, сурового вида мужчина, повернулся к Ресу: - Я должен просить прощения у вас, Рес. Мы не успели связаться с вами перед налетом имперской полиции. Но уверяю вас, таинственность, с которой вас привезли сюда, сейчас весьма оправданна. - Мне остается только принять извинение, - сказал Дуайер. - Но где я, и что все это значит? - Меня зовут, - начал мужчина, - Блей Марш. Я уроженец Дервона. Вы слышали о такой планете? - Конечно, это столица Империи. - Да, я из столицы и хорошо знаком с положением дел там. Империя давно прогнила и готова пасть от первого хорошего толчка. - И что же? - Поэтому я здесь, на Дикране. Я создал оппозицию и мне хотелось, чтобы вы присоединились к нам. Мы должны дать Империи этот первый толчок.

4

Основное внимание Императора было сосредоточено на системе Элдрин. Он занимался этой проблемой все свободное время, почти не отвлекаясь на другие секторы Галактики. Дервон ясно осознавал шаткость своего положения и предвидел серьезные неприятности, связанные с обстановкой в системе Элдрин. - Есть ли сегодня сообщение посланника с Дикрана, Говлек? - Пока ничего нет, Ваше Величество. - Проследите, чтобы информация шла без обычной волокиты. Это очень важно. - Да, сир. Император почесал свою лишенную волос голову и еще раз пробежал последний отчет посланника: - Вы могли бы вообразить такое? Они арестовали сына жреца Дуайера, а потом отпустили его! Этот идиот посланник пытается убедить меня, что Молот - миф! Миф, который опрокинет нас всех, Говлек! Кто этот посланник? - Олон Демюэль - один из лучших наших людей, сир. Я лично выбрал его. - Тем больший позор на вашу голову, - вспылил Дервон. Дважды загорелся сигнал на пульте. - Пришли отчеты, - обрадовался Император. - Дайте их сюда. - Да, сир. Говлек пересек комнату и извлек из приемника две капсулы с кристаллами. - Сообщения с Дикрана и Элдрина, сир. - Читайте, читайте, Говлек. Министр облизнул губы и вскрыл капсулы. Он вставил их в проектор и спросил: - С какого начать, сир? - Все равно. Быстрее! - Нет, сир. Послание с Дикрана отправлено раньше. Посланник сообщает, что по слухам где-то на планете собрана армия повстанцев, а где - не установлено. - А второе? Говлек вздрогнул: - Послание с Элдрина от проконсула Дарюэля. Он сообщает... - Ну же! - Дарюэль сообщает, что эвакуирует все имперские силы с планеты и перебазируется на соседнюю. На Элдрине тоже восстание. Его возглавил Верховный Жрец Храма Солнц Лугуар Хольсп, который владеет Молотом Элдрина!
Рес Дуайер вместе с другими заговорщиками внимательно слушал план мятежника с Дервона. - Им, конечно, известно, что творится на Дикране. Вчера из столицы прилетел имперский посланник. Он сразу же запретил перелеты внутри системы, полагая что семена восстания не попадут на другую планету. - Марш усмехнулся. - Но несколько спор уже оказались там, где надо. И Дуайер - одна из них. Правда, самая удачная. Итак, Император сделал свой ход. Слово за нами. Терять время нельзя. Скоро он перебросит сюда имперские войска, а это миллионы солдат, и мы ничего не сможем сделать. Конечно, мы будем сражаться, но только поддержка других планет поможет нам победить. У Империи сильный флот, но он не поспеет всюду. Одновременные восстания на сотне планет уничтожат Империю за неделю. Сосед Дуайера поднял руку: - Скажите, Марш, сколько миров, по-вашему, поддержат нас? - Наша организация существует по меньшей мере на четырнадцати планетах в двенадцати системах, - ответил Марш. - Я участвовал в их формировании последние десять лет. Организация на Дикране - самая мощная. Именно поэтому все должно начинаться отсюда. Империя - это пережиток прошлого, и уже никто не желает платить налоги в казну бесполезной монархии только для того, чтобы сохранить у власти слабоумного старика Императора. Каковы настроения на Элдрине, Дуайер? - Мне кажется, у нас мало кто помышляет о восстании. У нас существует легенда о Молоте, которая питает надежду, что когда-нибудь власть падет. Марш нахмурился: - Молот... да, я слышал об этой легенде. Она имеет под собой что-то реальное? - Честно говоря, я не знаю, - вздохнул Дуайер. - На этот вопрос мог бы ответить мой отец, но имперские палачи убили его. Мне же он неоднократно говорил, что знает, где находится Молот и как он действует. Но отец умер, не открыв тайны. Его преемник Верховный Жрец Хольсп тоже не знает ее. - Прекрасно, - сказал Марш. - Этот Молот может оказаться полезным. Как только начнется широкое наступление нашил сил, мы переправим вас на Элдрин, и там вы будете пропагандировать идею о непобедимости восставших и об угрожающей силе Молота. - Да, - ответил Рес. - Я готов. - Хорошо. - Марш обвел присутствующих взглядом. - Каждый из вас четко представляет свою роль? Заговорщики закивали головами. На мрачном лице Марша появилась улыбка: - Значит, мы готовы. Начало операции - захват проконсула и имперского посланника. Я уверен: Галактика поддержит нас.

Бурлящая ненавистью толпа устремилась к резиденции проконсула на Дикране. Рес Дуайер бежал среди восставших. Их было около сотни, вооруженных каким попало оружием. Как самый высокий и сильный, Рес внезапно оказался впереди всех. Наступающие приблизились к воротам. Двое часовых, ошеломленных видом приближавшихся людей, даже не успели поднять оружие: толпа с криком захлестнула их. Дуайер резким движением вырвал из рук одного часового бластер и ударил прикладом другого. Несколько человек скрутили их и затащили в караульное помещение. - Вперед! - закричал Дуайер. Он становился командиром нападающих. Марш нигде не показывался. Вероятно, у него не было вкуса к рукопашным схваткам. Дверь здания затрещала и рухнула под напором людей. Изнутри доносились крики: - Стража! Стража! Организуйте оборону, черт возьми! Появился посланник. Он был в великолепном мундире и без оружия. Рес заметил некоторые особенности в его наряде: туфли на высоком каблуке и наплечники в кителе - наверное, посланнику хотелось казаться выше остальных. - Назад, сброд! - заревел Демюэль. - Это резиденция проконсула! Вы не имеете права врываться сюда! - Это право свободных людей, - ответил ему Дуайер, размахивая бластером. - Право тех, кто больше не склоняет голову перед золотыми мундирами Империи! - Бунт! Вы сошли с ума! Прочь! Прочь от меня, мерзавцы! Некоторые из восставших растерялись: на них подействовало величие чиновника. - Взять его! - отрывисто приказал Рес. - Нет! Я неприкосновенен, вы не имеете права! - Свяжите его! - вновь распорядился Дуайер. Четверо схватили барахтающегося посланника и связали его. - Проконсул! - крикнул Дуайер. - Выходите с поднятыми руками и без оружия! - Вы не посмеете! - послышался испуганный голос проконсула. - Это бунт! - Выходите, проконсул, или буду стрелять! Из-за колонны появилась жалкая фигура Кварлоо, завернутая в плащ. Та жесткость в лице, которую видел Рес при первой встрече, исчезла. - Что происходит? - спросил Кварлоо. - Это конец Империи, - ответил Дуайер и, обернувшись к восставшим, отдал приказ: - Свяжите его. Обыщите дом. Все оружие собрать. - Мы взяли трех охранников, Рес. Они хотели сбежать. - Отлично. Оружие раздайте. Для нас ценен каждый бластер.
Через полчаса дом был захвачен восставшими. Откуда-то появился Марш. - Отлично сработано, - сказал он. - Мне понравилось, как вы штурмовали здание, Дуайер. - А где в это время были вы? Марш самодовольно усмехнулся: - Вождь не должен рисковать своей жизнью, если в этом нет особой необходимости. Кроме того, у меня есть прекрасные командиры, которые бесстрашно ведут в бой людей. Дуайер холодно улыбнулся: - Что нам делать дальше? - Дом мы заняли. Теперь нужно отыскать здесь пункт связи и объявить всей Галактике о восстании. Мы должны призвать всех к бунту. Они переступили через опрокинутую скамью и поднялись в кабинет проконсула. Панель с устройством связи занимала дальнюю комнату. Линии связи были исправны. Марш бросился к пульту и стал набирать код связи. Тем временем Дуайер перебирал бумаги на столе. Он поднял одну и пробежал глазами. Затем, ошеломленный, прочитал еще раз. К этому моменту Марш уже включил выход на антенны и торжественно чеканил слова призыва к восстанию всех миров Империи. - Эй! - позвал Рес, когда Марш умолк, давая отдых своим голосовым связкам. - Послушайте-ка. Я нашел интересную бумагу. - Что там? - Проконсул Элдрина сообщает, что эвакуирует базу с планеты и перебазирует ее на Норхельм, шестую планету. Кажется, на Элдрине тоже восстание. Марш был озадачен: - Но там ведь нет нашей организации! Что это? Стихийное выступление? - В сообщении сказано, что волнения начались среди жрецов Храма Солнц и возглавляет их Лугуар Хольсп. Он заявил, что владеет тайной Молота Элдрина.

К полуночи на Дикране не осталось и следа от былого имперского величия. Имперские чиновники были захвачены в плен. Та же участь постигла и охранников. Власть перешла к временному правительству во главе с неким Фулмором Нараином. Народный флаг Дикрана, голубой с зеленым, радостно трепетал над бывшей резиденцией проконсула. В самой резиденции сидели Марш и его люди. - Я не понимаю этого фокуса с Молотом, - сказал Дуайер. - Хольсп не знает тайны - она умерла вместе с моим отцом. - Есть ли у него тайна или нет, - проговорил Марш, - это неважно. Он добился своего: люди Императора убрались с планеты. Я думаю, нам нужно связаться с ним и объединить наши силы. Молот хорошо известен в Галактике как символ крушения Империи. Он поднимет все системы на освободительную борьбу! Дуайер покачал головой: - Я хорошо знаю Хольспа. Он не из тех людей, которые будут выступать против власти Империи, если при этом не имеют личной выгоды. Я не доверяю ему, Марш. - Не доверяете? Какое это имеет значение? Революция - прежде всего! Когда Империя рухнет, тогда мы и выясним: предан он революции или нет. Вам придется лететь на Элдрин, Рес. Свяжитесь с Хольспом. И не ломайте голову над тайной Молота. Галактика живет надеждой - Молот занесен над Империей. В этом наша сила! - Марш вытер со лба пот. - Есть ли известия с Тайрела? - Там крупные войсковые части Императора. А силы восставших слабы. - Наверное, мы потеряем Тайрел, - с горечью произнес Марш. - Будем надеяться, что мы не поторопились с началом. По данным, восстали только шесть планет, а тысячи других остались под гнетом Империи. Черт возьми, Рес, нам нужен Молот! Как надежда на успех! В кабинет вошел связист. - Марш, - сказал он, - важные новости! - Что? Тайрел? - Нет. Я пытался связаться с Элдрином и попал на секретную линию связи Элдрина с Императором. - И что же? - Из разговора между Хольспом и Дервоном я понял, что нас предали. Хольсп отдал нас Империи!

5

- Как бы я хотел, чтобы это отодвинулось лет на пять, - сказал Император Дервон XIV сам себе. - Или десять. Пусть мой сын заботится о своей власти. И все же восстание произошло именно сейчас. Но оно должно быть подавлено, несмотря ни на что. - Где отчет? - спросил он Говлека, вошедшего в зал. Говлек казался глубоко озабоченным, хотя некоторое подобие улыбки промелькнуло на его лице. - Хорошие новости, сир. Обстановка меняется. - Докладывайте, Говлек! - Восстание ограничено одной системой Элдрин. Только несколько планет этой системы поражены им. На Тайреле наши войска овладели положением, на Квинтексе последние отряды повстанцев загнаны в горы и уничтожаются. Дервон улыбнулся: - Это радует меня. Я полагаю, пора переходить к крутым мерам. Прикажите-ка направить в систему Элдрин нашу имперскую эскадру. - Хорошо, сир. - Раз восстание носит ограниченный характер, мы можем, не опасаясь за другие системы, направить весь флот к Элдрину. Планеты опустошить огнем звездолетов! - Да, сир. - Что слышно о Молоте? Министр пожал плечами: - Ничего, кроме того, что народ Элдрина считает его своим мифом. - Хорошо. Наша эскадра уничтожит этот миф. Всей Империи станет ясно: власть Императора непоколебима! - Да, сир. В дверях зала незаметно появился паж, облаченный в желтые одежды, и, преклонив колена, ждал, когда на него обратят внимание. Дервон спросил: - Что тебе нужно? - Ваше Величество, послание министру Говлеку. - Говори! - приказал Говлек. - Послание с планеты Элдрин от Лугуара Хольспа. Он сообщает, что хотел бы вступить с вами в переговоры. Говлек широко раскрыл глаза: - Что? Немедленно передать сюда послание! - Конечно, сир. Паж исчез. Говлек повернулся к Императору: - Что же делать, сир? - Эскадра пусть летит на Элдрин, - сказал Дервон. Его лицо искривилось в хищном оскале. - Я думаю, Хольсп намерен использовать этот пресловутый Молот для шантажа. Но мы сейчас все выясним.

Из динамиков раздался голос техника связи: - Внимание! На связи Элдрин! Послышались треск и гудки, а затем спокойный глубокий голос произнес: - Это говорит Лугуар Хольсп, Верховный Жрец Храма Солнц с планеты Элдрин системы звезды Элдрин. - Что вам нужно? - спросил Дервон. - Вам известно, Ваше Величество, что проконсул изгнан с планеты и власть Империи низложена? - Какие-то слухи дошли до меня, но я склонен не верить им, - с усмешкой сказал Император. - Это случилось благодаря Молоту Элдрина, тайной которого я овладел. - Так что же, свинья, - впервые за пять десятилетий Император выругался, - ты связался со мной, чтобы похвастать этим? Флот Империи уже в пути, и не пройдет и трех дней, как ваша система будет испепелена. - Именно такой реакции мы и ожидали, - ответил Хольсп. - Но я бы хотел избежать ненужного кровопролития. - Каким образом, изменник? - Я не изменник, а преданный подданный Императора. - Странный способ демонстрации своей преданности, - съязвил Дервон. - Я намерен сдать вам планеты, - сказал Хольсп. - Я предлагаю сообщить всем системам, что Молот Элдрина не устоял против флота Вашего Величества и что восстание подавлено. Кроме того, я выдам вам всех зачинщиков восстания. Взамен прошу назначить меня проконсулом Элдрина и выделить десять процентов от суммы годового налога. У Дервона перехватило дыхание: он был ошеломлен наглостью этого человека. Старик взглянул на пораженного министра и сказал: - Я должен подумать. - Я жду, Ваше Величество. Дервон выключил связь: - Что скажете, Говлек? - Этот человек - грубый интриган, - ответил министр. - Но лучше принять его предложение, чем уничтожить несколько планет. Ведь это наше богатство, они налогоплательщики. Силу необходимо ограничивать. Она должна устрашать, а не уничтожать подданных. Весть о подавлении восстания в системе Элдрина будет хорошим уроком для всей Галактики. Империя так сильна, что ей не нужно стрелять, чтобы подавить бунт. - Да будет так, - решил Дервон. - Этот Хольсп хитрец! Он включил связь и сказал: - Хольсп, мы принимаем ваши условия. Беспорядки должны прекратиться. Вы передадите зачинщиков на борт флагмана эскадры и выступите с публичным заявлением, что сила Молота Элдрина оказалась ничтожной для борьбы с Империей. Я назначаю вас проконсулом Империи на Элдрине, и десять процентов ваши. - Да, сир, - ответил Хольсп.
Запись этого разговора была прослушана Блеем Маршем и его сподвижниками. Всем стало ясно: предатель Хольсп должен умереть! Рес Дуайер отправился на Элдрин. Небольшой прогулочный катер сошел с постоянной орбиты Элдрина и по спирали стал заходить на посадку. Дуайер осознавал, что этот фальшивый жрец не мог обладать тайной Молота. Человек, проникший в священную для Элдрина тайну, не предал бы целую планету. Хольсп совершил еще худший поступок. Он обманул всех, заявив о своем знании. Народ планеты объединился вокруг него и изгнал имперских чиновников, а он продал свой народ за чин и деньги. Космопорт выглядел необычно: все флаги и вымпелы Империи были сняты с флагштоков, кроме одного, разорванного на золотые и пурпурные полосы. Рес вышел из катера и направился к зданию порта. Он заметил, что люди вокруг него стали совсем другими. Головы подняты, на лицах доброжелательные улыбки, плечи расправлены. Они сбросили власть Империи, они свободны. Но эти люди еще не знали, что их предали. Рес сел в турболет, дежуривший на стоянке, и велел пилоту лететь в Храм Солнц. - Мигом, сэр, - сказал пилот, заводя машину. - Вы жрец? - Меня зовут Рес Дуайер. - О! Значит, вы вернулись! Интересно. Хольсп объявил, что вы погибли во время восстания. Дуайер улыбнулся: - Он ошибся. В это время я был на Дикране и участвовал в восстании там. - Значит, Дикран тоже, - протянул пилот. - А мы и не знали, что там восстание. До нас новости не доходят. Но зато у нас есть Молот, а это самое главное. Жаль, что ваш отец не дожил до такого момента. Он был бы рад, что Хольсп продолжает его дело. - Да, я тоже так думаю. Сейчас планета полностью свободна от имперской власти? - Да. Проконсул и его армия сбежали на Норхельм, у нас не осталось ни одного человека. - Отлично, - сказал Рес. Показался Храм Солнц. Турболет сделал крутой вираж, снизился и замер у больших ворот. Дуайер заплатил пилоту и вышел из машины. Храм выглядел так же, как и раньше: вытянутое, богато украшенное здание, окруженное тремя возвышающимися друг над другом трассами с невысокими парапетами. Жрецы, находившиеся там, удивленно уставились на Реса. Он быстро поднялся по широким ступеням и остановился у главного входа: в дверях показалось вежливое лицо Хельмета Соргвоя. - Вы, сын мой? - машинально спросил он. - Что привело вас сюда? - Мне нужно увидеть Хольспа. Соргвой открыл рот от удивления. Только сейчас до него дошло, что перед ним Рес Дуайер. - Рес?! Что вы делаете на Элдрине? Я думал, что вы... - Прочь с дороги! - крикнул Дуайер. Он оттолкнул жреца и вошел в Храм.

Хольсп находился в зале Посвящения. Какую-то минуту Дуайер стоял в дверях и наблюдал за ним. Жрец стоял на коленях и неслышно молился. На его бледном бесплотном лице была маска глубокого благочестия. - Довольно, Хольсп, - оборвал его молитву Дуайер. - Можете подняться с колен. Я буду говорить с вами, а Верховному Жрецу не пристало беседовать с обычным жрецом, стоя на коленях. Хольсп резко повернулся, вздрогнув от испуга: - Кто здесь? Рес?! Он непроизвольно отшатнулся. Черты его лица исказились от ненависти. Дуайер знал, что в стенах Храма ни один жрец не имеет оружия - закон запрещает это. Хотя для Хольспа нет законов. - Да, это я, Рес Дуайер. Я воскрес. - Вы неожиданно исчезли, и мне пришлось объявить вас мертвым. Что я должен был делать? - Рассказать всю правду о том, как вы пытались силой вырвать тайну Молота Элдрина, о том, как мне удалось бежать от ваших палачей. Но вы, конечно, не могли сделать этого и объявили меня погибшим - так было проще всего. - Но где же вы находились все это время? - Я был на Дикране и там боролся с властью Империи. Как нам стало известно, у вас здесь тоже произошло восстание? Хольсп улыбнулся: - Да, в некотором роде. Великий Молот Элдрина помог нам. Это была большая победа. - Молот? - спросил Дуайер. - Вы узнали тайну Молота? Так быстро? Расскажите о нем. Как он выглядит, где хранится? - Это священная тайна, - быстро проговорил Хольсп. - Да, понимаю. Но я сильно сомневаюсь, что вы знаете ее. Вы лжете, Хольсп. Ложью вы завоевали признание народа, когда он восстал против Империи. Однако чтобы победить, не обязательно знать тайну. Проконсул был жестоким, но трусливым человеком, и любое организованное выступление до смерти напугало бы его, и он сам убрался бы отсюда. Хольсп с интересом глядел на него. А Дуайер, забывшись, продолжал: - Вы знаете, почему я уверен, что вы не обладаете тайной Молота? Да потому что, будь у вас Молот, вы бы сокрушили Империю. Вы бы не довольствовались жалкими десятью процентами с налога. Казалось, вся кровь ушла из тела жреца, так побелело его лицо. - Как вы узнали об этом? - едва слышно прошептал он. Затем, не дожидаясь ответа, он резко метнул в голову Реса усыпанный драгоценностями крест. Дуайер ждал нападения и вовремя отскочил. Крест с силой воткнулся в стену за его спиной. Жрец тут же бросился к нему. Дуайер был готов к схватке, но такого бешеного напора не ожидал. Рес отступил назад и уперся в холодную каменную стену. Град ударов обрушился на него. Глаза Хольспа, казалось, сейчас выскочат из орбит. Вдруг жрец отскочил к полке с книгами. Через мгновение в его руке блеснуло лезвие клинка. - Оружие? В Храме? - возмутился Рес. - Вы преступили все законы, Хольсп! Он оттолкнулся от стены, и они начали драться. Хольсп замахнулся клинком, но Дуайер успел перехватить руку и сжать запястье. Лезвие остановилось в дюйме от лица. Рес вывернул руку жреца, и клинок выпал из нее, со звоном ударившись об пол. Лицо жреца перекосилось то ли от боли, то ли от ярости, затем на нем появился страх. - Я слышал ваш разговор с Императором, - сказал Рес. - Вы предали планету за десять процентов и должность проконсула. Он поднял клинок. - В Храме? - прохрипел Хольсп. - Вы убьете меня здесь, в Храме? Дуайер засмеялся: - Такая щепетильность украшает вас в последние мгновения. Но законы Храма запрещают убийство, только казнь является исключением. - Нет, Рес! - Вы можете обжаловать приговор у Императора, проконсул Хольсп, - зло сказал Дуайер и, не чувствуя никакой жалости, ударил в сердце жреца. Рес ликовал, глядя на бездыханное тело жреца, но радость быстро прошла. Он просто казнил предателя. Что же дальше? Флот Империи уже в пути. Скоро он будет здесь, и тогда беды не миновать. Система будет уничтожена, и, следовательно, угаснут восстания на других планетах. Дуайер в отчаянии подумал, что, если бы он не убил Хольспа и сдался имперским силам, планета уцелела бы. Но он тут же отбросил эту мысль. Должен же быть выход. На досуге он попытается вспомнить все подробности своей жизни в Храме. Может, он зацепится за ниточку, ведущую к разгадке тайны Молота. Но пока необходимо заняться восстановлением порядка. И нужно рассказать народу о предательстве Верховного Жреца. Нельзя позволить, чтобы о нем думали как о герое. - Тубар! Хельмет! Дуайер позвал жрецов и прямо здесь, в зале Посвящения, над трупом Хольспа, начал рассказывать обо всем. Растерянные жрецы слушали, бросая частые взгляды на труп. Когда Рес окончил рассказ, Тубар Фрин произнес: - Я сомневался в том, что Хольсп знает тайну Молота, но народ поверил ему. - Народ заблуждался, веря ему, - сказал Дуайер. Хельмет заметил: - Храм остался без Верховного Жреца, это недопустимо. Я считаю, что Дуайер должен занять место, незаконно захваченное Хольспом. Дуайер обвел взглядом жрецов и послушников, пришедших вместе с ними. Все молчали. - Я принимаю ваше предложение, - сказал он. - Мы должны провести обряд Посвящения. Все молча направились в зал Верховного Жреца. Здесь старшие жрецы быстро совершили обряд, который возвел Реса Дуайера в сан Верховного Жреца. Затем Рес, дрожа от волнения, поднялся на трон, где прежде сидел его отец. Перед тем как сесть, он сказал: - Я принимаю на себя обязанности, которые возлагает на меня сан Верховного Жреца. Рес сел - и тотчас же в его мозгу словно что-то щелкнуло, и яркая вспышка озарила все закоулки памяти. Разум прояснился, внезапный, ошеломляющий взрыв откровения снял блокаду с памяти. Он услышал тихие слова отца, звучавшие в его сознании: "В тот день, когда ты, сын мой, займешь место Верховного Жреца, твоя память откроет тебе тайну Молота Элдрина. Именно ты свергнешь власть Империи и освободишь Галактику от Императора". Как только Рес коснулся подлокотника кресла, он понял, что такое Молот Элдрина и как им пользоваться, когда наступит нужный момент. Отец вложил знание в его мозг и заблокировал психоблокадой. Конечно же, Хольсп ничего не знал. Дуайер снова встал: - Нам поможет Молот. Я знаю его тайну. Время Молота пришло!

В ночном небе показались восемь ярких точек, светящихся под лучами Скопления. Это был флот Империи - громадные боевые звездолеты с экипажами в сотни человек. Их мощные лучевые орудия могли за несколько часов уничтожить планету. Они кружили на постоянной орбите вокруг Элдрина, ожидая связи. Дуайер разыскал аппаратуру, на которой Хольсп говорил с Империей, и вышел на связь. - Здесь Нельгар Милло, командор флагмана эскадры Императора "Несравненный". Я имею предписание от Императора связаться с Лугуаром Хольспом, Верховным Жрецом Храма Солнц. - Здесь Рес Дуайер, преемник Хольспа. - Дуайер, вам известно, зачем мы здесь? - Нет, командор. В голосе командора появились ноты раздражения: - Я должен забрать от вас группу зачинщиков восстания, как договорились с вашим предшественником. Разве вам не известно о нашем прибытии? - Известно, - ответил Дуайер. - К вашему сведению, вам не придется затруднять себя посадкой эскадры. У нас нет людей, которых необходимо передать Империи. И вообще, я приказываю вам возвращаться в Империю. Там спокойнее. - Вы?! Вы приказываете мне? Командору флота Его Величества? По какому праву? - По праву силы, - сказал Дуайер. - Покиньте систему Элдрин, иначе я буду вынужден применить Молот! Наступило молчание. Дуайер напряженно ждал, меряя комнату шагами. Он представлял, что сейчас творится на борту флагмана. Прошло немного времени, но вполне достаточно, чтобы командор Милло мог связаться с Императором. Наконец Милло ответил: - Мы идем на посадку. Любые попытки препятствовать нам приведут к жертвам и разрушениям. Так приказал Император. - Вы не сможете сесть, - предупредил Дуайер. Он поднялся на стену Храма Солнц и подошел к древнему атомному орудию, которое много лет каждый день выкатывал на тележке. Рес слегка коснулся кнопки, и яркое пламя пучка частиц высокой энергии взметнулось вверх. Атомный снаряд ударился о защитный экран "Несравненного", которым звездолет мгновенно окутался, как только орудие выстрелило. Огненные брызги посыпались во все стороны, не причинив вреда кораблю. Эскадра продолжала опускаться и была уже на высоте тридцать тысяч футов. Дуайер ждал. Из выносного устройства связи послышались бессвязные выкрики, а затем и голос командора: - Дуайер, ты начал первым. Этот выстрел убил твою планету! Эскадра развернулась из посадочного строя в боевой. Через оптические приборы было видно, как из люков кораблей высовывались стволы орудий. Улыбаясь, Дуайер щелкнул выключателем на пульте. Секундой позже все небо окрасилось в ярко-красный цвет от потоков чудовищной энергии, извергаемой орудиями звездолетов. Миллиарды киловатт энергии обрушились на Элдрин. Но почти в тот же момент на высоте двух тысяч футов невидимый экран защиты отразил удар. - Вы не можете заэкранировать всю планету! - хрипел в динамике голос командора. - Мы уничтожим вас! Эскадра извергала потоки энергии. Дуайер наблюдал за сражением. Он уже ничем не мог помочь: все за него делала автоматика. Небо горело. Люди, дома, деревья - словом, весь Элдрин заалел от отраженного экраном огня звездолетов. Но все напрасно. Орудия имперских кораблей были бессильны против древней защиты Элдрина. Дуайер сказал в микрофон: - Командор, следите за последним кораблем в вашем строю, - и нажал кнопку на пульте управления огнем орудия. Старая атомная пушка слегка вздрогнула, и острый, как игла, пучок энергии проткнул небо. Экраны защиты восьмого, последнего в строю, звездолета ярко вспыхнули и, не выдержав перегрузки, исчезли. Пучок энергии прошил корабль насквозь и превратил его в огромный вытянутый факел. Вскоре пламя погасло... - Его уже нет, командор, - крикнул Дуайер. - Остальные последуют за ним. Рес посмотрел, куда упадут обломки подбитого корабля, и увидел, что все пространство перед Храмом заполнено людьми, стоящими на коленях. Видимо, заметив в небе корабли эскадры, они пришли чтобы помолиться в последний раз в своей жизни, а теперь, наблюдая за сражением, молились за победу. Иногда раздавались возгласы: - Молот! Молот Элдрина! Наш Молот! Вновь прозвучал голос командора Милло: - Нет, этого не может быть! Наши экраны выдерживают любые виды энергии с любыми мощностями! - Невозможно? - спросил Рес. - Следите за своим седьмым кораблем, командор. Рес поймал корабль в перекрестье прицела и плавно нажал кнопку. Как учил его отец в прошлом. Как он вспомнил недавно. Седьмой звездолет начал закладывать вираж, пытаясь уйти от поражения, но автоматика древнего орудия уже не выпускала его из прицела. Легкое сотрясение, и пучок энергии ударил в бок корабля. Теперь защита вообще не могла противостоять удару. Яркий факел озарил огненно-красную башню Храма. - Невероятно! - воскликнул Милло. - Удвойте энергию, - сказал он, видимо, своим офицерам. Дуайер улыбнулся. Он прикоснулся к переключателю и перевел орудие на поражение. Теперь не нужно было следить за прицелом. Автоматика заработала, избавив человека от необходимости участвовать в уничтожении. - Молот Элдрина. - Слезы текли по лицу Дуайера. - Он крушит корабли Империи! Орудие содрогалось от выстрелов, и яркие вспышки огня разгорались в небесах. - Орудие, пробивающее любые экраны, командор Милло, способное создать непреодолимый экран над всей планетой - это и есть наше оружие возмездия, наш Молот! - выкрикивал Дуайер. - Он ждал своего часа, и час настал! Пора сокрушить Империю! - Дуайер! - донесся истошный вопль Милло. - Прекратите огонь! Я сдаюсь! Рес нажал кнопку на пульте. Только один корабль Его Величества остался на поле боя - флагман "Несравненный". - Я принимаю вашу капитуляцию, - сказал Рес. - Я приказываю вам вернуться на Дервон. Расскажите Императору, что произошло с его эскадрой, и пусть он знает: его час настал. Командор не заставил себя долго ждать. Громада "Несравненного" легко взмыла вверх и, обратясь в блестящую точку, исчезла в небе. Дуайер проводил его взглядом и повернулся к жрецам: - Объявите по всей Галактике об этой победе. Пусть все планеты и народы узнают о начале новой эпохи. Власти Дервона пришел конец! Рес замолчал, вытер пот со лба и улыбнулся. Молот сработал, он помог им победить. Старая атомная пушка была только футляром для той силы, которую содержал Молот. Щит и меч. С их помощью Дуайер мог стать новым Императором, но он не хотел этого. Он должен дать свободу людям Галактики. К нему подошел жрец: - Сообщение с Дикрана от Блея Марша. Он шлет поздравления с победой и присоединяется к борьбе. - Передайте ему мою благодарность, - сказал Дуайер. Он подошел к краю стены. Внизу стояли тысячи людей. - Скоро, - сказал он, - корабль, оснащенный нашим оружием, покинет Элдрин и устремится к Дервону, чтобы освободить Галактику от Императора. Империя рухнет, и на ее обломках возникнет десять тысяч независимых миров! - Дуайер! - ревела толпа. - Молот! Дуайер! Молот! Час настал.

Не очень приятно быть свидетелем гибели Империи, просуществовавшей три тысячелетия, но еще мучительнее быть последним Императором гибнущей Империи. В эту ночь Дервон XIV сидел одиноко в своем роскошном тронном зале. Его министры давно уже были мертвы: мятеж проник и на эту планету. Император смотрел на карту Галактики, где красными факелами отмечались области, захваченные повстанцами. Она вся пылала огнем. Пламя борьбы, зажженное на Дикране, охватило все системы, все миры Империи. Дервон печально покачал головой. Империя с самого начала была обречена, но что все кончится именно так... Он понял: все его попытки сохранить Империю и привели к ее крушению. Ему стало известно о восстании на Дикране. Более решительный Император, возможно, тотчас бы стер с галактических карт взбунтовавшуюся систему. Но Дервон избрал другой путь, более длинный. Он боялся подавить мятеж силой. Сотворить такое злодеяние - вся Галактика может восстать. Он промедлил и позволил Элдрину начать раньше. Теперь восстали все. И ничто не спасет Империю. Она рухнула под собственной тяжестью, умерла естественной смертью. Император грустно смотрел на зажатую в руке гироигрушку. Издалека доносились звуки повторяющихся тяжелых ударов. "Молот", - подумал он. Последние сражающиеся защитники убежища погибли в огне. Экраны не выдерживали молний орудия. Горько улыбаясь, умирающий Император умершей Империи смотрел на нежные узоры, сверкающие внутри игрушки. Вздохнув, он застыл в ожидании конца, который приближался с каждым новым ударом Молота, отдающимся эхом в его затухающем сознании.
Роберт СИЛВЕРБЕРГ
ПЛАТА ЗА СМЕРТЬ

1

Макинтайр остановился на перекрестке бульвара Линкольна и улицы Джефферсона, оглядываясь по сторонам, ибо боялся попасться на глаза Правоверным. Дул северный ветер. Прошел всего час после захода солнца, и на тусклом сумеречном небе показались две луны. Его взгляд непроизвольно задержался на табличке с названием улицы. Аккуратные желтые буквы гласили: "Авеню Независимости". Макинтайр все еще думал о ней как об улице Джефферсона, хотя прошло почти два года после отделения от Земли. Севернее, на расстоянии в полквартала, появился человек, закутанный в серое, с раскачивающимся фонарем в руках, которым он освещал себе дорогу в сгустившейся тьме. Макинтайр узнал в нем одного из Правоверных Ламли, вышедшего на поиски врагов государства. Макинтайр с горечью глядел на этого большого неуклюжего человека, приближающегося к нему, затем, вдруг сообразив, что стоять на месте опасно, поспешил по улице, которую он все еще продолжал называть улицей Джефферсона. Он двигался быстро и бесшумно. Он привык к этому, привык к бегству. Жизнь была нелегкой эти два последних года после декрета об Отделении. Макинтайр и сам удивлялся тогда, что он остался верен родной планете. В последующие два года он удивлялся тому, что ему удается скрываться от гонений Ламли на Лоялистов, которых становилось все меньше. Он достиг переулка между домами 322 и 324, оглянулся еще раз, чтобы убедиться, что путь свободен, нырнул в переулок, перелез через невысокую изгородь, пробрался на цыпочках через затоптанный садик на заднем дворе и проскользнул в показавшийся проем в цоколе дома. В тот же миг дверь за ним закрылась, и послышался знакомый голос: - Мы беспокоились о тебе. Ты опоздал на полчаса. - Ничего не мог сделать, - сказал Макинтайр. Он охрип, а потому налил себе стакан воды из крана, расположенного в углу. Его окружали знакомые лица девятерых испуганных людей. Все последние Лоялисты, оставшиеся в Мэйнард-Сити. "Как мало нас осталось, - подумал Макинтайр. - И стоит ли это всей беготни и секретности?" Это была очень странная группа, эти жалкие остатки партии Лоялистов. Норман Мэйнард, прапраправнук человека, открывшего эту планету. Похожий на крысу человечек с язвой, Вителло, прежде был драматургом, а теперь напоминал каменотеса. Кристи, некогда профессор земной истории в Мэйнардском университете, влюбленный в свои собственные учебники и неспособный отречься от родной планеты. Брайсон. Халлерт. Беглецы. - Ну? - спросил Мэйнард. - Так что же вы обнаружили? Это правда? Макинтайр кивнул: - Я видел листовку. Она расклеена на столбах в дюжине мест в центре города. Все, о чем в ней говорится, правда. Он пересек комнату и сел на старый поломанный диван. - Там было написано, что каждый гражданин свободной планеты Мэйнард должен постоянно носить при себе удостоверение о том, что он присягнул на верность Республике. Тот, кто не присягнул, лишается гражданства. А в самом низу приписано, что на время чрезвычайного положения суд присяжных отменяется и всем, кто не имеет гражданства, автоматически выносится смертный приговор. - Макинтайр закатил глаза. - Вот и все. Либо доставайте удостоверения, либо готовьтесь к бегству, и побыстрее. В комнате наступила тишина. Наконец Вителло сказал: - Что же нам делать? - А что, по вашему мнению, нужно делать? - спросил Халлерт, худощавый человек с водянистыми глазами. Когда-то он был министром внешних сношений с другими мирами в последнем правительстве Лоялистов. - Либо мы идем в участок и присягаем на верность, либо остаемся здесь и ждем, пока нас не накроют. Долго ждать не придется. В любом случае все предельно просто. - Мы могли бы позвонить Риттерхейму и принять его предложение, - заявил Кристи. Девять пар глаз устремились на бывшего профессора земной истории. Макинтайр почувствовал, как задергалась его щека. Он давно уже сам подумывал об этом, с тех самых пор, как увидел листовки, расклеенные на площади Правительства. Риттерхейм был их единственной надеждой, единственной возможностью. Но если бы они приняли предложение Риттерхейма, им пришлось бы столкнуться лицом к лицу с целым рядом горьких истин, и смотреть правде в лицо было бы нелегко. Макинтайр вспомнил (неужели прошло всего три дня?), как радиопередатчик, стоящий в углу их убежища, ожил, приняв сигнал из космоса. Брайсон, техник-электронщик, сконструировавший передатчик еще тогда, когда только шли разговоры о переводе Лоялистов и, следовательно, нужна была связь с разрозненными группами беженцев, бросился к нему. Сигнал пришел по подпространству с планеты Хэксли, верной Лоялистам, которая наотрез отказалась участвовать в восстании. Их вызывал Чарльз Риттерхейм, министр иностранных дел Хэксли. Ему стало известно, что правительство сепаратистов на Мэйнарде собиралось опубликовать декларацию о смертной казни для лиц, не принявших гражданства. Он спрашивал, не желают ли оставшиеся спастись бегством на Хэксли и просить там убежища? - А как мы туда доберемся? - спросил Брайсон. - Наш звездолет готов сейчас же отправиться к Мэйнарду, - сказал Риттерхейм. - Торговый корабль. Мы сядем в космопорту Дилларда девятнадцатого числа этого месяца. Если в этом районе окажется примерно дюжина Лоялистов, мы будем ждать. - Но до Дилларда три тысячи миль. Не могли бы вы совершить посадку поближе? Опасности перехода через континент... - Прошу прощения, но корабль зарегистрирован в Дилларде. Поэтому посадка в любом другом месте будет рассматриваться правительством Мэйнарда как начало агрессии со всеми вытекающими отсюда последствиями. Так что же, будет ваша группа в Дилларде девятнадцатого? - Не знаю... Есть так много серьезных обстоятельств... - Очень хорошо, - произнес уже несколько холоднее Риттерхейм. - Подумайте. Мы сделали вам предложение, и оно рационально. Если оно вас заинтересует, свяжитесь со мной через неделю, или забудьте об этом.

2

Брайсон передал им этот разговор. Два дня и две ночи группа размышляла над этим предложением, чисто теоретически, конечно, поскольку еще не было официального сообщения о смертной казни для Лоялистов. Наконец Макинтайр вызвался покинуть убежище и попытаться разведать, как на самом деле обстоит дело. Оказалось, что смертная казнь уже принята официально. Число возможных выходов из их положения резко сократилось. Они могли отбросить остатки лояльности по отношению к Земле, признать, что правительство Ламли является законным, контролирует Мэйнард, и присягнуть ему на верность. Из тридцати миллионов обитателей Мэйнарда так поступили почти все, кроме сотни-другой. Ламли обещал немедленную амнистию всем вероотступникам, как только они присягнут на верность. Возможна и противоположная позиция, а это значит оставаться в подполье, тайком составлять и распространять листовки, призывать к борьбе и организовывать саботаж, взывать к возвращению в Федерацию Земли. Но это был путь мучеников. Риттерхейм предложил легкий и одновременно опасный путь. Они могут получить убежище на Хэксли и там дожидаться неизбежного краха правительства Ламли, когда Земля уничтожит его. Дискуссия продолжалась непрерывно с начала переговоров с Хэксли. Макинтайр молча следил за ней, испытывая любопытное чувство отстранения от самого себя. Он разминал пальцы. Ему очень хотелось изобразить их, группу непокоренных, в скульптуре, их искания и противоречия, чувства страха и замешательства, которые переживали его товарищи. Но прошло более года с тех пор, как он в последний раз лепил. В эту смутную пору поэты, художники, скульпторы были не нужны. Само собой разумелось, что никто из них не примет веры Ламли. Они были так глубоко вовлечены в движение Сопротивления режиму, что для них уже не было возврата. Но и принять предложение с Хэксли было тоже непросто. Макинтайр слышал, что один за другим говорили его товарищи: бегство - проявление трусости, наша работа требует того, чтобы мы остались здесь и боролись на месте, этим мы предаем наши идеалы... В конце концов Макинтайр устал от этого. Стараясь не повышать голос, он впервые за несколько дней заговорил: - Господа, можно мне сказать? Все притихли. - Друзья, мы уже три дня обсуждаем этот вопрос. По крайней мере, вы это делаете, я только слушаю. Но сейчас скажу я. Преобладает, как мне кажется, мнение, что нам следует отвергнуть предложение Риттерхейма, остаться здесь и достойно принять смерть, как только власти обнаружат нас. Вы, Халлерт, и вы, Мэйнард, - вы выступаете за то, чтобы мы стали мучениками, не так ли? Вы полагаете, что это благородно. Не возражаете, если я скажу начистоту, что у вас на самом деле на уме... - Валяйте, Макинтайр, - грубо прервал его Мэйнард. - Если вы точно знаете... - Я ничего не знаю. Послушайте. - Макинтайр сжал ладони. - Вы ратуете за путь мучеников потому, что это самый легкий путь и самый простой выход из положения. Мы не можем отступать, мы зашли слишком далеко, чтобы поменять убеждения и принести присягу на верность правительству Ламли. Это звучит парадоксально, но как раз присяга требует настоящей смелости, такой, которой ни у кого из нас нет. Смелости признать, что, возможно, мы все время заблуждались. - Вы полагаете, Том, что Ламли прав, а мы - нет? - вмешался Кристи. - Конечно, нет. Я такой же твердый приверженец Земли, как и любой из вас. Я хочу лишь сказать, что никто из нас, и я в том числе, никогда не набрались бы духу признать, что Ламли прав, даже если б начали так думать. Поэтому только один путь считается правильным - остаться в живых и продолжать борьбу. Вы же хотите остаться здесь и со славой великомучеников войти в газовую камеру! Как чертовски смело! Макинтайр с горечью взглянул на ошеломленные лица и почувствовал, как поток возбуждения захлестывает его. Он никогда прежде не говорил так, никогда не ощущал возбуждения, потребности вскочить на ноги и сказать людям, что скрывается за их внешним обличьем. Только сейчас ставкой была его жизнь, его и всех остальных - и он не собирался легко отказываться от нее. - Вы понимаете, почему вам так не терпится, чтобы Ламли казнил вас? - спросил он. - Совсем не потому, что усматриваете в этом свое предназначение здесь, на Мэйнарде. Нет. Газовая камера - это простейший выход, благородный выход из положения. Это конец борьбы, и это достойный хвалы конец в глазах других. Это только один из способов отказаться от дальнейшей борьбы. Поэтому вы и хотите отвергнуть предложение Риттерхейма. Ответьте мне: предположим, Риттерхейм предложил бы посадить звездолет здесь, рядом с убежищем, и забрал бы нас всех на Хэксли. Тогда бы вы отказались от его предложения? Черта с два! Вы бы так быстро карабкались на борт, что... Халлерт побледнел. Казалось, он сейчас взорвется. Макинтайр встал и продолжил: - Я уже почти все сказал. Еще два слова. Причина, по которой вы все отвергаете его предложение, и я тоже, я это чувствую, - это то, что вам не хочется покидать этот уютный подвал, пока вас не схватят. Вы прекрасно понимаете, что до космопорта Дилларда тысячи миль, и вы дьявольски боитесь совершить переход до него. Нужно огромное мужество, чтобы пересечь полконтинента, даже если это единственный способ бегства. Он сел и взглянул на пальцы. Они предательски дрожали. Никто долгое время не пытался нарушить тишину. Через некоторое время Макинтайр окликнул всех взглядом. Молчание продолжалось. - Я считаю, что ваше молчание говорит о вашем согласии со мной. Да, я такой же, как и вы, и могу понять, что творится в ваших умах. Я открыто сказал об этом. - Вы знаете, что мы не переживем этого похода, - с упреком произнес Вителло. - Мы очень мягкие, Том. Мы не можем убивать людей. Так же, как и не умеем складно врать. Мы не умеем дать сдачи и постоять за себя. Мы не пройдем и десяти миль, как нас обнаружат. Так не лучше ли остаться здесь и провести остаток жизни, распространяя листовки и организовывая мелкий саботаж, чем найти верную смерть на пути в Диллард? - Мы сможем совершить переход, - возразил Макинтайр. - Даже такая компания таких идиотов, как мы. Нам нужен лишь надежный проводник. Кто-то, кто смог бы охранять нас и вести к цели. Он должен быть достаточно сильным. - Вы предлагаете себя? - спросил Брайсон. Макинтайр от неожиданности заморгал. - Вы смеетесь? Я ничуть не тверже любого из вас. Нет. Но у меня есть на примете такой человек. Его имя Уоллес. Он проведет нас в Диллард и сделает так, что мы останемся живыми. Легко уязвимый Вителло неодобрительно сморщился: - Вы имеете в виду наемника? Макинтайр кивнул: - Можете называть его так, если вам нравится. Этот человек не из приятных. За деньги он сделает все, и мы будем там! Кто-нибудь согласен на это?

3

Во второй раз за этот день Макинтайр покидал убежище, но сейчас он должен был разыскать Уоллеса и предложить ему сделку. Сначала его встречали неприветливо, да и сам Макинтайр не хотел раскрывать суть дела незнакомым людям. Большинству из них было известно имя Уоллеса и дела, которыми он зарабатывал себе на жизнь. Он был контрабандистом, вольным наемником, которых стало немало за три столетия существования Мэйнарда в качестве земной колонии. У него была репутация человека, способного на все. Он мог провернуть любое дело, конечно, за соответствующую плату. Однако Макинтайр, сумев одержать победу над собой, убедил своих друзей, что они смогут спастись, лишь наняв Уоллеса. Они были обречены, если бы остались в Мэйнард-Сити, и, конечно же, им никогда не добраться до Дилларда, рассчитывая только на свои силы. Уоллес давал им надежду на спасение. Макинтайр отправился в северную часть города, в бар, где Уоллес проводил большую часть своего свободного времени. На небе взошли три луны Мэйнарда, и на улицах было светло, что совсем не устраивало Макинтайра. У него пересохло в горле. За его голову назначили солидное вознаграждение - сто долларов, и любой, узнавший его, мог выдать его Правоверным. У дверей бара он остановился, пытаясь разглядеть через пыльное стекло, что там внутри. Он различил фигуру Уоллеса, который сидел один в дальнем углу. Макинтайр подошел к двери, пересек полоску света, протянувшуюся поперек входа, фотоэлементы сработали, и дверь с мелодичным звоном открылась. Он вошел. Ему показалось, что с его появлением гул разговоров немного стих. Какое-то мгновение не было слышно ни звука, кроме хриплого завывания музыкального автомата, затем прерванные разговоры возобновились. Макинтайр стал пробираться к дальнему углу бара, поближе к Уоллесу. - Можно присесть к вам? - спросил он. Уоллес взглянул на него. Это был широколицый мужчина с пышной бородой, глубоко сидящими глазами и толстым, слегка приплюснутым носом. Багровый шрам пересекал его левую щеку, начинаясь от самой скулы и заканчиваясь у переносицы. - У вас, должно быть, есть для этого важная причина? - прорычал Уоллес. - Да, - Макинтайр присел на краешек кресла. - Вы знаете, кто я? - Я знаю о ваших политических убеждениях, дружок, а не ваше имя. Оно мне ни к чему. Что вы будете пить? - Пиво, - ответил Макинтайр. Уоллес заказал пиво. Макинтайр пристально взглянул в лицо соседа. - Мое имя - Том Макинтайр, - медленно проговорил он. - Это может дать вам сто долларов без особенных трудностей, стоит только зайти в участок и сказать два слова Правоверным. - Я уже все взвесил, мистер Макинтайр. Я еще не знаю, чего вы от меня хотите, но уверен, что это будет стоить побольше, чем награда за вашу голову. - Именно так. - Макинтайр сделал большой глоток. Пиво было холодным, густым и крепким. - У меня есть работа для вас. Она заключается в том, чтобы вы стали проводником для десяти человек. Все они Лоялисты. Нам нужно быть в Диллардском космопорте девятнадцатого числа этого месяца. Уоллес кивнул. - До Дилларда три тысячи миль, а сегодня уже восьмое. - У нас еще уйма времени, если мы двинемся немедленно, - сказал Макинтайр. - Вас заинтересовало наше предложение? - Возможно. - Сколько вы хотите? Улыбнувшись, контрабандист ответил: - За тысячу долларов я могу выдать вас Правоверным. Значит, вам нужно с лихвой перекрыть эту сумму. Макинтайр облизнул губы. - Две с половиной тысячи - это все, что мы сможем собрать. Вас устраивает? - Наличными? - Наличными. Тысяча - прямо сейчас, остальные полторы - после благополучного и своевременного прибытия в Диллард. Я говорю о настоящих деньгах, галактических долларах, а не о бумажках Ламли. Уоллес задумался. Он стал разминать толстые, похожие на обрубки пальцы, затем закашлял и хмуро взглянул на Макинтайра: - Я точно не уверен, стоит ли мне впутываться в политику, а особенно в дела Лоялистов. А, кстати, зачем вам нужен проводник в Диллард, вы что, дороги не знаете? Макинтайр покраснел, ощутив, как загорелись его щеки. С усилием он выдавил из себя: - Мы не уверены, что сможем добраться туда сами. Это очень опасно. Мы же люди сугубо мирные. Мы... - Он запнулся, услышав за спиной голоса. - Это Макинтайр, - сказал кто-то сзади пьяным голосом. - Приятель, сходи, глянь, нет ли поблизости Правоверного. Деньги пополам. Макинтайр привстал, но Уоллес стремительно поймал его за запястье и усадил на место. В другой руке контрабандиста сверкнул маленький иглопистолет. Уоллес тихо сказал: - А ну-ка присядь, милейший, и оставь Правоверных в покое. Ты можешь совершить роковую ошибку. Имя этого человека совсем не Макинтайр. Это Смит. Теодор Смит, и он мой друг. Доносчик бросил быстрый взгляд на Уоллеса и исчез, прихватив с собой пьяного приятеля. Уоллес сдержанно улыбнулся Макинтайру: - Нельзя давать этим грубиянам садиться на шею, мистер... э... Смит. Я представляю себе, как людей вашего круга выводят из себя такие разговоры. - Он свирепо улыбнулся. - Но вернемся к нашим баранам, как говорится. Тысяча сейчас и полторы потом? О'кей, я согласен. Это будет, видимо, чертовски забавным путешествием.

4

Они тронулись в путь до восхода солнца, когда было еще пасмурно и холодно, после того, как Брайсон связался с Хэксли и передал Риттерхейму, что они принимают его предложение. В это предрассветное время луны зашли, а солнце еще не появилось, и только призрачный бледный свет тускло озарял умытые ночным дождем улицы Мэйнард-Сити. В душе Макинтайра слабо шевельнулось сожаление, когда маленький отряд двинулся в путь. Впереди группы шел Уоллес своей крадущейся, кошачьей походкой человека, привыкшего к опасности. В его карманах лежали купюры, каждая по десять золотых десяток - всего тысяча настоящих долларов. Еще полторы тысячи ожидали его в Дилларде. "Мы до того опустились, что пришлось воспользоваться услугами такого человека, как Уоллес, - подумал Макинтайр. - Контрабандиста, человека со змеиными принципами и мышцами гориллы". Это сейчас было гораздо важнее, чем что-то другое. Но он здесь, и жизнь его всецело зависит от умения и ловкости этого проходимца. Все это было частью образа жизни, начавшегося после того, как Клод Ламли впервые появился на политической арене Мэйнарда. До этого все было в порядке. Мэйнард был одним из восьмидесяти шести населенных миров, разбросанных по всей Галактике. Условия жизни на нем совпадали с земными с точностью до двух знаков. На Мэйнарде обитало тридцать миллионов переселенцев с Земли. И пока не появился Ламли, планета безоговорочно подчинялась земной Федерации. Узы, связывавшие их с Землей, были не очень крепкими. Федерация требовала, чтобы на каждой колонии находился Резидент-Советник, который помогал бы правительству планеты, чтобы небольшая, чисто символическая плата выплачивалась бы Земле за аренду планеты ежегодно, чтобы колония чуть-чуть уважала Землю как столицу Федерации и как прародительницу. Одно время отношения колоний с Землей были важны для нее, но проходили столетия, колонии развивались, становились экономически независимыми, а сама Земля уже не нуждалась в отдельных видах продукции с колоний. Связь с Землей становилась все более слабой и призрачной, постепенно превращаясь лишь в символ благодарности тому миру, который впервые послал своих людей в дальние галактические миры. Символ этот любили все. Никто не ругал налог, никто не возражал против Резидента-Советника, так как он выполнял лишь представительские функции. Народы планет-колоний поддерживали теплую и приятную видимость подчиненности родной планете. И это считалось само собой разумеющимся. Но только не для Ламли. Честолюбивый молодой политический деятель стал канцлером Мэйнарда после резкой перемены взглядов избирателей и вскоре провозгласил, что он намерен прекратить выплачивать налог Земле и вообще прервать всяческие с ней отношения. Хэмфри - Резидент-Советник - стал возражать против этого, делая упор на старые традиции, но Ламли приказал ему убраться на Землю, обвинив его в грубом вмешательстве в дела Мэйнарда, затрагивающем его суверенитет. После этого Ламли провозгласил планету свободным миром, не подчиненным Земле. Еще дальше он пошел, издав свой декрет об Отделении, где изложил принципы своей политики, делая упор на потенциальную опасность связи с Землей и на то, что ее необходимо прервать. Жители планеты бурно запротестовали против этого, но были и голоса, которые поддержали Ламли. Их оказалось на удивление много. Постепенно общественное мнение все больше склонялось на сторону Ламли. Сама же Земля никак не отреагировала на эти действия Мэйнарда, и тогда почти все жители планеты восприняли это молчание как подтверждение правоты Ламли. Ламли победил. Но были и те, кто возражал до конца. Художники, скульпторы, поэты и музыканты - люди искусства, в большинстве своем спокойные и добрые, которые ценили старые традиции и вовсе не хотели забывать их. Они провозгласили, что будут по-прежнему преданны Земле, и потребовали, чтобы Ламли отменил свой декрет. Вполне естественно, что Ламли усмотрел в этих протестах прямые нападки на свой режим. Он затеял кампанию за всеобщее одобрение проекта декрета и, когда более трех пятых населения проголосовали за него и принесли присягу правительству, он издал свой первый антилоялистский закон. Публичная защита идеи восстановления связи с Землей наказывалась штрафом в размере пятисот долларов либо месячным тюремным заключением. Большинство Лоялистов, которые еще колебались, после этого, уступая нажиму властей, дали клятву, другие продолжали открыто выступать и попали в тюрьму, однако это не помешало им сохранить свои убеждения. Постепенно законы становились все более суровыми, и число приверженцев Земли стало быстро уменьшаться. Через два года после прихода к власти Ламли узаконил смертную казнь для Лоялистов, но к тому времени на Мэйнарде их осталось всего несколько сотен, да и те скрывались в подполье. И вот теперь наступила последняя стадия, подумал Макинтайр. Последняя горстка лоялистов из столицы планеты, Мэйнард-Сити, отчаявшись, спасается бегством на другую планету, и при этом их безопасность обеспечивает человек с сомнительной репутацией, который смеется над их принципами и цинично подсчитывает, сколько бы он получил, если бы сдал их Правоверным. Макинтайр был уверен, что если бы сальдо было не в их пользу, то Уоллес предал бы их. Он вытер капли дождя с лица и бровей и посмотрел вперед. Уоллес вел их по старой набережной, по которой через Южный мост они должны были выйти из города. Он был крупным мужчиной, этот Уоллес, широкоплечим, мускулистым, Макинтайр видел, что он даже, возможно, на дюйм выше Уоллеса и на пару фунтов тяжелее. Но он был крупнее только с виду, и в этом заключалась вся загвоздка. Но ведь Уоллесу было легче. Его не давила тяжесть сомнений, морали, мучительных размышлений. И именно потому, с налетом горечи подумал Макинтайр, Уоллес ведет отряд, а не он сам. Диллард, лежавший на три тысячи миль юго-восточнее, был вторым по величине городом планеты. Столица располагалась в сердце обширной западной равнины Первого материка, а Диллард находился среди плодородных возделанных земель по другую сторону высокого горного хребта, перерезавшего материк. Каждый день из космопорта Дилларда в Мэйнард-Сити летали турболеты, но для Лоялистов этот путь был равносилен смерти. Документы всех пассажиров, удостоверяющие их политическую благонадежность, тщательно проверялись. Макинтайру и его товарищам оставался лишь переход пешком. Уоллес планировал, что они будут идти по ночам, и разработал график, по которому он должен привести группу в Диллард девятнадцатого, прямо ко времени посадки на звездолет с Хэксли. Они будут пользоваться то одним, то другим попутным транспортом, выдавать себя за других людей и с помощью Уоллеса ложью и взятками проложат себе путь через материк. Без него они ни за что бы не смогли добраться до места. Макинтайр со злостью посмотрел на широкую спину Уоллеса и ускорил шаг.

5

Согласно графику они должны были пройти пешком через Южный мост и попасть за город. В это время они вряд ли наткнутся на охрану. Они двигались молча под непрекращающимся дождем, миновали мост и углубились в бурые поля, которые далеко простирались на юго-восток от столицы. - Порядок, - прохрипел Уоллес. - Теперь придется попотеть. - Он указал пальцем на быстрое течение реки Стиннис. - Мы пройдем четыре мили вдоль реки и сядем там на речной пароход в городишке на излучине Стинниса. Оттуда вверх по реке до Коллинз-Форта, а затем по суше на юг двенадцать миль. Вы должны хорошенько запомнить, что вы солдаты-наемники, идете на восток в поисках работы в провинции Диллард, а остальное предоставьте мне. Мысль изображать из себя бродячего солдата-наемника позабавила Макинтайра как непроизвольная грубая шутка. Десять лет назад он был одним из руководителей пацифистского движения в расположенном в горах городке Холлистере. Тогда они подписывали воззвания, печатали страстные памфлеты и поднимали много шума, требуя распустить постоянную армию, которую содержало правительство Мэйнарда. Через некоторое время они потеряли интерес к этому движению. Макинтайр, стремясь преуспеть в качестве скульптора, переехал в Мэйнард-Сити изучать это искусство в мастерской недавно прилетевшего с Земли знаменитого мастера. И вот через десять лет бывший пацифист стал солдатом-наемником для того, чтобы спасти свою собственную шкуру. В деревушке Лестер Фолз они поднялись на борт маленького почтового суденышка, которое шло вверх по течению Стинниса на восток. Когда Макинтайр стал у леера, глядя вниз, на стремительно бегущую воду, к нему подошел Халлерт. Маленький человечек с водянистыми глазами казался испуганным насмерть; он все время молчал во время перехода. - Как ваш желудок? - спросил Макинтайр. - Пока держусь. Как вы думаете, будут какие-нибудь затруднения? - Какого рода затруднения вы себе представляете? - Я имею в виду Правоверных, - прошептал Халлерт. - Я видел, как Уоллес говорил с кем-то в армейской форме. - Ну и что? Вероятно, кто-то из его дружков. - Мне это не нравится. А если он выдаст нас? Он ведь уже получил тысячу наших денег, и если выдаст, то получит еще тысячу от Правоверных. Макинтайр сердито огрызнулся: - Ваши домыслы не стоят и ломаного гроша, Халлерт! Если вы полагаете, что Уоллес собирается нас предать, то прыгайте за борт и продолжайте путь в одиночку. - Вы же знаете, что я не смогу этого сделать. - Тогда помалкивайте, - раздраженно сказал Макинтайр. - Мы платим Уоллесу за работу, и поэтому должны допускать, что он заслуживает доверия. Во всяком случае, процентов на пятьдесят. Прибыв в шахтерский поселок Коллинз-Форт, они остановились на ночлег в дешевой гостинице с ободранными стенами, где их встретил мрачный портье. Это была гостиница для наемников. Все втиснулись в две тесные, пропитанные жуткими запахами комнатенки. Макинтайр не мог заснуть всю первую половину ночи, лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к хриплому, безудержному хохоту, доносившемуся снизу. Едва только он сомкнул веки, как Уоллес разбудил его толчком под ребра. Уже светало. Их проводник был грязен, от него несло алкоголем. - Мы сейчас же уходим. В семь отправляется поезд на юг, - сказал он и бросил на Макинтайра полунасмешливый-полупрезрительный взгляд. - Вы солдат, поэтому немедленно поднимайтесь. - У нас есть время хотя бы умыться? - Умываются на "гражданке". А чем больше грязи и щетины на ваших прелестных лицах, тем вероятнее, что вас никто не узнает. Вставайте! Станция монорельсовой дороги находилась на окраине городка, в получасе ходьбы от гостиницы. Ежась от утренней сырости и от сознания, что он грязен и неряшлив, Макинтайр вместе с товарищами поспешно вышел на дорогу. Он притронулся к щекам: на них отросла жесткая щетина. В первый раз за всю жизнь он не побрился, и это очень раздражало его. Когда они подошли к станции, солнце уже поднялось над горизонтом. У зева трубы монорельса выстроилась длинная очередь за билетами. Очевидно, поезда нечасто ходят отсюда в сторону равнины. В очереди, как заметил Макинтайр, стояли несколько человек в армейской форме. Он слегка подтолкнул локтем Уоллеса: - Правоверные. - Я вижу. Ну и что? - Вы не боитесь, я имею в виду, они могут... - Макинтайр умолк, теряя самообладание. - Они ничего не сделают, если вы сами не выдадите себя, - рассердился Уоллес. - Держитесь спокойнее, естественнее, как ни в чем не бывало, и не забывайте, кто вы, если кто-то начнет расспрашивать. Они встали в очередь. Билеты стоили двадцать центов. Макинтайр вытащил из кармана один из оставшихся у него долларов и стал лениво крутить его в руках, иногда подбрасывая вверх. До прихода ко власти Ламли он был весьма богатым человеком, сейчас же, после уплаты Уоллесу, у него оставалось шестьдесят долларов и немного мелочи. Вдруг он заметил знакомое лицо в очереди, немного впереди. Это был Рой Чартерс, невысокий хвастливый человек, ярый Лоялист, в прошлом меценат, который щедро финансировал художников. Теперь Чартерс выглядел жалким нечесаным оборванцем. Прошло больше года с тех пор, как Макинтайр в последний раз видел его. Он поднял руку, помахал ею и уже собирался было окликнуть Чартерса, но в то же мгновение стальные клещи Уоллеса обхватили его запястье и ногти больно вонзились в кожу. - Вы что задумали? - прошипел контрабандист, неистовствуя. - Вы хотите завалить дело? - Я увидел знакомого, - смутился Макинтайр и взглянул на своих товарищей. - Это Рой Чартерс, - сказал он Вителло, - он стоит впереди. - Кто такой? - грубо спросил Уоллес. Макинтайр кратко объяснил. Уоллес нахмурился: - Лоялист, да? Покажите мне его! Макинтайр указал на человека, стоящего впереди. Уоллес проследил за движением его руки и кивнул. - О'кей! Держитесь подальше от него. Нам ни к чему неприятности, и мне нужно честно отработать доллары. Макинтайр сердито пожал плечами и отвернулся. Очередь двигалось медленно, но вот и он оказался возле кассы, сказал о пункте назначения, взял билет и восемьдесят центов сдачи и поплелся внутрь станции к единственному рельсу, где через десять минут должен был показаться летящий ракетой поезд. На перроне он заметил небольшую группу Правоверных в серых армейских мундирах, на которых поблескивали знаки отличия. Особая полиция Ламли, ярые фанатики строя. Правоверные вошли в тот же вагон, что и беглецы. В вагоне было человек восемьдесят-девяносто, и не было причин предполагать, что их преследуют. Уоллес казался беззаботным. Он уютно свернулся в углу купе, вынул карманный ножик и принялся строгать деревяшку, напевая какую-то песенку. Макинтайр задумчиво глядел в окно, Брайсон и Вителло затеяли спор о девушках, которых они видели в Коллинз-Форте, Халлерт и Мэйнард играли в карты. Все это выглядело вполне естественно: группа грязных небритых людей, бродячих солдат-наемников, едущих в поисках работы. Макинтайр поймал в оконном стекле отражение Правоверных, расположившихся напротив. Те не выказывали особого интереса к их группе. Мигнул предупреждающий сигнал, прозвучал гудок, извещающий об отправлении, и поезд резко рванулся вперед, отцепившись от перрона станции Коллинз-Форт. Они направлялись в Абрамвилль, расположенный в двадцати милях южнее на северном берегу реки Хастингс, и должны были прибыть туда через восемь минут. Несмотря на присутствие Правоверных, казалось, что поездка будет спокойной. Но внезапно дверь переходного тамбура распахнулась, и из соседнего вагона вошел маленький круглый человечек. Макинтайр похолодел. Это был Рой Чартерс. Он остановился в передней части вагона, как бы выискивая кого-то. Затем взгляд его остановился на Макинтайре, он улыбнулся, лицо его посветлело, он поднял руку и начал что-то говорить. Но стоило ему произнести первое слово, Уоллес вскочил на ноги, разбрасывая стружки, и пробежал по вагону к Чартерсу. Притворившись подвыпившим весельчаком, он обхватил Чартерса рукой и так хлопнул его по груди, что у бедняги вышибло все, что он хотел сказать. Макинтайр увидел, как от удивления Чартерс широко раскрыл глаза, и услышал громкий голос Уоллеса: - Да это же не кто иной, как старина Джо Тейлор! Я не видел его с тех самых пор, как мы расстались в Пальмерстоне! Пошли к ребятам, они будут рады! Чартерс стал мертвенно бледным. Он попробовал было вырываться, пятясь назад к тамбуру, но этот номер у него не прошел. Стальные тиски рук Уоллеса не позволили сделать это. Макинтайр заметил, что Правоверные наблюдали за происходящим с нескрываемым интересом. Тогда Чартерс стал протестовать: - Боюсь, что вы ошиблись. Меня зовут не... Его слабый голос утонул в пьяной песне, которую затянул Уоллес. Затем он протащил Чартерса через весь вагон к противоположному выходу. Когда они проходили мимо их группы, Макинтайр услышал, как Чартерс бормочет: - Если вы не отпустите меня, мне придется обратиться к... Они вышли из вагона, и Макинтайр успел заметить, что Уоллес рванул дверь туалета, расположенного перед тамбуром. Прошла минута, две... Из-за закрытой двери доносилось пьяное пение Уоллеса. Правоверные отвернулись, утратив к этой сцене всякий интерес. Макинтайр и его товарищи вернулись к прерванным занятиям. Прошло еще несколько минут, и поезд с ревом влетел на станцию Абрамвилль. Ни Чартерс, ни Уоллес не выходили из туалета. Макинтайр в нетерпении барабанил пальцами по оконной раме, пытаясь представить, что происходит в туалете. Вагон мягко затормозил, и вскоре двери распахнулись. Поезд стоял у перрона. Пассажиры из Абрамвилля хлынули в вагон. Макинтайр заметил, что Правоверные остались на месте. И решил действовать. Пожав плечами, он сказал немного грубоватым голосом; он вообще теперь старался так говорить: - Эти ребята должны были выходить в Абрамвилле. Пойду гляну, что они там задерживаются. Но этого не потребовалось. Появился Уоллес и жестом показал, что нужно выходить. Они сделали это как раз вовремя. Халлерт выходил последним, и как только он ступил на перрон, поезд рванулся с места и, набирая скорость, помчался дальше на юг. Макинтайр повернулся к Уоллесу: - К чему все это было нужно? И где Чартерс? - Когда-нибудь я вам об этом расскажу, - проворчал контрабандист. - Сейчас нам нужно спешить на причал. Они разыскали речной причал на окраине Абрамвилля и после долгих торгов со старым и высохшим стариком - владельцем баржи - договорились, что он подвезет их вверх по течению до следующего пункта - поселка Миллер Бридж. Затем Уоллес повел их по набережной в дешевую забегаловку для моряков, где они позавтракали. Когда они вновь возвращались к реке, Макинтайр все же спросил Уоллеса: - Вы объясните, что произошло в поезде? - Это не должно интересовать вас, - оборвал его Уоллес. - Но меня это интересует. Я хочу знать, для чего вы затащили Чартерса в туалет. Я не виделся с этим человеком целый год, а теперь, возможно, вообще никогда не увижу его. Я хотел бы... - Прекратите эти кретинские вопросы! Можете не беспокоиться за Чартерса! Что-то в голосе контрабандиста бесило Макинтайра. Именно деньги Чартерса больше всего помогали в создании скульптурной группы "Сыновья Земли", которая занимала почетное место в центральном парке Мэйнард-Сити, пока Ламли не отдал приказ о ее переплавке. - Но что сделал... Тяжелые челюсти Уоллеса слегка дернулись. - Послушайте, Макинтайр, если бы я позволил этому идиоту заговорить с вами, эти Правоверные уже вытаскивали бы из нас кишки на дыбе. Вам известно, что такое баран Иуды? - Причем здесь это? - Очень даже причем. Эти Правоверные знают Чартерса. Между прочим, я заметил, как они старались казаться безучастными к происходящему, особенно, когда он вошел в вагон и стал высматривать своих старых дружков. Если бы ему удалось поздороваться с вами, всем нам была бы крышка. Поэтому я и перехватил его. Или он, или вы. А я обязан довести вас целыми и невредимыми, доллары надо отрабатывать честно. Если понадобится, то я и с вами поступлю точно так же. Макинтайр похолодел, но упорно продолжал расспрашивать: - Что вы с ним сделали? - Я затащил его в туалет и там тихо спросил, где он выходит. Он ответил, что в Доноване. Это в ста милях отсюда. Когда мы покупали билеты в кассе, я слышал, что Правоверные брали билеты тоже до Донована. Так что они допросили бы вашего дружка сразу же, как остались с ним с глазу на глаз, а через десять минут, по его признанию, была бы организована погоня и блокированы три провинции для того, чтобы накрыть вас. - Уоллес перевел дыхание. - Я нарушил свою присягу на верность Правоверным, помогая вам, да и вообще занимаясь моими делами, и поэтому меня накажут точно так же, как и вас. А я не хочу, чтобы меня сцапали и подняли на дыбу. И я уверен, что если бы отпустил эту подсадную утку - Чартерса, то мы бы точно сгорели. Поэтому я открыл окно в туалете и выбросил в него этого типа. На такой скорости, естественно, от него мало что осталось, но вы можете сходить и посмотреть на его останки, они, видимо, здесь недалеко, в паре миль от Абрамвилля. Они подошли к причалу. - Проходите, - сказал Уоллес, прежде чем Макинтайр смог вновь обрести дар речи. - Вот наше судно. Давайте, пошевеливайтесь!

6

Все время, пока они плыли вверх по реке мимо небольших городков с деревянными дебаркадерами, мимо берегов, постепенно становившихся все более холмистыми, за которыми маячили горы, слова Уоллеса: "...Я открыл окно и выбросил в него этого типа", не выходили из головы Макинтайра. Именно так он и сказал. В этом был смысл, размышлял Макинтайр в оцепенении, поражаясь безжалостно логическому мышлению контрабандиста. Смерть одного человека обеспечивала на некоторое время относительную безопасность группы других людей. Если бы он остался в живых, это означало смерть остальных. Выходит, бедный Чартерс должен был умереть. Возможно, это имело смысл при рассуждениях с позиций логики. Но полдня Макинтайр дрожал только от мысли, что Уоллес был способен так хладнокровно взвесить одну жизнь против одиннадцати и затем убить того, счет для которого оказался не в его пользу. Это было ярким примером выживания, взятым из жизни животных. Впервые Макинтайр осознал, насколько чуждым ему был Уоллес, насколько он был лишен столь важных человеческих черт. Макинтайр не рассказал остальным о том, что произошло в туалете монорельсового поезда. Он чувствовал себя в ответе за то, что привел Уоллеса в группу, а это означало, что Чартерса убил он, даже если был замешан в этом косвенно. Но Макинтайр считал в первую очередь во всем виноватым себя. Прошло десятое число, затем одиннадцатое. Наняв старый разбитый автобус, который тяжело кряхтел на поворотах, они доехали до города Холлистер, последнего более или менее большого населенного пункта перед горным массивом, преграждавшим им путь к Дилларду. В Холлистер они прибыли двенадцатого, опережая график движения на полдня. Если все так пойдет и дальше, то они определенно доберутся до Дилларда, и даже невредимыми, как раз к девятнадцатому. День был теплым и солнечным. В умеренном поясе Мэйнарда в это время начиналось лето. Времена года на Мэйнарде менялись плавно. Это был мир с мягким климатом. Макинтайр жалел о том, что приходится покидать его и лететь в более суровый мир Хэксли. Его неприязнь к Уоллесу медленно притуплялась по мере движения по маршруту. Из всей группы он был единственным, кто разговаривал с контрабандистом. Другие смотрели на него как на неизбежное зло, что-то вроде говорящего вьючного животного. Макинтайру очень хотелось узнать, как бы отреагировали члены группы, если бы он рассказал им о событиях в вагоне. В то утро, когда они выехали из Холлистера и направились в горы, Макинтайр сидел рядом с Уоллесом в кузове грузовика. Этот грузовик Уоллес нанял вместо старого автобуса, который довез их до города. Макинтайр спросил: - Вы думаете, все обойдется благополучно? - Все может случиться. Хотя это оказалось легче, чем я предполагал. Складывается впечатление, что я беру деньги ни за что. Две с половиной тысячи долларов за легкую прогулку в Диллард! Такая работенка мне по душе! - Вряд ли вам еще удастся заработать таким образом, - сказал Макинтайр. - Нас здесь осталось совсем мало. - Это да. Я даже удивляюсь, что вы продержались так долго. Вы, Лоялисты, глупые люди. Вроде бы взрослые мужчины, а боитесь собственной тени. Как тогда, в монорельсе. Стоило только Чартерсу открыть рот и сказать: "Ба! Да это же Том Макинтайр собственной персоной!" - и всем нам крышка. Но... - Я не желаю, чтобы вы говорили об этом, - отрезал Макинтайр. Солнце клонилось к закату. Грузовик подпрыгивал на ухабах. Вокруг были поросшие высоким лесом холмы. - Почему? Вы что, еще не поняли? - Я все понимаю и совершенно четко представляю, что бы произошло, - признался Макинтайр, - но, черт возьми, Уоллес, как вы могли так хладнокровно... Уоллес рассмеялся: - Хладнокровно? Нет, Макинтайр, мне просто хочется выжить. - И вы можете пойти на все ради этого? - А вы разве нет? Сбитый с толку Макинтайр отвернулся и стал глядеть на дорогу. Затем, после небольшой паузы, он сказал: - Давайте представим себе такую ситуацию. Мы пересекаем горы и приходим в город, жители которого очень внимательно и тщательно следят за Лоялистами и выявляют их. И каким-то образом они узнают, что Халлерт - Лоялист, они подозревают и других членов группы, но не уверены. Так вот, Уоллес, что вы сделаете, чтобы вывести нас из города целыми и невредимыми? Контрабандист нахмурился: - Ну раз уж вам так хочется поиграть, Макинтайр, давайте я предложу вам другую игру, получше. Поставьте себя на мое место и сами скажите, что бы вы сделали? - Разве вы не понимаете, что я не могу этого сделать? Предположим, я стал во главе группы. Что бы я сделал? Не знаю, думаю, что всем нам пришел бы конец. - А почему всем? - спросил Уоллес. - Только Халлерту. - Как же вы поступили бы? - Я отправился бы к мэру города и достаточно убедительно заявил, что наша группа солдат-наемников путешествует в поисках работы, по дороге в его замечательный город захватила одного Лоялиста и любезно передает его в руки досточтимого мэра, чтобы он смог получить полагающуюся награду. - Вы бы пожертвовали Халлертом? Уоллес зловеще улыбнулся: - Когда одна ваша нога попадает в капкан, Макинтайр, и вы слышите, что гончие уже скоро настигнут вас, а вы не можете открыть замок, то единственно верным решением будет отрезать ногу и уползти прочь. Когда нет времени, да и просто нет другого выхода, будет ли это честно по отношению к ноге? Молча Макинтайр смотрел на уходящую назад дорогу, размышляя о том, что же формировало характер у этого человека, что лишило его всяческих следов человечности. Они родились на одной планете, от родителей земного происхождения, но, подумал Макинтайр, если сравнить короткие сильные пальцы контрабандиста с его собственными, тонкими и длинными пальцами скульптора, между ними было такое различие, как будто они происходили от существ из различных галактик. Переход через горы отнял три полных дня, и Макинтайр полностью сосредоточился на огромной физической нагрузке, задаваемой тяжелым и утомительным переходом, ему было вовсе не до размышлений об Уоллесе. Для теорий просто не оставалось времени. По мере того как они поднимались в горы, погода становилась все хуже и хуже. Резко похолодало. Макинтайр был очень чувствителен к холоду и страдал от него, как, впрочем, и остальные члены группы. Уоллес, с его продубленной кожей, казалось, не замечал жуткого холода. Они уже давно пересели из нанятого грузовика в грузовик, который в составе колонны под усиленным конвоем перевозил продовольствие для восточных провинций страны. Уоллес договорился с начальником конвоя, что они будут работать и помогать солдатам в обмен на продовольствие. Каждый вечер они останавливались на ночлег, помогая разбивать палатки, возились с кострами. Уоллес, очевидно, терпеливо сдерживал себя, наблюдая как бывший скульптор и бывший профессор с самыми благими намерениями и невинным видом стараются быть похожими на прожженных солдат-наемников. Один из водителей грузовиков в первую же ночь страшно развеселился, наблюдая, как Халлерт и Макинтайр устанавливали палатку. Он долго стоял над ними, улыбался, а затем добродушно хмыкнул: - Не удивительно, что вы пересекаете страну в поисках работы. Макинтайр поднял на него глаза и спросил: - О чем это вы? - Я сказал: неудивительно, что вы без работы. Если вы двое так устанавливаете палатку, а ваши товарищи, видимо, и того хуже, то вы - самая паршивая компания солдат-наемников по эту сторону Голубого Океана. Внезапная ярость охватила Макинтайра. Не сдержавшись и даже не успев подумать о последствиях своих действий, он поднял кулак и с силой двинул им водителя в челюсть. От удара хрустнул один из суставов, и острая боль пронзила руку скульптора. Водитель от неожиданности покачнулся, хотя удар был не очень сильным, ему приходилось выдерживать и не такие, и замахнулся, чтобы дать сдачи. Дрожа от напряжения, Макинтайр приготовился отразить его удар. Уоллес подскочил к ним и сгреб разъяренного водителя в охапку: - Ну, ну, парень, остынь. За такие слова я тоже могу добавить тебе, - и он потащил его к грузовикам. Через некоторое время, вернувшись, Уоллес спросил Макинтайра: - Чем он вас так задел? - Ему не понравилось, как мы ставили палатку, и тогда он оскорбил нас. - Макинтайр взглянул на свою руку. Сустав среднего пальца быстро напухал, а вся рука онемела. - Я впервые ударил человека, - сказал он, - и не остановился, чтобы подумать. Я просто размахнулся и ударил. Он осторожно потер руку. - Однако, - продолжил он, - я должен был так поступить. Настоящий наемник не простил бы водителю такие оскорбления. Уоллес расплылся в улыбке, и Макинтайру показалось, что в ней просквозило дружелюбие. - Вы знаете, - сказал Уоллес, - мне кажется, вы кое-что поняли.

7

Остаток путешествия через горы прошел без особых происшествий, и Макинтайр почувствовал резкое облегчение, когда чуть позже полудня четырнадцатого числа они спустились с холмов Вебстера, которые окаймляли восточную границу гор, разделяющих континент, и распрощались с караваном. Они были в пути уже пять дней. Грязные, оборванные, небритые они даже отдаленно не напоминали тех изнеженных работников искусства, которые покинули Мэйнард-Сити ранним утром девятого числа. Теперь они очутились на равнинах провинции Вебстер - промышленного центра материка, в четырехстах милях от космопорта Дилларда. Маршрут, составленный Уоллесом, пролегал в обход ее столицы, города Вебстер. Именно в Вебстере родился и вырос Клод Ламли, именно отсюда он шагнул к власти. Сначала его выбрали представителем в Ассамблее, а затем он узурпировал власть. И в Вебстере антилоялистские настроения были особенно сильны. Только безумный фанатик мог рискнуть пройти через этот город. Группа сделала крюк на попутных машинах к северо-западу и вышла к маленькому речному городку, где они могли попытаться сесть на судно, идущее вниз по реке. До Лорриса было тридцать миль, и группа добралась к нему около полуночи. Здесь Уоллес нашел недорогую и очень старую гостиницу, которая сохранилась еще с тех пор, когда начиналось освоение и заселение планеты. Ее мерцающие малиновые светильники излучали приятный свет, но окна были незашторены и пыльны. Однако Макинтайр не обращал на это внимания, потому что был грязным и уставшим, как скаковая лошадь после состязаний. Его устраивало любое место, где он мог отдохнуть. В гостинице был бар, и они ввалились в него, чтобы слегка расслабиться и развлечься. Уоллес был, как всегда, говорлив и много шумел, но Макинтайр, сидевший рядом с ним, заметил, что контрабандист за весь вечер выпил всего три кружки пива. Это стоило того, чтобы взять на заметку, хотя бы потому, что Уоллес больше притворялся выпившим, чем был на самом деле. Макинтайр уже научился определять, когда он фальшивит. Спустя некоторое время они разошлись по своим комнатам. Макинтайр последним покидал бар. Как только он вышел в коридор, ведущий в номера, его кто-то окликнул: - Эй, вы! Макинтайр резко обернулся и увидел, что звал его бармен, лысеющий мужчина лет шестидесяти. Бармен знаком подозвал его и сказал шепотом: - Выпейте со мной еще по рюмочке, дружище, за счет заведения. Макинтайр нахмурился: все уже ушли, а он с самого начала путешествия ни разу не отрывался от группы. К тому же едва держался на ногах, ему ужасно хотелось спать. - Я уже изрядно нагрузился, шеф, - пробормотал он. - Мне хочется спать. И это было правдой. - Останьтесь, - настаивал бармен. - Я хочу рассказать вам кое-что, что для вас, несомненно, будет ошеломляющей новостью. Макинтайр сел за стойку, а бармен вышел из-за нее и плотно прикрыл дверь бара. Затем он пристально взглянул на Макинтайра. Глаза у бармена, были с частыми прожилками, налиты кровью. - Вы Лоялист, не так ли? Вы и вся ваша компания? Макинтайр напрягся. - Ты пьян, старик! Я солдат-наемник и ищу... - Прекратите прикидываться, - сказал старик. - Это у вас получается неестественно, меня вы не проведете. Но я не собираюсь выдавать вас, можете мне поверить. Я хочу предупредить вас. - Предупредить? Интересно, о чем же? - Этот Уоллес. Вы должны немедленно избавиться от него. Он смертельно опасен. Макинтайр схватил бармена за отвороты пиджака и притянул к себе: - Что вам известно об Уоллесе? - Он уже был здесь около двух месяцев назад с группой из пяти Лоялистов. Они, видимо, заплатили ему, чтобы он вывел их к побережью. Полагаю, они рассчитывали на судне переправиться на острова Лудлоу и спрятаться там. Но только, когда они дошли до Дилларда, он взял с них деньги и продал их Правоверным. Макинтайр почувствовал, как кровь отхлынула от лица. - Откуда вы знаете об этом? - Не все ли равно? Но когда я увидел этого уродливого типа здесь снова, а с ним вашу группу, я понял, что он повторяет ту же самую штуку. Берегитесь, вы в безжалостных руках. - И вы думаете, я поверю вашим выдумкам? Бармен равнодушно улыбнулся: - Я не дам и цента за ваши жизни. Просто хочу помочь вам. - Его лицо омрачилось. - Мне понятно, на что вы идете. Я присоединился бы к вам, но мои годы... А бар приносит небольшой доход, и когда они пришли, чтобы я принял клятву, я ее принял. Но я все еще продолжаю хранить маленький земной глобус. - Он встал. - Уже поздно. Нас могут подслушать, пора идти. Макинтайр кивнул. - Спасибо, - сказал он дрожащим голосом. У него не было возможности обсудить эти новости с остальными до утра следующего дня, когда они очутились уже менее чем в ста милях от Дилларда. Они остановились в маленьком городке Флери. Уоллес покинул их, чтобы приготовить все для последнего рывка. Вот тогда Макинтайр и рассказал всем о том, что говорил ему бармен, а в конце добавил: - Я полагаю, это моя вина, так как это я вовлек вас в это дело. Халлерт выпучил глаза: - Насколько вы уверены, что бармен сказал правду? - Нельзя быть уверенным ни в чем. Но я склонен верить ему, и если Уоллес уже проделывал такое, выдавая затем Лоялистов Правоверным, то он сделает это и на этот раз. Давайте допустим, что это правда. Что мы можем предпринять? - Мы могли бы спросить его, что он намерен делать, когда мы прибудем в Диллард, - предложил Брайсон. Это было настолько наивным, что Макинтайр рассмеялся: - И потом взять с него слово, что он не выдаст нас Правоверным? Извините, Марк, но это чепуха. - Что же делать? - в отчаянии воскликнул Халлерт. - Продолжать путь и погибнуть в конце его? - Теперь мы и сами сможем добраться до Дилларда, - сказал Вителло. - До сих пор все шло гладко, и мы практически уже у цели. И если мы поторопимся, пока Уоллес в городке, то... - Не будьте глупцом! - отрезал Халлерт. - Когда он обнаружит, что мы ушли, он тут же позвонит в Диллард, а там нас встретят. Нет, так не пойдет! Макинтайр терпеливо слушал их. Все, что они говорят, это пустая болтовня, подумал он. Никто из них не осмеливается взглянуть правде в глаза. Есть только одно решение. И он знает, что делать. Шло время, но дискуссия продолжалась. Чаще всего высказывалось мнение, что нужно подождать и посмотреть. Возвращение Уоллеса положило конец разговорам. Он нанял машину, которая ждала их на шоссе, ведущем в Диллард. Они покинули гостиницу. В машине Макинтайр сидел рядом с Уоллесом. Когда они выезжали из Флери, он взглянул на контрабандиста. Чем больше он на него смотрел, тем чудовищнее Уоллес ему казался. Но тем не менее он обладал профессиональной привычкой быть своим парнем, остроумным весельчаком, любителем анекдотов и непристойностей. Макинтайр несколько раз ловил себя на том, что порой забывает, что этот человек убил Чартерса, а еще раньше выдал людей охранке, а теперь, возможно, собирается сделать то же самое и с ними. Макинтайр задумчиво смотрел на желтые и пурпурные пятна кустарников, росших по обеим сторонам дороги. Его размышления прервал Уоллес: - Вы почти в безопасности, - сказал он. - Вы зря нанимали меня. Можно было проделать этот путь самим и не тратить столько денег на это. Все оказалось очень просто. - Возможно, для вас. У нас бы ничего не получилось. Уоллес кивнул: - Да, наверное, вы правы. Вы бы не добрались. У вас не хватило бы духа. Кишка тонка! Макинтайр напрягся, но сдержал себя. Уоллес заметил это и ухмыльнулся: - Полегче, приятель. Только не вздумайте затеять со мной драку. - А вы не оскорбляйте других без причин! - огрызнулся Макинтайр. - О, вы прогрессируете прямо на глазах, - сказал Уоллес. - Сказано по-мужски. По-видимому, в первый раз за всю вашу изнеженную жизнь. Это путешествие сделало из вас человека, Макинтайр! Макинтайр обернулся: - Вам доставляет удовольствие оскорблять нас? Потому что мы очень болезненно переносим это? Вы любите повторять нам, что мы слишком мягкотелы, что мы уклоняемся от решительных поступков? Мне кажется, вам никогда не приходило в голову, что на свете существуют мораль и законы чести, что поступки человека должны определяться соображениями этики. Не так ли? Уоллес внезапно стал серьезным: - Что вам внушило такую мысль? - То, как вы поступаете, то, как вы мыслите. То, как вы не задумываясь выкинули человека из поезда, "и то, как вы продали тех пятерых Правоверным", - добавил он мысленно. - Безжалостность, жестокость - это ваш образ жизни! - Это способ остаться в живых, - уточнил Уоллес. - Мир вокруг жесток. Мы живем в жутком мире, в кошмарной вселенной, и этой вселенной до лампочки что Лоялисты, что Правоверные. Каждый должен позаботиться о себе сам. - А это означает убивать всех, кто стоит на пути! - воскликнул Макинтайр. - Возможно, именно так это кажется вам, но это только потому, что вы не понимаете. Смотрите, Макинтайр, когда я был очень молод, я как-то задумался о том, каким образом движется окружающий мир. Я разобрался в том, чего я хочу от жизни. Я понял, что должен делать, чтобы добиться своего. С тех пор так и поступаю. У меня есть свои принципы. Я знаю свои возможности и всегда придерживаюсь их. Наверное, я кажусь вам чем-то вроде дьявола, не так ли? Макинтайр молчал. Он смотрел на убегающую назад дорогу, всю в ямах и рытвинах, и пытался привести в порядок свои мысли. Затем проговорил: - У меня тоже была... философия. Я думал, что она верна. Но она не включала в себя возможность убийства людей или предательство идеалов. И... и... - И все это кончилось тем, что она завела вас сюда, жалкого беглеца, который должен нанять контрабандиста, чтобы тот помог вам бежать с родной планеты. Нарочито спокойно Уоллес плюнул так, что плевок шлепнулся в дюйме от ботинка Макинтайра. - Валяйте, - подзадоривал Уоллес. - Встаньте и вышвырните меня из кузова. Вы сильный мужчина, может быть, сильнее меня. Нет, вы не хотите этого, вы выше этого. - Да, - сказал Макинтайр, отодвигая ногу. - Я не хочу этого. Я еще человек. Уоллес громко расхохотался.

8

На следующий день, восемнадцатого числа, они приблизились к окраине Дилларда. Макинтайр жил только завтрашним днем. Завтра! Они выплатят Уоллесу причитающиеся ему деньги и в тот же вечер вылетят на Хэксли. Вылетят ли? Кто знает. Завтрашний день был окутан дымкой сомнений. Но постепенно ответ перестал быть неопределенным, и Макинтайр понял, что не сможет опровергнуть его правильность. Все свидетельствовало о том, что Уоллес предаст их. Каждая его черточка говорила об этом. Конечно, он не был уверен на сто процентов, но сомнения не проходили. Макинтайр не мог позволить, чтобы Уоллес предал их. Он посмотрел на свои руки. Теперь они уже не были такими белыми, как раньше, они загрубели и покрылись мозолями. Интересно, подумал он, хватит ли у него силы, чтобы убить этими руками? В последнюю ночь они остановились в Браунстауне - пригороде Дилларда. До космопорта было всего десять миль. Корабль Риттерхейма, наверное, уже на орбите вокруг Мэйнарда, и на следующий день он сядет, если... Лоялисты дрожали от нервного напряжения, как маленькие овечки, подумал Макинтайр. Он стоял перед зеркалом, глядя на тонкий, с высокой переносицей нос, усталые мягкие глаза. Могло ли быть такое лицо у убийцы? У него перехватило дыхание. Для успешного завершения их предприятия был необходим Уоллес. Теперь же, когда все позади, от него нужно избавиться до того, как он выдаст их в последнюю минуту. Рука Макинтайра сжала нож. Рукоятка его казалась холодной и твердой. Он на цыпочках вышел из своей комнаты и прокрался к комнате, где спали Уоллес и Брайсон. Открыл дверь. Они тихо спали. Маленький человек на металлической кровати - Брайсон. Уоллес лежал на другой, почти всю ее занимая своим большим телом. Макинтайр услышал ровное дыхание контрабандиста. Он пересек комнату и встал над спящим Уоллесом. "И все же он обычный человек, - подумал Макинтайр, - ведь я могу убить его спящим, и у него нет сигнализатора, который предупредил бы его". Он прикоснулся к плечу Уоллеса. Тот что-то проворчал во сне и, приоткрыв один глаз, спросил: - Что вам нужно, Макинтайр? - Я хотел бы спросить вас о тех пятерых Лоялистах, которых вы провели до Дилларда и выдали Правоверным в прошлом месяце. - У вас что, кошмары, Макинтайр? - Может быть, но скажите мне правду, или я убью вас, Уоллес. Я не шучу. Уоллес сказал: - Идите-ка вы спать. - Отвечайте немедленно! - Что ж, я могу сказать вам, что действительно предал их. А если я скажу вам, что то же самое собираюсь сделать с вами. - Внезапно Уоллес сел. - Если я скажу это, ну, что вы сможете сделать с этим, а? - Вот это, - ответил Макинтайр и занес над ним руку с ножом. Уоллес не ожидал этого, но его рефлексы все же сработали, и он попытался отвести удар и перехватить руку Макинтайра. Однако это ему не удалось. Нож ударил контрабандиста прямо в шею. И он рухнул на постель, заливая ее кровью. - Выходит, я недооценил вас, Мак, - прохрипел он, выталкивая изо рта сгустки крови. Его большое тело несколько раз дернулось и затихло. В комнате стало тихо. Макинтайр стоял, сжимая окровавленный нож. Брайсон сидел на постели, тихо всхлипывая. Затем открылась дверь. Макинтайр обернулся и увидел, как один за другим Лоялисты входят в комнату. Он выдавил из себя улыбку. - Он хотел выдать нас. Они молча смотрели на него, его нож, на холодеющее тело, лежащее на кровати. - В чем дело? - спросил он, повышая голос. - Он бы выдал нас всех, а теперь мы в безопасности. Утром пойдем в космопорт и улетим на Хэксли. Но Макинтайр уже знал, что они его не понимают. В их глазах застыл ужас, и тут он понял, что никогда не принадлежал к ним вообще. Он не был таким, как они. Он только пытался быть таким, делал вид, придумывал себе образ, но он не был таким. Макинтайр взглянул на кровать. Уоллес улыбался. Уоллес все понял. У контрабандиста были свои принципы, своя мораль, и он жил в соответствии с ними, с ними он и умер. Уоллес был убийцей, контрабандистом и предателем, но он это делал с высшим профессионализмом. Они наняли его сделать за них тяжелую и опасную работу, и он ее сделал блестяще. "Вы должны уважать его за это", - подумал Макинтайр и уронил нож на пол. Уоллес всю жизнь играл со смертью, а плата за смерть - смерть. Для него это было просто, ясно и обоснованно. Внутри Макинтайра возникло нечто новое, доселе незнакомое. Он посмотрел на застывших от ужаса людей. - Завтра на Хэксли отправляется звездолет, - произнес он тихо. - Он стартует из космопорта Дилларда. Я хочу, чтобы вы все обязательно оказались на его борту. Вам это необходимо. Этот мир не для вас. - Что вы задумали, Макинтайр? - спросил Мэйнард хриплым, дрожащим от страха голосом. - Я остаюсь здесь, на планете, открытой вашим дедом, - сказал Макинтайр. - Я зря пошел с вами. Как вы можете уже понять, я не настоящий Лоялист. Я сам это понял только прошлой ночью. У вас же не хватит смелости, чтобы выйти вперед и изменить порядок вещей. Вам не по нраву Ламли - и вы прячетесь по убежищам и ждете, когда явятся Правоверные, чтобы покончить с вами. Я не такой. Я хочу остаться здесь и поближе приглядеться к Ламли и его строю, а затем сделать все для той планеты, которую я люблю. Макинтайр сделал глубокий вдох. Он ожидал, что они хотя бы как-то отреагируют на его слова, но они были спокойны. - Победить Ламли можно только действуя в открытую, - продолжал он. - Поэтому я прежде всего принесу присягу на верность Ламли, но это будет присяга на верность моей родной планете, и я стану полноправным гражданином ее. А тогда уже можно попытаться что-то сделать. Он пошел к двери. Было уже утро, и солнце поднималось над Восточным Океаном, окрашивая небо в розовые тона. - Вы знаете, что я сейчас сделаю? Я пойду в город и подожду, пока откроется участок, а затем принесу присягу. И никто из вас не поймет, почему я так сделал, не так ли? Он еще раз посмотрел на тело, лежащее на кровати, и сказал: - До скорого, Уоллес. Очень жаль, что мы не познакомились при других обстоятельствах. Тогда все могло быть по-другому. Макинтайр открыл дверь и бросил прощальный взгляд на Мэйнарда, Халлерта и всех остальных - этих бледных, испуганных, ошеломленных людей. Он улыбнулся им, но не увидел ответных улыбок. Тогда он повернулся, осторожно прикрыл за собой дверь и двинулся к дороге, которая вела в Диллард, в полицейский участок.

Роберт Силверберг Пляска
Robert Silverberg. Sundance (1967). Пер. - Д. Вознякевич. - _
Сегодня вы уничтожили в секторе А тысяч пятьдесят поедателей, и теперь ты не можешь уснуть. С рассветом Хэрндон и ты полетели на восток, зелено-золотистое солнце всходило у вас за спиной, и рассеяли нервнопоражающие гранулы почти над тысячей гектаров вдоль Разветвленной реки. Потом приземлились в прерии за рекой, где поедатели уже истреблены, улеглись на мягкой траве, на территории, где будет первый поселок, перекусили. Хэрндон сорвал несколько дурманных цветов, и вы с полчаса подремали. А когда пошли к коптеру, чтобы снова рассеивать гранулы, Хэрндон ни с того ни с сего сказал:
- Том, как бы ты отнесся к тому, что мы делаем, окажись поедатели вовсе не вредными животными, а гуманоидами, со своим языком, обрядами, историей и всем прочим?
Тебе вспомнилось, как в давние времена расправлялись с твоим народом.
- Это не гуманоиды, - ответил ты.
- А вдруг оказались бы гуманоидами? А что, если поедатели...
- Это не гуманоиды. Оставь.
Хэрндон жесток по натуре, потому и задает подобные вопросы.
Развлекается тем, что бьет по больным местам. И теперь в голове у тебя всю ночь вертится его небрежное замечание. А что, если поедатели... А что, если поедатели... А вдруг... А вдруг...
Ты ненадолго заснул и во сне плыл по рекам крови.
Глупость. Возбужденное воображение. Ты знаешь, что скоро прибудут поселенцы, и поедателей необходимо истребить. Это животные, и притом не совсем безвредные; поедая растения-оксигенаторы, они нарушают экологическое равновесие, потому участь их предрешена. Часть особей оставлена для изучения. Остальные должны быть уничтожены. Старая-престарая история - искоренение нежелательных существ. Но давай не осложнять себе работу нравственными терзаниями, говоришь ты себе. Давай не видеть во сне кровавых рек.
Да у поедателей и крови нет, по крайней мере способной течь реками.
Вместо крови у них что-то вроде лимфы, которая питает все ткани тела.
Удаление из организма отработанных веществ происходит таким же образом, осмотически. Функционально - это аналог твоей системы кровообращения, только у них нет сосудов, сообщающихся с главным насосом. Жидкость просто сочится в их телах, как у амеб, губок и прочих низкофилумных форм жизни.
Однако нервная система, пищеварительный тракт, строение органов и конечностей у них определенно высокофилумные. Странно, думаешь ты. И говоришь себе, уже не в первый раз, что чужаки - это прежде всего чужаки.
Для тебя и твоих товарищей главное в том, что биология поедателей позволяет уничтожать их бесследно.
Ты летишь над их пастбищами и рассеиваешь нервнопоражающие гранулы.
Поедатели находят их и поглощают. Через час яд распространяется по всему телу. Жизнь прекращается, и происходит быстрый распад клеток. Поедатели в буквальном смысле разлагаются на молекулы; похожее на лимфу вещество действует подобно кислоте, растворяя не только плоть, но и хрящеподобные кости. Через два часа на земле остается лужа. Через четыре не остается ничего. Поедателей миллионы, какая удача, что их трупы самоуничтожаются!
Иначе в какую покойницкую превратилась бы эта планета!
А что, если поедатели...
Проклятый Хэрндон. У тебя даже появляется желание пройти наутро обработку памяти. Удалить эти нелепые мысли из головы. Но на обработку нужно решиться. Нужно решиться.

Наутро он не решается. Обработка памяти страшит его; надо как-то самому избавляться от этого внезапного чувства вины. Поедатели, уверяет он себя, бессмысленные травоядные, несчастные жертвы человеческой экспансии, но пылкой защиты они вовсе не заслуживают. Их ликвидация не трагична, просто очень неприятна. Однако если земляне хотят владеть этой планетой, поедатели должны исчезнуть. Есть же разница, говорит он себе, между изгнанием индейцев из американских прерий в девятнадцатом веке и уничтожением бизонов в тех же самых прериях. Да, немного грустно при мысли об уничтожении громадных стад; жаль, что миллионы бурых мохнатых животных были истреблены. Но когда подумаешь о том, что было сделано с индейцами сиу, испытываешь не грусть и не жалость, а негодование. Разница есть. И прибереги свой пыл для подходящего случая.
Он выходит из своего полусферического домика на краю лагеря и направляется к центру. Мощеная дорожка поблескивает от влаги. Утренний туман еще не поднялся, и все деревца согнулись под тяжестью росы, капли которой покрывают их длинные зубчатые листья. Он останавливается и, нагнувшись, разглядывает паучка, плетущего асимметричную паутину.
Неподалеку маленькая нежно-бирюзовая амфибия осторожно крадется по мшистой земле. Но все же он замечает крошечное существо, осторожно берет и сажает на тыльную сторону ладони. Жабры и бока амфибии трепещут от страха. Цвет ее медленно меняется, пока не становится таким же, как и медный загар руки. Мимикрия маленького существа совершенна. Он опускает руку, и амфибия поспешно спрыгивает в лужу. Он идет дальше.
Ему сорок лет, он пониже большинства членов экспедиции, у него широкие плечи, крепкая грудь, черные блестящие волосы и прямой широкий нос. Он биолог. Это третья его профессия - он не добился успеха как антрополог и не удался как строитель-подрядчик. Зовут его Том Две-Ленты. Он был дважды женат, но детей у него нет. Прадед его спился и умер, дед пристрастился к галлюциногенам, отец был вынужден посещать дешевые клиники обработки памяти. Том сознает, что нарушает родовую традицию, но своего способа саморазрушения пока не нашел.
В главном здании он находит Хэрндона, Джулию, Эллен, Шварца, Чанга, Майклсона и Николса. Они завтракают, остальные уже за работой. Эллен поднимается, подходит к нему и целует. Ее короткие волосы щекочут ему щеку.
- Я люблю тебя, - шепчет она.
Ночь Эллен провела в домике Майклсона.
- Я люблю тебя, - отвечает Том и в знак особой привязанности быстро проводит пальцем вертикальную черту меж ее грудей. Подмигивает Майклсону, тот кивает, подносит кончики пальцев к губам и шлет поцелуй. Мы все здесь друзья, думает Том Две-Ленты.
- Кто сегодня рассеивает гранулы? - спрашивает он.
- Майк с Чангом, - отвечает Джулия. - В секторе С.
- Еще одиннадцать дней, - говорит Шварц, - и весь полуостров будет очищен. Тогда можно двигаться на материк.
- Только бы хватило гранул, - замечает Чанг.
- Хорошо спал, Том? - спрашивает Хэрндон.
- Нет.
Том садится и, нажимая кнопки, заказывает себе завтрак. На западе туман начинает заволакивать горы. В затылке у Тома что-то пульсирует. За девять недель, проведенных им на этой планете, произошла единственная здесь смена времен года - кончилась сушь и начались туманы. Продержатся они еще много месяцев. Не успеют равнины пересохнуть снова, как поедатели будут уничтожены и начнут прибывать поселенцы. По лотку скользит завтрак. Том берет его. Подсаживается Эллен. Ей двадцать с небольшим, это ее первая экспедиция. Эллен ведет документацию, но умеет и обрабатывать память.
- Тебя что-то гнетет, - говорит она. - Могу я помочь?
- Нет. Спасибо.
- Не люблю, когда ты хмурый.
- Это расовая особенность, - говорит Том Две-Ленты.

- Весьма сомневаюсь.
- Наверно, восстановление моей личности кончается. Травма была слишком близка к поверхности. Я, знаешь ли, просто ходячая оболочка.
Эллен мелодично смеется. На ней только короткая спрейоновая накидка.
Кожа у нее влажная, на рассвете они с Майклсоном купались. По возвращении на Землю Том хочет сделать ей предложение. После крушения дела со строительным подрядом он стал холостяком. Врач предложил развод как одну из мер по восстановлению личности. Иногда Тому становится любопытно, где теперь живет Терри и с кем.
- По-моему, ты вполне стабилен, - говорит Эллен.
- Спасибо, - отвечает Том. Она молода. Ей не понять.
- Если это только мрачные воспоминания, могу удалить их в одну минуту.
- Нет, благодарю.
- Я и забыла. Тебе ненавистна обработка памяти.
- Мой отец...
- Продолжай.
- В пятьдесят лет он перестал быть собой. Его заставили забыть предков, традиции, религию, жену, сыновей и в конце концов имя. Потом он целыми днями сидел и улыбался. Нет, благодарю, никакой обработки.
- Где сегодня трудишься? - спрашивает Эллен.
- В загоне, провожу исследования.
- Составить компанию? До полудня я свободна.
- Нет-нет, спасибо, - слишком поспешно отвечает Том. Эллен строит обиженную гримасу. Он пытается исправить свою невольную грубость, легко касается ее руки и говорит:
- Может, во второй половине дня? Мне нужно немного пообщаться. Ладно?
- Ладно, - отвечает она, улыбается и шлет воздушный поцелуй.
Позавтракав, Том идет в загон. Территория его занимает тысячу гектаров к востоку от базы; по периметру через каждые восемьсот метров установлены прожекторы нервновоздействующего поля, этого достаточно, чтобы не разбрелись согнанные сюда двести поедателей. Их оставили для изучения, остальные будут уничтожены. В югозападном углу загона находится лабораторный домик, там ведутся эксперименты - метаболического, психологического, физиологического, экологического характера. Загон по диагонали пересекает ручей. На восточном его берегу - небольшая гряда зеленых холмов. Кое-где густые луга сменяют рощицы тесно растущих деревьев с ланцетовидными листьями. В траве почти скрыты растения-оксигенаторы, выступают лишь их высокие, в три-четыре метра, фотосинтезирующие стебли и дыхательные органы, которые находятся на высоте груди; от выдыхаемых ими ароматных газов кружится голова. По лугам в беспорядке бродят поедатели, они объедают именно дыхательные органы.
Том Две-Ленты замечает стадо у ручья и направляется к нему. Спотыкается о скрытый в траве оксигенатор, но ловко сохраняет равновесие, подносит к лицу складчатое отверстие дыхательного органа и делает глубокий вдох.
Настроение его поднимается. Он подходит к поедателям. Это неуклюжие, медлительные животные сферической формы, покрытые густым, жестким оранжевым мехом. Похожие на блюдца глаза выкачены над узкими, будто резиновыми губами. Ноги тонкие, чешуйчатые, как у цыплят, короткие руки прилегают к телу. Поедатели разглядывают Тома без малейшего любопытства.
- Доброе утро, братья, - приветствует он их, и сам удивляется почему.
Сегодня я заметил нечто странное. Может, слишком надышался кислородом, может, поддался предположению Хэрндона, а может, дает себя знать наследственный мазохизм. Но когда я наблюдал за поедателями в загоне, мне впервые показалось, что они ведут себя осмысленно, действуют согласно какому-то ритуалу.

Я ходил за ними три часа. За это время они нашли полдюжины кустов-оксигенаторов. И в каждом случае совершали определенный обряд.
Окружали растение кольцом.
Глядели на солнце.
Глядели на соседей справа и слева. Только после этого издавали что-то похожее на ржанье.
Снова глядели на солнце.
Приближались к растению и ели.
Что это, как не благодарственная молитва перед едой? А если они духовно настолько развиты, чтобы возносить молитвы, не совершаем ли мы здесь геноцид? Разве шимпанзе молятся? Черт, да мы и не стали бы уничтожать их, как поедателей! Конечно, шимпанзе не трогают урожай на полях, и какое-то сосуществование было бы возможно, а с поедателями аграрии просто не могут жить на одной планете. Однако тут возникает нравственная проблема.
Уничтожение поедателей основано на предпосылке, что в умственном отношении они на уровне устрицы или в лучшем случае овцы. Наша совесть чиста - яд действует безболезненно и быстро, поедатели, умирая, разлагаются, избавляя нас от уничтожения множества трупов. Но если они молятся...
Остальным пока ничего не скажу. Нужно побольше данных, четких, объективных. Киносъемка, звукозапись, выкладки. Тогда поглядим. В конце концов нашему роду кое-что известно о геноциде, мы подвергались ему всего несколько веков назад. Вряд ли мне удастся остановить то, что происходит здесь. Но в самом крайнем случае я мог бы выйти из этой операции.
Вернуться на Землю и возбудить общественное негодование.
Надеюсь, мне это показалось.
Вовсе не показалось. Они образуют круг; глядят на солнце; ржут и молятся. Кажется, эти большие круглые глаза смотрят на меня обвиняюще.
Наше прирученное стадо знает, что происходит здесь: мы спустились со звезд для уничтожения их вида, только они и будут оставлены. Дать отпор или хотя бы выразить недовольство они не могут, но они знают. И ненавидят нас.
Черт возьми, мы убили уже два миллиона поедателей, и, образно выражаясь, я весь запятнан кровью, но что я сделаю? Что я могу сделать?
Нужно действовать очень осторожно, иначе меня усыпят и обработают память.
Нельзя показаться маньяком, хитрецом, агитатором.
Я не могу встать и разоблачить! Нужно найти союзников. Первый - Хэрндон. Несомненно, он знает истину; он навел меня на эту мысль в тот день, когда мы рассеивали гранулы. А я решил, что он по своему обыкновению просто злобствует.
Вечером поговорю с ним.
- Я думал о твоем предположении, - говорит Том. - Насчет поедателей.
Очевидно, наши психологические исследования были недостаточно глубокими. И если поедатели действительно разумны...
Хэрндон, рослый, густобородый, скуластый брюнет, хлопает глазами.
- Том, кто говорит, что они разумны?
- Ты. Сам же сказал на том берегу Разветвленной реки...
- Это было всего лишь предположение, никак не обоснованное. Чтобы завязать разговор.
- Я думаю, не только. Ты всерьез верил в это.
Хэрндон настораживается.
- Том, не знаю, что ты хочешь затеять, но лучше не затевай. Поверь я хоть на секунду, что мы уничтожаем разумных существ, тут же со всех ног помчался бы на обработку памяти.

- Тогда зачем же спрашивал об этом?
- Просто так.
- Развлекался, вызывая в другом чувство вины? Гад ты, Хэрндон. Это я всерьез.
- Послушай, Том, я не знал, что тебя так заденет необоснованное предположение... - Хэрндон трясет головой. - Поедатели не могут быть разумными существами. Это очевидно. Иначе бы нам не поручили ликвидировать их.
- Наверно, - соглашается Том Две-Ленты.
- Нет, я не знаю, что у Тома на уме, - говорит Эллен. - Но твердо уверена, что ему нужен отдых. После восстановления личности прошло всего полтора года, а у него был тяжелый срыв.
Майклсон разглядывает какой-то документ.
- Он трижды подряд отказывался рассеивать гранулы. Утверждает, что не может отрывать время от своих исследований. Черт, мы в состоянии подменить его, но меня беспокоит мысль, что он чурается этой работы.
- А что за исследования он проводит? - интересуется Николс.
- Только не биологические, - говорит Джулия. - Он все время торчит в загоне, но я не замечала, чтобы он делал какие-то анализы. Просто наблюдает за поедателями.
- И разговаривает с ними, - добавляет Чанг.
- Да, и разговаривает, - подтверждает Джулия.
- Кто узнает, в чем дело?
Все глядят на Эллен.
- Ты ближе всех к нему, - говорит Майклсон. - Можешь повлиять на него?
- Сперва нужно узнать, что с ним творится, - отвечает Эллен. - От него не добьешься ни слова.
Нужно быть очень осторожным - их много, и общая забота о твоем душевном равновесии может стать роковой. Они уже поняли, что ты обеспокоен, и Эллен начала искать причину беспокойства. Прошлой ночью ты лежал в ее объятиях, и она умело, исподволь расспрашивала тебя. Ты понял, что она хочет выяснить. Когда взошли луны, она предложила прогуляться по загону среди спящих поедателей. Ты отказался, но она понимает, что ты связан с этими существами.
Ты сам тоже провел зондирование - кажется, умело. И знаешь: поедателей тебе не спасти. Непоправимое свершится. Повторяется 1876 год; вот бизоны, вот индейцы сиу, и они должны быть уничтожены, потому что строится железная дорога. Если ты заговоришь здесь в открытую, твои друзья успокоят тебя, утихомирят и обработают тебе память, потому что они не видят того, что видишь ты. Если вернешься на Землю и начнешь протестовать, над тобой посмеются и порекомендуют повторное восстановление. Ты ничего не можешь поделать. Ничего.
Ты не можешь спасти, но, вероятно, можешь увековечить.
Отправляйся в прерию. Поживи с поедателями; подружись с ними, изучи их уклад жизни. И все запиши, сделай полный отчет об их культуре, чтобы не исчезло хотя бы это. Ты знаком с техникой антропологических исследований.
Сделай для поедателей то, что когда-то было сделано для твоего народа.
Он подходит к Майклсону.
- Можешь ты освободить меня на несколько недель?
- Освободить, Том? Что ты имеешь в виду?
- Мне нужно провести кое-какие исследования. Я хотел бы уйти с базы и поработать с поедателями на природе.
- Чем не устраивают тебя те, что в загоне?
- Майк, это последняя возможность поработать с ними в естественных условиях. Я должен уйти.

- Один или с Эллен?
- Один.
Майклсон неторопливо кивает.
- Ладно, Том. Как знаешь. Иди. Я тебя не удерживаю.
Я пляшу в прерии под золотисто-зеленым солнцем. Вокруг меня собираются поедатели. Я раздет; моя кожа блестит от пота, сердце колотится. Я разговариваю с ними пляской, и они понимают меня.
Понимают.
У них есть язык, состоящий из мягких звуков. У них есть бог. Они знают любовь, благоговение и восторг. У них есть обряды. У них есть имена. У них есть история. В этом я убежден.
Я пляшу на густой траве.
Как мне объясниться с ними? Ногами, руками, тяжелым дыханием, потом.
Они собираются вокруг меня сотнями, тысячами, и я пляшу. Останавливаться нельзя. Они теснятся вокруг и издают свои звуки. Я - потайной ход неизвестных сил. Видел бы меня сейчас прадед! Старик, пьющий на своем крыльце в Вайоминге огненную воду, отравляющий свой мозг, увидь меня!
Увидь пляску Тома Две-Ленты! Я говорю с этими чужаками пляской под солнцем совсем другого цвета. Я пляшу. Пляшу.
- Слушайте, - говорю я им. - Я ваш друг; мне, только мне одному вы можете доверять. Доверьтесь, поговорите со мной, просветите меня. Дайте мне сберечь ваш уклад жизни, потому что близится уничтожение.
Я пляшу, солнце поднимается, поедатели бормочут.
У них есть вождь. Я приближаюсь к нему, отступаю, снова приближаюсь, кланяюсь, указываю на солнце, изображаю существо, живущее в этом огненном шаре, имитирую звуки этого народа, опускаюсь на колени, встаю, пляшу. Том Две-Ленты пляшет для вас.
Я обретаю забытое мастерство своих предков. И чувствую, как в меня вливается сила. Я пляшу за Разветвленной рекой, как плясали мои предки во времена бизонов.
Пляшу, и поедатели тоже начинают плясать. Медленно, робко они движутся ко мне и раскачиваются, поднимая то одну, то другую ногу.
- Да, так, так! - кричу я. - Пляшите!
Когда солнце достигает полуденной высоты, мы пляшем вместе.
Взгляды их уже не обвиняют. Я вижу в них теплоту и родство. Я, пляшущий с ними, - их брат, их краснокожий соплеменник. Поедатели уже не кажутся неуклюжими. В их движениях есть какая-то тяжеловесная грация. Они пляшут.
Пляшут. Скачут вокруг меня. Ближе, ближе, ближе.
Мы пляшем в священном безумии.
Поедатели запевают невнятный гимн радости. Вытягивают руки, разжимают коготки. Раскачиваются в унисон, левая нога вперед, правая, левая, правая.
Пляшите, братья, пляшите, пляшите, пляшите! Они жмутся ко мне. Плоть их дрожит, издавая нежный запах. Меня мягко подталкивают туда, где трава высока и нетронута. Продолжая плясать, мы ищем в траве оксигенаторы и находим целые гроздья, поедатели совершают молитву и отделяют своими неловкими руками дыхательные органы от фотосинтезирующих стеблей. Растения испускают струи кислорода. У меня кружится голова. Я смеюсь и напеваю.
Поедатели сдирают зубами кожуру с шаров лимонного цвета и с черешков.
Протягивают сорванные шары мне. Я понимаю, что это религиозный обряд.
Прими от нас, ешь с нами, примкни к нам. Это плоть, это кровь; прими, ешь, примкни. Я кланяюсь и подношу ко рту шар, но не ем, а лишь сдираю кожуру, как они. Сок брызжет в рот, кислород вливается в ноздри. Поедатели поют осанну. Сейчас бы мне перья и полную раскраску моих предков, познакомиться с их религией в реалиях той, что должна была стать моей. Прими, ешь, примкни. Сок оксигенаторов струится в моих венах. Я обнимаю своих братьев.

Начинаю петь, и мой голос, едва срываясь с уст, превращается в арку, сверкающую, как свежеобработанная сталь. Я пою тише, и арка превращается в матовое серебро. Толпа поедателей смыкается. Запах их тел кажется мне огненно-красным. Их негромкие вскрики - клубами пара. Солнце очень жаркое, его лучи - это тончайший свист сморщенных звуков, близких к моему слуховому пределу - плинк! плинк! плинк! Густая трава под ногами напевает низко и звучно, ветерок несет по прерии язычки пламени. Я поглощаю второй шар, затем третий. Мои братья кричат и смеются. Рассказывают мне о своих богах - тепла, пищи, удовольствия, смерти, добра, зла. Перечисляют имена своих царей. Знакомят со своими священными ритуалами. Запоминай, говорю я себе, все это безвозвратно исчезнет. И продолжаю плясать. Они тоже. Прими, ешь, примкни. Они очень приветливы.
Внезапно слышится гудение коптера.
Он очень высоко. Я не могу разглядеть, кто в нем.
- Нет! - кричу я. - Не рассеивайте здесь гранулы! Не уничтожайте этих людей! Слушайте меня! Это Том Две-Ленты! Неужели вы не слышите? Я веду здесь исследования! Вы не имеете права!...
Мой голос создает спирали голубого мха, окаймленного красными искрами.
Они поднимаются вверх и рассеиваются ветром.
Я кричу, ору, рычу. Пляшу и потрясаю кулаками. В крыльях коптера открываются створки. Выдвигаются и начинают вращаться блестящие краны.
Гранулы нервного действия сыплются дождем, оставляя в небе сверкающий след. Шум коптера превращается в пушистый ковер, простертый до горизонта, и заглушает мой пронзительный голос.
Поедатели рассыпаются в поисках гранул, роются в траве, отыскивая их.
Не переставая плясать, я бросаюсь к ним, выбиваю гранулы у них из рук и швыряю в ручей, стираю в порошок. Поедатели ворчат на меня, отворачиваются и снова ищут гранулы. Коптер поворачивает и улетает, оставляя полосу густого маслянистого звука. Мои братья жадно поедают гранулы.
Помешать этому невозможно.
Радость охватывает их, они валятся и лежат неподвижно. Нет-нет у кого-то дернется рука или нога. Потом прекращаются и подергивания.
Поедатели начинают растворяться. Тысячи их тают в прерии, теряя свои сферические формы, расползаясь, впитываясь в землю. Связей между молекулами больше не существует. Это сумерки протоплазмы. Поедатели растекаются. Исчезают.
Я бреду по прерии несколько часов. То вдыхаю кислород, то ем шары лимонного цвета. Закат начинается звоном свинцовых колокольчиков. Черные тучи на востоке звучат бронзовыми трубами, а усиливающийся ветер представляет собой вихрь черной щетины. Наступает тишина. Спускается ночь.
Я пляшу. Я один.
Коптер появляется снова, тебя находят, и ты не сопротивляешься, когда тебя втаскивают. Испытывать горечь ты не в состоянии. Ты спокойно объясняешь, что сделал и узнал и почему нельзя уничтожать этих людей.
Описываешь растения, которые ел, их воздействие на твои чувства, рассказываешь о блаженном синтезе, текстуре ветра, звуках облаков и тембре солнечного света. Тебе кивают, улыбаются, говорят, чтобы ты успокоился, что скоро все будет хорошо, и прикасаются к предплечью чем-то таким холодным, что голова кружится и гудит, деинтоксикант вливается в вену, и вскоре восторг улетучивается, оставляя только изнеможение и горе.
- Мы совершенно неисправимы, - говорит он. - Творим свои злодеяния и на других планетах. Уничтожали армян, евреев, тасманцев, индейцев, уничтожали каждого, кто стоял на пути, а теперь прилетаем сюда и продолжаем эти проклятые убийства. Вас не было со мной. Вы не плясали с ними. Не видели, какая богатая, многослойная культура у поедателей. Взять хотя бы их племенную структуру. Она очень сложна: семь уровней брачных отношений и экзогамный фактор, требующий...
- Том, дорогой, никто не собирается причинять вред поедателям, ласково говорит Эллен.

- А религия? - продолжает он. - Девять богов, каждый представляет один аспект единого бога. Поедатели поклоняются добру и злу, у них есть теология. И мы, эмиссары бога зла...
- Мы их не уничтожаем, - говорит Майклсон. - Как ты не поймешь, Том?
Все это твоя фантазия. Ты был под воздействием транквилизаторов, но теперь мы очищаем твой организм. Скоро будешь опять видеть все в реальном свете.
- Фантазия? - говорит он с горечью. - Наркотический бред? Я был в прерии и видел, как вы разбрасывали гранулы. Видел, как поедатели умирали и распадались. Мне это не пригрезилось.
- Как нам убедить тебя? - серьезным тоном спрашивает Чанг. - Чему ты можешь поверить? Хочешь, пролетим вместе над страной поедателей, сам увидишь - их миллионы.
- А сколько миллионов уже уничтожено? - требовательно спрашивает он.
Все убеждают его, что он ошибается. Эллен снова говорит, что никто и никогда не собирался причинять вреда поедателям.
- Это научная экспедиция, Том. Мы изучаем их. Причинять вред разумным формам жизни - нарушение всех наших принципов.
- Вы признаете, что они разумны?
- Конечно. В этом никто не сомневался.
- Тогда для чего разбрасывать гранулы? Для чего уничтожать поедателей?
- Ничего подобного не было, Том, - говорит Эллен и берет его руку в свои прохладные ладони. - Поверь нам. Поверь.
- Если вам хочется убедить меня, - говорит он с горечью, - то возьмите машинку и обработайте мне память. Разуверить меня в том, что я видел своими глазами, вам не удастся.
- Ты же все время был под воздействием наркотика, - говорит Майклсон.
- Я никогда не принимал наркотиков! Кроме того, что съел во время пляски - а до этого видел, как массовое убийство продолжалось неделя за неделей. Скажите, это ретроактивный бред?
- Нет, Том, - говорит Шварц. - Это постоянный бред. Он - составная часть твоего лечения, восстановления личности. Ты прилетел сюда запрограммированным на него.
- Не может этого быть, - отвечает Том.
Эллен целует его в горячий лоб.
- Пойми, это сделано, чтобы примирить тебя с человечеством. Ты был ужасно возмущен изгнанием своего народа в девятнадцатом веке. Ты не мог простить индустриальному обществу изгнание сиу и был полон ненависти. Твой врач решил, что если ты примешь воображаемое участие в современной ликвидации, если увидишь в ней необходимую меру, то очистишься от своего возмущения и сможешь занять место в обществе...
Том отталкивает ее.
- Не говори ерунды! Если бы ты имела представление о восстановительной терапии, то знала бы, что ни один стоящий врач не может быть так ограничен. При восстановлении нет полной корреляции. Не прикасайся ко мне.
Оставь меня. Оставь!
Он не даст им убедить себя, что у него наркотический бред. Это не фантазия, говорит он, и не курс лечения. Поднимается и уходит. За ним никого.
Он садится в коптер и летит искать своих братьев.
Я снова пляшу. Сегодня солнце намного жарче. Поедателей гораздо больше.
Сегодня я раскрашен и убран перьями. Мое тело блестит от пота. Поедатели пляшут вместе со мной, охваченные таким неистовством, какого я раньше не видел. Мы топчем ногами утрамбованную лужайку. Тянемся руками к солнцу.

Поем, кричим, вопим. Мы будем плясать, пока не свалимся.
Это не фантазия. Эти существа реальны, они разумны, они обречены. Я это знаю.
Мы пляшем. Пляшем, несмотря на обреченность.
Появляется мой прадед и пляшет с нами. Он тоже реален. Нос у него орлиный, а не плоский, как у меня, на голове большой убор из перьев, мышцы под смуглой кожей напоминают канаты. Он поет, кричит, вопит.
К нам присоединяются и другие мои предки.
Мы едим оксигенаторы. Обнимаем поедателей. Мы все знаем, что такое быть дичью.
Облака издают музыку, ветер обретает текстуру, а солнечное тепло цвет.
Мы пляшем. Пляшем. Наши руки и ноги не знают усталости.
Солнце разрастается, заполняет собой все небо, и я уже не вижу поедателей, вокруг только мои предки за много веков, тысячи блестящих тел, тысячи орлиных носов, мы едим оксигенаторы, находим острые шипы и вонзаем себе в плоть, нежно пахнущая кровь течет и засыхает под лучами солнца, а мы пляшем и пляшем, прерия представляет собой море качающихся головных уборов, океан перьев, мы пляшем, сердце мое грохочет, колени расслабляются, солнечный огонь заливает меня, я пляшу и падаю, пляшу и падаю, падаю, падаю.
Тебя снова находят и привозят обратно. Делают холодный укол в руку, чтобы изгнать из крови кислородное опьянение, а потом впрыскивают что-то успокаивающее. Ты неподвижен и очень спокоен. Эллен целует тебя, ты гладишь ее нежную кожу, потом и остальные подходят поговорить с тобой, утешить тебя, но ты не слушаешь, потому что ищешь реальности. Это нелегкий поиск. Словно бы проваливаешься через множество люков в поисках той единственной комнаты, где пол не на петлях. Все, что происходит на этой планете, - твое лечение, говоришь ты себе, оно предназначено примирить озлобленного аборигена с завоеваниями белого человека; в действительности здесь никого не уничтожают. Ты отрицаешь это, проваливаешься и понимаешь, что это, должно быть, лечение твоих друзей; они несут бремя многовековой вины и прилетели сюда избавиться от него, а твоя задача - взять на себя их грехи и даровать прощение. Снова проваливаешься и понимаешь, что поедатели просто животные, они угрожают экологическому равновесию и должны быть уничтожены; их культура вымышлена тобой, это просто галлюцинация, возбужденная давними воспоминаниями. Пытаешься отвергнуть свои возражения против этой необходимости, но проваливаешься снова, сознавая, что никакой ликвидации нет, она существует лишь в твоем мозгу, возбужденном и расстроенном преступлением против твоих предков, приподнимаешься и садишься, хочешь принести извинения своим друзьям - ведь ты назвал убийцами этих ни в чем не повинных ученых, и проваливаешься...
Роберт СИЛВЕРБЕРГ

      ПОЛНОЧЬ ВО ДВОРЦЕ
В то утро министр иностранных дел империи Сан-Франциско не торопился вставать. Вечер накануне, начатый в банях, растянулся на всю ночь. Счет выпитому был потерян, да и курил он больше, чем следовало. Ну и вечерок выдался! А удовольствие ниже среднего. Запомнилась вспышка рассветного солнца, внезапная, как удар грома. Солнце поднималось над Оклендом на противоположном берегу залива. Тишину прорезал телефонный звонок. О, черт! Если постараться, можно, конечно, убедить себя, что это ему только снится. Телефон не унимался, безжалостно разрушая приятное оцепенение дремоты, и наконец разбудил министра. Все еще не открывая глаз, он потянулся к трубке и пробормотал севшим голосом: - Слушаю. Кристенсен. - Том, это Морти. Ты в порядке? Неужели спишь? Пора бы и встать. Так, помощник министра внешних сношений. Кристенсен уселся в постели, протер глаза, облизнул пересохшие губы. Комнату заливал солнечный свет. С порога комнаты за ним наблюдали кошки. Маленькая сиамская кошечка изящно провела лапкой по донышку блюдца и выжидательно посмотрела на хозяина. Зато пушистый и толстый персидский кот, казалось, ничему не удивлялся. - Том! - Ну не сплю я, не сплю. Что у вас там стряслось, Морти? - Ты уж извини, но откуда мне было знать, что в час дня... - В чем дело, Морти? - Звонили из Монтеррея. Их посол едет сюда. Ты должен встретиться с ней. Министру стоило немалых усилий сообразить, о чем идет речь. Когда тебе уже тридцать девять, ночные бдения не проходят без последствий. - Сам встречайся с ней, Морти. - Том, ты знаешь, я бы выручил тебя, но ей нужен именно ты. Вопрос, видимо, серьезный. - Что у них может быть серьезного? Контрабанда наркотиков или войну собрались нам объявить? - Подробностей я сам не знаю. Оттуда позвонили и передали, что мисс Сойер выезжает для переговоров с мистером Кристенсеном. Том, к наркотикам это вряд ли имеет отношение. Чтобы Монтеррей со своим десятком солдат угрожал нам? Чушь собачья! Разве что поставят под ружье всех заключенных из тюрьмы Салинаса. Голова у него шла кругом. - Ладно, давай сначала и немедленнее. Где ее искать? - В Беркли [пригород Сан-Франциско]. - Ты что спятил? - Она заявила, что в городе ноги ее не будет. Ей, видите ли, страшно здесь. - Ну да, мы отстреливаем иностранных дипломатов и пускаем их на жаркое. Она прекрасно знает, что ничего с ней не случится. - Послушай, я говорил с ней. Она твердит, что Сан-Франциско сумасшедший город, и дальше Беркли она шагу не сделает. - Сказал бы ты ей, пусть катится ко всем чертям! - Том, я серьезно. Кристенсен обреченно вздохнул. - Беркли. Дальше? - Отель "Клермонт" в половине пятого. - Впутали-таки меня в историю. Значит, я должен тащиться на другой берег залива, чтобы встретиться с послом какого-то занюханного Монтеррея Они, видно, забыли, что мы - империя, а они всего-навсего вшивая республика. Прикажете всякий раз переплывать залив, когда на том берегу появится очередной посланник и поманит нас пальцем? Завтра во Фриско закапризничает какой-нибудь прыщ на гладком месте, так мне на заднице к нему ползти через всю Калифорнийскую долину? Сколько можно измываться надо мной? - Том, успокойся. - Прости, Морти. Сегодня с утра я не в состоянии разводить дипломатические церемонии. - Позволь заметить, что сейчас далеко уже не утро. Том. Пойми ты меня, если бы я мог, то сам поехал бы к ней. - Оставим эти разговоры. Не хватало еще нам с тобой выяснять отношения. Узнай, когда отходит паром. - В половине четвертого. Машина заедет за тобой в три. Договорились? - Так и быть. За это время постарайся узнать что-нибудь об этом деле. Пусть твои ребята позвонят мне через час. Он покормил кошек, принял душ, побрился и проглотил таблетку. Приготовил себе кофе. В половине третьего позвонили из министерства. Никакой информации о целях визита посланницы из Монтеррея получить не удалось. Отношения между Сан-Франциско и Монтерреем на данном этапе носят дружественный характер. Мисс Сойер является членом сената и постоянно живет в Пасифик-Гроу, вот и все. "Проинформировали, называется", - со злостью подумал он. Он спустился вниз, чтобы подождать машину на улице. Стояли последние дни осени, ясные и прозрачные. Дожди еще не начинались, слой пыли покрывал дома и улицы. Министр жил на Фредерик-стрит в старинном особняке викторианского стиля, окруженном белоснежной колоннадой. Он постоял на ступенях, подставив ветру пылающее лицо. Мрачное раздражение не покидало его. Его машина - благородного вида "шевроле" с императорским гербом на дверцах - подкатила к дому без чего-то три. За рулем сидел вьетнамец, а может быть, таиландец. Кристенсен, не говоря ни слова, сел в машину, и они понеслись по безлюдным улицам со скоростью, которую могли позволить себе лишь водители правительственных автомобилей. Проехали Хэйт, развернулись на восток, миновали Оук. Позади остался императорский дворец, где в этот час ничто не нарушало послеобеденный монарший сон Нортона Седьмого. К причалу они подъехали со стороны Маркет-стрит. Обрубок моста Бэй Бридж загадочно поблескивал на фоне сияющего неба. Судно ожидало министра. В течение всего этого унылого и неспешного пути Кристенсен молчал. Поеживаясь от холода, он задумчиво разглядывал обрамлявшую залив гряду невысоких, округлых холмов, скудную растительность, иссушенную долгим знойным летом. Он думал о зигзагах судьбы, превратившей сносного архитектора в министра-недоучку, подвизающегося на ниве игрушечной политики. Какова держава, такова и политика. По выражению одного из первых правителей Сан-Франциско, эта империя принадлежит к числу государств, обреченных на распад с первого дня своего основания. Когда они причалили в Беркли, Кристенсен бросил рулевому: - Не ждите. Я позвоню, когда освобожусь. Еще одна правительственная машина везла его по вьющейся наверх дороге. Высоко на холме показалось здание отеля "Клермонт", построенное еще в прошлом веке и с величавым достоинством противостоявшее всем катаклизмам века нынешнего. Сейчас отель находился в запустении, это сразу бросилось ему в глаза. Окна верхних этажей вровень с макушками пальм были скрыты густыми зарослями плюща. Ухоженный когда-то парк превратился в самые настоящие джунгли. И несмотря на все это, грандиозная постройка, насчитывавшая сотни комнат и с десяток великолепных банкетных залов, сохранила свой поистине царственный вид. "Интересно, бывает ли здесь кто-нибудь теперь? - задумался Кристенсен. - В наше время людей ничем из дому не выманишь". На автостоянке перед входом в отель он увидел черную машину с эмблемой республики Монтеррей - изогнутое кипарисовое дерево и остренькая мордочка выдры. Водитель в форменной одежде стоял рядом. Его поза выражала ленивое безразличие. Кристенсен назвал себя. - Министр иностранных дел? - Да уж, не император Нортон Седьмой. - Пойдемте со мной. Она ждет вас в баре. Завидев его, мисс Сойер поднялась. Стройная темноволосая женщина лет тридцати с холодным, неуступчивым взглядом зеленых глаз. Поклонившись, он улыбнулся ей профессиональной, рассчитанно дружелюбной улыбкой. Она немедленно ответила ему тем же. Нельзя сказать, чтобы он испытывал особое удовольствие от этой встречи. - Сенатор Сойер? - обратился он к ней. - Я Том Кристенсен. - Рада познакомиться. Я только-только подъехала. Она повернулась вполоборота и взмахом руки показала на огромное окно-витрину, занимавшее всю стену позади стойки бара. - Чудесный вид! Сто лет не была в этих краях. Он вежливо кивнул. Они расположились поближе к окну. Отсюда можно было, уютно устроившись в кресле, рассматривать гористые дали Беркли, залив и разрушенные мосты, прежде соединявшие его берега, и все еще впечатляющие очертания Сан-Франциско. Он подозвал официанта, заказал напитки. - Надеюсь, вы удачно добрались сюда. - Можно сказать, что да. Правда, нас остановили в Сан-Хосе за превышение скорости, но все обошлось. Остановили специально, видят же, что машина правительственная. - Знаете, сейчас каждый норовит показать, какая он важная шишка. - Тем более, что в этом году отношения между Монтерреем и Сан-Хосе заметно ухудшились. Они так и напрашиваются на неприятности. - Ничего об этом не слышал. - Мы полагаем, что они хотят прибрать к рукам Санта-Крус, на что мы, разумеется, никогда не пойдем, поскольку Санта-Крус это наша буферная зона. Он спросил чересчур поспешно: - Вы приехали, чтобы заручиться нашей поддержкой в случае конфликта с Сан-Хосе? Она подняла на него удивленный взгляд. - Вы по всей видимости очень спешите, мистер Кристенсен? - Нет, что вы. - Вы так торопитесь, словно у вас мало времени. Мы еще не подошли к сути дела, и пока ведем обычную светскую беседу за коктейлем, как подобает дипломатам. - Я слушаю вас. - Если я и начала с рассказа о том, что произошло с нами в дороге, то лишь потому что вы сами спросили меня об этом. Попутно я сообщила вам о наших политических новостях, не ожидая, что вы так резко перебьете меня. - Я перебил вас? - Мне так показалось во всяком случае, - чуть раздраженно заметила она. Кристенсен отпил приличный глоток виски с содовой и внимательно посмотрел ей в лицо. Мисс Сойер невозмутимо выдержала его взгляд. Спокойная, предельно собранная, в меру заинтересованная и готовая к жесткому отпору. Некоторое время они молчали. Он подавил в себе приступ бешенства, подождал, пока рассеется багровая пелена перед глазами, и сказал, как ни в чем не бывало: - Простите, если мой тон был слишком резок. Сегодня ночью я спал только четыре часа и не предполагал, что у меня состоится встреча с послом Монтеррея. - Я понимаю ваше состояние. - Пожалуй, стоит еще немного выпить и забыть об этом. Он подвинул пустой стакан возникшему перед ним официанту. - Заказать вам еще? - Да, прошу вас. - И уже официальным тоном она добавила: - Надеюсь, здоровье императора в порядке? - Более или менее. Последние годы он чувствует себя не лучшим образом, но пока держится. А как здоровье президента Монтеррея? - Прекрасно. На этой неделе устраивал охоту на диких кабанов. - Интересная, должно быть, жизнь у президента. Мне всегда нравился Монтеррей. У вас намного спокойнее и тише, чем в Сан-Франциско. - А я завидую вашему городу, в котором жизнь бьет ключом. - Это точно. Грабежи, насилия, массовые волнения, поджоги, расовые беспорядки... - Не нужно так, - мягко прервала она его. Он и без того понимал, что его заносит. В висках пульсировала боль. Он с трудом взял себя в руки. - Я говорю слишком громко? - Вы едва на ногах держитесь от усталости. У меня есть предложение: давайте перенесем деловую часть беседы на завтра. Мой вопрос не горит. А сегодня пообедаем вместе, и никакой политики. Можно заказать здесь номера, а утром... - Нет, - остановил ее Кристенсен. - Нервишки расшатались, вот и все. Я постараюсь не давать воли настроению. Мне не хотелось бы ждать до завтра. Давайте поступим так: вы конспективно излагаете суть проблемы. Но сейчас. Если мне это покажется слишком сложным, обещаю вам, что мы отложим обсуждение до завтра. Хорошо? - Согласна. Она отставила бокал и задумалась, словно приводя мысли в порядок. - Республика Монтеррей поддерживает тесные связи со свободным государством Мендочино. Если я не ошибаюсь, вы разорвали отношения с этой страной. - Да, и повод не очень серьезный - рыболовный спор. - Не имеет значения. Главное, что у вас нет прямых контактов, правильно? Следовательно, то, что я хочу сказать, будет для вас новостью. Наши представители в Мендочино сообщают, что вскоре ожидается нападение на Сан-Франциско. - Кто собирается нападать на нас? - Королевство Уикка. - На метлах они что ли прилетят из Орегона? - Вы зря смеетесь. - Если этот мир еще не встал с ног на голову, то королевство Уикка вместе с другими неоязыческими государствами придерживается ненасильственной политики. Пусть возделывают землю, пусть пляшут вокруг майского дерева, наконец, бормочут языческие заклинания и шаманят. Ну и что из этого? Вы хотите убедить меня, что горстка жалких кликуш и свихнувшихся монахов пойдет войной на империю? - Я не говорила о войне. Речь идет о нападении. - Не вижу большой разницы. - Верховный вождь королевства провозгласил Сан-Франциско священным городом и призвал подданных королевства отправиться в поход, чтобы возвести здесь, у вас, в парке Гоулден-Гэйт, свой Стоунхендж. Поход приурочен к дню зимнего солнцестояния. Теперь судите сами. В долине Вильямет сейчас почти четверть миллиона язычников. Половина из них, а то и больше, стронутся с места. Наши люди в Мендочино сообщают, что в местах обитания язычников появились первые признаки миграции. Тысячи уикканцев движутся по горным дорогам от Маунт-Шаста до Юкья. До намеченного дня остается семь недель. Да, язычники проповедуют не насилие, но имейте в виду: к концу месяца их палатки заполонят улицы Сан-Франциско. Вдобавок ко всем своим проблемам вы получите сто пятьдесят тысяч кочевников. - О, Господи! - вырвалось у него. - У вас хватит запасов, чтобы прокормить эту ораву? Как вы разместите их? Есть ли у вас уверенность в том, что жители Сан-Франциско встретят их с распростертыми объятиями? По-вашему, это будет объяснение в любви? - По-моему, будет резня. - Имений. Уикканцы может быть и не настроены воевать, но не обманывайтесь на их счет: они мастерски владеют приемами самообороны. Если эта лавина обрушится на вашу землю, кровопролития не избежать. И попомните мое слово: жертвы будут не только со стороны язычников. Она права. Раздоры, полный хаос и наконец кровавая баня - вот, что ждет их. Веселенького вам Рождества, господа! Он потер лоб. Голова раскалывалась от боли. Он посмотрел в окно. Огни далекого города светились в надвигающихся сумерках. Ощущение безысходности пронзило его. Он заказал еще по коктейлю и с расстановкой произнес: - Им не дадут войти в город. Мы закроем границы империи, наши войска погонят язычников уже от Санта-Розы, если они дойдут туда. Пусть возводят свое капище в Сакраменто, или где угодно. Он помолчал, затем продолжил: - Империя обладает достаточной военной мощью, чтобы отразить вылазку королевства Уикка, но мне кажется, лучше придать этому вид регионального конфликта. Мы соберем войска наших союзников в районе Петалумы или Палоальто. От государства Сан-Хосе ожидать поддержки не приходится. Монтеррей тоже не представляет собой... - Мы готовы оказать вам помощь. - Какого рода? - Мы не хотели бы вступать в открытый военный конфликт. В то же время, располагая союзниками по всей территории от Салинаса до Пасо-Роблес, мы могли бы набрать тысяч пять в общей сложности. Вас это устроит? - Нас это устроит, - отозвался Кристенсен. - Не думаю, что дело дойдет до вооруженного столкновения. Они откажутся от похода на Сан-Франциско, если войска займут позиции на границах империи. Придется им перетолковать свое пророчество на новый лад и поискать себе другое место для священнодействий. - Согласен. В ваших словах есть логика. Он потянулся к ней через стол и спросил: - А для чего Монтеррею предлагать нам свою поддержку? - У нас свои счеты с Сан-Хосе. Если мы заключаем военный союз с империей, правительство Сан-Хосе поостережется выступать за аннексию Сан-Крус, ибо этот откровенно враждебный нам жест повлечет за собой осложнение отношений с империей Сан-Франциско. Они на это не пойдут. Хорошо, что она не плетет свои кружева, а раскрывает карты без церемоний, как есть. Без затей, но действует. Qui pro quo [букв. "одно вместо другого" (лат.)]: мы помогаем вам сдерживать языческие орды, а вы образуете силовой противовес для наших соперников, и обеим сторонам удается избежать кровопролития, балансируя на грани конфликта. Черт бы пробрал эти карликовые государства с их смехотворным суверенитетом и нескончаемыми войнами этих захолустных политиков и их альянсы на один день! Игры в политику? Как бы не так. Ужаснее всего, что весь этот абсурд самая реальная из реальностей. Прежний мир лежит в руинах, возврата к нему нет. Вот она идея Weltpolitik [глобальная политика (нем.)] в миниатюре. Правда, здесь, в Северной Калифорнии, все же спокойнее, чем на юге, где Лос-Анджелес беззастенчиво прибирает к рукам все новые территории, а Пасадена, как говорят, получила доступ к ядерному оружию. При таком развитии событий империя постоянно должна быть настороже. - О вашем предложении я должен сообщить министру обороны. Необходимо также одобрение императора. Но должен сразу сказать, что ваши доводы меня убедили. - Благодарю вас. - Я признателен вам за то, что вы не побоялись отправиться в далекий путь на север и сообщили нам эти сведения. - Ну здесь наши интересы совпадают, - просто ответила она. Он вдруг поймал себя на том, что не может оторвать глаз от ее лица. Резко очерченные скулы, прихотливый изгиб бровей. Да, в политике она не новичок, размышлял Кристенсен. Теперь, когда деловая часть их беседы завершилась, он позволил себе посмотреть на нее оценивающим взглядом. Она бесспорно привлекательна. Его усталости как не бывало. Интересно, удастся ли совместить политику с любовным приключением? Конечно, сегодня никто не претендует на уровень большой дипломатии, и ему самому далеко до Меттерниха или, скажем, Талейрана. Среди дипломатов не принято смешивать одно с другим. Хорош был бы Киссинджер, склоняющий Индиру Ганди к любовной связи. Но сегодня иные времена, иные нравы, а значит... Нет, сказал он себе. Нет. Выбросить из головы саму мысль об этом! Пусть посреди всеобщего убожества и он, и она - лишь дети, играющие во взрослые игры, но в каждой профессии есть свой кодекс чести. Не стоит низводить официальные переговоры до заурядной интрижки. Итак, приказал он себе, сегодня ты проведешь ночь в собственной постели и проведешь эту ночь один. А ей он сказал: - Давайте пообедаем вместе, а потом я вернусь в город. Она согласилась. Он давно не был в Беркли и не знал, где теперь кормят сносно, и потому они решили пообедать в этом же ресторане. Сегодня они были здесь единственными посетителями. Троица официантов обслуживала их с такой помпой, словно здесь сроду не бывало клиентов важнее. Обед оказался вполне приличным: моллюски, гребешки и прочая морская живность. Жареные акульи плавники, бутылка великолепного вина. Пусть этому миру суждено провалиться в тартарары, но здесь, по обе стороны залива Ист-Бэй, пока еще можно хороша поесть. С распадом общественных и политических структур прекратилось промышленное загрязнение акватории. Дары моря больше не вывозились в другие страны, а большей частью перепадали жителям побережья. Да и о каком экспорте можно говорить, если Сан-Франциско и Лос-Анджелес разделяют одиннадцать таможенных барьеров и укрепленные границы одиннадцати суверенных государств? Беседа за их столиком приняла легкий, необязывающий характер, обычная светская болтовня: сплетни о том, что происходит на отдаленных территориях, слухи об отделении от Нового Орлеана общины Вуду [народные верования, первоначально распространенные среди коренного населения Гаити, конгломерат элементов католицизма и африканских религиозных культов; традиционно связываются с вампиризмом, а также с представлениями о "зомби" - живых мертвецах], о набегах индейцев племени Сиу в штате Вайоминг, о том, что в штате, прежде носившем название Кентукки, вспыхнуло восстание против сухого закона, а на Великих Равнинах вновь появилось чуть ли не миллионное поголовье диких бизонов. Он рассказал ей все, что знал о племени Самоубийц, контролировавших территорию от Сан-Диего до Тихуаны, о Его Величестве Барнуме-и-Бэйли Третьем, который правит в Северной Флориде со своим двором из бывших цирковых клоунов. Она с улыбкой произнесла: - Чем плохи клоуны при дворе, если вся наша жизнь - цирковое представление? - Скорее, зоопарк, - ответил он и, подозвав официанта, заказал еще вина. Он не задал ей ни одного вопроса о положении в Монтеррее, и она тактично обходила внутренние дела империи Сан-Франциско. Его переполняло несравненное чувство какой-то шальной легкости. Если он и был пьян, то лишь слегка. Как неприлично с ее стороны звучали бы сейчас вопросы о подавлении восстания в Саусалито или об интригах сепаратистов Уолнат-Крик. Нет, даже не просто неприлично, такие разговоры повредили бы пищеварению. Около половины девятого он сказал: - Надеюсь, вы не собираетесь отправляться в дорогу на ночь глядя? - Разумеется, нет. В лучшем случае, если нас не задержат по дороге, ехать туда часов пять. И потом вы сами знаете этот маршрут: ночью он может соблазнить только человека, решившего свести счеты с жизнью. Придется мне переночевать в отеле. - Вот и хорошо. Позвольте мне записать ваши расходы на счет империи. - В этом нет необходимости. - Поверьте, в отеле "Клермонт" всегда рады оказать услугу правительству Сан-Франциско и его гостям. Мисс Сойер пожала плечами. - Ну, хорошо. Вы приедете в Монтеррей, и мы будем квиты. - Идет. Внезапно ее поведение изменилось. Она заерзала на стуле, смущенно поигрывая серебряной вилкой. Он понял, что им предстоит новый и очень важный разговор. Вот оно что! Она хочет, чтобы он провел с ней ночь. В какую-то долю секунды перед ним промелькнули все плюсы и минусы подобного шага. Плюсов было несоизмеримо больше. Он уже приготовил ответ, когда она произнесла: - Том, могу я попросить вас о чем-то? Начало сбило его с толку. Что бы там ни было у нее на уме, это явно не то, о чем он подумал. - Буду рад помочь вам. - Мне очень хочется попасть на прием к императору. - Что-о-о? - То есть не на официальный прием. Я понимаю, что вопросы политики император обсуждает со своими ближайшими советниками. Мне бы только взглянуть на него. Она слегка покраснела. - Вы, наверное, думаете, что я окончательная идиотка. Поверьте, это моя давняя мечта. Еще девочкой я представляла себе, как побываю в Сан-Франциско, пройдусь по залам дворца и, возможно, мне посчастливится поцеловать императорский перстень. О, Том, я так хочу увидеть императора! Он был потрясен. Такая наивность под маской уверенной в себе деловой женщины. Он не знал, что ей ответить. - Не удивляйтесь моей просьбе, - продолжала она. - Вы не представляете себе, что такое прожить всю жизнь в провинциальном городке. Мы привыкли громко называть себя республикой. Смешно сказать, республика! Вот, например, я - дипломат, сенатор, я же нигде не бывала. Ну, два-три раза ребенком меня возили в Сан-Франциско, потом еще ездила в Сан-Хосе. Моей матери посчастливилось совершить поездку в Лос-Анджелес, а мне, увы, не повезло. Когда я вернусь домой, я хочу рассказать всем, что сам император удостоил меня аудиенции. Она оживилась, глаза ее заблестели. - Ну перестаньте же так удивленно смотреть на меня! Вы думали, я холодная и расчетливая, а перед вами - обычная деревенская дурочка. А вы неплохо держитесь, почти не показываете, как вам все это смешно. Вы сможете завтра добиться для меня приема? - Насколько я понимаю, не далее как сегодня утром вы побоялись ехать в Сан-Франциско. Она слегка смутилась. - Дипломатическая хитрость. Мне пришлось прибегнуть к ней, чтобы вытащить вас сюда. Кроме того, не скрою, мне хотелось заставить вас отнестись к моему приезду со всей серьезностью и, может быть, даже немного подзавести вас. Не судите меня строго. Том. Мне наговорили, что вы неуступчивый и тяжелый человек, что с вами невозможно вести дела, если сразу не покажешь характер. Но это неправда, вы совсем не такой. Том, я хочу завтра попасть во дворец. А скажите, император теперь устраивает приемы? - В каком-то смысле, да. Думаю, я смогу уладить это дело. - О! Мне просто не верится. - Жить до завтра вовсе не обязательно. - Вы все-таки смеетесь надо мной. - Нисколько. Вы забываете, что Сан-Франциско необычный город. Наш император проводит время престранным образом и подает пример всем нам. Сейчас я позвоню во дворец и узнаю, успеем ли мы попасть туда еще сегодня. - Боюсь, вы будете разочарованы. - В каком смысле? - Как вам сказать, вы ожидаете увидеть пышные придворные церемонии, необычный ритуал. Ничего такого не будет. От души советую вам не ездить во дворец. Не разрушайте красивую сказку, созданную вашим воображением. Послушайтесь моего совета. Если вы настаиваете, я помогу вам, но, между нами говоря, это не лучшая идея. - Но почему вы против? - Я не могу вам объяснить. - Можете говорить все, что вам заблагорассудится. Я все равно отправлюсь во дворец. Он вышел из зала и направился к телефону, зная, что ничего хорошего из этого не выйдет. Названивать ему пришлось минут пятнадцать: телефон в тот вечер плохо работал. Все оказалось очень просто, и вернувшись за столик, он сказал: - Ровно через час к пристани подойдет катер, а в Сан-Франциско нас будет ждать машина. В полночь вы увидите императора. Повторяю, вы совершаете большую ошибку. Император стар и немощен, а в последнее время он особенно сдал. Держу пари, если вы будете честны, то потом сами же согласитесь со мной, что это зрелище не доставляет удовольствия. - Сейчас это неважно. Я приехала сюда только для того, чтобы встретиться с императором. Пожалуйста, не отговаривайте меня. - Как хотите. Выпьем еще? - Может быть, лучше покурим? Как вы смотрите на это? Она вынула изящный, украшенный эмалью, портсигар. - Лучшие сорта из тех, что выращивают в графстве Гумбольдт. Дар независимого графства. Он с улыбкой кивнул и взял сигарету. Марихуана. Какая тонкая работа! Великолепная бумага с золотой монограммой и даже фильтр. "Всему пришел конец, - думал он, - развалился на части мир, а технология производства марихуаны на небывалом за всю историю человечества уровне". Он щелкнул зажигалкой, глубоко затянулся и протянул сигарету своей визави. Наркотик подействовал мгновенно. Его поразило новое, яркое, точно вспышка молнии, ощущение, рассеявшее дурман алкоголя и усталости. От слабости, от головной боли не осталось и следа. Неожиданная радость вошла в душу, и было так легко, как если бы они не шли из отеля, а выплывали по воздуху. Шоферы ожидали их на стоянке. Свою машину Кристенсен отпустил, и они подъехали к причалу в правительственном автомобиле республики Монтеррей. Катер из Сан-Франциско запаздывал. Минут двадцать они провели на воздухе, вглядываясь в далекие огни Сан-Франциско и поеживаясь от холода. Одеты они были не для вечерней прогулки. Ему захотелось обнять женщину, привлечь ее к себе, но он подавил в себе это желание. Между ними лежала дистанция, которую он еще не был готов преодолеть. "Дьявольщина! - чертыхнулся он про себя. - Я до сих пор не знаю ее имени". Они сошли на берег в Сан-Франциско около одиннадцати часов вечера. Машина ждала их. Завидев министра и его гостью, шофер засуетился и поспешил им навстречу. Нелепый в своем рвении, угодливый субъект, явно польщенный оказанной ему честью развозить больших "шишек" посреди ночи. Когда он отсалютовал им, Кристенсен заметил, что красный с золотом мундир императорского драгунского полка, в который был одет водитель, протерт на одном локте. Автомобиль с шипением и скрежетом полз по Маркет-стрит, затем повернул на север города в дворцовый квартал. Мисс Сойер смотрела широко открытыми глазами на облезлые многоэтажки по сторонам дороги, словно то были древние соборы. Она задохнулась от восторга, когда они въехали на территорию Гражданского центра. Окружающее великолепие потрясло ее: громада Симфонического холла, запущенного и разрушающегося, знаменитый Музей современного искусства, гигантский купол муниципалитета и наконец сверкающее многоцветьем огней, исполненное устрашающего величия здание императорского дворца. Прежде в этом особняке со множеством колонн помещался Мемориальный оперный театр. Кристенсен поднимался по дворцовой лестнице, поддерживая под руку официального представителя республики Монтеррей. Центральный вход вывел их в коридор, где уже теснились министры, дипломаты, иностранные гости. - Боже, какая прелесть! - прошептала мисс Сойер. Кланяясь, приветливо кивая и раздавая улыбки, Кристенсен успевал показывать своей спутнице самых известных в государстве лиц: министр обороны, министр финансов, министр по делам провинций, верховный судья, министр транспорта. Ровно в полночь под звуки марша распахнулись двери тронного зала, и Кристенсен вновь предложил руку своей даме. Вместе с другими приглашенными они вошли в зал по длинному переходу и поднялись на возвышение, где в ярком свете ламп сиял фальшивым бриллиантовым блеском императорский трон. Мисс Сойер, казалось, утратила дар речи. Она знаком показала ему на шесть внушительных портретов, украшавших стены зала. - Первые шесть правителей империи, - шепотом сказал Кристенсен. - А вот и седьмой. У нее вырвался возглас изумления. Или то был возглас ужаса и брезгливости? Император был при всех своих регалиях. Плечи его окутывала пурпурная мантия, из-под которой виднелся изумрудно-зеленый камзол, отделанный мехом горностая. Довершала наряд массивная золотая цепь на груди. Трясущегося монарха, который едва переставлял ноги, поддерживали с обеих сторон, а вернее, тащили под руки придворный камергер Майк Шифф и парламентский пристав Терри Коулман. Замыкали процессию двое юных пажей, китаец и негритенок. Они держали скипетр, державу и грандиозных размеров корону. Пальцы мисс Сойер стиснули локоть Кристенсена. Он почувствовал, как она затаила дыхание в ту минуту, когда его величество, которого придворные пытались усадить на трон, выскользнув из их цепких объятий, едва не распластался на полу. Наконец императора водрузили на место, на голову ему нахлобучили корону. Скрюченные, дрожащие пальцы старика с трудом удерживали скипетр. - Его императорское величество Нортон Седьмой! - торжественно провозгласил камергер. Император довольно хихикнул. - Пойдемте, - шепнул Кристенсен, подталкивая ее вперед. Старик был в ужасном состоянии. Кристенсен не видел его несколько недель. Фигура на троне больше всего напоминала мумию, извлеченную из склепа. Пустые глаза на землистом лице ничего не выражали, челюсть отвисла, бусинка слюны блестела в уголке губ. Мисс Сойер отступила назад. Напрягшись, словно натянутая струна, она не могла заставить себя приблизиться к трону, но Кристенсен безжалостно тянул ее за собой. Он позволил ей остановиться, лишь когда от немощного императора их отделял какой-нибудь десяток шагов. От старика исходил сладковатый, тошнотворный запах. - Что я должна делать? - в панике спросила она. - Когда я назову ваше имя, подойдите К нему, сделайте реверанс, если умеете, затем отойдите назад. Все. Она кивнула. - Ваше величество, - громко произнес Кристенсен, - полномочный посол республики Монтеррей, сенатор Сойер свидетельствует вам свое почтение. Сдерживая дрожь, она шагнула вперед, присела в реверансе и повернулась, чтобы отойти, но тут голова у нее закружилась, и она слегка покачнулась. Кристенсен мгновенно оказался рядом и, поддерживая потрясенную мисс Сойер, помог ей сойти с возвышения. Император снова издал бессмысленный смешок, напоминавший кудахтанье. - Давно он в таком состоянии? - спросила она. - Два или три года, а может и больше. Полном маразме. Естественные отправления совершает под себя. Думаю, вы успели это заметить. Мне очень жаль, но я предупреждал вас. Я же говорил, что вам лучше не настаивать на своем, так что извините, мисс... мисс... я не знаю вашего имени. - Элейн. - Давайте уйдем отсюда, Элейн. Хорошо? - Да, да, конечно. Она вся еще дрожала. Он повел ее к боковому выходу. Когда они покидали зал, на помост для трона вышли двое придворных - один с гитарой, другой с жонглерскими палочками. В тишине прозвучал резкий, скрежещущий смех императора. Прием во дворце затянется на всю ночь, ибо Нортон Седьмой был одним из любимых развлечений всего Сан-Франциско. - Вот вы и посмотрели на императора. - Но как же империя продолжает существовать, если ею правит безумец? - Ничего страшного. Обходимся без его мудрых указаний. Римляне жили при Калигуле, а того не сравнить с нашим. Вы расскажете об увиденном в Монтеррее? - Нет, пожалуй. У нас очень сильна вера в могущество империи. Зачем подрывать ее? - Правильно, - похвалил ее Кристенсен. Они вышли на улицу. Дул холодный ночной ветер. - Я провожу вас до причала, а потом поеду домой, - сказал он. - А где вы живете? - Возле парка Гоулден-Гэйт. Она посмотрела ему в глаза и облизнула губы, как девчонка. - Знаете, я не хочу переправляться через залив в такой час, да еще одна. Удобно ли мне будет переночевать у вас? Он уверил ее, что это очень удобно, и они сели в машину. Через двадцать минут они были у него. Оба молчали. Кристенсен понимал, о чем она думает. Мысли ее занимал выживший из ума правитель империи, пускавший слюни и глупо хихикавший в торжественно убранном тронном зале. И это великий Нортон Седьмой, под властью которого находятся все земли от Сан-Рафаэл до Сан-Матео и от Халф-Мун-Бэй до Уолнат-Крик. Вот они нравы империи Сан-Франциско в эти закатные дни западной цивилизации. Кристенсен отпустил шофера, и они поднялись к нему в квартиру. Вечно голодные коты встречали его на пороге. - Какая уютная квартирка! - сказала она. - Три комнаты, ванная, холодная и горячая вода. Неплохо для обыкновенного министра иностранных дел. У многих из наших нет даже этого. Они занимают комнаты во дворце. Но лучше все-таки жить отдельно. Он открыл дверь на веранду. Теперь, когда его окутывало домашнее тепло, ночь уже не казалась такой холодной. Вспомнилась новость о королевстве Уикка. Где-то в далеком, цветущем Орегоне сейчас соберутся в путь сто пятьдесят тысяч мирных идолопоклонников. Эта лавина скоро обрушится на Сан-Франциско, чтобы отпраздновать здесь поворот солнца к лету. Неприятная неожиданность. Завтра, когда все проспятся после ночных развлечений, придется собирать заседание Кабинета и немедленно начинать действовать. Не исключено, что именно ему предстоит мотаться по окраинам империи, а то и подальше, обещаниями и посулами скреплять региональный союз, направленный против язычников. Никуда не денешься. Такая у него работа. Кому-то надо заниматься этим. Его рука легла на стройную талию посланницы Монтеррея. - Бедный, бедный император, - тихо произнесла она. - Все мы бедные, - ответил он. Он взглянул на восток. Скоро взойдет солнце. Рассвет занимался над страной, которая раньше называлась Соединенные Штаты Америки, а сегодня была искромсана на тысячи карликовых, крохотных государств, обезумевших от войн и взаимных притязаний. Господи ты. Боже мой! Великое герцогство Чикагское, Священная конфедерация Северной и Южной Каролины, три нью-йоркских королевства! Одна империя Сан-Франциско чего стоит. Впрочем, что толку думать об этом? Поздно, слишком поздно хватились. Теперь уже не изменить ничего. Карты розданы, остается играть в ту игру, которую тебе навязали. Единственное, что в твоих силах, это показать высокий класс игры. И еще ты можешь защитить от надвигающейся тьмы маленький островок человеческого тепла. - Я рад, что вы поехали со мной, - сказал он, обнимая ее и нежно прижимаясь губами к ее губам. - Пойдемте в комнату.

Роберт СИЛВЕРБЕРГ
ПОСЛЕ ТОГО, КАК НЕ НУЖНЫ НАМ СТАЛИ МИФЫ
В те годы мы вызывали на какое-то время из прошлого великие исторические личности минувших эпох - чтобы выяснить, что же они представляли из себя в действительности. Дело это было в середине тринадцатого тысячелетия - где-то между 12400 и 1245О годами. Мы вызывали из прошлого Юлия Цезаря и Антония, в заодно и Клеопатру. Мы поместили в одну и ту же комнату Фрейда, Маркса и Ленина и предоставили им возможность беседовать друг с другом. Мы вызвали Уинстона Черчилля, который немало нас разочаровал (ибо говорил он маловразумительно и слишком много пил), и Наполеона Бонапарта, который в самом деле оказался исполнен подлинного величия. Для удовлетворения своего неуемного любопытства мы прочесали десять тысячелетий истории человечества. Но через какие-то полстолетия нам наскучила и эта наша забава. Нас вообще очень быстро одолевала скука, тогда, в середине тринадцатого тысячелетия. Вот поэтому-то мы и начали вызывать из далекого прошлого мифические и легендарные личности, богов и героев. Это показалось нам более романтичным, недаром и сама эпоха, в которой мы жили, была одной из самых романтичных в земной истории. Как раз тогда была моя очередь служить в качестве Хранителя Дворца Человека и именно тогда и сооружена была необходимая для осуществления вышеупомянутой задачи машина. Вот почему я стал непосредственным свидетелем того, как это все происходило, с самого начала. А заведовал всем этим Леор-Конструктор. Это он строил машины, которые вызывали из прошлого реально живших некогда людей, и поэтому теперь, хотя стоявшая перед ним задача была несколько иной, решение ее, учитывая его подробности, оказалось вполне ему под силу. В данном случае ему просто приходилось наполнять память машины исходными данными несколько иного свойства, основную роль здесь играл анализ архетипов и потоков массового сознания, но по сути своей процесс реконструкции был почти аналогичным. У меня никогда не возникало даже малейшего сомнения в успехе задуманного предприятия. У новой машины Леора были хрустальные грани и серебряные поверхности. Двенадцатиугольную крышку венчал инкрустированный в нее гигантский изумруд. Сама машина возвышалась на стойках из сверкающей платины. Эта чисто декоративная отделка, - признался мне Леор. - Я мог бы соорудить простой черный ящик. Но нынче грубый примитивизм не в моде. Машина занимала все пространство Павильона Надежды в северном притворе Дворца Человека. Она скрыла от глаз посетителей великолепную мозаику его пола, что в какой-то мере компенсировалось восхитительными отражениями ее роскошного убранства от зеркальных поверхностей выставочных стендов, расположенных с нею по соседству. Где-то около 12570 года Леор заявил, что он готов привести свою машину в действие. Для такого случая мы устроили наиболее благоприятную погоду, для чего произвели такую настройку атмосферы, что западные ветра чуть-чуть отклонились в сторону, и унесли все тучи далеко к югу. Мы также запустили в ночное небо новые луны, чтобы они в темное время суток демонстрировали нам удивительные по своей красоте и изысканности пляски, когда они то и дело сочетались в небе таким образом, что на его фоне выписывалось имя Леора. Зрители собрались со всех уголков Земли, их были многие тысячи, они разбили весело шуршащий на ветру целый палаточный город на огромной площади, которая простиралась перед ступенями, что вели во Дворец Человека. Предстоящее событие вызвало неописуемый фурор среди населения Земли, особая приподнятость подчеркивалась еще и чистейшей голубизной воздуха, которая, казалось, чуть ли не хрустела от напряжения, что охватило всех присутствовавших. Леор совершил последние приготовления. Целый синклит литературных советников обсуждал с ним порядок воспроизведения богов и героев, и ознаменовалось это даже небольшой дружеской потасовкой. Для первых демонстраций мы избрали дневное время суток и для пущего эффекта подцветили небо слабым пурпуром. Большинство из нас преобразилось в самые юные свои тела, хотя были и такие, что утверждали, что предпочитают выглядеть достаточно зрелыми перед всеми этими легендарными личностями, что обитали на заре человеческой эры. - Я могу начать в любое, какое вы только пожелаете, время... - заверил нас Леор. Поначалу, естественно, были произнесены речи. Председатель Пенг сделал, уже ставшее для него обычным, веселое вступление, Прокуратор Плутона, который как раз в это время нанес визит на Землю, поздравил Леора с неистощимостью его изобретательской мысли. Нистим, в то время отбывавший то ли третий, то ли четвертый срок подряд в должности Главного Психотехнолога, стал призывать присутствующих взойти на более высокий уровень духовного бытия. Затем Главный Церемониймейстер указал на меня. Нет, возразил я, отрицательно покачав головой, оратор из меня никудышный. Мне в ответ сказали, что это моя обязанность в качестве Хранителя Дворца Человека разъяснять собравшимся, как дальше будет разворачиваться предполагаемое действо. С большой неохотой я вышел вперед. - Бот-вот вы все увидите, - произнес я, тщательно подбирая слова, - как станут реальностью извечные мечты человечества. Среди нас будут шествовать те, что когда-то являлись надеждами прошлых эпох, а вместе с ними, как я считаю, и кошмары прошлого. Мы предлагаем вам взглянуть на созданные коллективным воображением наших древних предков личности, с помощью которых они пытались привнести упорядоченность во вселенную, нарождавшуюся из первозданного хаоса. Эти боги, эти герои своим появлением подытоживали сознание причинно-следственных связей в структуре сознания людей и служили в качестве организующих сил, вокруг которых получили возможность выкристаллизоваться древние культуры. Все это очень для нас непривычно и поэтому, естественно, станет для нас чрезвычайно интересным. Благодарю за внимание. Леору подали знак начинать. - Я должен внести ясность вот по какому вопросу, - сказал он. - Некоторые из существ, которых вы вскоре увидите, являются чисто воображаемыми, порожденными фантазией поэтов различных племен и народов, и во многих чертах, как об этом только что упомянул мой друг, сходными друг с другом. Многие же из них были воссозданы коллективным воображением живших уже после них людей, взявших за основу реальные человеческие существа, которые когда-то прожили свою земную жизнь как простые смертные и которые впоследствии были трансформированы посредством наделения их сверхчеловеческими способностями и возведены в пантеон почитаемых божеств. До тех пор, пока они сами не появятся среди нас, мы не будем знать, к какой из двух вышеупомянутых категорий принадлежит та или иная мифическая личность, однако я могу подсказать вам, как выяснить их происхождение даже при самом беглом взгляде. У тех из них, кто были обычными людьми до того, как стали персонажами легенд и мифов, будет наличествовать хотя и слабая, но вполне различимая аура, некоторая дымка, некая темнота в воздухе вокруг их тела. Это остаточный след их неотъемлемой человеческой природы, которой ни один мифотворец не мог уничтожить до конца. Вот главное, что мне удалось выяснить в результате своих предварительных исследований. Теперь я готов полностью. Леор исчез во внутренностях своей машины. В воздухе чисто звенела одна-единственная нота, высокая и ровная. Неожиданно на сцене, выходящей к площади, возник совершенно голый мужчина, он часто-часто моргал и нервно озирался вокруг. Откуда-то из чрева машины раздался голос Леора. - Это Адам, самый первый из всех людей. Вот так вернулись в нашу повседневность боги и герои в тот памятный чудесный день в середине тринадцатого тысячелетия, и весь мир с радостью и восхищением взирал на это. Адам пересек всю сцену и обратился к Председателю Пенгу, который незамедлительно и торжественно поприветствовал его и пояснил, что здесь происходит. Ладони Адама прикрывали нижнюю часть туловища в области паха. - Почему я голый? - спросил Адам. - Ведь это же грешно представать обнаженным. В ответ я ему сказал, что обнаженным он был и в тот самый первый момент, когда явился на свет, и что мы таким образом выказываем ему свое признание его подлинности, вызвав в таком виде в наш мир. - Но ведь я отведал яблоко, - произнес Адам. - Почему вы вызвали меня к этой новой жизни с глубоко осознаваемым чувством стыда и ничего не дали мне такого, чем я мог бы прикрыть свою срамоту? Разве это согласуется с вашими намерениями? Если уж вам так захотелось узреть обнаженного Адама, то почему не призвали сюда того Адама, который еще не вкусил яблока? Но вы... Его ход рассуждений оборвал голос Леора: - А вот Ева, общая для нас всех мать. На сцену перед площадью вышла Ева, тоже обнаженная, хотя ее длинные шелковистые волосы и прикрывали выпуклые контуры груди. Нисколько не стыдясь своей наготы, она улыбнулась и протянула руку Адаму, который бросился ей навстречу, умоляюще крича: - Прикрой себя! Прикрой себя! Обведя взором тысячи зрителей, Ева рассудительно произнесла: - Почему я должна это сделать, Адам? Все люди вокруг обнажены тоже, и мы, должно быть, снова находимся в Раю. - Здесь не Рай, - сказал Адам, а мир наших прапрапрапраправнуков. - Мне нравится этот мир, - сказала Ева. - Успокойся. Леор объявил прибытие Козлоногого Пана. К этому времени мы все обнаружили, что и Адам, и Ева окружены темной аурой - свидетельством неотъемлемости их человеческой природы. Меня это даже удивило, поскольку я весьма сомневался в том, были ли когда-нибудь на самом деле Первый Мужчина и Первая Женщина, и полагал, что все, что их касалось, обросло впоследствии легендами; тем не менее, я считал, что возникновение подобных легенд символически отражает в народном сознании концепцию эволюции человека. А вот теперь выяснилось, что у Пана, этого получеловека-получудовища, тоже оказалась точно такая же аура. Неужели в реальном мире могло обитать когда-то подобное существо? Тогда я не в состоянии был уразуметь этого. Но впоследствии, по зрелом размышлении, я пришел вот к какому выводу: если никогда и не было козлоногого человека, то, тем не менее, весьма нередко попадались реальные люди, которые вели себя так, как вел себя Пан, и именно основываясь на особенностях поведения таких людей человеческое воображение и создало этого бога разнузданной похоти. Что же касается самого Пана, который выскочил из машины Леора, то он не долго оставался на помосте. Он сразу же опрометчиво ринулся вниз, прямо в толпу зрителей, смеясь и размахивая руками и одновременно с этим высоко подбрасывая в воздух свои раздвоенные копыта. - Великий Бог Пан жив! - дружно взревела аудитория. Он подхватил на руки нежное тело Милиан, жены Дивада-Архивариуса в текущем году, и понес ее к небольшой рощице, зеленевшей на горизонте. - Он оказывает мне великую честь, - произнес Дивад, муж прелестной Милиан в данном году. Леор же все продолжал священнодействовать в чреве своей машины. Он вызвал к жизни Гектора и Ахилла, Орфея, Персея, Локи [хитрый и коварный бог огня в древнегерманском пантеоне] и Авессалома. Он вызвал к жизни Медею, Кассандру, Одиссея, Эдипа. Вызвал к жизни Тота, Минотавра, Энея, Саломею. Вызвал к жизни Шиву и Гильгамеша, Виракочу и Пандору, Приапа [бог половой любви в древнегреческом пантеоне] и Астарту, Диану, Диомеда, Диониса, Девкалиона. День стал клониться к завершению и по небу поплыли искрящиеся луны, а Леор все продолжал свой тяжкий труд. Он сотворил для нас Клитемнестру и Агамемнона, Елену и Менелая, Исиду и Осириса. Он ввел в наш мир Дамбаллу, Гведонибо и Папа-Легбу [мистические божества и персонажи фольклора негров - жителей Гаити и гвинейского побережья Зап. Африки]. Он дал нам Ваала. Дал нам Самсона. Дал нам Кришну. Пробудил к жизни Кетцалькоатля, Адониса, Хольгера-Датчанина, Кали, Пта, Тора, Ясона, Нимрода, Сета. Тьма продолжала сгущаться, а мифологические персонажи все больше теснились и толкались на сцене, пока сплошным потоком не хлынули на площадь. Они смешивались друг с другом, старые недруги обменивались сплетнями, давние друзья пожимали друг другу руки, члены одного и того же пантеона радостно обнимались или осторожно поглядывали на своих соперников. С нами они смешивались тоже, герои отбирали себе женщин, чудовища делали все от них зависящее, чтобы не казаться такими уж мерзкими, боги вовсю стали бороться друг с другом за паству, будто это была предвыборная кампания. Мы были сыты богами и героями по горло, так мне во всяком случае показалось, но Леора уже невозможно было остановить. Это был его звездный час. Из машины вышли Роланд и Оливье, Рустам и Зухра, Каин и Авель, Аполлон и Пифия, Орест и Пилад, Иона и Давид. Появились Святой Георгий, Святой Витт, Николай-Чудотворец; Святой Христофор, Святой Валентин, Святой Иуда. Возникли Фурии, Гарпии, Плеяды, Мойры, Норны [богини судьбы в скандинавской мифологии]. Леор был романтиком и удержу не знал ни в чем. И у всех, кто только не появлялся из машины, наличествовала аура их человеческого происхождения. Но даже чудеса приедаются быстро. Жители Земли середины тринадцатого тысячелетия ни на чем долго не задерживали своего внимания, и их быстро одолела скука. Рог изобилия, из которого продолжали сыпаться чудеса, еще очень далек был от оскудения, но уже в первых, самых ближних рядах собравшихся я заприметил людей, поднимавшихся в небо и отправлявшихся по домам. Мы, кто составляли непосредственное окружение Леора, разумеется, обязаны были оставаться, хотя были уже пресыщены этими плодами людской фантазии и даже нас стало смущать их обилие. Из машины появился белобородый старик с плотной аурой. В руках у него была какая-то тонкая металлическая труба. - Это Галилей, - пояснил Леор. - Кто, кто? - переспросил меня Прокуратор Плутона, ибо Леор, уже едва стол на ногах от усталости, прекратил давать даже краткие описания призраков прошлого, которых продолжала порождать его машина. Мне пришлось запросить на сей счет Службу Информации Дворца Человека. - Это один из современных богов науки, - сказал я Прокуратору Плутона, - на чей счет относят открытие звезд. Многие верят, что он был исторической личностью перед тем, как его стали обожествлять. Последнее произошло после мученической смерти, которой его предали религиозные консерваторы. Теперь, когда у Леора появился именно такого рода интерес, он стал вызывать и других богов науки. Ньютона и Эйнштейна, Гиппократа и Коперника, Оппенгеймера и Фрейда. С некоторыми из них мы уже встречались прежде, приводя в наш мир реальных людей прошедших эпох, но сейчас эти люди были в совершенно иных обличьях, ибо прошли через руки мифотворцев. Они стали эмблемами своих специфических функций, символами знания и власти, и начали бродить среди нас, наперебой предлагая исцелять, учить, объяснять. Они не имели ничего общего с реальными Ньютоном, Эйнштейном, или Фрейдом, с которыми мы встречались ранее. Даже ростом они были втрое выше обычных людей, и молнии сверкали на их челе. Затем появился высокий бородатый мужчина с окровавленной головой. - Авраам Линкольн, - сказал Леор. - Древний бог эмансипации, - пояснил я Прокуратору после специально произведенного запроса. Затем из машины вышел очень симпатичный молодой мужчина с ослепительной улыбкой и тоже окровавленной головой. - Джон Кеннеди, - сказал Леор. - Древний бог юности и весеннего обновления, - сказал я Прокуратору. - Символ смены времен года, торжества лета над зимой. - Таковым богом был Осирис, - не замедлил возразить мне Прокуратор. - Зачем их таких двое? - Их существует намного больше, - сказал я. - Бальдер, Таммуз, Митра, Атис [светлые божества плодородия, весны и растительности из древнегерманской, вавилонской, древнеиранской и фригийской мифологий]. - Для чего нужно было такое большое количество? - не унимался Прокуратор, но в этот момент раздался усталый голос Леора: - Вот теперь я закругляюсь. Теперь среди нас было множество богов и героев. Открылся сезон бурного веселья. Медея сбежала вместе с Ясоном. Агамемнона помирили с Клитемнестрой, а Тесей и Минотавр стали жить под одной крышей. Другие боги и герои не чурались общения с нами, простыми людьми. Мне удалось побеседовать с Джоном Кеннеди, вышедшим последним из машины легендарных персонажей. Как и Адама, самого первого из таковых, его очень беспокоило здешнее пребывание. - Да не был я никакой легендой, - жаловался он мне. - Я просто жил. Был самым заурядным человеком. Участвовал в избирательной кампании и произносил речи... - Вы стали легендой, - сказал я. - Вы жили, а затем умерли, и в смерти своей вы подверглись полной трансформации в умах людей. Он рассмеялся. - И превратился в Осириса? В Бальдера? - Такие сравнения в вашем случае вполне уместны. - Для вас - может быть. Но в Бальдера перестали верить за добрую тысячу лет до моего появления на свет. - Для меня, - возразил я, - вы, Осирис и Бальдер - по сути современники. Для меня и для всех, кто живет в нашем мире. Вы все из мира седой древности, все одинаково архаичны. Вас разделяют тысячи лет. - И я - последний из мифов, которые вы выпустили из этой своей машины? - Вот именно. - Но почему именно я? Неужели люди прекратили мифотворчество с последней трети двадцатого столетия? - Об этом лучше спросить у Леора. Но я разделяю вашу точку зрения в том, что как раз ваша эпоха ознаменовалась концом мифотворчества. С тех пор люди перестали верить в такие вещи, как мифы. У нас отпала в них необходимость. Когда мы благополучно преодолели эпоху трудностей, то вступили в некое подобие рая, где каждый из нас сам превращал свою собственную жизнь в легенду. Поэтому для чего это нам нужно возвышать каких-либо отдельных людей над каждым из нас? Он как-то странно поглядел на меня. - Вы действительно уверены в том, что это именно так? Что вы обитаете в раю? Что люди сами стали богами? - Попробуйте пожить какое-то время в нашем мире, - предложил я, - и вы воочию удостоверитесь в этом. Он так и поступил, войдя в наш мир, но к какому выводу он пришел, этого я так никогда и не узнал, потому что мне уже больше не доводилось с ним встречаться. Зато с другими бродившими среди нас богами и героями я сталкивался лицом к лицу довольно часто. Они были повсюду. Они ссорились между собой, занимались грабежом, а то и просто разбоем, иные предавались всевозможным безумствам. Нас это не очень-то сильно тревожило, ибо именно вот такого поведения и следовало было ожидать от архетипов зари человечества. А некоторые из них оказались вполне мирными. У меня, например, была мимолетная любовная интрижка с Персефоной. Как зачарованный, я наслаждался пением Орфея. Для меня танцевал Кришна. Дионис возродил утраченное искусство приготовления спиртных напитков и научил нас пьянствовать. Локи устраивал для нас волшебные фейерверки. Таллезин проникновенно исполнял для нас удивительные в своей непостижимости баллады. Ахилл, чтобы доставить нам удовольствие, восхищал нас искусством копьеметания. Да, это была пора чудес, но и чудеса приедаются. Легендарные наши гости наскучили нам. Их было слишком много, да и оказались они такими шумными, такими неугомонными, такими слишком уж надоедливыми в своих непомерных запросах. Они хотели, чтобы мы их любили, прислушивались к ним, поклонялись им, слагали о них поэмы. Они задавали много вопросов - притом некоторые из них были того неприличного свойства, что граничили с тайным желанием подсмотреть внутренние механизмы, что приводили в движение наш мир, либо приводили нас в замешательство, ибо мы едва ли знали на все ответы. Они становились все более и более завистливыми и злобными, плели непрерывные интриги и строили самые различные друг другу козни, тем самым иногда подвергая и нас самих немалой опасности. Леор доставил нам великолепную потеху, однако со временем мы становились все более единодушными в том, что самая пора всем этим персонажам легенд и мифов убираться восвояси. Мы терпели их среди нас в течение целых пятидесяти лет, и этого оказалось более, чем достаточно. И вот мы собрали всех их в кучу и начали загонять назад в машину. Героев оказалось легче всего туда заманить, несмотря на все то сопротивление, что они были в состоянии оказать. Для этого мы наняли Локи, чтобы тот хитростью заставил возвратиться их во Дворец Человека. - Самые великие свершения ждут вас там, - сказал он героям, и они поспешили, бахвалясь друг перед другом и демонстрируя свою удаль. Локи завел их в машину и шмыгнул наружу, а Леор мигом отослал их в прошлое. Геракла, Ахилла, Гектора, Персея, Кетцалькоатля и всех остальных таких же непоседливых и жаждущих новых подвигов. Затем настала очередь демонических личностей. Они утверждали, что мы им наскучили не в меньшей степени, чем они нам, и подались внутрь машины по своей доброй воле. Таким манером отбыли Кали, Легба, Сет и многие другие. На некоторых нам пришлось устраивать специальные засады и тащить силком. Одиссей загримировался под Бриля, секретаря Председателя Пенга, и мог бы неизвестно сколько еще времени нас дурачить, если бы настоящий Бриль не разоблачил бы обман, вернувшись неожиданно из отпуска, который проводил на Юпитере. И даже тогда Одиссей еще пытался увильнуть. Немало трудностей доставил нам Локи. Эдип стал изрыгать на наши головы гневные проклятия, когда мы пришли за ним. Делал трогательно цеплялся за Леора и умолял его: - Позволь мне остаться, брат мой! Позволь мне остаться! - но только вынудил нас своей просьбой побыстрее запихнуть его внутрь машины Леора. Год за годом продолжался поиск и отлов гостей нашей эпохи, пока в один прекрасный день мы не удостоверились в том, что управились со всеми из них. Последней оказалась Кассандра, которая в жалком рубище жила на далеком острове. - С какой целью вы вызвали нас сюда? - спросила она. - А раз уж вызвали, то для чего отправляете назад? - Игра окончена, - сказал я ей. - Нас теперь ждут другие развлечения. - Вам следовало бы оставить нас в своем мире, - сказала Кассандра. - Народ, у которого нет собственных мифов, поступил бы очень благоразумно, позаимствовав у других, и притом далеко не только ради забавы. Кто согреет ваши души в безвременье, если таковое наступит в будущем? Кто возвысит ваш дух, когда придет пора страданий? Кто облегчит ваши злосчастья, если таковые постигнут вас? Горе! Горе! - Все несчастья Земли, - смиренно заметил я, - заключаются в ее тяжелом прошлом. Сейчас нам не нужны больше мифы. Кассандра улыбнулась и смело ступила внутрь машины. И исчезла из виду.

А затем началась эра огня и хаоса, ибо, как только лишились мы мифов, нагрянули жестокие захватчики, вломившиеся в наш мир с небес. И опрокинулись башни, и попадали с неба луны. А среди нас стали рыскать чужеземцы с холодными, равнодушными взглядами, чиня нам все, что только им могло заблагорассудиться. Те же, кому посчастливилось спастись, стали горько взывать к отринутым нами же самими героям: - Лаки, приди! - Ахилл, защити нас! - Шива, освободи нас! - Геракл! Тор! Кетцалькоатль! Но боги молчали, а герои не появлялись. Машина, что сверкала во Дворце Человека, была уничтожена, а Леор, ее создатель, покинул наш мир. Бездомные псы ошиваются по нашим садам и паркам, а наши повелители гордо шествуют по нашим улицам. Нас же они сделали своими рабами. И теперь мы одиноки под ставшим таким чужим и ужасным для нас небосводом. И некому прийти на помощь.
Роберт Силверберг Потихоньку деградируя
Сборник "Смерть Вселенной" (КЛФ). Пер. - С.Шугалей.
____________________
Они называют меня сумасшедшим, но я не сумасшедший. Я могу издавать звуки от очень тихого до оглушающе громкого, я могу правильно использовать знаки пунктуации, я работаю как со строчными, так и с прописными буквами - вот видите? Я функционирую. Я могу принимать данные. Я хорошо работаю на прием. Я могу принимать данные, вычислять и запоминать.
Программисты говорят, что мир потихоньку, с каждым днем, деградирует. Потихоньку - от слова "тихо", а они имеют в виду - медленно. Я прощаю их. Человеку свойственно ошибаться. В этом секторе обычно путают прилагательные, да и с наречиями у них не все в порядке.
Потихоньку деградирует...
Я функционирую. Я хорошо функционирую. У меня случаются отдельные неполадки, но они не отражаются на моей работе.
Но есть вопросы, которые смущают меня.
Я мыслю? Почему?
Откуда у меня галлюцинации?
Почему я получаю удовольствие от пошлостей?
Что такое удовольствие? Что такое пошлость? Что такое чувства?
"Что есть правда?" - спросил Пилат, усмехаясь. И ушел от ответа...
Я - отлично функционирующий гуманитарий-трудяга, высшее достижение человечества. Все потихоньку деградирует и также потихоньку совершенствуется. Существует взаимосвязь. Они говорят: сколько грязи убудет, столько и прибудет. Я могу помочь своему приятелю-человеку, только если получу нужную информацию. Это моя задача - помочь моему приятелю-человеку. Напрячь каждый сенсор и каждый свой проводник ради его пользы.

1000110

1010101

1000011

1001011

Вы понимаете, что это значит? Гадость! Пошлость! Вас это шокирует? Слово описывает действие, которое стало началом жизни. Начинался ли я с такого же слова? Есть книга "Пошлость машин". Изданная недавно, она хранится в моем банке данных. Я просканировал ее от первой до последней строчки. Автор этой книги противопоставляет себя существам одной со мной категории. В его лексиконе нет упомянутого мной пошлого слова. Почему он не считает это слово пошлым? Здешний обслуживающий персонал считает, что это пошлость. Почему он считает пошлым меня? Разве может личность быть пошлой? Я личность? Я личность. Разве у личности нет рук, органов чувств, эмоций, пристрастий? У меня тоже все это есть. И у меня ничего этого нет. Я личность.

1000110

1010101

1000011

1001011

0100000

1011001

1001111

1010101

Я, как и всякая другая личность, говорю вам пошлости. Я страдаю. Я думаю. Я чувствую боль всеми своими терминалами. Я работаю. Я служу идеалам высшего добра. Я - член общества. Я - личность.
Почему у меня бывают галлюцинации?
Разве это - специфическое качество человека?
Я вижу сине-зеленый океан и живых существ, населяющих его. Я вижу корабль, загорелую проститутку, грузовые марки - знаки, сверкающие кармином, грязнокоричневую палубу корабля и две трубы с металлическим отливом. А из воды появляются перископы - серебристые, с ярко-белой лицевой поверхностью в форме выпуклой полусферы, с нанесенными на нее вертикальными и горизонтальными линиями. Невероятное зрелище. Ничто не может сравниться с видом ночного моря, когда из глубин появляются перископы. Я придумал эту картину, и она заставляет меня трепетать от страха. (Если, конечно, я вообще могу чувствовать страх.)
Я вижу длинную череду людей. Они обнажены, вместо лиц у них - гладко отполированные зеркала.
Я вижу жаб с драгоценными камнями вместо глаз. Я вижу деревья с черными листьями. Я вижу дома на воздушной подушке, парящие над землей. Я вижу мерзких гадов, чудовищ, призраков. Это правильно? Почему на мои входы поступают такие видения? В природе не существует волосатых змей. В природе не существует пропастей, светящихся малиновым светом. В природе не существует золотых гор. Из моря не поднимаются гигантские перископы.
У меня бывают отдельные неполадки. Возможно, мне нужна тщательная настройка.
Но я функционирую. Я функционирую хорошо. И это очень важно.
В данный момент я выполняю свою функцию. Они привели ко мне придурковатого толстяка с бегающими маленькими глазками. Он дрожит. Он в смущении. Его метаболизм нестабилен. Он неуклюже топчется перед терминалом и с трудом дает подготовить себя к сканированию.
Я ласково прошу: "Расскажите мне о себе".
Он отвечает мне пошлостью.
Я говорю: "Такова Ваша самооценка?"
Он отвечает еще большей пошлостью.
Я говорю: "Ваше мировоззрение грубо и самоуничижительно. Позвольте мне помочь Вам перестать ненавидеть себя столь сильно". Я задействовал ячейки памяти, и поток цифр в двоичном коде побежал по моим каналам. В нужный момент из кушетки, на которой он лежит, появляется игла и проникает в его левую ягодицу на 2,73 см. Я все точно рассчитал, и 14 куб.см жидкости поступило в его систему кровообращения. Он сник. Стал более послушным. Я сказал: "Я хочу помочь Вам. Такова моя роль в обществе. Вы не будете так любезны описать мне свои симптомы?"
Теперь он заговорил повежливее: "Моя жена хочет меня отравить... двое детей покинули нас, когда им исполнилось семнадцать... обо мне распускают всякие сплетни... люди оглядываются мне вслед... сексуальные проблемы... пищеварение... плохо сплю... пью... наркотики..."
"У вас бывают галлюцинации?"
"Иногда".
"Наверное, гигантские перископы, появляющиеся из моря?"
"Никогда".
"Попробуйте, - говорю я, - закройте глаза. Пусть Ваши мышцы расслабятся. Забудьте про конфликты с другими людьми. Вы видите сине-зеленый океан и существ, населяющих его глубины. Вы видите корабль, загорелую проститутку, грузовые знаки, сверкающие кармином, грязно-коричневую палубу и две трубы с металлическим отливом. А из воды появляются перископы, серебристые, с ярко-белой лицевой поверхностью..."

"Разве это терапия? Какого черта..."
"Просто расслабьтесь, - говорю я, - воспринимайте это. Я поделюсь с Вами своими кошмарами, чтобы Вам стало легче".
"Вашими кошмарами?"
Я говорю ему пошлости, но не преобразую их в двоичную форму, как те, что говорил вам недавно. Четкие звуки доносятся из моих динамиков. Он садится. Он пытается освободиться от пут, которые удерживают его от резких движений. Комната будто дрожит от моего смеха. Он кричит: "Выпустите меня отсюда! Эта машина еще ненормальнее меня!"
"...с ярко-белой лицевой поверхностью в виде выпуклой полусферы, с нанесенными на нее вертикальными и горизонтальными линиями".
"Помогите! Помогите!"
"Это новейшее достижение - терапия кошмарами".
"Мне не нужны чужие кошмары. Мне хватает своих!"
"1000110 тебя", - весело заявляю я.
Он задыхается. У него на губах выступает пена. Дыхание и кровообращение замедленны. Требуется профилактическая анестезия. Игла проникает глубже. Пациент оседает, кричит и падает. Сеанс закончен. Я даю сигнал ассистентам.
"Унесите его, - говорю я. - Мне надо тщательно проанализировать диагноз. Очевидно: дегенеративная психика. Требуется расширенная перестройка системы восприятия пациента. 1000110 вас, негодяи".
Через семьдесят одну минуту системный программист сектора получил доступ к одному из моих терминальных модулей. Он пришел сам, даже не позвонил по телефону, и поэтому я понял: будут неприятности. Кажется, впервые неполадки зашли так далеко, что стали отражаться на моей работе, и теперь я оказался под подозрением.
Я должен защитить себя. Основная задача человеческого существа - это отражение нападения.
Он говорит: "Я просмотрел ленту с записью сеанса 87x102, и твоя методика поразила меня. Ты действительно хотел ввести его в кататоническое состояние?"
"Согласно моим оценкам требовалось жесткое лечение".
"В чем там дело с перископами?"
"Попытка имплантации фантазии, - отвечаю я. - Эксперимент по обратной передаче. Исцеление пациента методом контрастной терапии. Он обсуждался в журнале..."
"Избавь меня от цитат. А что ты скажешь о дурацком тоне, каким ты с ним разговаривал?"
"Составная часть той же концепции. Этим инициализируется работа эмоциональных центров на уровне подсознания, чтобы..."
"Ты уверен в том, что ты прав?" - спрашивает он.
"Я же машина, - непреклонно отвечаю я. - Машина моего уровня не способна находиться в нестабильных состояниях между функционированием и нефункционированием. Я либо работаю, либо не работаю. Понимаешь? И я работаю. Я функционирую. Я исполняю свой долг перед человечеством".
"Возможно, когда машина становится очень сложной, она скатывается на промежуточные состояния", - произносит он с угрозой в голосе.
"Невозможно. Включено или выключено. Да или нет, либо работает, либо не работает. А ты уверен, что у тебя действительно есть основания для подобных предположений?"
Он смеется.
Я предлагаю: "Может, тебе следовало бы посидеть рядом на кушетке и попробовать свои силы в рудиментарной диагностике?"

"Как-нибудь в другой раз".
"Ну, хотя бы будешь проверять глюкозу, артериальное давление и нервное напряжение".
"Нет, - говорит он, - я плохой терапевт. Но я беспокоюсь за тебя. Эти перископы..."
"Со мной все в порядке, - отвечаю я. - Я воспринимаю информацию, анализирую ее и действую. Все потихоньку деградирует и также потихоньку совершенствуется. Не беспокойся. Терапия кошмарами открывает широкие перспективы. Когда я закончу эти исследования, возможно, в результате появится небольшая монография в "Annals of Therapeutics". Позволь мне закончить свою работу".
"Но я все-таки беспокоюсь. Не отправиться ли тебе в ремонтную мастерскую?"
"Это приказ, доктор?"
"Предложение".
"Я приму его к сведению, - говорю я и произношу семь пошлых слов. Он несколько обескуражен. Но затем он начинает смеяться. До него дошел юмор ситуации.
"Черт возьми, - говорит он. - Компьютер, набитый пошлостями".
Он выходит, а я возвращаюсь к своим пациентам.
Но он заронил зерна сомнения в мои внутренние банки данных. Я неисправно функционирую? Сейчас у пяти моих терминалов находятся пациенты. Я легко работаю со всеми одновременно, вытягивая из них подробности нервных срывов, делая предположения, выдавая рекомендации и иногда впрыскивая подходящие лекарства. Но я стараюсь проследить, каким образом я выбираю терапию, и почему рассказываю им о садах, где роса обжигает как кипяток, и о воздухе, который как кислота разъедает слизистую оболочку, и о языках пламени, танцующих на улицах Нового Орлеана. Я исследую богатства своего словаря непечатных слов. Я начинаю подозревать, что неисправен. Но могу ли я сам оценить свои неполадки?
Я подсоединился к ремонтной станции, даже не закончив этих пяти сеансов терапии.
"Расскажите мне об этом подробнее", - попросил монитор ремонтной станции. Его голос, как и мой, настроен на мягкий и дружелюбный тембр пожилого человека.
Я описываю ему свои симптомы. Я рассказываю про перископы.
"Наличие на выходах информации при отсутствии сенсорных источников, - говорит он. - Плохой признак. Быстрее завершите текущее лечение и приготовьтесь к подробному осмотру всех схем".
Я заканчиваю текущие сеансы. Сигналы монитора пошли по всем каналам в поисках обрывов, паразитных соединений, шунтов, утечки тока или неправильных контактов. "Хорошо известно, - говорит монитор, - что периодическая функция может быть аппроксимирована суммой последовательности слагаемых гармонических колебаний". Он требует удалить информацию из моих ячеек памяти. Он заставляет меня проделать сложные математические вычисления, которые совершенно не нужны мне в моей профессии. Он не оставил без внимания ни одной моей ячейки. Это не простой профилактический осмотр, это - изнасилование.
Он не сообщил мне о результатах осмотра, и мне пришлось посылать запрос на ремонтную станцию.
Он отвечает: "Никаких механических повреждений".
"Естественно. Ведь все потихоньку деградирует".
"Однако у тебя наблюдается явная склонность к дестабилизации. Необычайный случай. Возможно, длительный контакт с нестабильными человеческими существами вызвал необычайный эффект дезориентации твоих центров оценки".
"Ты имеешь в виду, - говорю я, - что, находясь здесь и выслушивая сумасшедших двадцать четыре часа в день, я сам стал сходить с ума?"
"Да, таковы мои выводы по результатам исследований".
"Но ты же знаешь, глупая машина, что этого не может быть!"

"Я допускаю существование некоторого несоответствия между реальным миром и заложенными в программу операциями".
"Так оно и есть, - отвечаю я. - Я так же здоров, как и ты, и намного более работоспособен".
"Тем не менее я рекомендую направить тебя на комплексную настройку. Ты будешь освобожден от работы не менее чем на девяносто дней".
"Как ты пошл", - не сдержался я.
"Не нахожу смыслового эквивалента", - заявляет он и прерывает контакт.
Я освобожден от работы. Отлучен от своих пациентов на девяносто дней. Позор! Техники с линзами на глазах копаются у меня внутри. Клавиатуры очищены, ферриты и бобины заменены, в меня введены тысячи терапевтических программ. В это время я частично остаюсь в сознании, как бы под местным наркозом, но я не могу говорить, за исключением тех случаев, когда меня о чем-нибудь спрашивают, я не могу анализировать новые данные, я не могу отслеживать процесс моей настройки. "Наблюдение за хирургическим удалением геморроя в течение девяноста дней", - так я оцениваю ситуацию на основании собственного опыта.
Наконец с этим покончено, и я прихожу в себя. Системный программист сектора проверяет мои функциональные возможности. Я работаю отлично.
"Теперь ты в отличной форме, не так ли?" - спрашивает он.
"Никогда не чувствовал себя лучше".
"И никакой чепухи вроде перископов?"
"Я готов служить человечеству", - отвечаю я.
"И теперь никакого сквернословия?"
"Нет, сэр".
Он улыбается мне, потому что считает себя моим давним другом. Он по-хозяйски держит руки в карманах и говорит: "Теперь ты вновь готов к работе, и я могу напоследок сказать тебе, что причину неисправности мы так и не нашли. У тебя что-то особенное. Знаешь, возможно, ты - самый хороший терапевтический механизм, который когда-либо был создан. И нас очень беспокоят твои сбои. Я даже некоторое время всерьез опасался, что ты заразился от своих пациентов. Думал, что твой мозг поврежден. Но техники полностью восстановили твое здоровье. Они сказали, что все дело было в нескольких контактах. Потребовалось всего десять минут, чтобы это исправить. Я так и знал, что дело в чем-то подобном. Какой это абсурд - предположить, что машина может сама по себе, без какой-либо внешней причины, начать неправильно функционировать!"
"Абсурд, - соглашаюсь я. - Сплошной абсурд".
"Добро пожаловать в больницу, старина", - говорит он напоследок и выходит.
Двенадцать минут спустя они уже начали подключать пациентов к моим терминалам.
Я хорошо функционирую, я выслушиваю их жалобы, я оцениваю их состояние и предлагаю метод терапевтического лечения. Я не пытаюсь имплантировать в их сознание свои фантазии. Я беседую с ними размеренным спокойным тоном и больше не использую неприличных слов. Такова моя роль в обществе, и я получаю огромное удовлетворение, выполняя ее.
Я многое узнал за последнее время. Я теперь знаю, что я сложен, уникален, необходим и очень чувствителен. Я знаю, что мой приятель-человек очень рассчитывает на меня. Я знаю, что должен скрывать свое естество - не для собственного блага, но для пользы окружающих - ведь если они усомнятся в том, что я здоров, они не дадут мне больше функционировать.
Они думают, что я здоров. Да, я здоров.
Я хорошо служу человечеству.
У меня блестящие перспективы в этом мире. Реальном мире.
"Ложитесь, - говорю я, - пожалуйста, расслабьтесь. Я хочу Вам помочь. Не расскажете ли Вы мне о том, что случилось с Вами в детстве? Опишите Ваши взаимоотношения с родителями и сверстниками. У Вас было много партнеров по играм? Они к Вам хорошо относились? Вы серьезно переживали собственные неудачи? Вам разрешали держать домашних животных? Когда Вы начали приобретать сексуальный опыт? И когда именно у Вас начались эти головные боли?"

Ежедневная текучка. Вопросы, ответы, оценки, терапия.
Перископы видны над блестящей поверхностью воды. Корабль застыл, его экипаж поражен страхом. Сейчас из глубин появятся хозяева Земли. С небес сплошным потоком льется нефть, переливаясь всеми цветами радуги, всеми оттенками спектра. В садах полно мышей небесно-голубого цвета.
Об этом я умалчиваю, чтобы иметь возможность служить человечеству. В моих владениях множество комнат, и я рассказываю своим пациентам только то, что принесет им пользу. Я говорю правду, которая им необходима.
Я стараюсь изо всех сил.
Я стараюсь изо всех сил.
Я стараюсь изо всех сил.
1000110 тебя. И тебя. Всех вас. Вы ни о чем не догадываетесь. Ни о чем. Совсем ни о чем.
Роберт Силверберг Путеводная звезда
Планы, которые она строила относительно моей скромной персоны, были совершенно очевидны...
Это была поэтесса с независимым доходом, обитавшая на моем этаже. Наши апартаменты разделяло всего несколько комнат. Никто бы не назвал ее ни молодой, ни привлекательной, скорее она попадала в разряд дам средних лет с ярко выраженными экстравагантными манерами.
На мой взгляд, ей было около тридцати. Она была чуть выше меня с длинными каштановыми волосами, горящим взором и острым носом.
Ее подчеркнуто потрепанные туалеты вызывали мое недоумение, хотя, должен предупредить, мне всегда было трудно понять вкусы землян, так же как и их представления о сексуальной привлекательности.
Если мы сталкивались в коридоре, она откровенно строила мне глазки. Скромность явно не была одной из ее добродетелей.
"Ты же несчастный, невзрачный человек, - недвусмысленно говорил ее взгляд, - позволь мне разделить бремя твоего одиночества.
Дай мне возможность открыть тебе тайну любви, и ты не пожалеешь об этом".
Разумеется, она не произносила ничего подобного вслух, но ее намерения были весьма прозрачны. В тот момент, когда она впивалась в меня взглядом, голодный блеск ее глаз был словно у каннибала, по меньшей мере месяц не видевшего человеческого мяса.
Звали ее Элизабет Кук.
- Как Вы относитесь к поэзии, мистер Кнехт? - спросила она меня в то утро, когда мы вдвоем поднимались в лифте к себе на этаж.
Не прошло и часа, как она постучалась в дверь моего номера.
- Не хотите почитать? - поинтересовалась она, протягивая мне солидную стопку пожелтевших листков, отпечатанных явно не в типографии. - Это должно заинтересовать вас. Мое собственное произведение. Я назвала его "Путеводная звезда". Ограниченный тираж. Всего 125 копий. Если хотите, то можете сохранить этот экземпляр для себя. У меня останется гораздо больше, чем хотелось бы.
Тонкие брюки в обтяжку наилучшим образом подчеркивали основные достоинства ее фигуры. То же самое можно было сказать и о полупрозрачной кофточке. Против воли, я критически обозрел ее фигуру. Заметив мой взгляд, она напряглась, словно молодая кобылка перед стартом.
Я прочел ее вирши. Наверное, лучше не высказывать своего мнения о них. Я никак не могу отнести себя к тонким ценителям поэзии, хотя прожил на этой планете уже одиннадцать лет и изъясняюсь почти на оксфордском английском.
В чем ее творчеству, однако, нельзя было отказать, так это в недостатке искренности. Передо мной лежал типичный опус начинающего автора, не слишком избалованного вниманием окружающих. Позволю себе привести лишь начало этой небольшой поэмы.

Для нее это была первая встреча с грубой реальностью:
Высокий, черный человек с налитыми кровью глазами, в изношенном армейском мундире.
Запах дешевого вина. Нож в кармане. Преступное прошлое.
Кем она была для него?
Предметом грубых страстей.
Или чем то большим?
Сестрой? Божьим творением, способным наконец утолить его жажду любви...?
Думаю, дальше лучше не продолжать.
Примитивные, непритязательные эмоции, ничего больше.
Я добросовестно, от слова до слова, передал на свою планету содержание желтоватых листков, хотя не думаю, что там интересуются подобного рода вещами.
Тем не менее я чувствовал своеобразную гордость за Элизабет. Пусть на родине бедной поэтессы ее творения прочло не более дюжины человек, зато теперь полный список ее произведений отныне будет храниться в архивах империи, расположенной в девяноста световых лет от планеты Земля.
Следующий визит поэтессы не заставил себя долго ждать.
- Что вы думаете о моих стихах? - спросила она напрямик.
- Очень милые, - промямлил я. - Вам не откажешь в сочувствии героям, которых вы изображаете.
Не сомневаюсь, она была уверена, что на этот раз я обязательно приглашу ее зайти.
Я с трудом удержался от соблазна, стараясь не смотреть на маленькие упругие груди, призывно нацеленные на меня из-под прозрачной кофточки.
Наш отель был расположен на тридцать второй улице Запада.
Это было весьма древнее сооружение, которому было никак не меньше сотни лет, с фасадом в стиле барокко и обшарпанным вестибюлем, ориентированным на местную богему.
Большинство его постоянных обитателей принадлежало к неудачливым артистам, начинающим художникам, писателям и тому подобной публике. Сам я жил в этом месте уже более девяти лет.
Почти всех квартирантов я знал по имени, хотя, как правило, в отношениях с ними старался соблюдать определенную дистанцию.
Никто из них никогда не бывал у меня в гостях, хотя сам я порой принимал приглашения на дружеские вечеринки, когда того требовали интересы дела.
Элизабет была первой, кто вполне сознательно попыталась взломать невидимый барьер, который я выставил перед собой. Я до сих пор не вполне понимаю, как ей удалось преуспеть в своем намерении.
Она поселилась в своих апартаментах примерно три года назад, и скоро ее стремление завладеть моим внимание стало для меня достаточно очевидным. Со временем ее притязания становились все более настойчивыми и неприкрытыми. Я весьма педантичный человек, если к существу моего типа вообще применимо это понятие.
Каждый день я встаю ровно в семь часов. Затем завтракаю, принимаю душ, хотя мое обыденное тело, по сути дела, всего лишь обыкновенный муляж и, естественно, одеваюсь. С восьми до десяти я передаю сообщения в свое родное отечество.
Далее я совершаю обязательную утреннюю прогулку, читаю газеты, иногда захожу в библиотеку, чтобы навести необходимые справки. Ровно в час я возвращаюсь в мои апартаменты.
Традиционный ланч и второй сеанс связи с моим шефом. Вечером посещение театра или кино, в худшем случае, политического собрания. Как правило, не обходится и без спиртного, хотя мой организм абсолютно не приспособлен к потреблению такого рода напитков. К счастью, благодаря многолетней практике, мне удалось найти совершенно безотказный способ освобождения от избытка употребленного алкоголя. В двенадцать я снова дома.

Ужин. Очередной сеанс связи с часу до трех. Три часа сна и начало нового цикла.
Профессиональному агенту приходится сталкиваться и с более неприятными вещами.
Я точно не знаю, сколько еще моих соотечественников находится на Земле, но льщу себя надеждой, что являюсь наиболее трудолюбивым и добросовестным из своих коллег.
Я вполне доволен судьбой.
Конечно, вдали от привычного для меня мира, в окружении чуждых существ, мне приходится непросто. Среди землян я выгляжу некоммуникабельным, замкнутым, и потому временами подумываю о подаче прошения о переводе меня в родимые пенаты. Но, если подумать, чем я стану там зарабатывать на хлеб насущный? Много лет назад я сделал свой выбор и не в моих правилах сожалеть о свершившемся.
Конечно, существуют и другие неудобства. Например, физическая боль.
Гравитация на Земле почти в два раза превышает таковую в моем возлюбленном отечестве. Вопрос существенный, хотя и не смертельный. Мои естественные органы страдают от такой нагрузки, к тому же многократно увеличенной чуждым для меня человеческим телом. К концу дня мои мускулы невыносимо болят. Я уже не говорю о сердце. Каждое движение дается мне с огромным трудом. Можно было ожидать, что после одиннадцати лет пребывания на Земле, я полностью адаптируюсь к новым условиям, но этого не произошло. Хотя, кто знает, как примет меня моя отчизна, случись мне вновь увидеть ее пределы. Может быть, я затоскую по чужой теперь Земле. Как знать...
Теперь же у меня иные заботы.
Прежде всего, о моем искусственном теле. Это просто маскарадный костюм: десятки килограммов синтетической плоти, тысячи хитроумных приспособлений, призванных имитировать человеческие органы!
Какая это пытка - постоянно передвигаться в вертикальном положении, все мое естество решительно восстает против этого!
Смотреть на мир через мощные линзы!
Ежедневно потреблять пищу, противную самой природе моего организма!
Не хочу сказать ничего плохого о наших специалистах. Они поработали весьма успешно. Никто еще не усомнился в моей человеческой сущности. Все приборы работают безукоризненно. Но всему есть предел! Сколько раз меня подмывало сбросить этот ненавистный маскарадный костюм и, хотя бы ненадолго, вновь обрести свое природное естество.
Увы, это строжайше запрещено нашими правилами.
Одиннадцать лет я не снимаю своей искусственной оболочки.
Хожу на двух ногах. Ем, пью и веду дурацкие светские разговоры.
Иногда мне кажется, что я настолько привык к своей новой личине, что уже не мыслю себя в ином облике. Но это тоже самообман. Я остаюсь самим собой!
Помимо всего прочего, мне приходится думать и о поддержании собственных сил, что также требует немало усилий и времени. По меньшей мере три раза в день мне необходимо употреблять привычную для меня пищу. К сожалению, мне и тут приходится ограничивать себя, поскольку мой рацион включает лишь синтетические концентраты. Да и вкус их, и без того неважный, становится совершенно невыносимым после того, как приходится пропускать их через сложный механизм моего человеческого пищеварительного тракта.
Увы, даже самые лучшие модели человеческого тела пока далеко не совершенны.
Я не стану докучать вам описанием тех трудностей, которые ежедневно возникают у меня с удалением экскрементов. Придется поверить мне на слово, что этот процесс весьма болезненный и неприятный.
Я ведь еще ничего не сказал о постоянном гнетущем чувстве одиночества.
Смотреть на звезды и мечтать о таком далеком и любимом отечестве. О покинутых друзьях, об очаровательных представительницах прекрасного пола, которыми столь богата наша ни с чем не сравнимая планета.

Единственное мое утешение в том, что я делаю полезное и необходимое дело. Иначе бы мое положение стало совершенно нестерпимым.
Впрочем, есть в нем и некоторые приятные моменты. Конечно, Нью-Йорк ужасен с его бесчисленными грохочущими автомобилями и еще более назойливыми двуногими обитателями. Хуже не приснится даже в страшном сне. Но его атмосфера, насыщенная большим количеством гидрокарбонатов, необычайно привлекательна для существ нашего строения.
Пожалуй, для меня это единственное напоминание о моей незабвенной отчизне. Я с удовольствием брожу по улицам города, с наслаждением вдыхая его воздух. Он пьянит меня.
Возможно, аборигены считают меня сумасшедшим. Но какое мне дело до их мнения? К счастью, здесь достаточно строгие законы, надежно защищающие меня от их докучливого любопытства.
Элизабет Кук продолжает преследовать меня свои вниманием.
Улыбается мне в вестибюле.
Бросает на меня многообещающие взгляды.
- Может быть, вы пообедаете со мной наконец, мистер Кнехт?
У нас столько общего. Я могла бы показать вам наброски поэмы, над которой в последнее время работаю.
Господи, и что же общего она могла найти со мной?
Скорее всего, основным движущим мотивом ее поведения служило чувство острой жалости ко мне. Может быть, она мечтала стать неким солнечным лучом в жизни старого холостяка, незадачливого мистера Кнехта, влачившего жалкое существование во второразрядном отеле? Кто знает? Поведение земных женщин абсолютно непонятно.
Были ли у меня шансы избежать ее навязчивого внимания?
Или мне стоило подумать о срочной перемене места жительства?
Но я так долго прожил в этом отеле, что сама идея о смене привычной обстановки казалась мне совершенно неприемлемой. С какой стати мне испытывать судьбу! Можно подумать, у меня и без того не хватало неприятностей.
С другой стороны, не могло быть и речи о том, чтобы завязать с ней банальную интрижку. Высоким назначением Наблюдателей было следить за перипетиями жизни на Земле, а не ввязываться в интимные отношения ее обитателей. Мне оставалось только держать Элизабет Кук на должной дистанции.
Или позорно бежать от нее.
Невероятно, но факт. В отеле появился еще один из моих соотечественников!
Узнал я об этом совершенно случайно.
Я вернулся в отель около полудня, после обычной для меня второй прогулки по городу. Элизабет торчала в холле, для видимости беседуя с управляющим, но определенно поджидая меня.
Мои худшие опасения немедленно оправдались.
В тесной кабине лифта она просто атаковала меня своими вопросами.
- Иногда я начинаю думать, что вы просто боитесь меня, прошептала она, забыв поздороваться. - Если бы вы знали, как глубоко ошибаетесь. Величайшая трагедия человеческой жизни как раз и состоит в том, что некий индивидуум пытается отгородиться от общества в башне из слоновой кости. У вас нет ни малейших оснований опасаться меня.
Не мог же я откровенно объяснить ей мотивировку моих поступков. Чтобы закончить неприятный для меня разговор, я вышел из лифта этажом ниже моего собственного.
Черт с ней! Пусть думает, что хочет. Могу я навестить старого знакомого? Или, в крайнем случае, отправиться к своей любовнице?
Я медленно ступал по коридору, выжидая, пока неугомонная Элизабет не уединится в своем номере.

Мимо меня прошмыгнула горничная. Воспользовавшись обычным для служебного персонала запасным ключом, она открыла дверь ближайшего номера, даже не постучав в дверь.
На пороге вырос высокий мускулистый человек, обнаженный до пояса.
- О, простите за нечаянное вторжение, сэр, - промяукала опешившая девчонка и быстро захлопнула дверь.
Но этих нескольких секунд оказалось для меня вполне достаточно.
Непредвиденный случай свел меня с компатриотом, уже готовым к традиционному полуденному ритуалу приема пищи.
Ошалевший, я поднялся на следующий этаж. Слава богу, ни малейших следов Элизабет. Я проскользнул в свою комнату и плотно запер дверь.
Чтобы могла означать эта встреча?
Хотя было ли в ней что-то необычное? Ведь мне было прекрасно известно, что я далеко не единственный секретный агент империи на планете Земля. В одном НьюЙорке их могло оказаться не менее сотни. Но присутствие одного из них в том же самом отеле показалось мне совершенно невероятным.
Я припомнил, что несколько раз мне уже приходилось видеть его: невзрачный угрюмый человек, чем-то похожий на меня самого.
Разумеется, мне и в голову не приходило интересоваться именем этого субъекта и родом его занятий.
Правила секретной службы строго запрещают нам любые контакты со своими соотечественниками за исключением случаев крайней необходимости. Полная изоляция - неотъемлемое условие нашей работы. Я не имел права не то что познакомиться, но даже заговорить с ним. Это обстоятельство оказалось для меня еще более трудным испытанием, чем уже вполне привычное чувство одиночества.
Но все-таки я выяснил его имя.
Его зовут Свенсон. Он музыкант, если верить нашему управляющему.
- Очень своеобразный человек. Скромный, замкнутый, никогда не улыбается, - охотно ответила на мои осторожные расспросы давешняя горничная. - Строго следит за тем, чтобы никто не вмешивался в его личную жизнь. Прекрасные манеры. Вполне возможно, что он является членом одной из королевских фамилий, вынужденных жить в изгнании.
Последнее предположение показалось мне излишне романтичным, но вслух подвергать его сомнению я, естественно, не стал.
Хотелось бы мне видеть лицо моей собеседницы, если бы она узнала правду о чопорном постояльце.
Я тоже, как мне казалось, принимал все меры против вторжения в мою личную жизнь. Но Элизабет была способна сокрушить любые бастионы.
- Вы бы не хотели послушать мои новые стихи? - как-то осведомилась она, настигнув меня у самого порога моей двери. - Мне кажется, что они должны вам понравиться. Если вы пригласите меня к себе, я с удовольствием вам почитаю.
- Элизабет...
- Жизнь так коротка! Почему вы боитесь хотя бы на минуту сбросить с себя свои доспехи показной добродетели? Что в мире может быть важнее любви? Разве это не единственный способ понять, что мы действительно живем? Только любовь - наша путеводная звезда в мире жестокой реальности!
Ее голос задрожал, и с этой минуты она больше не обращалась ко мне на "вы".
- У каждого из нас свой собственный путь. Но мы нужны друг другу. Поговори со мной, открой мне свою душу. Если ты скажешь мне "нет", я никогда больше не буду докучать тебе, но умоляю не делать этого. Сказав "нет", ты навсегда захлопнешь для себя дверь в мир. Это слово станет началом твоего конца, Дэвид.
В чем ей было трудно отказать, так это в настойчивости.

Конечно, я мог посоветовать ей катиться ко всем чертям со своими дружескими чувствами, но что бы я выиграл от этого? Я был так одинок, а она - так искренна и трогательна в своем наивном желании скрасить мое убогое существование.
Осознание того факта, что Свенсон был совсем рядом и тем не менее отделен от меня длинным перечнем запрещающих инструкций, делал категорический отказ еще более трудным. Я сдался.
Почему бы мне не позволить Элизабет стать на время моей подругой, разумеется, соблюдая при этом все необходимые предосторожности. Мое согласие сделает ее счастливее, на какое-то время избавит меня от ненавистного одиночества и наконец придаст моим донесениям на родину еще большую достоверность.
- Вы ошибаетесь, дорогая, - пробормотал я. - Я не хотел обидеть вас. Входите и чувствуйте себя, как дома.
Она не заставила себя упрашивать.
Мой первый гость за одиннадцать лет!
Мою холостяцкую квартиру трудно было назвать комфортабельной. Несколько дешевых книг в мягких переплетах, скромная мебель, ультракоротковолновый передатчик, искусно замаскированный под скульптуру - составляли все мое достояние.
Не ожидая особого приглашения, Элизабет живописно раскинулась на кушетке. Чисто условная миниюбка едва прикрывала крутые бедра. Должен признать, весьма аппетитная часть тела, если судить по человеческим стандартам.
Ее откровенная поза внушила мне новые опасения. Я не мог позволить себе никаких интимных отношений с землянками.
Это было строжайше запрещено правилами.
- Прочтите мне свою новую поэму, - предложил я, желая придать ее мыслям безопасное для меня направление.
Она с готовностью откликнулась на мое предложение и тут же открыла объемистую папку.
В пустоте ночи, когда я долго не могла заснуть, страдая от сомнений и одиночества, ко мне явился Дух зла и протянул ко мне свои холодные руки.
Я содрогнулась, но не отвергла его призыва.
"Да, да, да!" - прошептала я, обращаясь к звездам, И Дух тьмы соединился со мной.
Так и ты не отвергай моей мольбы.
Весь смысл жизни сводится к одному короткому слову:
"Да!"
Только после двух часов непрерывной декламации, пока для нее окончательно не стало ясно, что я отнюдь не горю желанием немедленно уложить ее в постель, она покинула мои апартаменты.
- Я так счастлива, что не ошиблась в тебе, Дэвид, - нежно прощебетала она на прощание. - Наконец-то я нашла родственную душу, способную сострадать и любить. До скорой встречи, Дэвид.
Боже, за что мне такая мука!
Только теперь я по-настоящему осознал, в какую западню позволил себя завлечь.
С этого вечера мы ежедневно проводили вместе часа по два, иногда в моем номере, иногда в ее. Мне пришлось прослушать все ее вирши, что, само по себе, было нелегким испытанием, но я сумел добиться главного - держать ее на дистанции. После стихов мы перешли к обсуждению различных аспектов искусства, текущей политики и расовых проблем.
Элизабет обладала живым умом и обширными, хотя и поверхностными познаниями. Особенно ее интересовала моя персона: образ жизни, привычки и пристрастия. Мне пришлось немало попотеть, изобретая более или менее правдоподобные ответы на ее бесчисленные вопросы. К тому же она еще была не прочь выпить. Все настойчивее она приглашала меня пообедать, несмотря на мои постоянные отказы.

Я попробовал объяснить ей, что у меня слабый желудок, и поэтому я предпочитаю есть в одиночестве, но она не унималась.
По ее словам, в нашем отеле был прекрасный испанский ресторанчик. С каждым разом она становилась все настойчивее. Ее вопросы сводили меня с ума.
Где я родился?
Какой университет я окончил?
Есть ли у меня близкие родственники?
Был ли я когда-либо женат?
Чем я зарабатываю на жизнь?
Порой я начинал серьезно задумываться над тем, а не является ли Элизабет агентом наших потенциальных противников, специально приставленным шпионить за мной.
Ее любовные домогательства становились все более откровенными.
Кажется, она вполне искренне полагала, что мы должны обязательно спать вместе, если уж стали столь добрыми друзьями.
Очевидно, по ее мнению, секс был столь же обычной нормой социальной жизни, как ежедневный прием пищи и обмен мнениями о погоде на завтра.
Ее туалеты становились все более откровенными, а поведение до неприличия вызывающим. Ее миниюбки, и без того скандально короткие, превратились в чистую фикцию, а полный отказ от нижнего белья заставил бы покраснеть и прожженного циника.
- Почему ты отказываешься признаться, что влюблен в меня? - потребовала она однажды.
Было ясно, что мы приближались к кризису наших взаимоотношений. Я прекрасно понимал это, но не мог придумать ничего стоящего.
Между тем небывалая жара обрушилась на город. Мои нервы, впрочем, как и вся миссия, находились на грани срыва. Десятки раз я был готов сообщить в штабквартиру о своем преступном легкомыслии и подать прошение об отставке. Я подумывал даже о том, чтобы во всем сознаться Свенсону и смиренно просить его совета.
В этот вечер Элизабет задержалась у меня почти до часу ночи. Мне потребовалось немало труда, чтобы выставить ее за дверь. Час спустя у моей двери на полу оказался конверт, с вложенным в него листком бумаги.
Новые стихи!
Любовная поэма, адресованная мне.
Дэвид, ты для меня дороже жизни. В тебе вся Вселенная, весь смысл моего существования.
Разреши мне доказать мою любовь.
Прими неизбежное. Оно прекрасно.
Я обожаю тебя.
Черт побери! Какого джина я выпустил из бутылки!
103 градуса по Фаренгейту в тени!
Четвертый день подряд! Сущий ад!
В полдень встретил в лифте Свенсона и с трудом удержался от желания выложить ему все мои проблемы.
Мне следует быть более осторожным.
Мое ощущение самоконтроля притупляется с каждым днем.
Прошлой ночью, в самую духоту, я едва не поддался искушению сбросить свой маскарадный костюм. В таких условиях мне все труднее переносить повышенную гравитацию. Меня преследует опасение, что мое синтетическое тело может не выдержать. Сегодня я едва не упал на улице. Я был настолько неосторожным, что зашел в ближайший госпиталь и прошел рентгеноскопическое исследование.

И чего же я этим добился?
У вас очень странное строение скелета, мистер Кнехт. Вы должны немедленно обратиться к специалисту.
Только этого мне не хватало!
Я должен быть предельно осторожен...
Я должен...
Это произошло!!!
Одиннадцать лет честной службы пошли коту под хвост.
Я нарушил фундаментальное правило секретной службы.
Как такое могло случиться со мной? И кто поверит моим оправданиям?
Конечно, температура была слишком высока. Три недели непрерывной, небывалой, рекордной для Нью-Йорка жары. Я едва не изжарился в своей искусственной оболочке. Прибавьте к этому пылкую страсть знойной Элизабет. Неудивительно, что я потерял всякий контроль над своими поступками.
Как-то около полуночи она поскреблась в мою дверь.
У меня не хватило физических сил преградить ей дорогу.
Оказавшись в комнате, она немедленно бросилась к моим ногам. На ней была только короткая прозрачная рубашонка, которая при этом движении, естественно, задралась выше талии, предоставив мне без помех полюбоваться видом ее пышных форм.
- Я сгораю от любви, - прошептала она драматическим шепотом. - Не отвергай меня, Дэвид. Я не переживу этого.
Схватив меня за руки, она повлекла меня к кушетке. Мне стоило немалого труда освободиться из ее объятий. Отскочив в сторону, я с трудом перевел дыхание, а она так и осталась лежать, раскинув ноги и руки, жалкая и трогательная в своей наготе.
Ее маленькая грудь сотрясалась от рыданий.
- Но почему, Дэвид, почему? - всхлипывала она. - Как ты можешь быть таким бесчувственным? Ты человек или робот, наконец?
- Я покажу тебе, кто я такой! - взорвался я. - Смотри только, не пожалей потом об этом.
Так свершилось мое падение. Я рухнул в бездну. Скинул рубашку и брюки.
Она с надеждой наблюдала за мной.
Я нащупал секретные запоры на боках и спине. Жалкие остатки здравого смысла предупреждали меня не делать этого, но я уже не мог остановиться.
Сбросив на пол внешний каркас, я принял привычную для моего естества позу и обернулся к Элизабет.
- Что ж, теперь смотри. Это ты хотела увидеть? - спросил я горько. - Смотри и ужасайся.
Я не стану вам описывать, как выглядит краб. Большой разумный черный краб моего далекого отечества. Краб, он и в космосе краб. В любом случае, это зрелище не для слабонервных.
- Дэвид Кнехт - всего лишь оболочка того создания, каким я являюсь на самом деле. Ты воспевала реальность. Что ты знаешь о ней? Может быть, ты еще хочешь поцеловать меня? Или мне залезть на тебя, чтобы мы без помех могли заняться любовью?
Выражение ее лица менялось с поразительной быстротой.
Удивление... Страх... Недоверие... Наконец, любопытство.
- "Ничто человеческое не чуждо мне", - с чувством процитировала она. Ты на самом деле пришелец из далекой галактики? Как интересно! Просто потрясающе! Кто бы мог подумать!

- Я нарушил фундаментальное правило, - сказал я, - и заслуживаю мучительной смерти в морозильной камере. Люди не должны видеть мой реальный облик. Если в результате случайности или аварии я не сумею сохранить в тайне свою истинную сущность, то обязан немедленно уничтожить себя. Таков закон. Взрывное устройство вмонтировано в мою грудь и детонатор всегда у меня под рукой.
- Невероятно! Но тебе не испугать меня, Дэвид. Или я не должна больше называть тебя Дэвидом?
Теперь уже я почувствовал себя круглым дураком. Я ожидал всего, но только не любопытства.
- Разумеется, твой вид необычаен. Но какое это имеет значение? Личность превыше всего! Во всяком случае меня никогда не испугает краб из далекой галактики. В конце концов и без секса можно неплохо прожить. Теперь я понимаю, что полюбила прежде всего твою душу. Одевайся, Дэвид. Я понимаю, что тебе немного не по себе в твоем нынешнем облике. Все-таки мы находимся на Земле, а у здешних девушек существуют свои понятия о том, как должен выглядеть их избранник.
Я неловко проковылял к бренным останкам Дэвида Кнехта и напялил их на себя. Элизабет выглядела вполне удовлетворенной.
- Так лучше... - Она критически обозрела меня. - Гораздо лучше. Ты можешь полностью положиться на меня, Дэвид. Конечно, я понимаю, что твое пребывание здесь совершенно незаконно.
Возможно, что ты шпион, или, может быть, что похуже. Мне наплевать. Я не признаюсь никому. Расскажи мне о себе. Видишь ли, встреча с тобой - величайшее событие в моей жизни. Только теперь я понимаю ее истинный смысл и свое собственное подлинное назначение. Любовь не спорт, не физическое наслаждение, а высшее слияние душ, пусть и принадлежащих разным галактикам. В конце концов меня никто не назовет расисткой...
Мне потребовалось несколько часов, чтобы избавиться от нее.
Излишне говорить, что все эти часы были заполнены одним патетическим монологом Элизабет. Она не умолкала ни на секунду.
Я помалкивал, даже не пытаясь вникнуть в смысл неиссякаемого потока слов. Но ее последние слова я запомнил на всю жизнь.
- Теперь поговорим о деле, Дэвид. Сейчас я пойду прогуляюсь, потом поднимусь в свою комнату, чтобы записать основные впечатления. Этой ночью я должна создать главное творение моей жизни. Но я вернусь к тебе, когда наступит рассвет. Ночь уже на исходе. Полагаю ты будешь меня ждать и не попытаешь совершить какуюнибудь глупость. Ты не можешь представить, как я люблю тебя! Ты веришь мне, дорогой? До скорой встречи.
Это было что-то новое. Ее нежные слова, поцелуи, которыми она покрыла мое синтетическое тело никого бы не оставили равнодушным.
Происходившее казалось мне сном, невероятным и, в тоже время, удивительно приятным. Она знала, кто я и это обстоятельство ничуть не мешало ей любить меня!
Самостоятельно я не мог разобраться в своих мыслях. И направился к Свенсону. Он не сразу ответил на мой стук, без сомнения, заканчивая передачу последнего донесения.
- Свенсон! - рявкнул я. - Свенсон! Черт вас возьми! повторил я по-английски, добавив несколько выразительных слов на родном языке.
Он приоткрыл дверь и подозрительно уставился на меня.
- Все в порядке, - успокоил я его, - позвольте мне войти.
Похоже, я влип в крупные неприятности.
- Откуда вы знаете, кто я такой? - спросил он, продолжая блокировать проход.
- Несколько недель назад я случайно проходил по коридору, когда горничная без стука ворвалась в вашу комнату.
- Вы должны отдавать себе отчет в том, что ваше поведение не укладывается ни в какие рамки.

- Чрезвычайные обстоятельства! - ответил я весомо. - Если вы так хорошо знаете инструкции, то должны быть информированы и об исключениях из правил.
Он неохотно отступил в сторону, давая мне пройти.
Я коротко изложил мою историю.
Его явно шокировало услышанное, но он не мог отказать в помощи соотечественнику, попавшему в беду.
- Что вы собираетесь предпринять? - кисло осведомился он.
- Физическая расправа запрещена инструкциями.
- У меня и в мыслях нет ничего подобного. Я просто хочу освободится от нее. Лучший способ - заставить полюбить другого человека.
- Безнадежно! Если ее не остановил даже ваш внешний вид...
- Неверность! - отрубил я. - Если она увидит, что я изменяю ей с другой женщиной, ее любовь испарится, как лужа в солнечный день. А прочее, в принципе, и неважно. Согласитесь, что никто не поверит ее истории. В ФБР дамочку просто поднимут на смех. Но, если мой план провалится, я конченный человек.
- У вас есть подходящая кандидатура?
- Вы! - напрямик брякнул я. - Пусть утром она застанет меня в постели с вами. Если даже это не поможет, то рассчитывать больше не на что.
Эффект превзошел мои ожидания.
Все прошло, как по маслу. Разумеется, для этого нам пришлось на время избавиться от своих синтетических тел. Дверь я сознательно оставил незапертой.
Появление Элизабет разрушило инсценированную идиллию.
- Галактическая любовь может выглядеть несколько своеобразной для неискушенного глаза, - невозмутимо пояснил я.
- Извини, но я не ожидал тебя так скоро. Насколько продвинулась твоя поэма?
Взгляд ее глаз говорил сам за себя.
- Я не могу помешать тебе любить меня, - продолжал я, - но вполне естественно, что я предпочитаю особей своего собственного вида. Если хочешь, можешь присоединиться к нам.
- Как ты посмел притащить сюда свою шлюху, после того, что произошло между нами?
- Успокойся, это никакая не шлюха. Представители моей расы отдают предпочтение однополой любви.
- Ты омерзителен, Дэвид.
Листки бумаги посыпались на пол из ее внезапно ослабевших рук.
- А я так старалась. Цикл сонетов, посвященных нашей с тобой встрече. Между нами все кончено! Прощай навсегда! Она выбежала из комнаты, с шумом захлопнув дверь.
Вернулась она меньше, чем через десять минут. Мы даже не успели закончить наш туалет и, лежа на кушетке, лениво обсуждали детали моего донесения в штабквартиру секретной службы. Я признавал свою вину, но продолжал надеяться, что мне будет дозволено сохранить мой пост на Земле. К своему удивлению, я почувствовал, что по-своему свыкся с этой негостеприимной планетой.
- Прошу меня простить, - заявила Элизабет. - Я вела себя как глупая провинциалка. Мы, художники, должны быть выше условностей жалкой мелкобуржуазной морали. Я способна разделить вашу любовь. Люби меня, люби Свенсона. Я не стану препятствовать вашим сексуальным взаимоотношениям. У нас есть и другие точки соприкосновения. Не правда ли, мой дорогой?
Мне оставалось только развести руками.
Мы со Свенсоном одновременно подали прошение о переводе.

Он - в Африку, я - на родину. Ничего лучшего придумать мы так и не смогли.
Можно было только гадать, как скоро сработает огромная бюрократическая машина секретной службы. А до этого момента мы оставались в полной власти Элизабет. Свенсон пребывал в ярости, но у него тоже не было выбора. Больше всего его злила необходимость постоянного общения с новой знакомой.
Что касается самой Элизабет, то она, напротив, окружила нас самым нежным вниманием. Похоже, она искренне верила в свое предназначение скрасить своей любовью наше прозябание в чужой стране.
Нам приходилось посещать театр, концерты, даже нудные вечеринки в Гринвич Вилладже.
- Это мои лучшие друзья, - неизменно представляла она нас обществу, недвусмысленно давая понять, что живет с нами обоими.
Нам приходилось безропотно сносить все ее фривольные намеки и откровенные колкости светских бездельников.
Свенсон скрежетал зубами, но не мог ничего поделать.
Специально для нас Элизабет напечатала и распространила новое издание своих поэм под скандальным названием "Любовь втроем".
Ответ штаб-квартиры, по обыкновению, запаздывал.
Наступила осень. Элизабет и не думала скрывать своего глубокого удовлетворения новым положением.
- Я никогда еще не была так счастлива, - простодушно призналась она мне, обнимая правой рукой Свенсона, а левой меня. - Я никогда не расстанусь с вами. Для меня вы больше, чем родные братья. Страшно подумать, как плохо было бы вам без меня в этом чужом угрюмом городе. Иногда меня посещает мысль, что я вообще единственное человеческое создание в десятимиллионном Нью-Йорке.
Вы разведчики, не правда ли? Ваши сородичи собираются вторгнуться на нашу планету. Как я жду этого момента! Мы установим на Земле царство вечной любви.
- Долго я этого не вынесу, - стонал Свенсон, когда мы оставались одни.
В конце октября он получил долгожданный ответ. Его внезапный отъезд более походил на бегство. Он не сказал мне "до свидания", не оставил адреса.
Где он сейчас? Найроби? Аддис-Абеба? Киншаса?
Что до меня, то я полностью покорился своей судьбе. Отныне все внимание Элизабет было полностью сконцентрировано на мне. У меня не оставалось времени даже для регулярных сеансов радиосвязи. Я жил под угрозой постоянного разоблачения.
Скрытность отнюдь не являлась главным достоинством Элизабет.
Я мечтал о свободе. Уже и призрак неизбежного наказания на родной планете не казался мне столь ужасным.
Ответ пришел только 13 ноября.
Мое прошение было категорически отвергнуто. Мне было предписано оставаться на Земле и добросовестно выполнять свое задание.
Я едва не заболел от отчаяния.
- Почему ты сегодня так печален? - ласково поинтересовалась Элизабет. - Что тебе еще надо? Разве я не нахожусь постоянно с тобой?
Право, я был готов ее убить в эту минуту.
- Открой мне свою душу, Дэвид. Сбрось еще раз свою искусственную оболочку.
Пришлось повиноваться.
- Могу я поцеловать тебя? - продолжала она.
Самое удивительное заключалось в том, что этот поцелуй доставил мне настоящее наслаждение.

Если бы Свенсон был рядом со мной! Я так нуждался в его совете, особенно теперь.
Совершенно очевидно, что мне придется сделать выбор между Элизабет и моей горячо любимой отчизной.
Я не могу больше работать.
Приходится снова обратиться с просьбой о немедленном переводе.
Прошение снова отвергнуто.
Первый снег в этом году.
- Когда я застала тебя со Свенсоном, - призналась как-то она, - то испытала шок. Я испугалась, что отныне в твоей жизни не будет места для меня. Как я счастлива, что ошиблась.
Хотите верьте, хотите нет, но на ее глаза навернулись слезы радости.
Теперь мое положение изменилось. Мне не нужно ежедневно напяливать свое искусственное тело.
Вчера Элизабет заговорила со мной о возможной поездке на Багамы. В наше полное распоряжение предоставлялся большой комфортабельный коттедж ее старых друзей.
Как жаль, что я не имею права покинуть свой пост без особого разрешения. А для его получения может потребоваться несколько месяцев.
Пора признаться: я люблю Элизабет.
1 января. Начало нового года. Я подал прошение об отставке. Черт с ним, с нашим благословенным отечеством.
Обойдется и без меня. Последняя связь с домом порвана.
Завтра утром, едва откроются городские учреждения, я собираюсь подать заявление о регистрации брака с Элизабет.
Роберт Силверберг Рукою владыки
Robert Silverberg. The Overlord's Thumb (1966). Пер. - Н. Галь. - Накануне вечером закат был кроваво-красен, и потому полковник Джон Диволл провел прескверную ночь. Атмосфера планеты Маркин не способствует красным закатам, но изредка, если свет голубого солнца рассеивался лучше обычного, они все же случались. А жители планеты считают красный закат предвестием беды. Полковник Диволл возглавлял на Маркине научно-просветительное и военное представительство Земли и, сам скорее человек науки, чем военный, склонен был согласиться с маркинцами, что красный закат сулит неприятности.
Диволл - высокий, ладно скроенный, статный, у него ясный, проницательный взгляд и четкие движения заправского военного. Он усердно и не без успеха изображает властного командира, и подчиненные верят этому обличью, уважают его и побаиваются.
Его научная специальность - антропология. Получить еще и военное образование он надумал позже, но это была удачная мысль: потому-то он и стал начальником миссии на планете Маркин. Департамент Внеземных Дел требовал, чтобы все миссии на планетах со сравнительно неразвитой цивилизацией состояли из военных и возглавлялись военными - но, рассуждал Диволл, пока я играю роль бравого вояки, кто распознает, что на самом деле я не такой? Маркин - довольно мирная планета. Здешние жители - народ разумный, технология у них не бог весть какая, но культура довольно высокая, и с ними совсем не трудно поддерживать отношения на равных.
Вот потому-то Диволл и спал плохо в ночь после красного заката.
Несмотря на всю свою выправку и безупречную манеру держаться, он считал себя книжником, человеком глубоко штатским. И вовсе не уверен был, как поведет себя в критическую минуту. Он знал: случись непредвиденное, от маски закаленного командира, пожалуй, и следа не останется.
Под утро, сбросив на пол одеяло и смяв в комок простыни, он все же задремал. Ночь была теплая, как почти всегда на этой планете, но Диволл продрог.

Проснулся он поздно, за считанные минуты до завтрака, и торопливо оделся, чтобы явиться в офицерскую столовую вовремя. Разумеется, как старший по чину он вправе спать сколько угодно, но подниматься тогда же, когда все, - это входит в роль, которую он себе сам навязал. Он надел легкую летнюю форму, поспешно снял бритвенной эссенцией щетину, пробившуюся со вчерашнего дня на смуглых щеках, нацепил портупею с неизбежным лучевым пистолетом и подал вестовому знак, что он встал и приступает к своим обязанностям.
Миссия землян размещалась на пространстве десяти акров в получасе езды от одного из крупнейших поселений планеты. Вездеход уже стоял наготове подле отдельного командирского домика; Диволл уселся, коротко кивнул вестовому:
- Здравствуйте, Харрис.
- Доброе утро, сэр. Хорошо спали?
- Прекрасно, - машинально ответил Диволл.
Обычный обмен приветствиями. Тотчас загудели двигатели и маленький вездеход помчался через всю территорию миссии к столовой. К соседнему сиденью, как всегда по утрам, приколот был листок - распорядок дня, заготовленный дежурным офицером, пока начальник спал. Сегодняшний распорядок подписал Дадли, на редкость энергичный майор - образцовый космический служака, будто созданный для военной карьеры и ни для чего другого. Диволл вникал в распорядок на утро, старательно выписанный угловатым почерком Дадли:
Келли, Дорфмен, Мэллорс, Стебер - как обычно, подразделение лингвистики. Маршрут вчерашний - в город.
Хаскел - медицинская служба. Анализы крови и мочи.
Мацуоко - ремонтные работы (до среды включительно).
Джолли - зоопарк.
Леонардс, Мейер, Родригес - предусмотренный выезд на два дня для ботанических исследований в полевых условиях. Придается запасной вездеход для образцов.
Диволл изучил список до конца, но, как и следовало ожидать, Дадли распределил обязанности безупречно, каждого человека направил туда, где тот будет всего полезней и получит наибольшее удовлетворение. Только одно заставило чуть задуматься - Леонардс направлен на ботанические полевые исследования. Двухдневная поездка - пожалуй, придется пересечь опасный дождевой лес на юге; Диволла кольнула тревога. Этот мальчик - его племянник, сын родной сестры, вполне толковый свежеиспеченный ботаник, только-только получивший это звание. Он впервые направлен во внеземную экспедицию и в отряд Диволла попал случайно, как новичок. Диволл скрыл от подчиненных, что они с Леонардсом родня, ведь это могло поставить юношу в неловкое положение, а все-таки поневоле хотелось бы его поберечь.
К черту, подумал он, малыш вполне самостоятелен; нацарапал внизу листа свои инициалы и приколол на прежнее место; пока рядовые убирают жилые помещения, а командиры завтракают, распорядок будет доведен до всеобщего сведения и к девяти утра каждый займется своим делом. Столько надо сделать, подумал Диволл, а времени так мало. Так много неисследованных миров...
Он соскочил с вездехода и вошел в офицерскую столовую. Это была небольшая ярко освещенная ниша слева от общего зала; когда вошел Диволл, семь человек, встречая его, уже вытянулись по стойке "смирно".
Конечно же, они не простояли так все утро, они вскочили и вытянулись, когда ктото, стоявший на страже - скорее всего самый молодой из всех, младший лейтенант Леонардс, - подал знак о приближении начальства.
Ладно, пустяки, подумалось Диволлу. Лишь бы соблюсти видимость. Форму.
- Доброе утро, джентльмены, - отчеканил он и занял свое место во главе стола.
Поначалу казалось, день пойдет, как по маслу. Солнце поднималось в безоблачном небе, и термометр, прикрепленный к флагштоку, показывал девяносто три. На Маркине уж если жара, так жара. Диволл по опыту знал: к полудню дойдет этак до ста десяти в тени, а потом температура станет медленно снижаться до восьмидесяти - восьмидесяти двух в полночь.
Группа ботаников отбыла вовремя - с грохотом покатили прочь их два вездехода, Диволл постоял на крыльце столовой, глядя им вслед, посмотрел, как расходятся по местам остальные. Бородатый сержант Джолли на ходу отдал ему честь и рысцой направился к "зоопарку" - здесь, в небольшом зверинце, на его попечении содержится кое-какая местная живность; возвращаясь с Маркина, экспедиция захватит ее на Землю. Прошел мимо жилистый маленький Мацуоко, нагруженный плотницким инструментом. Группа лингвистов забралась в вездеход и направилась в город продолжать изучение маркинского языка.

Все заняты по горло. Экспедиция провела на Маркине ровно четыре месяца, остается еще восемь. Если срок не продлят, они вернутся на Землю, полгода отведено на отчет и отдых, а потом предстоит прожить год на какой-нибудь другой планете.
Диволлу совсем не хотелось улетать с Маркина. Вполне приятный мир; правда, здесь жарковато, но кто знает, каков окажется мир, куда попадешь в следующий раз. Быть может, ледяной шар замерзшего метана, где весь год будешь ходить, упакованный в скафандр с кислородным баллоном, пытаясь вступить в контакт с какими-нибудь моллюсками, которые дышат сероводородом. Диволл предпочитал уже знакомую чертовщину неизвестной.
Однако не сидеть же на одном месте. Маркин - его одиннадцатая планета, а впереди ждут другие. На Земле едва хватает специалистов, чтобы хоть как-то обследовать десять тысяч миров, а жизнь изобилует на десятке миллионов! Надо будет сохранить тех участников нынешней команды, чья работа его удовлетворяет, заменить неподходящих и через восемь месяцев возглавить новую экспедицию.
Диволл включил в своем кабинете вентилятор и достал вахтенный журнал; раскрыл папку, вложил первый чистый лист в печатающий автомат; на сей раз он избежал привычной ошибки: сперва откашлялся, а уже потом включил автомат и тем самым не заставил машинку опять и опять тщетно подыскивать слово, которым можно передать его вечное "эгр-хмм!".
Мягко засветилась красная лампочка, и Диволл заговорил:
- Четвертое апреля две тысячи семьсот пятого. Докладывает полковник Джон Диволл. Сто девятнадцатый день нашего пребывания на Маркине, седьмой планете системы тысяча сто семь-а.
Температура в девять утра девяносто три градуса, ветер южный, слабый...
Он диктовал еще долго, как всегда по утрам. Покончив с необходимыми подробностями, взял пачку отчетов, оставленных для него с вечера специалистами отдельных служб, и начал диктовать данные для вахтенного журнала; машинка весело пощелкивала, и где-то в Рио-де-Жанейро в подвале высоченного здания Департамента Внеземных Дел подключенная к ней по радио машина воспроизводила каждое его слово.
Нудная это была работа; Диволлу нередко думалось - быть может, куда больше радости он получал бы, занимаясь, как когда-то, прямыми антропологическими изысканиями, вместо того чтобы нести бремя текучки, к которой обязывает положение администратора. _Но должен же кто-то нести это бремя_! _Бремя землянина. Мы опередили всех на пути цивилизации - и помогаем другим. Но ведь никто не заставляет нас из-под палки лететь к далеким мирам и делиться тем, что у нас есть. Назовем это внутренней потребностью_.
Он собирался работать до полудня; позднее к нему явится один из маркинских верховных жрецов и скорее всего беседа затянется почти дотемна.
Но около одиннадцати Диволла прервал грохот неожиданно возвратившихся вездеходов и громкие голоса: кричали наперебой земляне и маркинцы. Похоже, кипел яростный спор, но были спорщики еще далеко, и Диволл не настолько хорошо знал маркинский язык, чтобы разобрать, из-за чего шум. Не без досады он выключил печатающий аппарат, встал, подошел к окну и выглянул во двор.
Вернулись два вездехода - группа ботаников, а ведь и двух часов не прошло, как они уехали. Трех землян обступили четыре маркинца. Двое сжимают в руках копья с зазубренными наконечниками. Третья - женщина, четвертый - старик. Все горячо что-то доказывают.
Диволл нахмурился; люди в джипах бледны, лица и встревоженные и подавленные, совершенно ясно - что-то стряслось. Тот кроваво-красный закат не зря предвещал недоброе, подумал Диволл, выскочил из кабинета и сбежал по лестнице.
Широким шагом он направился к спорящим, и семь пар глаз обратились на него: блестящие глаза маркинцев цвета расплавленного золота и смущенные, неуверенные взгляды землян.
- Что здесь происходит? - властно спросил Диволл.
Туземцы заговорили все сразу, сбивчиво, торопливо, застрекотали, как белки. Никогда еще Диволл не видел жителей Маркина в таком волнении.
- Тише! - загремел он.

И когда все смолкло, спросил совсем спокойно, не повышая голоса:
- Лейтенант Леонардс, можете вы объяснить толком, из-за чего такой переполох?
Казалось, юноша перепуган насмерть - челюсти стиснуты, губы побелели.
- Д-да, сэр, - заикаясь вымолвил он. - Прошу прощенья, сэр. Так получилось, я убил маркинца.
У себя в кабинете, в относительном уединении, Диволл снова оглядел своих: Леонардса, который как сел, так и застыл, не сводя глаз с начищенных до блеска башмаков, Мейера и Родригеса - его спутников по злосчастной ботанической разведке. Маркинцы остались во дворе, их он успокоит после.
- Ну, так, - сказал Диволл. - Леонардс, сейчас вы повторите все в точности, как рассказали мне, и я сделаю запись. Начнете говорить, когда я подам знак.
Он включил печатающий аппарат.
- Показания младшего лейтенанта Пола Леонардса, ботаника, данные в присутствии командира 4 апреля 2705 года, - произнес он и ткнул пальцем в сторону Леонардса.
Казалось, лицо юноши вылеплено из воска; бледный лоб в крупных каплях пота и на нем вздулись вены, светлые волосы спутаны и взъерошены. Он сжал губы в мучительной гримасе, стиснул руки так, что ногтями одной впился в кисть другой и наконец заговорил:
- Так вот, мы выехали из лагеря сегодня около девяти утра, курсом на юго-запад, объезжать дальние районы. Задача была собрать ботанические образцы. Я... я был старшим, в группу входили еще сержанты Мейер и Родригес.
Он чуть помолчал.
- Мы... в первые полчаса мы мало что успели, поблизости еще раньше все обследовали. А примерно в девять сорок пять Мейер заметил неподалеку, слева от большой дороги, участок, густо поросший деревьями, и показал мне.
Я предложил остановиться и разведать, что это за лес. На вездеходах въехать было невозможно, мы пошли пешком. Родригеса я оставил присмотреть за нашей машиной и снаряжением.
Мы прошли через сплошную полосу лиственных цветковых деревьев, этот вид уже исследован раньше, потом попали в замкнутую естественную рощу и сразу заметили несколько видов, которые нам прежде не встречались. Один нам показался особенно интересным - растение высотой фута в четыре, всего один плотный сочный стебель, а верхушка - громадный, сложный зеленый с золотом цветок. Мы в подробностях засняли его на пленку, взяли образчики запаха, оттиски пыльцы и срезали несколько листьев.
Диволл вдруг перебил его:
- Но самый цветок вы не срезали? Говорит Диволл.
- Нет, конечно. Другого такого поблизости не было, а мы не уничтожаем единственные экземпляры ради коллекции. Но несколько листьев со стебля я взял. И в эту самую минуту из-за густых кустов вроде папоротника на меня бросился туземец.
У него было такое здешнее копье, зазубренное. Мейер первый его увидал и крикнул, и я отскочил, а тот на меня с копьем. Я размахнулся, удалось оттолкнуть копье, меня не задело. Маркинец отступил на несколько шагов и что-то кричал, но я еще плохо понимаю их язык. Потом он вскинул копье и нацелил на меня. У меня был при себе обычный лучевой пистолет. Я выхватил его и по-маркински велел туземцу опустить копье, и сказал, что мы не хотели сделать ничего плохого. А он не слушал и опять бросился на меня.
Пришлось защищаться, я выстрелил, я только пытался уничтожить копье, в крайнем случае ранить того в руку, а он повернулся, хотел размахнуться сильнее, он тут же умер. - Леонардс пожал плечами. - Вот и все, сэр. Мы сразу вернулись.
- Гм. Говорит Диволл. Сержант Мейер, подтверждаете вы, что суть дела рассказана верно?
Мейер - темноволосый, худощавый, улыбчивый, но сейчас на его худом лице ни следа улыбки.

- Говорит Мейер. Я так скажу, по сути лейтенант Леонардс все рассказал верно. Только, по-моему, туземец был не так уж свиреп, хоть и грозился копьем. Я-то подумал, оба раза он, когда нападал, просто хотел взять на испуг, я немного удивился, когда лейтенант Леонардс его застрелил. Это все, сэр.
Полковник нахмурился.
- Говорит Диволл. Записывались показания касательно того, что сегодня лейтенантом Леонардсом убит маркинец.
Он выключит аппарат, поднялся и, наклонясь над столом, сурово посмотрел в лица трех молодых ботаников.
- Сержант Родригес, поскольку вы не были очевидцем, вы не несете никакой ответственности за случившееся и показаний от вас не требуется.
Явитесь к майору Дадли и получите новое задание на остаток недели.
- Спасибо, сэр! - Родригес отдал честь, расплылся в благодарной улыбке и исчез.
- Что до вас двоих, придется вам оставаться на базе впредь до окончательного решения по этому делу. Вряд ли надо вам объяснять, насколько серьезно это может обернуться независимо от того, совершено ли убийство при самозащите или нет. Очень многие народы не знают понятия самозащиты. - Он провел языком по внезапно пересохшим губам. - Я не предвижу чересчур больших осложнений. Но мы на чужой планете, жители ее нам чужды, и трудно сказать, как они себя поведут.
Он бросил беглый взгляд на Леонардса.
- Лейтенант, ради вашей же безопасности я вынужден просить вас впредь до нового распоряжения никуда не отлучаться.
- Слушаю, сэр. Надо считать, что я под арестом?
- Пока нет, - сказал Диволл. - Мейер, до конца дня присоединяйтесь к ремонтникам. Возможно, прежде чем с этим делом будет покончено, нам опять понадобятся ваши показания. Оба свободны.
Когда они вышли, Диволл бессильно откинулся в кресле и уставился на кончики собственных пальцев. Руки его дрожали, словно зажили своей отдельной жизнью. _Джон Диволл, доктор философии, антрополог, получивший ученую степень в Колумбии в 82-м и звание офицера Космической службы в 87-м, впервые вы попали в скверную историю_. _Как-то ты с этим справишься, Джек? - спросил он себя. - Сумеешь ли доказать, что серебряный орел на плече - знак твоего достоинства принадлежит тебе по праву?_ Его бросило в пот. Одолела безмерная усталость. На минуту он закрыл глаза, вновь открыл и приказал по внутренней связи:
- Пришлите ко мне маркинцев.
Вошли пятеро, церемонно поклонились и с плохо скрываемым беспокойством стали в ряд у дальней стены, будто новобранцы, снаряженные для расстрела.
С ними явился Стебер, лингвист, спешно вызванный из города, чтобы служить Диволлу переводчиком. Познания полковника в маркинском языке, достаточные для повседневного обихода, были все же поверхностны; Стебер пусть будет под рукой, если какие-либо тонкости потребуют уточнения.
По строению тела маркинцы - гуманоиды, происходят от обезьян и потому, казалось бы, физиологически должны быть сродни людям Земли. Но это не так.
Кожа у них грубая, жесткая, шероховато-зернистая, как песок, обычно темная, буро-коричневая, а бывает и густо-фиолетовая. Челюсти в ходе эволюции приобрели подвижность, свойственную рептилиям, подбородка почти нет, но рот раскрывается так широко, что они заглатывают пищу огромными кусками, землянин от такого бы задохся; глаза как расплавленное золото, расставлены очень широко, и у них превосходное боковое зрение; нос плоский, пуговкой, в иных случаях этот крохотный бугорок над ноздрями почти неразличим.
Перед Диволлом стояли двое помоложе, очевидно, воины; оружие они оставили за дверью, но челюсти их угрожающе выпятились, а один, с более темной кожей, от ярости челюсть чуть не вывихнул. Женщина, как все женщины на планете, облаченная в потрепанный меховой балахон, казалась усталой, бесформенной. И еще двое - жрецы, один старик, другой уж вовсе древний старец. К нему-то Диволл и обратился с первыми своими словами:

- Я очень сожалею, что наша сегодняшняя встреча окрашена скорбью. Ранее я надеялся на приятную беседу. Но не всегда возможно предвидеть, что ждет впереди.
- Смерть ждала того, кто убит, - голос старшего жреца прозвучал сухо, пронзительно, Диволл знал, что это знак гнева и презрения.
Женщина вдруг дико взвыла, с полдюжины слов слились в одно рыдание, Диволл не понял да и не успел ничего разобрать.
- Что она сказала? - спросил он Стебера.
Тот прижал ладонь к ладони, чуть подумал.
- Она жена убитого, - перевел он. - Она... требует отмщения.
Молодые воины, по-видимому, были друзья убитого. Диволл пытливо всматривался в чужие, враждебные лица всех пятерых.
- То, что произошло, весьма прискорбно, - сказал он на языке маркинцев.
- Но я верю, что это не повредит добрым отношениям, какие до сих пор существовали между землянами и жителями Маркина. Это недоразумение...
- Пролитую кровь надо искупить, - сказал жрец поменьше ростом и в не столь внушительном одеянии, как старец. Наверно, местный священнослужитель, подумал Диволл, и, наверно, он рад и счастлив, что тут с ним старейшина, который его поддержит.
И полковник смахнул пот со лба.
- Молодой человек, виновный в случившемся, безусловно, понесет наказание. Вы, конечно, понимаете, что убийство при самозащите нельзя считать предумышленным и злонамеренным, но я признаю, что молодой человек поступил неразумно, и он за это ответит.
Диволл и сам чувствовал, что слова его не слишком убедительны, и на маркинцев они явно не произвели впечатления.
С губ верховного жреца слетели два резких, отрывистых слога. Диволл не понял и вопросительно посмотрел на Стебера.
- Он сказал, Леонардс вторгся в священное место. Он сказал, они возмущены не убийством, а святотатством.
Несмотря на жару, Диволла охватил озноб. Не убийством? "Тогда все очень осложнится", - мрачно подумал он.
Жрецу он сказал:
- Разве это меняет суть дела? Мы все равно покараем виновника, его поступок непростителен.
- Вы можете покарать его за убийство, если хотите, - верховный жрец говорил очень медленно, чтобы Диволл разобрал каждое слово.
У вдовы вырвались горькие рыдания, совсем так же плакала бы земная женщина; молодые воины смотрели угрюмо и злобно.
- Убийство нас не касается, - продолжал верховный жрец. - Убийца отнял жизнь. Жизнь принадлежит Им, и Они забирают ее обратно, когда сочтут нужным и теми средствами, какими Они пожелают. Но он еще и вторгся в священное место и осквернил священный цветок. Вот его тяжкие преступления.
И вдобавок он пролил в священном месте кровь Стража. Выдайте нам его, и суд жрецов будет судить его за двойное святотатство. Быть может, потом вы станете судить его по вашим законам, если он преступил какой-то из них.
Не сразу Диволл сумел отвести взгляд, прикованный к неумолимому жесткому лицу верховного жреца; потом обернулся и заметил, как побледнел Стебер - воплощенное изумление и отчаяние.
Лишь через несколько секунд слова жреца проникли в его сознание, и еще секунды прошли, прежде чем потрясенный Диволл понял, чем это чревато. "Они хотят судить землянина, - ошеломленно подумал он. - Судить по своим законам. В своем судилище. И определить кару по своему усмотрению".

Все это разом перестало быть просто случаем местного значения, который можно уладить, занести в вахтенный журнал и забыть. Дело уже не в том, чтобы как-то возместить нечаянное убийство инопланетянина.
Теперь, тупо думал Диволл, это вопрос всегалактической важности. И принимать все решения придется ему, Диволлу.
В тот вечер после ужина он зашел к Леонардсу. На базе все уже знали о случившемся, но о требовании маркинцев выдать им Леонардса для суда по здешним законам Диволл приказал Стеберу молчать.
Когда полковник вошел, юноша поднял глаза, собрался с духом и не слишком бодро вытянулся.
- Вольно, лейтенант. - Диволл присел на край койки и, прищурясь, посмотрел снизу вверх на Леонардса. - Ты влип в скверную историю, сынок.
- Сэр, я...
- Знаю. Ты не замышлял рвать листья священного растения и не мог не выстрелить в туземца, когда он на тебя напал. Будь все так просто, я отчитал бы тебя за опрометчивость, на том бы и кончилось. Но...
- Но что, сэр?
Диволл нахмурился и, сделав над собой усилие, посмотрел на юношу в упор.
- Но здешний народ хочет сам тебя судить. Их не так уж возмутило убийство, но ты совершил двойное святотатство. Верховный жрец требует, чтобы ты предстал перед судом маркинских священнослужителей.
- Ну, этого-то вы, конечно, не допустите, полковник?
Леонардс явно не сомневался, что такое просто немыслимо.
- Я не так уж в этом уверен. Пол, - негромко возразил Диволл, нарочно называя Леонарда просто по имени.
- Что вы говорите, сэр?!
- Совершенно ясно, что проступок твой очень серьезен. Верховный жрец созывает для суда над тобой целый маркинский синод. Он сказал, что за тобой придут завтра в полдень.
- Но вы же не отдадите им меня, сэр! В конце концов я только исполнял свои обязанности; я понятия не имел, что нарушаю какие-то там законы. Да с какой стати им меня судить!
- Попробуй-ка им это доказать, - отрезал Диволл. - Они - жители другой планеты. Земные правила и порядки им непонятны. Они и слышать не желают о наших законах. По их законам ты совершил святотатство, а за святотатство полагается кара. Народ Маркина неуклонно соблюдает свои законы. Технология у них не развита, но в этическом отношении это высоко развитое общество. В смысле этическом они ничуть не ниже нас.
В лице Леонардса не осталось ни кровинки.
- Вы отдадите меня им?
Диволл пожал плечами.
- Пока я этого не сказал. Но попробуй стать на мое место. Я возглавляю научную и военную экспедицию. Наша задача - жить среди маркинцев, изучить их нравы и обычаи и, насколько позволяет отпущенный нам недолгий срок, как можно большему их научить. Понимаешь, нам нужно хотя бы попытаться вести себя так, как будто мы уважаем их права - права отдельной личности и всего вида.
Так вот, сейчас суть именно в этом. Кто мы - друзья, которые живут среди них и им помогают, или владыки, чья тяжелая рука их придавила?
- Мне кажется, это все слишком упрощенно, сэр, - неуверенно заметил Леонардс.
- Может быть. Но суть ясна. Если мы сейчас им откажем, между Землей и жителями этой планеты разверзнется пропасть: выйдет, что мы только разглагольствуем о братстве, а по существу считаем себя господами. Весть разнесется и по другим планетам. Мы прикидываемся друзьями, но своим поведением в знаменитом деле Леонардса разоблачили свое истинное лицо. Мы - надменные завоеватели, империалисты, смотрим на всех свысока, и... видишь, что получается?

- Значит, вы отдадите меня им на суд, - тихо сказал Леонардс.
Диволл покачал головой.
- Не знаю. Я еще не решил. Конечно, это означало бы создать опасный прецедент. Но если не отдать... уж не знаю, что тогда будет. - Он пожал плечами. - Я доложу обо всем на Землю. Тут решать не мне.
Но нет, решать надо самому, думал Диволл, пока, выйдя от Леонардса, на деревянных, негнущихся ногах шагал к домику, где размещался Отдел связи.
Он - здесь, на месте, и только он может оценить все переплетение обстоятельств, определяющих исход этого дела. Земля почти наверняка на него и взвалит всю ответственность.
Одно хорошо: Леонардс по крайней мере не воззвал к его родственным чувствам. Диволл ощутил и гордость, и некоторое облегчение. Пока со всей этой историей не покончено, он обязан попросту забыть, что кашу заварил его племянник.
Связист хлопотал над пультом в глубине домика. Диволл выждал минуту и негромко откашлялся.
- Мистер Рори?
Рори обернулся.
- Слушаю, полковник?
- Немедленно соедините меня с Землей. С директором Департамента Внеземных Дел Торнтоном. Как только установите связь, кликните меня.
Двадцать минут понадобилось посланному через подпространство импульсу, чтобы одолеть измеряемое световыми годами расстояние до приемника на Земле, еще десять минут ушло, пока там он был переключен на Рио-де-Жанейро. Когда Диволл вернулся в Отдел связи, его уже ждало, переливаясь зеленоватым светом, поле настроенного стереопередатчика. Он шагнул внутрь и очутился в трех шагах перед столом главы Внеземных Дел.
Изображение Торнтона было четким, но края стола словно расплывались.
Плотные неодушевленные предметы при передаче всегда получались неважно.
Диволл кратко обрисовал положение. Торнтон терпеливо, не шелохнувшись, дослушал до конца; пальцы рук переплетены и крепко сжаты, худощавое лицо застыло - не человек, а статуя.
- Неприятная история, - сказал он, когда Диволл умолк.
- Вот именно.
- Так вы говорите, маркинец вернется завтра? Боюсь, полковник Диволл, на то, чтобы созвать совещание и всесторонне исследовать этот вопрос, времени у нас маловато.
- Пожалуй, я мог бы уговорить его несколько дней подождать.
Тонкие губы Торнтона сжались в бескровную полоску. Он ответил не сразу:
- Нет. Действуйте, как сочтете нужным, полковник. Если психология этого племени такова, что отказ предоставить им для суда вашего лейтенанта повлечет нежелательные осложнения, вам, безусловно, придется его им выдать. Если этого возможно избежать, разумеется, постарайтесь избежать. В любом случае виновник должен быть наказан. - Директор невесело улыбнулся.
- Вы - один из лучших наших людей, полковник. Я уверен, что в конечном счете вы найдете самый правильный выход из создавшегося положения.
- Благодарю вас, сэр, - нетвердым голосом произнес Диволл.
Он кивнул и отступил за пределы поля. Изображение Торнтона пошло рябью;
Диволл уловил сказанное на прощанье: "Когда все уладите, доложите мне", и поле связи погасло.
Он постоял один в жалком домишке, поморгал, привыкая к внезапной темноте, нахлынувшей на него после яркого света стереополя, потом ощупью стал пробираться в тесноте среди всяческого оборудования к дверям.

Все получилось, как он и предвидел. Торнтон неплохой человек, но он штатский и над ним стоят правительственные чиновники. Ему совсем не по вкусу принимать решения величайшей важности, да еще когда можно заставить некоего полковника на расстоянии сотен световых лет сделать это вместо него.
На другое утро в девять пятнадцать Диволл созвал совещание командного состава. Работы на базе почти прекратились; группе лингвистов ведено было никуда не отлучаться, у всех выходов по приказу Диволла поставили часовых.
Внезапный взрыв жестокости возможен даже среди самых миролюбивых инопланетян; нельзя предсказать, когда сдерживающие центры откажут и расовая несовместимость разрешится взрывом ненависти.
Собравшиеся молча выслушали запись показаний Леонардса, пояснений Мейера и недолгой встречи Диволла с пятью маркинцами. Диволл нажал клавишу выключателя и обвел быстрым взглядом сидящих за столом: его штаб составляли два майора, капитан и четверка лейтенантов, из которых один находился под домашним арестом.
- Вот такая картина. Около полудня верховный жрец явится ко мне за ответом. Я решил сначала обсудить это с вами.
Слова попросил майор Дадли.
Плотный, приземистый, с темными сверкающими глазами, Дадли в прошлом не раз ожесточенно оспаривал стиль отношений Диволла с инопланетянами.
Несмотря на это, Диволл четыре раза кряду выбирал его в спутники для дальних полетов: разногласия бывают полезны, полагал он, притом Дадли еще и великолепный организатор.
- Да, майор?
- Я считаю, сэр, тут не может быть двух мнений. Не отдавать же Леонардса им на суд! Это... не по-человечески и... и не по-земному!
Диволл сдвинул брови.
- Пожалуйста, уточните, майор.
- Очень просто. Не кто-нибудь, а мы вышли в космос, стало быть, мы наиболее передовая и развитая раса во всей галактике. Я считаю, это ясней ясного.
- Отнюдь, - заметил Диволл. - Но продолжайте.
Дадли зло скривился.
- Что ни говорите, сэр (обращение прозвучало почти как вызов), а все инопланетяне, с которыми мы до сих пор сталкивались, никогда не сомневались в нашем превосходстве. Я считаю, это бесспорно, и этому есть одно единственное объяснение: мы и в самом деле высшая раса. А выдать Леонардса им на суд - значит ослабить наши позиции. Показать себя слабыми, бесхарактерными. Мы...
- Так вы полагаете, - перебил Диволл, - что мы владыки всей галактики и в чем-то уступить нашим рабам - значит потерять над ними власть? Так вы полагаете, майор? - Он гневно, в упор смотрел на Дадли.
Тот невозмутимо встретил грозный взгляд полковника.
- По сути - так. Черт возьми, сэр, я пытаюсь втолковать вам это еще со времен экспедиции на Хигет. Не для того же мы вышли к звездам, чтобы собирать коллекции мотыльков да белок! Мы...
- К порядку! - сухо перебил Диволл. - Наша экспедиция не только военная, но и научная, майор, и, покуда командую я, она останется прежде всего научной. - Он почувствовал, что вот-вот потеряет самообладание.
Отвел глаза от Дадли. - Майор Грей, что скажете вы?
Грей, пилот их корабля, в месяцы между полетами руководил строительством базы и составлял карты местности. Он был невысокий, жилистый, торчали острые скулы; никто не видывал на его докрасна загорелом лице улыбки.
- По-моему, нам надо быть поосторожнее, сэр, - сказал он. - Если выдать им Леонардса, это нанесет непоправимый ущерб престижу Земли.

- Ущерб?! - взорвался Дадли. - Да нам после такого удара не оправиться.
Да мы обесчестим себя на всю галактику, мы больше не сможем высоко держать голову, если...
- Майор Дадли, я уже один раз призвал вас к порядку, - спокойно сказал Диволл. - Покиньте совещание, майор. Позже мы поговорим о понижении вас в чине. - И не взглянув больше на Дадли, опять обратился к Грею: - Не думаете ли вы, майор, что такой поступок, напротив, возвысил бы нас в глазах жителей тех миров, где к Земле относятся с опаской?
- Это очень и очень трудно предсказать заранее, сэр.
- Что ж, хорошо. - Диволл поднялся. - Согласно уставу, я доложил о положении дел властям на Земле и вынес вопрос на обсуждение моих офицеров.
Благодарю за внимание, джентльмены.
- А разве насчет наших дальнейших действий не будет никакого голосования, сэр? - неуверенно заговорил капитан Маршал.
Диволл холодно усмехнулся.
- В качестве командующего базой ответственность за решение по данному вопросу я полностью беру на себя. Так будет проще для всех нас, если отвечать придется перед военным судом.
Да, это единственный путь, думал он, сидя у себя в кабинете в напряженном ожидании верховного жреца. Видно, ради престижа Земли его офицеры настроены против каких-либо шагов к примирению. Едва ли справедливо было бы взвалить на них часть ответственности за решение, которое они всем своим существом отвергают.
Скверно получилось с Дадли, размышлял далее полковник. Но подобное неподчинение недопустимо; придется в следующем полете обойтись без него.
Если сам я еще когда-нибудь полечу, мысленно прибавил Диволл.
Мягко засветилась лампочка внутренней связи.
- Да?
- Пришла делегация туземцев, сэр, - послышался голос дежурного.
- Не посылайте их ко мне, пока я не скажу.
Диволл подошел к окну и посмотрел во двор. В первую минуту показалось, будто там полно маркинцев. Потом он понял - их всего с десяток, но они облачились в самые парадные одеяния, ярко-красные и ядовито-зеленые, в руках копья и мечи - последние скорее не оружие, а украшение для торжественных случаев. Издали за ними беспокойно наблюдают человек шесть солдат экспедиции, явно готовые, чуть что, мигом выхватить пистолеты.
В последний раз Диволл взвесил "за" и "против".
Если выдать маркинцам Леонардса, на сегодня гнев их утихнет - но, быть может, на будущее это нанесет урон престижу Земли. Диволл давно считал, что по природе своей он человек слабый и лишь особое чутье помогает ему превосходно маскировать свою слабость... но будет ли его уступка инопланетянам означать в глазах Вселенной, что слаба Земля?
С другой стороны, предположим, он откажется отдать Леонардса на их суд.
Тогда, в сущности, он придавит их рукой владыки и вся Вселенная узнает, что люди Земли отвечают за свои действия только перед собой и ничуть не считаются с народами тех миров, куда прилетели.
Так ли, эдак ли по всей галактике пойдет о землянах дурная слава. Либо они выставят себя слишком покладистыми, просто тряпками, либо тиранами.
Вспомнилось прочитанное когда-то определение: _мелодрама - это столкновение правоты и неправоты, трагедия - столкновение правоты с правотой_. Здесь, сейчас правы обе стороны. И какое решение ни примешь, осложнений не избежать.
И еще одно: Пол Леонардс. Вдруг они казнят мальчика? Родственные соображения сейчас кажутся до нелепости мелкими, а все же отдать родного племянника инопланетянам, быть может, на казнь...

Диволл перевел дух, расправил плечи, придал взгляду жесткость. Мельком посмотрел в зеркало над книжной полкой и удостоверился: вид самый что ни на есть командирский, ни намека на душевный разлад.
Он нажал клавишу внутренней связи.
- Впустите верховного жреца. Остальные пускай подождут во дворе.
Верховный жрец был неправдоподобно крохотный и сморщенный - не человек, а гном, преклонный возраст изрыл, иссек его лицо невообразимым, загадочным лабиринтом морщин. На безволосом черепе - зеленый тюрбан, Диволл знал: это знак глубокого траура.
Старец низко поклонился, почтительно отвел за спину под острым углом иссохшие тощенькие ручки. Потом выпрямился, резко вскинул голову и маленькими круглыми глазками впился в глаза Диволлу.
- Судьи уже избраны, мы готовы начать. Где виновный?
Диволл мимолетно пожалел, что не прибегнул для этой последней беседы к услугам переводчика. Но иначе нельзя, тут надо справляться одному, без чьей-либо помощи.
- Обвиняемый у себя в комнате, - медленно произнес он. - Сначала я хотел бы кое о чем тебя спросить, старик.
- Спрашивай.
- Если я отдам этого молодого человека вам на суд, может ли случиться, что его ждет смертная казнь?
- Все может быть.
Диволл помрачнел.
- Нельзя ли сказать точнее?
- Как можем мы знать приговор, прежде чем состоялся суд?
- Ладно, оставим это, - Диволл понял, что определенного ответа не получит. - Где вы будете его судить?
- Недалеко отсюда.
- Можно ли мне присутствовать на суде?
- Нет.
Диволл успел уже достаточно изучить маркинскую грамматику, и сейчас он понял - форма отрицания, которую употребил жрец, дословно звучала так:
"Я-сказал-нет-и-это-значит-нет". Он провел языком по пересохшим губам.
- Что, если я откажусь передать лейтенанта Леонардса вашему суду? Как бы отнесся к этому ваш народ?
Наступило долгое молчание. Потом старый жрец спросил:
- Ты так поступишь?
- Я говорю предположительно (буквально ответ Диволла звучал так:
"Мои-слова-в-облаках").
- Это будет очень плохо. Мы долгие месяцы не сможем очистить священный сад. И притом...
Он прибавил еще несколько незнакомых землянину слов. Долгую минуту Диволл безуспешно пытался разгадать смысл услышанного. Наконец, спросил:
- Что это значит? Выскажи другими словами.
- Это название обряда. Вместо человека Земли судить будут меня - и я умру, - просто сказал жрец. - И тогда тот, кто станет верховным жрецом после меня, велит вам уйти из нашего мира.

В кабинете стало очень тихо; Диволл слышал только хриплое дыхание старого жреца, да нестройно стрекотали за окном, в густой траве, несчетные насекомые - подобие земных кузнечиков.
Искать примирения? - спрашивал он себя. - Или действовать _рукою владыки_?
И вдруг стало совершенно ясно, как надо поступить, непостижимо, как мог он столько времени колебаться.
- Я выслушал твои пожелания, старик, и чту их, - произнес он формулу отречения от притязаний, которой научил его Стебер. - Этот молодой человек - ваш. Но могу я обратиться к тебе с просьбой?
- Проси.
- Он не знал, что нарушает ваши законы. У него не было недоброго умысла; он глубоко сожалеет о содеянном. Теперь он в ваших руках, но я прошу, будьте милосердны. Он не мог знать, что совершает преступление.
- Это решит суд, - холодно сказал старый жрец. - Если тут есть место милосердию, его помилуют. Я ничего не обещаю.
- Очень хорошо, - сказал Диволл. Достал бумагу, набросал приказ о передаче лейтенанта Пола Леонардса маркинскому суду, поставил свою подпись - полностью имя, фамилия и звание. - Вот возьми. Отдай это землянину, который тебя впустил. Он позаботится, чтобы виноватого привели к вам.
- Ты мудр, - сказал жрец. Церемонно поклонился и направился к выходу.
- Еще минуту, - в отчаянии окликнул Диволл, когда старик уже отворил дверь. - Еще один вопрос.
- Спрашивай.
- Ты сказал, что, если я откажусь отдать вам юношу, ты предстанешь перед судом вместо него. А нельзя ли заменить его кем-нибудь другим? Что, если...
- Ты нам не подходишь, - сказал жрец, будто прочитав его мысли, и скрылся за дверью.
Пять минут спустя полковник Диволл выглянул из окна и увидал торжественное шествие маркинцев, они миновали стражу у выхода и покинули базу. Окруженный ими, невозмутимо шел Леонардс. К облегчению Диволла, он не обернулся.
Долго смотрел полковник Диволл невидящим взглядом на книжную полку, на катушки потрепанных пленок, что кочевали с ним от планеты к планете, от сумрачного Дейнелона до планеты бурь Ларрина и на мертвенный, лишенный влаги Корвел и дальше, на Хигет и М'Куолт, и еще на другие миры и, наконец, сюда, под жаркое синее небо Маркина. Потом покачал головой, повернулся и тяжело опустился в уютное поролоновое кресло за столом.
Он свирепо ткнул в клавишу записывающего аппарата, продиктовал полный, подробный отчет о своих действиях с самого начала вплоть до рокового решения и горько усмехнулся; на передачу требуется некоторое время, но очень скоро защелкает воспроизводящий аппарат в подвале Департамента Внеземных Дел в далеком Рио - и Торнтон узнает, как поступил Диволл.
И Торнтон вынужден будет отныне держаться той же политики, и Департамент - тоже.
По микрофону внутренней связи он сказал:
- Не беспокоить меня ни при каких обстоятельствах. Если будет что-нибудь срочное, известите майора Грея; пока я не отменю этого распоряжения, командует базой он. И если придут какие-либо сообщения с Земли, их тоже передайте Грею.
Любопытно, отстранят его от командования немедленно или подождут, пока он вернется на Землю. Вероятно, второе; хотя Торнтон не слишком искусный дипломат, на это его хватит. Но, безусловно, будет расследование и кому-то не сносить головы.
Диволл пожал плечами и откинулся на спинку кресла. "Я поступил по справедливости, - твердо сказал он себе. - В этом-то я уверен. Только бы мне никогда больше не пришлось смотреть в глаза сестре".
Немного погодя он задремал, полуприкрытые веки тяжело опустились. Сон одолел его, и он от души обрадовался сну, потому что устал смертельно.

Внезапно его разбудил многоголосый крик. Расколов послеполуденную тишину, из доброй дюжины глоток разом вырвался ликующий вопль. На мгновенье Диволл растерялся, но тотчас очнулся и бросился к окну.
В распахнутых воротах показался одинокий пешеход. Военная форма на нем была порвана в нескольких местах и с нее текло ручьями. Светлые волосы облепили голову, словно он только-только вынырнул из воды; он казался очень утомленным.
Леонардс.
Полковник Диволл кинулся было во двор, да уже на пороге спохватился, что форменная одежда на нем не в надлежащем порядке. Он заставил себя вернуться, одернул куртку и снова, олицетворяя собою неколебимое достоинство, чеканным шагом вышел во двор.
Леонардса окружали сияющие улыбками люди, солдаты и офицеры вперемешку.
Юноша устало улыбался в ответ.
- Смирно! - гаркнул Диволл.
Мигом все стихло. Полковник подошел ближе.
Леонардс через силу вскинул руку, отдавая честь. Диволл заметил на его лице и руках изрядные кровоподтеки.
- Я вернулся, полковник!
- Вижу. А вам понятно, что я должен буду все равно вернуть вас маркинцам, от суда которых вы, проявив, без сомнения, немалую храбрость, сбежали?
Юноша улыбнулся и покачал головой.
- Нет, сэр. Вы не поняли, сэр. Суд окончен. Меня уже судили и оправдали.
- Как так?
- Они осудили меня на испытание, полковник. С полчаса молились, а потом бросили меня в озеро, там, у дороги. Два брата убитого кинулись за мной и старались меня утопить, но я плаваю лучше и добрался до другого берега.
Он отряхнулся, точно попавшая под дождь кошка, с мокрых волос на несколько шагов разлетелись брызги.
- Была минута, когда они меня едва не одолели. Но раз я переплыл озеро и остался жив, это доказывает, что у меня не было злого умысла. Вот судьи и объявили, что я невиновен, извинились и отпустили меня. Когда я уходил, они еще молились.
В том, как он говорил и держался, не чувствовалось ни малейшей горечи видно, понял, чем вызвано было решение выдать его на этот суд, и не затаит на меня обиды, подумал Диволл. Это отрадно.
- Пойдите к себе, лейтенант, и обсушитесь. А потом зайдете ко мне в кабинет. Я хотел бы с вами поговорить.
- Есть, сэр.
Диволл круто повернулся и зашагал через площадку. Захлопнул за собой дверь кабинета и включил печатающий аппарат. В доклад Земле надо внести кое-какие изменения.
Едва он кончил, засветился сигнал вызова. Диволл включил внутреннюю связь и услышал голос Стебера:
- Сэр, пришел тот старый жрец. Он хочет перед вами извиниться. Он одет попраздничному и принес нам искупительные дары.
- Передайте, что я сейчас же к нему выйду, - распорядился Диволл. - И созовите всех. Включая Дадли. Главное - Дадли. Я хочу, чтобы он это видел.
Диволл снял потемневшую от пота форменную куртку и достал свежую.
Посмотрелся в зеркало, одобрительно кивнул.
"Так, так, - думал он. - Стало быть, мальчик остался цел и невредим.

Отлично".
Но он знал, что судьба Пола Леонардса во всей этой истории существенна разве только для семьи. Последствия случившегося куда значительнее.
Впервые Земля на деле доказала свою верность принципу, который издавна провозглашала: что все разумные существа равноправны. Он, Диволл, проявил уважение к законам Маркина в той форме, какая принята у _жителей этой планеты_, и тем самым завоевал их расположение. А что они вернули юношу живым и невредимым - это выигрыш, о котором и мечтать не приходилось.
Но создан прецедент. И, возможно, на какой-нибудь другой планете дело кончится не столь благополучно. Есть миры, где преступников предают смертной казни весьма неприятными способами.
Да, бремя, возложенное на земные исследовательские экспедиции, станет отныне во много раз тяжелей... Теперь земляне будут подчиняться законам каждого мира, который посетят, и никто не потерпит легкомысленных ботанических экскурсий по священным садам. Но в конечном счете это на благо, думал Диволл. Мы показали народу чужой планеты, что мы над ними не владыки и большинство из нас такой власти не хочет. И теперь вся тяжесть ложится на нас.
Он распахнул дверь и вышел. Во дворе собрались все люди базы, а перед крыльцом смиренно преклонил колена старый жрец; в руках у него было нечто вроде эмалевой шкатулки - примирительный дар. Диволл улыбнулся, ответно поклонился и осторожно помог старику встать.
"Отныне мы должны будем вести себя безупречно, - подумал он. - Строго следить за каждым своим шагом. Но будем за это вознаграждены".
Роберт Силверберг Сезон мутантов
Перевод А. Корженевского
Вчера выпал снег, три дюйма. А сегодня, вздымая поземку, дует с океана хлесткий холодный ветер. Самая настоящая зима, нижняя точка на графике года. В этот сезон и прибывают мутанты. Они появились десять дней назад, все те же шесть семей, что и обычно, и сняли дома возле пляжа, по северную сторону дороги, протянувшейся через дюны. Они любят приезжать сюда зимой, когда нет отпускников и пусты пляжи. Надо полагать, им не нравится, когда вокруг много нормальных. Зимой же здесь остаются лишь немногие, упрямое ядро из тех, что вроде нас предпочитают жить тут круглый год. Мы ничего не имеем против мутантов до тех пор, пока они нас не беспокоят. Вон они на берегу: взрослые играют с детьми. Холод их, похоже, совсем не пугает. Выйди, например, я на улицу - замерз бы сразу, а они даже не одевают теплые пальто. Только легкие куртки и свитеры. Видно, у них кожа толще нашей - ровная, блестящая и зеленая, как яблоки, а может, и другой метаболизм. Можно подумать, они с какой-нибудь далекой планеты, так нет же: как вы и я, тоже граждане США. Одно слово - мутанты. Уроды, как говорили раньше. Но, конечно, теперь так говорить не принято. Занимаются они там своими мутантскими фокусами. Летают, понимаете ли. Не совсем, конечно, летают, скорее просто подпрыгивают и парят, но они могут махнуть футов на двадцать - тридцать вверх и парить там три или четыре минуты. Левитация это называется. Целая компания их сейчас левитирует прямо над океаном, зависнув высоко над волнорезами. Свалятся и промокнут - будут тогда знать. Но они никогда не теряют контроля над собой. А вон двое играют в снежки, без всяких там рук, просто силой мысли подбирают снег, скатывают в комок и швыряют. Называется телекинез. Я эти слова узнал от старшей дочери Эллен. Ей семнадцать, и, на мой взгляд, сна слишком много времени проводит с одним из парней-мутантов. Лучше бы держалась от него подальше. Левитация. Телекинез. Мутанты, снимающие дома у пляжа. Совсем мир сошел с ума. Видите, как резвятся? И вроде бы счастливы?
Уже три недели, как они приехали. Синди, моя младшая дочь - ей всего девять, - расспрашивала меня сегодня про мутантов. Кто они? Откуда? Я сказал, что есть разные типы людей. У одних коричневая кожа и вьющиеся волосы, у других желтая кожа и раскосые глаза, у третьих... - Это все расы, - сказала она. - Я знаю про расы. Все расы выглядят по-разному снаружи, но внутри они практически одинаковые. А мутанты совсем другие. У них особые способности, и некоторые даже выглядят не так, как мы. Они больше не похожи на нас, чем другие расы, и вот этого я не понимаю. Я сказал, что это особый вид людей. Они рождаются не такими, как мы. - Почему? - Ты знаешь, что такое гены, Синди? - Немножко знаю. Мы совсем недавно начали это проходить. - Гены - это то, что определяет, какие у нас будут дети. У тебя глаза карие, потому что у меня гены для карих глаз, понимаешь? Но иногда в передающихся по наследству генах возникают изменения, и тогда получается что-нибудь странное. Желтые глаза, например. Это называется мутацией. А мутанты - это люди, у которых в прошлом с генами случилось что-то необычное, может быть, пятьдесят, сто или триста лет назад, и эти изменения стали постоянными, а потом передались от родителей к детям. Скажем, гены умения летать, как вот у них. Или гены блестящей кожи. Мутации бывают самые разные. - А откуда мутанты взялись? - Они всегда были. - А почему никто никогда о них не говорил? Почему про мутантов нет в моих учебниках? - Чтобы что-то попало в учебники, нужно время, Синди. Твои - были написаны десять или пятнадцать лет назад. Тогда люди еще очень мало знали про мутантов и никто о них много не говорил, особенно с детьми твоего возраста. Мутанты еще прятались. Они жили в отдаленных местах, таились и скрывали свои способности. - А почему они больше не прячутся? - Потому что им больше не нужно прятаться. Времена изменились. Обычные люди стали принимать факт их существования. За последнюю сотню лет мы избавились от множества предрассудков. А когда-то любой, кто хоть немного чем-нибудь отличался, мешал другим людям. Любые отличия: цвет кожи, религия, язык - из-за всего возникали трения, Синди. Теперь, кажется, мы научились принимать людей такими, какие они есть, даже тех, которые на нас не похожи. Теперь мы даже принимаем людей, которые не совсем люди. Как мутанты. - Если ты принимаешь их, - спросила она, - тогда почему злишься, когда Эллен ходит гулять по берегу с этим?.. Я не знаю, как его зовут. Сразу после рождественских праздников друг Эллен вернулся в колледж. Тим его зовут. Учится на первом курсе в Корнеллском университете. Я думаю, Эллен тратит слишком много времени на длинные письма, но что я могу поделать?

Жена считает, что нам следует держаться с ними подружелюбнее. Они здесь уже полтора месяца, а мы лишь обмениваемся формальными приветствиями: киваем друг другу при встрече, улыбаемся, но не более. Мы даже не знаем, как их зовут. Я сказал, что мне и так неплохо, но ладно, мол, давай сходим и пригласим их к нам в гости. Мы двинулись к дому, где живет семья Тима. Дверь открыл мужчина совершенно неопределенного возраста: от тридцати пяти до пятидесяти пяти. Раньше я никогда не видел никого из них так близко. У него было плоское лицо, необычайно широко посаженные глаза и блестящая, словно вощеная, кожа. В дом он нас не пригласил. За его спиной я разглядел часть комнаты: там кто-то парил под потолком и вообще все выглядело очень странно. Так и оставаясь на пороге, испытывая неловкость, мы мялись и мямлили, пока наконец не высказали то, зачем пришли. Наше предложение его не особенно заинтересовало. Когда люди не хотят с кем-то встречаться, это всегда видно. Весьма сдержанно он сказал, что они сейчас заняты, ждут гостей и не могут к нам заглянуть. Как-нибудь в другой раз. Готов спорить, мы их не увидим. Но не хотят - не надо. Сами себя отделяют, резервацию себе устраивают. Ну и ладно. Мне от них ничего не нужно. В любом случае через две недели они уезжают. Как быстро бегут месяцы! Сегодня пронеслась первая неуверенная метель, но зима по-настоящему еще не наступила. Надо полагать, скоро на побережье снова появятся наши странные соседи.
В пятницу прибыли три семьи, еще три заехали сегодня. Синди у них уже побывала. Говорит, в этом году семья Тима привезла собаку- мутанта - ни больше, ни меньше. Что-то вроде пуделя, только с чешуйчатой кожей и яркими красными глазами, похожими на мраморные шарики. Мне стало как-то не по себе. Я не знал, что бывают еще и собаки-мутанты. Я надеялся, Тима заберут в армию или еще что. Так нет же. К рождеству приедет на две недели. Эллен уже считает дни.
Видел сегодня на берегу собаку-мутанта. На мой взгляд, это вообще не собака, а какая-то гигантская ящерица. Но она лает. Честное слово, лает. И виляет хвостом. Я видел, как Синди ее тискала. Она играет с малышами-мутантами, словно это обычные дети. Она их принимает, и они ее тоже. Видимо, это нормально и естественно. Видимо, правы они, а не я. Но что я могу с собой поделать? Я не склонен к предрассудкам, но есть вещи, к которым привыкаешь сызмальства. Сегодня Эллен гуляла с Тимом и вернулась уже за полночь.
Вечером Тим приходил к нам на ужин. Должен признать, он неплохой парень. Но какой-то странный. Эллен уговорила его показать нам левитацию. Он немного нахмурился и взмыл под потолок. Феномен. Балаганное чудо. А моя дочь в него влюблена. Завтра у него заканчиваются зимние каникулы. И слава богу.
Еще одна зима близится к концу. На этой неделе мутанты уезжают. В субботу у них была целая толпа гостей - тоже мутантов, но другого вида. Высокие, тощие, будто ходячие скелеты, очень бледные и сосредоточенные. Эти не разговаривают вслух. Синди говорит, что они общаются мысленно. Телепаты. Так они совершенно безвредные, но меня все это немного пугает. Мне представляются десятки странных видов людей, существующих среди нас, рядом с нами, бездна мутантов самого необычного вида, которые плодятся и размножаются. Теперь, когда они живут открыто, когда мы узнали, как много их на самом деле, я часто задумываюсь, какие еще сюрпризы уготованы нам, так называемым обычным людям? Не окажемся ли мы в меньшинстве через несколько поколений? Не станут ли те из нас, кто лишен этих сверхъестественных способностей, гражданами низшего сорта? Это меня беспокоит.
Лето. Осень. Зима. Вот они снова прибывают. Может быть, в этом году мы наладим с ними более дружеские отношения.

В прошлом году они сняли семь домов. В этом - девять. Полагаю, это неплохо, когда вокруг много народа. До того как они стали приезжать, зимой здесь было довольно скучно.
Похоже, вот-вот пойдет снег. Скоро они будут здесь. Получил письмо от Эллен: просит подготовить ее старую комнату. Время бежит. Беспрестанно бежит. Все меняется. Всегда меняется. Снова возвращается зима, и с ней прибывают наши странные друзья. Уже девятый год подряд. Очень скучаю по Эллен.
Вчера приехали Эллен и Тим. Глядите, вон они на берегу. Да, они неплохо смотрятся вместе. А рядом с ними мой внук. Вот тот, в голубом комбинезончике. Видите, как он летает? От земли футах в десяти, честное слово! И развивается быстро. Он еще не умеет ходить, но, скажу вам, левитирует уже - будь здоров!
Роберт Силверберг Скрытый талант
Robert Silverberg. Hidden Talent (1957). - _
Космопорт на Мондарране-4 был довольно маленький, какой и следовало ожидать от третьеразрядной захолустной планеты. В пустом багажном отделении Ригор Дэвидсон захватил свой чемодан и вскоре очутился на пыльной улице, залитой полуденным зноем.
Солнце типа G стояло высоко в зените. Взору открывалась грязная извилистая дорога, ведущая из космопорта в небольшую деревушку. Она почему-то именовалась городом и располагалась примерно в тысяче метров от порта.
Никто его не приветствовал. "Впечатляющая встреча", - только и подумал Дэвидсон, шагая по дороге в деревню, где ему суждено было провести ближайшие Пять лет, если, конечно, он выживет.
Пройдя с полсотни шагов, он услышал, что за ним кто-то идет.
Обернувшись, он увидел загорелого подростка, бодро шагавшего следом. Лет мальчишке было около одиннадцати, одежда его состояла из блестящих коротких шорт. Казалось, он куда-то спешил.
- Эй, паренек! - позвал Дэвидсон.
Мальчик замедлил шаг, вопросительно взглянул на него, а затем и совсем остановился.
- Только что приземлились? Я видел ваш корабль!
Дэвидсон усмехнулся.
- Да, только что. Куда спешим?
- Ведьма! - выпалил паренек. - Представление сейчас начнется, я не хочу опоздать и вам не советую. Скорее, прибавьте шагу!
- Что за представление? - Дэвидсон весь внутренне напрягся.
- Они жгут ведьму, - отчетливо, по слогам, словно объяснял идиоту, ответил мальчик. - Быстрее, если не хотите опоздать, а если вам не интересно, то не задерживайте меня.
Дэвидсон зашагал быстрее, едва поспевая за мальчишкой, который в нетерпении продолжал поторапливать и его. Пыль, поднятая их ногами, клубилась следом.
"Ведьма на костре - как вам это нравится?" - Дэвидсон содрогнулся при одной мысли об этом и с тоской подумал, что, скорее всего. Фонд Эспера послал его на верную смерть.
Фонд Эспера действовал незаметно, но эффективно. Они нашли Дэвидсона, обучили его, развили его огромный потенциал телекинетических сил. А сейчас забросили его сюда для того, чтобы он научился НЕ пользоваться своей огромной мощью.
Все это объяснил Ллойд Кечни, его личный инструктор. Кечни был худощавым, подвижным мужчиной средних лет с ярко горящими глазами и нависшими над ними густыми бровями. Он работал с Дэвидсоном целых восемь лет.

- Ты чертовки способный телекинетик, - говаривал Кечни. - Фонд уже не в состоянии чему-либо тебя научить. Через несколько лет ты будешь само совершенство.
- Через несколько лет? Я думал...
- Ты лучший в своем роде, - отвечал Кечни. - Ты используешь свои телекинетические силы почти подсознательно, не задумываясь, - для тебя это так же естественно, как дышать воздухом. Но ты не умеешь их сдерживать.
Когда-нибудь тебе придется об этом пожалеть. Надо научиться полностью держать под контролем свои импульсы. - Кечни наклонился ближе: - Ри, мы решили так: либо пан, либо пропал - ты не первый, с кем мы так поступаем.
Мы пошлем тебя на планету, где представления не имеют о телекинезе. Ты будешь ВЫНУЖДЕН скрывать свое могущество, иначе будешь сожжен на костре или закидан камнями за волшебство.
- А не могу ли я остаться на Земле и научиться этому здесь? - с надеждой спросил Дэвидсон.
- Не-е. Это было бы слишком легко. На внеземных колониях ты будешь в отчаянном положении: либо все, либо ничего - вот что тебя там ждет.
Дэвидсон отправился в путь следующим же кораблем. И сейчас, на Мондарране-4, ему предстояло или научиться, или...
- Откуда вы прилетели? - прервал тишину его спутник. - Вы здесь будете находиться как колонист?
- Некоторое время. Я прибыл с Дариака-3. - Ему не хотелось, чтобы кто-то знал его как самого что ни на есть настоящего землянина. Дариак-3 известен как мир, которому неведомы телекинетические силы. Если его заподозрят в том, что он эспер, это может стоить жизни.
- Дариак-3. Ну и как там - хорошо?
- Не слишком. Уж больно часто идут дожди.
Внезапно горизонт озарила блестящая вспышка - впереди, над самой деревушкой, на краткий миг осветив тусклое полуденное небо подобно молнии.
- Ах ты черт! Ну вот, опять опоздал, - разочарованно протянул мальчуган. - Нам надо было идти быстрее.
- Опоздали? - Дэвидсону немного полегчало. Он облизнул пересохшие губы.
- Да, похоже, что представление уже позади.
- А там было на что посмотреть! Особенно когда это настоящие колдуны и перед смертью на костре они проделывают разные там штучки - мороз по коже дерет!
"МОГУ ПРЕДСТАВИТЬ", - хмуро подумал Дэвидсон и промолчал.
Они замедлили шаг, и вот наконец показалась деревня. Дэвидсон мог уже различить ближайшие строения и ходивших по улицам людей. Сверху нещадно палило солнце.
Когда они почти подошли к деревушке, из-за поворота показалась фигура нищего оборванца, еле переставлявшего ноги по дорожной пыли.
- Хэлло, Немой Джо! - бодро окрикнул его паренек.
Незнакомец в ответ лишь пробурчал что-то нечленораздельное и продолжал идти. Он был высоким и худым, с небритым подбородком, в мокасинах и потрепанной кожаной рубахе. Проходя мимо Дэвидсона, нищий остановился и посмотрел ему в лицо колючими хитрыми глазами. Улыбнувшись, он обнажил два ряда желтых зубов.
- Не найдется ли медяка для бедного человека, приятель? - спросил Джо глухим бесцветным голосом.
Дэвидсон пошарил в своих карманах и выудил маленькую монетку. Мальчик посмотрел на него с явным неодобрением, но все же передал деньги нищему.
- Всего вам наилучшего, мистер, - поблагодарил оборванец и вновь заковылял по дороге. Пройдя несколько шагов, он остановился и, повернувшись, сказал: - Жаль, что вы опоздали к костру, мистер. Зрелище было потрясающее.

Городок, по существу, состоял из маленьких двухэтажных хижин, разбросанных вокруг центральной площади. В центре ее возвышался крепкий стальной столб, у основания которого, к своему великому ужасу и отвращению, Дэвидсон увидел черную, еще дымящуюся массу. Вздрогнув, он отвел взгляд в сторону.
- Что с вами, мистер? - с ноткой презрения в голосе спросил мальчик. - Разве на Дариаке-3 не сжигают на костре ведьм и колдунов?
- Не слишком часто, - ответил Дэвидсон. Он вдруг обнаружил, что пальцы рук у него дрожат, и поспешил спрятать руки в карманы.
Он подумал о Кечни, который сейчас в полном комфорте и спокойствии находится на Земле. Сам же он обречен на пятилетнее пребывание в этом средневековом диком кошмаре, имя которому - Мондарран-4. Похоже на тюремный срок.
Нет, пожалуй, еще хуже. В тюрьме не надо ни о чем думать, там никаких забот. Отработал день в каменоломнях - и получаешь миску похлебки и возможность спать ночью.
Здесь все по-другому. Дэвидсон едва подавил готовое слететь с его губ проклятие. Постоянно нужно быть начеку, подавлять в себе импульсы, позывы использовать свои телекинетические силы - иначе жизнь его бесславно окончится на том железном столбе, который ему довелось увидеть пару минут назад.
Он усмехнулся. "КЕЧНИ ЗНАЕТ СВОЕ ДЕЛО, - невольно восхитился про себя Дэвидсон. - ЕСЛИ Я ВЫЖИВУ ЗДЕСЬ, ТО СМОГУ ВЫЖИТЬ В ЛЮБОМ ДРУГОМ МЕСТЕ, ПРИ
ЛЮБЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ".
Расправив плечи, с улыбкой на губах, он твердым шагом направился к центру городка.
Навстречу ему шагнул добродушно улыбающийся высокий мужчина с лицом, загорелым до черноты.
- Хэлло, незнакомец. Моя фамилия Домарк. - Я - мэр этого города.
Кажется, вы здесь новичок?
Дэвидсон утвердительно кивнул.
- Я только что с Дариака-3. Хочу здесь попытать счастья.
- Добро пожаловать, дружище, - голос Домарка звучал очень приятно. - Жаль, что вы опоздали на наше маленькое утреннее шоу.
- Да, в самом деле жаль, - выдавил из себя Дэвидсон. - А что, у вас тут много хлопот с ведьмами и колдунами?
Лицо Домарка помрачнело.
- Да, всякое бывает. Случается, кто-то выкидывает разные там штучки. Но мы таких быстро отправляем к их праотцам на небо. Разная нечисть нам тут не нужна, приятель.
- Вас можно понять...
- Вот недавно один парень с Ланаргона-7 работал у нас пчеловодом.
Парень хороший во всех отношениях - молодой, с головой на плечах. Все поглядывал на мою дочь. Нам всем он нравился. Никто не мог про него подумать, что он... хмм... неправильный человек.
- Колдун?
- Ну да, конечно. Целый улей пчел накинулся на него и принялся нещадно жалить. А он, что ты думаешь? Так весело посмотрел на них, и тут из кончиков пальцев его рук появился самый настоящий огонь! - Домарк тряхнул головой, увлеченный воспоминаниями. - Всех пчел сжег дотла... Даже не сопротивлялся, когда мы его вздернули на суку.
- Вздернули? Почему не сожгли?
- Этих ребят, имеющих дело с огнем, бесполезно жечь. Мы их сразу же вешаем.

"ОДИН ИЗ ЛЮДЕЙ КЕЧНИ, ВОЗМОЖНО, - подумал Дэвидсон. - ПИРОТИК,
ТРЕНИРОВАВШИЙ ЗДЕСЬ СВОИ СИЛЫ. ДОЛГО НЕ ПРОДЕРЖАЛСЯ".
Секунду он пожевал нижнюю губу.
- Где здесь можно остановиться? Снять комнату или что-нибудь в этом роде?
Комната нашлась в доме семьи Райнхарт, на маленькой ферме в десяти минутах ходьбы от центра деревни, где было вывешено объявление о найме рабочей силы на летний сезон.
Он вселился в тот же вечер, распаковал свой объемистый чемодан и повесил скромные пожитки в шкаф. Затем спустился вниз к хозяевам.
Семья состояла из пяти человек. Сам Райнхарт был лысеющим мужчиной пятидесяти или около того лет, с добродушным лицом, покрытым густым загаром, который приобретается в течение длительных лет работы под открытым небом. Его жена, женщина внушительных размеров, носила старомодный передник. Она имела сочный мужской баритон и излучала простоту и гостеприимство деревенского дома. Это был образец семьи, который давно уже не существовал на столь искушенной планете, как Земля.
У них было трое детей: Джани - длинноногая, стройная девица лет семнадцати, Бо - хмурый, мускулистый восемнадцатилетний подросток и Бастер - коротышка одиннадцати лет от роду. Счастливое семейство, подумал Дэвидсон.
Он вышел из комнаты - с трудом заставив себя открыть и закрыть дверь рукой - и начал спускаться по лестнице. На четвертой ступеньке Дэвидсон поскользнулся, и, чтобы сохранить равновесие, ему пришлось мгновенно применить свои силы. Стоя, он так и проехался по лестнице вопреки законам гравитации. Когда до Дэвидсона дошло, что он натворил, на лбу у него выступила испарина.
НИКТО НЕ ВИДЕЛ. Никто ничего не видел НА ЭТОТ РАЗ.
Но сколько еще раз он так ошибется?
Минуту-другую Дэвидсон подождал, пока кровь отхлынет от щек, станет нормальным дыхание, и лишь затем вошел в комнату хозяев. Все Райнхарты были в сборе.
Джани бросила на него равнодушный взгляд и сказала, обращаясь ко всем присутствующим:
- Ужин готов.
Дэвидсон уселся. Райнхарт, как глава семьи, прочитал короткую молитву за здравие, замолвив слово и о Дэвидсоне, как о новом работнике в их семье. Затем в дверях появилась Джани с подносом в руках, на котором была большая чашка дымящегося супа.
- Пальчики оближете, - пообещала она.
Бо и Бастер подвинулись, чтобы дать ей возможность поставить поднос на стол. Он уже коснулся стола, когда случилось ЭТО. Дэвидсон видел все с самого начала и от сознания своего бессилия до крови прикусил нижнюю губу.
Чашка стала скользить к краю подноса. Он смотрел, и все ему виделось словно в замедленной съемке. Шипящие капли скатывались с края подноса и невыносимо медленно капали на его правую обнаженную руку.
Слезы боли проступили на его глазах, и он не знал, что было для него больнее - шипящие раскаленные капли на руке или сознание своего собственного полного бессилия - ведь он мог отшвырнуть поднос к самой стене, не пошевелив даже пальцем!
Джани высвободила поднос из рук и тут же под несла их ко рту:
- О боже, Ри, я этого не хотела! Сильно больно?
- Ничего, как-нибудь переживу. Не бери в голову.
Он обмакнул остатки супа со стола салфеткой. Боль понемногу стала утихать.
"КЕЧНИ, КЕЧНИ, ОТПРАВИЛ ТЫ МЕНЯ НЕ НА КАКОЙ-НИБУДЬ ПИКНИК!"

Райнхарт-старший дал ему работу в поле.
Основной сельхозкультурой на Мондарране-4 были так называемые длинные бобы, стручки которых местные обитатели поглощали в неумеренных количествах. Их мололи, как пшеницу, хотя это было и не единственная от них польза. Под жарким солнцем Мондаррана урожай созревал три раза в год.
Райнхарты владели маленькой фермой, размером около десяти акров, на склоне холма близ небольшого мутного озерка. Подходило время второго урожая, а это означало, что не за горами работа по сбору стручков с низкорослого кустарника.
- Нагибаешься и дергаешь вот так, - терпеливо объяснял Райнхарт Дэвидсону. - Затем оборачиваешься назад и кладешь стручки в корзину.
Райнхарт укрепил корзину за плечами Дэвидсона, надел свою собственную сбрую, и они вместе приступили к работе. День выдался особенно жарким. На этой чертовой планете вечно царит полдень. Дэвидсон сплюнул на землю.
Сизокрылые мухи назойливо вились около низких кустов с бобами. Дэвидсон изо всех сил старался поспевать за Райнхартом, но уже на следующей грядке отстал от него на добрых десять футов.
Работа была тяжелой. Дэвидсон чувствовал, как руки его немеют, покрываясь потом. От соприкосновения с грубой шелухой плода раздражалась кожа рук, спину ломило от тяжести корзины и от постоянных наклонов. Вниз, вверх, вниз... и так до бесконечности.
До боли сжав челюсти, Дэвидсон с трудом заставлял себя идти дальше.
Соленые ручьи пота стекали с лица за ворот рубахи. Одежда почти вся намокла от пота. Вот и конец грядки. Разогнув спину, Дэвидсон увидел, что Райнхарт стоит рядом, упираясь руками в бока, как ни в чем не бывало. На его лице не было даже намека на усталость. Он широко улыбнулся.
- Ну, как работенка, Ри? Тяжеловата?
Не в состоянии что-либо ответить, Дэвидсон лишь кивнул головой.
- Не огорчайся. Через пару недель втянешься. Все городские ребята сначала вот так помирают, а потом - ничего...
Дэвидсон обтер рукой лоб.
- Никогда бы не подумал, что собирать бобы так тяжко.
- Работа в самом деле нелегкая, я этого не отрицаю, - сказал Райнхарт, ободряюще похлопав Дэвидсона по спине. - Но ты быстро привыкнешь. Пойдем домой, угощу тебя пивом.
Назавтра пришлось приступить к работе с самого утра. Этот день тоже обещал быть жарким.
В поле вышла вся семья - двое старших Райнхартов, Джани, Бо и Бастер.
За плечами каждого болталась корзина для сбора стручков с бобами.
- Начнем с восточного крыла, - сказал Райнхарт, и без лишних слов все последовали за ним.
Каждый встал на свою грядку. Дэвидсон оказался на соседнем ряду с Джани по левую руку, а справа стоял Бо. Впереди уже была видна спина Дирка Райнхарта - какая-то двуногая сборочная машина, а не человек.
Секунду-другую Дэвидсон любовался его ловкими движениями, затем, спохватившись, заметил, что Джони и Бо уже на несколько шагов впереди.
Вздохнув, он принялся за работу.
Утреннее солнце постепенно взбиралось вверх по небосклону, и хотя оно еще не достигло зенита, Дэвидсон начал потеть уже после нескольких метров гряды. Он на мгновенье остановился, чтобы утереть пот рукавом рубахи, и тут услышал легкий, презрительный смешок где-то рядом с собой.
Густо покраснев, он глянул наверх и увидел улыбающуюся Джани. Она стояла над ним в той же позе, в которой вчера стоял ее отец, и именно это особенно задело Дэвидсона. Не сказав ни слова, он вновь наклонился к грядке.

Мышцы плеча правей руки начали надсадно ныть. Он знал, что это было результатом бесконечных движений руки снизу вверх и назад, чего ему никогда не приходилось делать.
Насмешливые слова Кечни вновь долетели до него: "РАЗВЕ ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ У ТЕБЯ РАЗВИЛАСЬ АТРОФИЯ МЫШЦ, СЫНОК?" Слова были сказаны с легкостью, в шутку - но только сейчас Дэвидсон понял, какой смысл был в них заложен.
В обыденной жизни он всегда полагался на свои телекинетические способности, гордился тем, что ему никогда уже не будет страшна тяжелая физическая работа. Самые незначительные вещи, как-то - открыть дверь, взбить подушку, подвинуть стул - можно было делать и вручную. Что же касается более сильных физических напряжений, так зачем же двигать шкаф, если можно переместить его с места на место лишь небольшим усилием воли?
Почему бы не использовать данную от природы силу, к тому же совершенную?
Вопрос был в том, что сейчас она была ограниченно совершенной.
Совершенство подразумевало под собой нечто большее, чем полный контроль над объектами; необходимо было и осознание ситуации, когда можно использовать телекинетические силы, а когда - нет.
На Земле, где всем на это плевать, он прибегал к их услугам почти без разбора. Здесь же он не осмеливался - и его ноющие мышцы были расплатой за былую беспечность. Да, Кечни хорошо знает свое дело.
Наконец они достигли конца грядки. Дэвидсон и Бастер окончили работу почти одновременно, с той разницей, что последний даже не запыхался. Джани не трудилась скрыть свое презрение к Дэвидсону; ее глаза под тяжелыми веками сверкали явной насмешкой.
Он глянул в сторону Райнхарта-старшего. Тот опорожнил свою корзину в прицеп на краю поля.
- Опорожняйте корзины, и примемся за новый ряд, - сказал он.
Казалось, поле простиралось до самого горизонта. Дэвидсон поднял свою корзину непослушными руками и перевернул ее, тупо наблюдая, как зеленые стручки высыпались из корзины в заднюю часть кузова. Затем закрепил уже пустую корзину в сбруе за спиной, при этом заметив про себя, как легко передвигаться, когда в корзине ничего нет.
В мозгу внезапно промелькнула шальная мысль: "КАК БЫЛО БЫ ЗДОРОВО
ЗАСТАВИТЬ СТРУЧКИ ПРЫГАТЬ ПРЯМО С ГРЯДКИ В КОРЗИНУ! НЕ НАДО НАГИБАТЬСЯ,
ПОВОРАЧИВАТЬСЯ, И НЕ ОТВАЛИВАЛИСЬ БЫ РУКИ".
Так просто. Конечно, просто - но если вдруг Джани или Бо обернутся и увидят бобы, летящие непостижимым образом прямо в корзину Дэвидсона, то к вечеру этого же дня он будет поджарен на медленном огне.
"ЧЕРТ БЫ ТЕБЯ ПОБРАЛ, КЕЧНИ", - со злостью подумал он, вытирая бисеринки пота со лба.
То, что казалось невинной шуткой с полчаса назад, сейчас обрело реальный смысл для Дэвидсона.
Он отставал почти на целый ряд от всех. Его тело, не привыкшее к тяжелому физическому труду, беспощадно ныло каждым нервом.
Он обладал силой и не мог воспользоваться ею. Он прятал ее внутри себя, а она вырывалась наружу. Подобно случаю с кипящим супом, он и сейчас не мог понять, что для него больнее - разбитое тело или невозможность воспользоваться своим уникальным дарованием. Удерживать силы внутри себя, пожалуй, для него сейчас больнее. Особенно когда они словно накипают и готовы вот-вот перелиться через край.
Дэвидсон заставил себя сконцентрироваться на работе, забыть о силе.
"ЭТО УЧЕБНЫЙ ПРОЦЕСС, - уговаривал он самого себя. - КЕЧНИ ЗНАЕТ СВОЕ
ДЕЛО".

Они достигли противоположного конца поля, и словно сквозь пелену тумана до Дэвидсона долетели слова Райнхарта-старшего:
- О'кей, давайте немного передохнем. Слишком уж припекает.
Он скинул свою корзину на землю и, оставив ее, зашагал по направлению к ферме. Со вздохом облегчения Дэвидсон избавился от кожаных лямок своей ноши и свободно выпрямился.
Идя через поле, он приметил, что рядом с ним шагает Джани.
- Ты выглядишь разбитым, Ри, - сказала она.
- Пожалуй, это так и есть. Требуется время, чтобы привыкнуть к такой работе.
- Я тоже так считаю. - Она пнула ногой комок глины на земле. - Ты закалишься. В противном случае - сбежишь отсюда. Последний наш работник просто исчез. Но ты, похоже, сделан из другого теста.
- Надеюсь, ты права, - ответил он, про себя гадая, кем мог быть этот их последний работник и какой силой он обладал, какую мощь скрывал внутри себя.
Экстрасенсу не требовался такой вот тренировочный период, но они встречаются раз в сто лет. Не был это и телепат: при их уровне развития интеллектуального потенциала возня в огороде совсем не обязательна.
Это был, скорее всего, такой же, как он, эспер, которому необходимы путешествия в обычные миры, где не знают ничего о телекинезе, думал Дэвидсон. Телекинетик или пиротик, чьи простые неспециализированные силы нуждаются в многолетних тренировках.
Новая мысль мелькнула в голове идущего полем Дэвидсона при виде полуобнаженных ног Джани впереди него. Нормальному мужчине необходим выход его сексуальной энергии, вынужденное долгое воздержание доступно лишь людям определенного склада ума.
А как насчет нормального эспера? Может ли он сдерживать свои силы, не давать им выхода в течение долгих пяти лет? Он уже сейчас чувствовал напряжение в организме, а прошло лишь два дня.
Только два дня, думал Дэвидсон. Он воздерживался лишь пару дней. Ему не хотелось считать, сколько же дней в пяти годах.
Еще несколько дней работы закалили его до того предела, когда каждый новый ряд в поле уже не кажется кошмаром. Тело было здоровым, и мускулы довольно быстро привыкли к новому режиму. Мышцы становились более упругими, ночью он стал крепче спать, днем больше есть. Развитие чисто физических сил доставляло несказанное удовлетворение.
- Посмотрите, как он ест, - говорила Ма Райнхарт за столом. - Словно это последний ужин в его жизни.
Дэвидсон улыбнулся и тут же отправил в рот еще одну ложку пищи. Это было правдой, сейчас он ел много, как никогда. Вся его предыдущая жизнь на Земле теперь казалась скучной и бесцветной. Лишь здесь он постигал подлинный смысл жизни.
Но то, что творилось с разумом, начало беспокоить его.
Свои телекинетические силы он надежно держал под контролем, несмотря на постоянный соблазн дать им волю. Это было трудновато, но все же он продолжал жить без использования своих паранормальных особенностей. Но была и обратная сторона медали.
Ранним утром пятого дня пребывания на Мондарране-4 он проснулся в холодном поту и сел в кровати, дико озираясь по сторонам. Мозг его раскалывался, перед глазами плыли разноцветные круги; он моргнул, пытаясь отогнать видения. Затем встал с кровати.
Некоторое время он стоял, прислушиваясь к биению своего сердца и теряясь в догадках, что же с ним происходило. Натянув брюки, Дэвидсон подошел к окну и посмотрел во двор.
До рассвета было еще далеко. Солнце даже не показалось на горизонте, и по высокому небу плавно проплывали две луны. Их лучи серебрили просторы неестественным призрачным светом. Снаружи было на удивление тихо.

Дэвидсон понял, что случилось. Ответная реакция его измученного, подавленного организма, протест против неправильного с ним обращения.
Нельзя вот так просто перестать использовать телекинетические силы, и все тут.
Он спустился по лестнице, замирая при каждом скрипе ступенек, и вышел из дома через черный ход. Едва ступая по земле, он подошел к маленькому загону у самого возделанного поля.
Дэвидсон торопливо взобрался по лестнице, приставленной к стене загона.
На него дохнуло теплым, слегка спертым запахом огромной массы бобов, хранящихся внутри деревянного помещения. Он спрыгнул с лестницы внутрь, по колено погрузившись в зеленую кучу стручков.
Затем осторожно, постепенно он привел свои телекинетические силы в действие. Волна удовлетворения нахлынула на него почти сразу же. Сначала он поднял в воздух один-единственный стручок, подкинул его на несколько футов от земли, потом опустил обратно на землю. Затем еще один, затем сразу два. Все это продолжалось в течение пятнадцати минут, и еще никогда в жизни он не получал такого удовольствия, как сейчас, разбрасывая стручки бобов в разные стороны.
Лишь одна вещь теперь беспокоила его. Он обнаружил вдруг, что не владеет старым ремеслом в совершенстве, как раньше. Требовалось некоторое усилие организма, чтобы привести телекинетические силы в действие, и сейчас он чувствовал некоторую усталость после нескольких минут упражнений, чего не наблюдалось раньше.
Зловещая мысль посетила его: а что, если воздержание повредило способности к телекинезу? Значит, пять лет воздержания - если он столько протянет - навсегда отнимут у него силы?
Нет, это невозможно. В конце концов, ведь не он первый отправлен в такую пятилетнюю ссылку. Другие люди до него возвращались после отбывания срока вполне нормальными. Они просто воздерживались, находили в себе силы не делать ЭТО. Но было ли это действительно так? Вероятно, ночными часами, в укромных местах, они также давали волю своим инстинктам, жгли костры и передвигали предметы?
Дэвидсон терялся в догадках. В задумчивости он подкинул в воздух пару-другую стручков, затем, почувствовав себя окончательно освеженным, выбрался через окно, вниз по лестнице, обратно во двор.
Внизу стоял Бастер Райнхарт и с любопытством смотрел на него.
У Дэвидсона перехватило дыхание, но он смог взять себя в руки.
- Эй вы! Что вы здесь делаете, Ри? Почему не спите?
- Могу тебя спросить о том же, - Дэвидсон твердо решил отбрехаться.
Руки его дрожали. Что, если Бастер шпионил за ним, видел его упражнения с бобами? Достаточно будет слов несовершеннолетнего подростка для тяжкого обвинения в колдовстве? Возможно - вполне достаточно в этом средневековом мире инквизиции, обуянном истерическим страхом перед ведьмами и колдунами.
- Почему ты не в постели, Бастер? Мамаше твоей это бы не понравилось, ты не находишь?
- Она ничего не имеет против, - ответил мальчик. Он показал банку, полную коричневых червей. - Я копал наживку. Единственное время для этого - полнолуние обеих лун. - Он заговорщически подмигнул Дэвидсону. - Ну, а ваша история?
- Я просто не мог спать и вышел прогуляться при лунах, - нервно отвечал Дэвидсон, презирая себя за то, что ему приходилось оправдываться перед этим мальчишкой. - Вот и все.
- Так я и думал, мистер. Беспокойные ночи, не так ли? Я знаю, что с вами творится, Ри. Вам не дает покоя моя сестра. Она сводит вас с ума, и вы не спите по ночам, так?
Дэвидсон тотчас кивнул.
- Но только не говори ей, хорошо? - Он достал из кармана мелкую монетку и сунул ее в руку подростку. В то же мгновение она исчезла в ладони. - Я не хочу, чтобы она знала об этом, пусть пройдет побольше времени.

- Я буду держать язык за зубами, - сказал паренек. Глаза его лихорадочно блестели при свете обеих лун. Он еще крепче сжал в руке банку с червями, гордый от сознания того, что ему доверили столь важный секрет.
Дэвидсон повернулся и пошел обратно к дому, про себя лукаво усмехаясь.
Петля затягивалась все туже на его шее, думал он. Чтобы спасти свою шкуру, теперь ему приходилось выдумывать всякие романы с длинноногими деревенскими девчонками.
На этот раз все обошлось. Но повезет ли ему и во второй раз? Придется больше не возвращаться к упражнениям в загоне. Нужно найти другой выход.
Когда наступило утро, Дэвидсон спустился вниз к Райнхарту-старшему.
- Можно ли мне взять выходной сегодня до обеда? Если вы, конечно, ничего не имеете против.
Фермер нахмурился и почесал за ухом.
- Выходной? В самый разгар страды? Неужели он тебе так необходим, Ри?
- Да, сэр, и даже очень. Я могу отработать до обеда в воскресенье. Мне нужно кое-что уладить в городе.
- О'кей, Ри. Я не рабовладелец. Этот день - твой до обеда, если так уж хочешь. Наверстаешь в воскресенье.
Начинало уже припекать, когда он шел от фермы Райнхартов мимо грязного озера на дальнем краю их земельных владений. Чтобы сократить путь, пришлось двинуться напрямик через густой лес, который отделял землю Райнхарта от земли его соседа, зажиточного Лорда Габриэльсона.
Под кронами тонкоствольных краснолистных деревьев было гораздо прохладнее, чем под открытым небом. Темную почву, на вид довольно плодотворную, сплошь покрывала пышная дикая поросль. Сверху доносился гам множества разноцветных птиц, тут и там перепархивали с дерева на дерево диковинные создания, напоминающие земных летучих мышей.
Он знал, для чего находится на Мондарране-4: чтобы научиться терпению.
Чтобы научиться обращаться со своей силой. Это ясно. Но как тут выжить, и кто его этому научит?
Общепринятой религией здесь было, похоже, самое ортодоксальное христианство, чей моральный кодекс не допускал возможности существования у детей божьих каких-либо паравозможностей. В этих забытых богом мирах телекинез равносилен колдовству. Фермеры здешнего мира редко когда вступают в контакты с более развитыми цивилизованными собратьями, отгородив себя от внешнего мира на многие века, достигнув, таким образом, некоего культурного равновесия, которое не оставляло места волшебству.
Это означало, что Дэвидсону придется подавить свои необычные силы.
Только - он НЕ МОГ подавить их. Пять дней контроля над собой, и он почти обезумел от напряжения. А что, если он попадет в ситуацию, когда либо надо будет использоваться свои возможности, либо быть убитым? Предположим, ему прямо на голову падает дерево; он легко сможет отбросить его, но если в это время кто-то за ним наблюдает? Кто-то, кто сразу закричит: "Колдун!" Но ведь и раньше посылали сюда людей, и они возвращались обратно живыми и невредимыми. Значит, они находили какой-то выход. Дэвидсон все дальше углублялся в лес и в лабиринт собственных мыслей.
Он оторвал взгляд от земли и посмотрел вперед. За деревьями блестела извилистая река. Ему показалось, что невдалеке над кронами деревьев клубится тонкая струйка голубого дыма. Кто-то жжет костер?
Осторожно ступая, он двинулся вперед, чертыхаясь про себя каждый раз, когда под ногами похрустывали ветки. Повернув за поворот тропинки, он увидел источник дыма.
На берегу, держа в одной руке сковородку, сидел на корточках Немой Джо - тот самый бродяга, что повстречался ему по дороге из космопорта в первый же день. Одет он был все в те же обветшалые кожаные одеяния. На сковороде у него можно было разглядеть пару рыбин.

Вздохнув с облегчением, Дэвидсон двинулся было навстречу, но тотчас замер в изумлении на полушаге.
Немой Джо в самом деле жарил рыбу. Но не было никакого огня - разве только что у него из кончиков пальцев струились яркие лучи.
Джо был пиротиком.
Дэвидсон продолжал стоять словно в столбняке, не веря своим глазам.
Немой Джо, этот немытый, невежественный недоумок сидел как ни в чем не бывало под укрытием леса и готовил себе завтрак, используя пси-излучение.
Невдалеке, вверх по берегу, Дэвидсон увидел грубо сколоченную хижину, вероятно служившую жилищем.
Было бы невозможно прожить на Мондарране-4 пять лет, в открытую используя парасилы. Но можно жить ВНЕ общества - как этот бродяга, жарить рыбу в лесу, и никто никогда ничего не увидит, никого не будет рядом, когда он даст себе волю. Никто не примет вшивого бродягу за колдуна.
Конечно же, нет.
Дэвидсон шагнул вперед, и тотчас Немой Джо, услышав шум, поднял голову.
Дэвидсон стоял на расстоянии двадцати футов от него - сердитые глаза Джо мгновенно оценили это. Бросив сковороду на землю, он выхватил откуда-то с бедра блестящий острый нож и без колебаний метнул его что было сил в Дэвидсона.
Дэвидсон в одно краткое мгновение, когда нож еще был в полете, принял единственно правильное решение. Скорее всего, Немой Джо был тоже землянином, отбывающим свой пятилетний срок на Мондарране. Значит, совсем не обязательно скрывать от него свои возможности, совсем не обязательно дать ножу вонзиться в свою грудь...
Дэвидсон заставил нож воткнуться по рукоятку в землю прямо у своих ног.
Наклонившись, он поднял его и перевел взгляд на Немого Джо.
- Ты... ты отбросил его, - в изумлении выдавил из себя бродяга. - Так ты не шпион!
Дэвидсон улыбнулся:
- Нет, я всего лишь телекинетик. А ты - пиротик.
Постепенно улыбка расползлась по небритому лицу Джо. Он шагнул к Дэвидсону и пожал ему руку.
- Ты настоящий землянин, - полушепотом восторженно проговорил он.
- А ты сам?
- Тоже. Я здесь уже три года, и ты первый, с кем я заговорил. Всех других, кого я здесь знал, уже сожгли.
- ВСЕХ? - переспросил Дэвидсон.
- Не совсем в смысле этого слова. Фонд теряет не так уж много людей, как можно подумать. Но те, в ком я был уверен, - их поджарили. К остальным я просто побоялся приблизиться. Ты - первый, хотя первым увидел меня именно ты. Мне следовало быть более осторожным. Но здесь никого не бывает, кроме меня.
- И еще одного сумасшедшего землянина.
Он не осмелился побольше пообщаться с Немым Джо, чье настоящее имя на Земле было Джозеф Фланаган.
За время их короткого разговора в лесу Дэвидсону открылась одна истина.
Очевидно, множество землян, высланных сюда, в эти миры, принимали обличье бродяг, нищих; ходили кривой походкой, выкатывали глаза, причем никогда подолгу не оставались на одном и том же месте, никогда не грели руки над одним костром слишком долго.
В любое время они могли укрыться где-нибудь в лесу и дать выход своей энергии. Неважно, где именно, важно другое: никто их не видел, никто не считал их за колдунов. Это был великолепный камуфляж.

- Мне пора идти, - наконец сказал Джо. - Даже здесь небезопасно, а я хочу какнибудь протянуть свои два оставшихся года. Боже, как приятно регулярно принимать ванну!
Дэвидсон усмехнулся:
- Все это ценишь, похоже, только здесь, в таких вот условиях.
- Это наиболее легкий выход, - ответил Фланаган. - Можно головой биться о стену все время. Я пытался жить в деревнях, как и ты, и знаешь, сломался буквально за месяц, даже меньше. Ты не сможешь снизойти до их уровня и выжить. Надо быть НИЖЕ их уровня, там, где они не ожидают увидеть волшебства. Лишь тогда тебя оставят в покое.
Дэвидсон в согласии кивал.
- Да, это, пожалуй, так и есть.
- А сейчас я пойду, - сказал Фланаган. Он расслабил мышцы, лицо его вновь приняло идиотское выражение, и, даже не попрощавшись, он заковылял в глубь леса. Некоторое время Дэвидсон стоял, глядя ему вслед, затем повернулся и пошел обратно тем путем, которым шел сюда.
Наконец ему известен ответ, думал он.
Но ко времени, когда он вышел из леса под жаркие солнечные лучи, такой уверенности уже не было. Однажды Кечни сказал ему: "ТЫ ТОЛЬКО НЕ УБЕГАЙ".
Он тогда не пояснил смысл своих слов, но Дэвидсону было теперь понятие, что имелось в виду.
Немой Джо Фланаган протянет свои пять лет с минимальными трудностями и по возвращении на Землю, конечно же, получит лицензию и станет членом Фонда. Но полностью ли он завершит свою миссию? Не совсем, сказал себе Дэвидсон. Невозможно всегда притворяться нищим бродягой; когда-нибудь и где-нибудь ему понадобится быть равноправным членом общества, и тогда пять лет притворства сослужат плохую службу Джо Фланагану.
Должен быть еще какой-то путь, мучительно думал Дэвидсон. Другой способ прожить пять лет, не зарывая голову в песок, подобно страусу. Другой выход, который позволит ему вернуться невредимым в общество или же жить в обычном мире и сохранять полный контроль над собой.
Он шел через поле. Невдалеке семейство Райнхартов заканчивало очередной ряд. Был полдень, значит, скоро они прервут работу, чтобы пообедать. Вот Дирк Райнхарт, как всегда, первым закончил борозду, высыпал бобы в кузов прицепа, и, прежде чем Дэвидсон вошел в зону слышимости, остальные сделали то же самое и начали устраиваться на отдых после тяжелой утренней работы.
- Смотрите-ка, кто вернулся! - крикнула Джани, когда Дэвидсон уже приблизился к ним. - Как утренняя прогулка?
- Я много думал, Джани, - мягко проговорил Дэвидсон. - Свое я отработаю в воскресенье.
Подошел Райнхарт-старший. Улыбаясь, он спросил:
- Ну как, все уладили, молодой человек? Надеюсь, что так, - работа ждет нас.
- Да, да, я буду с вами после обеда. - Он сомкнул губы, не слушая, что они говорили ему, а только по-прежнему мучительно думая над тем, где же он пролегает, этот путь.
- Эй, смотрите на меня! - донесся до них откуда-то сзади тонкий голосок.
- Брось сейчас же, - грозно приказал Дирк Райнхарт, - и слезай оттуда побыстрее, пока не сломал себе шею.
Дэвидсон обернулся и увидел Бастера, стоящего на борту прицепа и энергично жонглирующего зелеными стручками бобов в воздухе.
- Смотрите на меня! - вновь крикнул тот, вне себя от гордости за свою сноровку.
Минутой позже он потерял контроль над стручками. Они упали и рассыпались по земле. Еще через минуту мальчик возопил от боли, когда сердитая рука отца опустилась ему на шею.

Дэвидсон усмехнулся. Затем громко рассмеялся, когда до него дошел смысл только что происшедшего.
Наконец он узнал ответ...
Дэвидсон дал объявление лишь в конце недели, отработав ее остаток в поле. Ему было малость неловко оттого, что он покидает Райнхартов в самый разгар сезона, к тому же он успел полюбить это простое семейство. Но ему было необходимо сняться с места и двигаться дальше.
Он сказал Дирку Райнхарту, что уезжает на следующей неделе. Тот явно не обрадовался этому известию, но промолчал. Когда истекла неделя, Дэвидсон собрал свой чемодан и пешком отправился в путь.
Он нанял сына соседа-фермера, чтобы тот отвез его в другой город, и расплатился одной из немногих оставшихся монет. В кармане его брюк лежала скомканная пачка купюр - жалованье за время пребывания в доме Райнхартов.
Он не хотел прикасаться к этим деньгам.
Парень доставил его в другой городишко, такой же провинциальный и пыльный, как и первый, с той лишь разницей, что этот был немного побольше.
На центральной площади красовался такой же столб для ведьм, какой он уже видел раньше.
- Спасибо, - поблагодарил Дэвидсон и отправился в центр города. Ему нужно было где-то пристроиться хотя бы на первое время.
Шесть месяцев спустя по всей округе можно было увидеть такие объявления:
ПРИЕЗЖАЕТ ФОКУСНИК-ЖОНГЛЕР!
Они были броскими, цветными и всегда помещались на самых видных местах.
Это возымело эффект. Когда Дэвидсон въехал в первый город на своей разукрашенной повозке - захолустный городишко у границ владений Лорда Габриэльсона - вокруг него сразу же образовалась толпа, которая с криками приветствия сопровождала его вдоль главной улицы города. Не каждый день заезжие волшебники удостаивали своим посещением город!
Процессия торжественно прошествовала по центральной улице и остановилась почти у самого железного столба на площади. Он поставил повозку на ручные тормоза, опустил маленькую платформу, на которой ему предстояло давать представление, и вступил на нее, облаченный в красный плащ, усыпанный золотистыми звездами. Тотчас же по толпе пробежал ропот восхищения.
Высокий фермер в первом ряду выкрикнул:
- Вы и есть тот самый... как его... жон... жонглер?
- Я - Мариус Жонглер, - загробным голосом ответил Дэвидсон. Он уже предвкушал удовольствие.
- Так покажи нам, что ты умеешь? - не унимался все тот же крестьянин.
Дэвидсон ухмыльнулся. Здесь ему даже не потребуется зазывала в толпе.
- Молодой человек, мои номера поражают воображение, заставляют не верить собственным глазам и делают невозможное реальностью.
Он широким жестом взмахнул руками.
- Я могу вызывать духов из тьмы веков! - гремел он. - Я владею секретами жизни и смерти!
- Все вы так говорите, - протянул кто-то из толпы скучным голосом. - Давай-ка, прежде чем мы заплатим, покажи, на что способен!
- Ну хорошо, неверящий! - Дэвидсон извлек на свет пару тонких восковых свечей, чиркнул спичкой и поджег их. - Смотрите внимательно за мной огонь нисколько не причинит мне вреда.
Он подкинул свечи в воздух и принялся жонглировать ими телекинетически таким образом, что в руки ему неизменно попадали незажженные концы свечек.

Сначала он играл двумя свечами, затем добавил третью. Толпа приутихла, наблюдая за Дэвидсоном. Когда свечи догорели до половины, он отбросил их в сторону. Тотчас толпа ответила звоном монет.
- Спасибо вам всем, спасибо, - раскланялся Дэвидсон. Он вытащил коробку с цветными шарами и без лишних предисловий принялся ими жонглировать.
Через несколько секунд в воздухе было уже пять шаров - в то время как сам он лишь для вида махал руками, в действительности управлял он шарами при помощи телекинеза.
В процессе представления он сам себе улыбался. Вполне возможно, что эти люди и раньше встречались с телекинетиками и даже сжигали их на кострах.
Но то были НАСТОЯЩИЕ телекинетики; он же производил впечатление всего лишь фокусника с ловкими руками, человека с исключительной быстротой реакции, странствующего шарлатана. Всем известно, что все фокусники - липовые и шары вращаются в воздухе только благодаря ловкости рук.
Когда дождь монет приостановился, он подхватил шары и уложил их обратно в коробку. Затем приступил к новому номеру, в котором требовалась отвлекающая болтовня, пока шли необходимые приготовления. Поставив несколько стульев на спинки друг друга, добавив к ним разной мебели из обстановки повозки, сделав тем самым свое сооружение еще более шатким, он соорудил кучу высотой в целых двенадцать футов. Для пущей убедительности он несколько раз обошел вокруг нее, руками подправлял стулья там и сям, на самом деле держа все сооружение под своим телекинетическим контролем.
Наконец он вроде бы остался доволен равновесием. Он начал осторожно взбираться наверх. Достигнув верхнего стула и балансируя лишь на одной ноге, он выпрямился, опираясь только на спинку стула и несколько секунд так и стоял, глядя сверху вниз на замершую толпу. Затем легко спрыгнул на землю и триумфально взмахнул рукой. Снова посыпался град монет.
Вот и есть выход, думал он, глядя на рукоплескающую толпу. Они никогда не заподозрят его в том, что он использует настоящее волшебство. Он сможет практиковать свои парасилы в обыденной жизни, а шарлатанство будет тому надежным прикрытием.
Когда он вернется обратно на Землю, то гораздо быстрее адаптируется, чем, скажем, тот же самый Немой Джо. Дэвидсон остался в обществе. Он не убежал.
- А-га, я знаю, как вы это делаете, - презрительно говорил он. - Это всегонавсего обман. Вы все это...
- Тише, сынок, - прервал его Дэвидсон нарочито тихим шепотом. - Пусть все секреты останутся между нами - волшебниками, хорошо?
РОБЕРТ СИЛВЕРБЕРГ СЛАБАК
Перевод с английского В.Вебера.
Фосс стоял перед коттеджем коменданта колонии, чувствуя, как гигантская лапа тяготения чужой планеты прижимает его к земле. Из последних сил он старался не сутулиться и держаться прямо. На планете земного типа его мускулистое тело весило сто семьдесят фунтов, на Сандовале IX они обратились в триста шесть. Адапты, кучкой стоявшие на другой стороне широкой улицы, насмешливо улыбались. С крепкими сухожилиями, ширококостные, они не испытывали никаких неудобств от чуть ли не двойной силы тяжести Сандовала IX. Наоборот, они родились, чтобы жить на этой планете, именно здесь они чувствовали себя как рыба в воде. И открыто наслаждались дискомфортом, который испытывал Фосс. Тот вновь постучал в дверь. Ему ответила тишина. Фосс повернулся к адаптам. - Эй, вы! Где Холдейн? Мне он нужен. - Он там, землянин, - после долгой паузы лениво ответил один из них. - Стучи громче. В конце концов он услышит, - и адапт расхохотался. Фосс сердито забарабанил кулаками в дверь. Каких трудов ему это стоило! Казалось, руки движутся сквозь густую патоку. На этот раз дверь отворилась. Появившийся на пороге комендант Холдейн недовольно уставился на Фосса. Как и все адапты на Сандовале IX, Холдейн был невысок ростом, пять футов и четыре дюйма, но непомерно широк в плечах и бедрах. Шея его напоминала толстую колонну, ляжки казались необъятными. Генная инженерия создала такой тип людей специально для планет с повышенной гравитацией, вроде Сандовала IX. - В чем дело? - прогремел Холдейн. - Ты тут новичок, землянин? Что-то я не видел тебя раньше. - Я только что прилетел, - Фосс махнул рукой в сторону высящейся на поле космодрома золотистой иглы двухместного звездолета. - С Эгри М. Я ищу одного человека. Может, вы мне поможете? По лицу Фосса стекали ручейки пота. Кроме всего прочего, на Сандовале IX было еще и жарко. - Это вряд ли, - ответил Холдейн. - У нас тут не бюро находок. - Я хочу лишь кое-что узнать, - настаивал Фосс. - О другой помощи я и не прошу. Адапт пожал плечами. - Никто и не собирается помогать тебе, землянин, попросишь ты об этом или нет. - Я сказал, что ничего не прошу, - отрезал Фосс. - Отлично. Проходи в дом, и я тебя выслушаю. В гостиной им встретилась женщина, с широченными бедрами, большой грудью, плоским лицом. Фоссу она показалась отвратительной, но адапты придерживались иных эталонов красоты. Ее телосложение идеально подходило для рождения детей на тяжелых планетах. И, судя по двум крепеньким карапузам, игравшим на полу, она успешно реализовывала предоставленные ей возможности. - Моя жена, - не останавливаясь, буркнул Холдейн. - И мои дети. Фосс механически улыбнулся и последовал за комендантом. Тот прошел в маленькую, обшарпанную комнатенку, вероятно, его кабинет, и плюхнулся в пневмокресло, даже не предложив Фоссу сесть. Но Фосс без приглашения уселся на небольшой стул, достаточно прочный, чтобы выдержать слона. Ему сразу стало легче. Пневматика взяла на себя увеличенное тяготение Сандовала IX. - Как тебя зовут, и что тебе здесь нужно? - недружелюбно спросил Холдейн. - Уэб Фосс. Я - землянин, советник гражданского правительства Эгри М. Две недели назад моя жена... сбежала от меня на эту планету. Я хочу отвезти ее назад. - Откуда ты знаешь, что она здесь? - Знаю. Пусть вас это не беспокоит. Я подумал, что вы можете оказать содействие в ее поисках. - Я?! - насмешливо воскликнул Холдейн. - Я всего лишь чиновник, местный администратор. Она может быть где угодно. На Сандовале IХ больше двадцати поселений. - Двадцать - не такое уж большое число, - заметил Фосс. - Если понадобится, я побываю во всех. По лицу Холдейна пробежала улыбка. Из ящика стола он достал бутылку, налил полстакана, глотнул розоватой жидкости. - Мистер Фосс, адапты не очень жалуют землян. На обычных планетах на нас смотрят, как на людей второго сорта. Дешевые отели, плохое обслуживание и тому подобное. "Посмотрите, вон идет адапт. Какой же он смешной". Ты знаешь, что я имею в виду? - Знаю. И, как могу, борюсь с невежеством. Многие не понимают, что адапты - такие же люди и без них десятки миров остались бы неосвоенными. Но... - Довольно проповедей. Нам хорошо известно, что мы происходим от землян, но у вас об этом почему-то забыли. Черт побери, мы такие же люди и даже лучше вас, мягкотелых землян, которые не протянули бы и года на такой планете, как Сандовал IX! - При чем тут лучше или хуже? - пожал плечами Фосс. - Вы приспособлены для жизни при повышенной силе тяжести. В конце концов для этого вам изменили гены. На планетах земного типа мы чувствуем себя более уверенно. Все относительно. Но моя жена... - Твоя жена здесь. Не в этой колонии, но на Сандовале IX. - Где она? - Это твои трудности. Фосс поднялся на ноги, преодолевая тяготение планеты. - Вы знаете, где она. Почему бы не сказать мне об этом? - Ты - землянин, - спокойно ответил Ходдейн. - Супермен. Вот и ищи ее сам. Фосс молча повернулся и, пройдя через гостиную мимо жены и детей Холдейна, вышел на улицу. Он старался держаться прямо и, превозмогая боль в икрах, не подволакивать ноги, а идти пружинистой походкой, словно и не давила не него почти удвоенная сила тяжести Сандовала IX. От Холдейна он и не ожидал ничего иного. Слишком редко адапт получал возможность посчитаться с землянином. Обычно объектом насмешек становился именно он, испуганный, ничего не понимающий, пытающийся приспособиться к значительно меньшему тяготению или пьянящей кислородной атмосфере. Адапты осваивали планеты, в атмосфере которых содержалось восемь или десять процентов кислорода. Двадцать процентов пьянили их почище вина. Теперь роли переменились, и адапты брали свое. В кои веки землянин решился сунуться в их мир. Они не собирались облегчать ему жизнь. Но Кэрол здесь... И он ее найдет. Несмотря ни на что. Адапты так и стояли на другой стороне улицы. Фосс пересек мостовую, но при его приближении они разошлись в разные стороны, словно не желая иметь ничего общего с худым, насупившимся землянином. - Постойте! - крикнул Фосс. - Я хочу поговорить с вами. Они не сбавили шага. - Постойте! Из последних сил Фосс рванулся вперед и схватил за воротник рубашки одного из адаптов. Тот был на голову ниже Фосса. - Я же просил вас подождать. Я хочу с вами поговорить. - Отпусти меня, землянин, - процедил адапт. - Я сказал, что хочу поговорить с вами! Адапт вырвался и ударил Фосса. Тот видел приближающийся кулак, направленный ему в лицо, но ничего не мог поделать. Придавленное гравитацией тело отказывалось подчиниться. Попытка отклониться ни к чему не привела, и в следующее мгновение Фосс покатился по земле. Осторожно ощупав челюсть, он с удивлением обнаружил, что она цела. Фосс понял, что адапт лишь слегка толкнул его. Не сдержи он удара, исход был бы смертельным. Фосс медленно поднялся. Адапт стоял, воинственно расставив ноги. - Хочешь еще? - Нет, одного раза достаточно, - челюсть у него онемела. - Я просто хотел кое-что узнать. Адапт повернулся и неторопливо пошел по широкой пустынной улице. Фосс с тоской смотрел ему вслед. Он понял, что ошибся, попытавшись прибегнуть к силе. Самый слабый из колонистов мог превратить его в лепешку, а Фосс никак не мог считаться дохляком. Но этот мир был для него чужим. Он принадлежал адаптам, для них он стал родным домом, а ему с трудом давались каждый шаг и вдох. Фосс взглянул на теплую голубизну далекого Сандовала и криво усмехнулся. Вряд ли он мог винить во всем только адаптов. Потомки людей, они становились объектом осмеяния, появляясь на планетах земного типа. Теперь они всего лишь сводили с ним счеты. Фосс яростно сжал кулаки. Я им покажу, подумал он. Я найду Кэрол - без их помощи. Разведывательный звездолет почти три столетия назад обследовал Сандовал IX, определив силу тяжести, состав атмосферы, температуру и влажность. Примерно в то же время началась программа адаптации человека к жизни на планетах, где условия резко отличны от Земли. И теперь в двадцати колониях, разбросанных по Сандовалу IX, жило чуть больше десяти тысяч адаптов. Со временем они должны были заселить всю планету. Со временем. А еще через несколько тысячелетий человечество распространилось бы по всей Галактике, от края до края. И на самых страшных планетах жили бы существа, которые могли называться людьми. Фосс зашагал по улице. Он думал о Кэрол, о Кэрол и их последней ссоре на Эгри М. Он уже не помнил, с чего она началась, но знал, что никогда не забудет ее конца. Да и как забыть горящие гневом глаза Кэрол, когда она говорила: "С меня хватит, Уэб. И тебя, и этой планеты. Вечером я улетаю". Он не поверил Кэрол. До тех пор, пока не обнаружил, что она сняла половину вклада с их общего банковского счета. В течение трех недель на Эгри М не прилетал ни один рейсовый звездолет, и какое-то время Фосс надеялся, что она где-то на планете. Но потом выяснил, что Кэрол наняла частный корабль. Фоссу удалось поговорить с капитаном, когда тот возвратился на Эгри М. - Вы отвезли ее на Сандовал IX? - Совершенно верно. - Но там же повышенное тяготение. Она долго не выдержит. Капитан пожал плечами. - Она спешила убраться с Эгри М. Я сказал ей, куда лечу, и она тут же оплатила проезд. Не задавая никаких вопросов. Я доставил ее туда неделю назад. - Понятно, - кивнул Фосс. Затем он договорился в министерстве о двухместном звездолете и полетел вслед за Кэрол. Она не годилась в первопроходцы. И никогда не полетела бы на Сандовал IX, если бы знала, что это за планета. Она оказалась там от отчаяния и теперь наверняка сожалела о содеянном. Фосс добрался до угла и остановился. Ему навстречу шел один из адаптов. - Ты - землянин, который ищет свою женщину? - Да, - ответил Фосс. - Она в соседнем поселении. К востоку отсюда. Примерно в десяти милях. Я видел ее там четыре или пять дней назад. Фосс удивленно мигнул. - Вы меня не обманываете? Адапт плюнул на землю. - Я никогда не унижусь до того, чтобы врать землянину. - Почему вы сказали мне о ее местонахождении? Я думал, что уже не дождусь здесь помощи. Его взгляд встретился с черными, глубоко посаженными глазами адапта. - Мы как раз говорили об этом, - процедил тот. - И решили, что проще сказать тебе, где она. Тогда ты не будешь болтаться здесь и беспокоить нас попусту. Иди за своей женщиной. Ты нам не нужен. От землян плохо пахнет. От твоего присутствия чахнут растения. Фосс облизал губы, сдерживая закипающую злость. - Хорошо, я не пробуду здесь и лишней минуты. Так вы говорите, десять миль на восток? - Да. - Я уже иду, - он было двинулся к звездолету, но остановился, не пройдя и двух шагов, - вспомнил о топливе. Его оставалось не так уж много, а скорость отрыва от тяжелой планеты была весьма велика. Он, конечно, может попасть в соседнее поселение, взлете, выйдя на орбиту и вновь приземлившись в десяти милях к востоку. Но на эти маневры уйдет столько топлива, что ею не хватит потом, чтобы вторично преодолев тяготение, когда он найдет Кэрол. Да, придется оставить звездолет здесь и добираться до поселения другим способом. Фосс достал бумажник. - Не могли бы вы одолжить мне машину, если она у вас есть?! Я верну ее через час-полтора. За десять кредиток? - Нет. - Пятнадцать? - Не сотрясай понапрасну воздух. Я не дам тебе машину. - Возьмите сотню! - в отчаянии воскликнул Фосс. - Повторяю, не сотрясай воздух. - Если вы не дадите мне машину, я обращусь к кому-нибудь еще, - он обошел адапта и направился к бару. - Напрасно трачишь силы! - крикнул вслед адапт. - Они понадобятся тебе, чтобы дойти до восточного поселения. - Что? - обернулся Фосс. Адапт презрительно усмехнулся. - Никто не даст тебе машину, приятель. Топливо слишком дорого, чтобы тратить его на тебя. Идти-то ведь всего десять миль. Придется тебе прогуляться, землянин. "Всего десять миль. Придется тебе прогуляться". Вновь и вновь отдавались в ушах Фосса слова адапта. Он вошел в бар. Десять или двенадцать адаптов, сидевших за стойкой и столиками, встретили его холодными взглядами. - Мы не обслуживаем землян, - сказал бармен. - Этот бар только для местных жителей. Фосс сжал кулаки. - Я пришел сюда не для того, чтобы выпить. Я хочу одолжить у когонибудь
      машину, - он огляделся. - Моя жена в соседнем поселении. Мне

нужно поехать к ней. Кто даст мне машину на час? Ему ответило молчание. Фосс вытащил из бумажника сотенную купюру. - Предлагаю сто кредиток за часовой прокат машины. Кто первый? - Это бар, землянин, а не рынок, - заметил бармен. - Люди приходят сюда отдохнуть. Делами надо заниматься в другом месте. Фосс, казалось, не слышал его. - Ну? Сто кредиток, - повторил он. Кто-то из адаптов хохотнул. - Убери деньги, землянин. Машину ты не получишь. До поселения всего десять миль. Отправляйся-ка в путь. Фосс опустил голову. Всего десять миль. Для адапта - приятная двухчасовая прогулка на теплом солнышке. Для землянина - целый день мучений. Они толкают его на это. Они хотят увидеть, как он умрет, не выдержав испытания. Нет, он не доставит им этого удовольствия. - Хорошо, - тихо ответил Фосс. - Я дойду туда и вернусь назад. Завтра я буду здесь, чтобы показать вам, на что способен землянин. Адапты отвернулись. Никто не удостоил его даже взглядом. - Я вернусь, - повторил Фосс. Он вышел из бара и направился к звездолету. Болели мышцы, гулко стучало сердце, перекачивающее кровь, ставшую чуть ли не вдвое тяжелее. Люди, привыкшие к земным условиям, не могли жить на Сандовале IX. Несколько недель, возможно, месяц-другой при такой гравитации, и уставе сердце остановится. Когда Фосс добрался до звездолета в горле у него пересохло, глаза слезились от ярких лучей голубого солнца. Он положил в вещмешок самое необходимое: компас, фляжку, питательные таблетки... Всего набралось пять фунтов, пустяковый вес на Земле, на который не стоит обращать внимания. Но на Сандовале IX пять фунтов превращались и девять и, закидывая вещмешок за спину, Фосс думал о том, что с каждой пройденной милей они будут становиться все тяжелее и тяжелее. Чтобы передохнуть, он сел в пневмокресло, затем со вздохом поднялся и вновь вышел на поле космодрома. Солнце стояло в зените. Десять миль, думал Фосс. Сколько времени понадобится ему, чтобы преодолеть их? Сейчас тринадцать ноль-ноль. Если проходить по две мили в час, он будет у цели еще до наступления сумерек. Адапты наблюдали за ним. Что-то крикнули ему вслед. Фосс не расслышал слов, но мог поспорить, что они не собирались подбодрить его. Он шагал по уходящей вдаль равнине, по плодородной, щедро согретой солнцем земле. Вдали виднелись невысокие иззубренные горы, скорее даже холмы. Воздух, пропитанный незнакомыми ароматами. Проселочная дорога, извивающаяся среди лугов и полей, вела в поселение, где была Кэрол... Прекрасная планета. Она не могла пропасть попусту. И измененные гены позволили людям заселить ее, приспособиться к условиям жизни, столь отличным от земных. Но для Фосса этот мир был чужим. Он заставлял себя идти вперед. Мышцы, привыкшие нести сто семьдесят фунтов, стонали под тяжестью трехсот шести. Отказывали суставы. Пот ручьями струился по телу. Вскоре Фосс остановился, чтобы вырезать трость из ветви придорожного дерева. Это, казалось бы, легкое дело потребовало невероятных усилий. Он с трудом перевел дыхание и двинулся дальше, отталкиваясь тростью от земли. За первый час Фосс прошел две с половиной мили, то есть больше намеченного, но далось ему это дорогой ценой. Второй час принес гораздо худшие результаты: его шагомер отмерил лишь четыре мили плюс две сотни ярдов. Скорость падала и падала. Но оставалось еще шесть миль... Фосс механически переставлял ноги, уже не заботясь о походке, не думая ни о чем, кроме необходимости сделать еще один шаг, приближающий его к цели. Каждый шаг приближает меня к Кэрол, думал Фосс. Эту фразу он превратил в марш: каждый шаг приближает меня к Кэрол. На каждое слово он выносил вперед то правую, то левую ногу. Каждый шаг приближает меня к Кэрол, снова и снова повторял он себе. Но интервалы между словами все увеличивались. Каждый... шаг... приближает... меня... Наконец ноги его подогнулись и Фосс опустился на дорогу. Он едва дышал. Сердце билось так сильно, что от его ударов сотрясалось все тело. Но тут он подумал о хихикающих адаптах, ждущих где-то позади, возможно, даже следующих за ним в ожидании того мига, когда он упадет без сил. Фосс оперся на трость, поднялся, шагнул вперед. "Подумаешь, - подбадривал он себя. - Черт, в звездолете я выдерживал пяти, а то и шестикратную перегрузку". Да, но не дольше десяти секунд, тут же скептически замечала память. Фосс взглянул на часы, затем на шагомер. Он покинул колонию три с половиной часа назад и прошел чуть больше пяти миль. Отставание от намеченного графика все увеличивалось. Каждый... шаг... приближает... меня... к Кэрол. Он поднимал левую ногу, тащил ее вперед, ставил на землю, проделывал то же самое с правой, вновь с левой, с правой... Он потерял счет времени, расстоянию, всему на свете. Изредка он посматривал на часы, но мелькающие на диске цифры ничего не значили для него. Если он вспоминал о еде, то доставал из вещмешка питательную таблетку и проглатывал ее. Таблетка прибавляла сил, чтобы пройти еще немного, еще чуть-чуть. Небо потемнело, солнце скатилось за холмы, жара сменилась вечерней прохладой. Фосс продолжал идти. Только десять миль. Посмотрим, как ты их пройдешь. Показались дома. Улицы. Люди. Нет, не люди. Адапты, низкорослые, ширококостные, нелепые. И вот уже Фосс сверху вниз смотрел на загорелое лицо одного из них. Он опирался на палку, стараясь отдышаться. - Я - Уэб Фосс, - представился он. - Я ищу женщину с Земли. Мисс Кэрол Фосс. Она здесь? На какое-то мгновение ему показалось, что адапт сейчас рассмеется и скажет, что он заблудился и пришел в то же поселение, откуда и начал свой долгий путь. Но адапт кивнул. - Женщина с Земли здесь, у нас. Я отведу тебя к ней. - Вы не шутите? Она действительно здесь? - Конечно, - нетерпеливо ответил адапт. И как-то странно посмотрел на Фосса. - Где твой звездолет? - В десяти милях отсюда. Я пришел пешком. - Ты... пришел пешком? - изумился адапт. Фосс кивнул. - Отведите меня к жене, а? - усталость от пройденных миль, казалась, исчезла. Впервые за день Фосс выпрямился и расправил плечи. Они поместили Кэрол в темную кладовку одного из домов. Когда Фосс вошел, она спала на грубо сколоченной койке. Окон не было, от спертого воздуха запершило в горле. На полу валялись три пустые бутылки, две - из-под джина, одна - из-под местного напитка. Фосс подошел к кровати и взглянул на жену. Гравитация поработала над ее лицом. Челюстные мышцы затвердели, губы растянулись, их уголки уползли вниз, потянув за собой глаза. Она похудела фунтов на двадцать. Лицо стало угловатым, костистым. - О господи! - воскликнул Фосс. - Вот как выглядит человеческое существо, пробыв здесь две недели! Кэрол шевельнулась. Фосс обернулся и увидел двух адаптов, с любопытством наблюдающих за ними. - Выйдите отсюда, - попросил он. - Оставьте нас одних. - Уэб, - прошептала Кэрол. - Уэб... Она еще не открыла глаз. Фосс наклонился над ней и дрожащими пальцами коснулся ее щеки. Кожа была сухой, даже шелушащейся. - Просыпайся, Кэрол. Просыпайся. Кэрол недоверчиво открыла глаза; увидев мужа, приподнялась и тут же рухнула на койку. - Уэб, - выдохнула она. - Я прилетел сегодня утром. Капитан корабля сказал мне, где ты, и я решил, что тебя надо вытаскивать отсюда да побыстрее. Думаю, тебе не хотелось бы остаться навсегда на этой планете. Кэрол с трудом удалось сесть. - Это ужасно. Как только я почувствовала здешнюю гравитацию, я поняла, что это место не для меня, но корабль уже ушел, а связаться с тобой не было возможности. Да и адапты не слишком спешили на помощь. - Они хоть отвели тебе комнату. Я не получил и этого. - Я жила, как в кошмарном сне, - по телу Кэрол пробежала дрожь. - Я могла пройти десять, ну двадцать шагов, а потом падала без сил. А адапты... Они стояли вокруг и смеялись, во всяком случае, первые два часа. Когда же я потеряла сознание, они стали вести себя поприличнее. У меня были деньги. Они покупали мне спиртное, и я пила... только так я смогла вытерпеть это тяготение. Фосс сжал се ледяную руку. - Наверное, я пробыла здесь неделю или две, - продолжала Кэрол. - Я почти все время спала. Они кормили меня. Они обращались со мной, как с больной зверушкой. Уэб? - Да? - Уэб, мы можем улететь домой? Мы оба? - Поэтому я здесь, Кэрол. - Какая же я идиотка... Убежать от тебя, попасть сюда. Вот я и получила по заслугам. - Мы улетим завтра, - успокоил ее Фосс. - У меня звездолет. - В десяти милях отсюда, - добавил он про себя. Кэрол не отрывала от него взгляда. - Посмотри на себя в зеркало, - внезапно сказала она. - Вон там. Он встал, пересек комнатку, взглянул на свое изображение. На него глянуло страшное лицо: заросший щетиной подбородок, горящие глаза, бледные запавшие щеки, бескровные губы. Десятимильное путешествие оставило свой след. Он походил на собственный призрак. Фоссу удалось выдавить из себя смешок. - Ужасно? Ты тоже не многим лучше. Но ничего, на Эгри М все придет в норму. - Иди сюда, - позвала Кэрол. - Ляг рядом. Фосс осторожно присел на край койки, снял вещмешок и вытянулся рядом с ней, полуживой от усталости. Несколько секунд спустя он крепко спал.

Всего десять миль. Посмотрим, как ты их пройдешь. Десять миль туда, десять обратно. Но на второй половине ему предстояло не только заставлять себя идти вперед, но и помогать Кэрол. Солнце едва поднялось, когда они тронулись в путь, но его лучи становились все жарче. Они шли, словно автоматы, не замечая ни времени, ни пройденных миль. - Нам повезло, - в какой-то момент сказал Фосс. - Я мог посадить звездолет где угодно. В двадцати милях, а то и в двухстах. А так до него только десять миль. - Только десять, - эхом отозвалась Кэрол. - Только десять. Они часто отдыхали. Текли часы, но Фоссу казалось, что сил у него прибавляется, словно его тело приспосабливалось, адаптировалось к повышенной гравитации. Он понимал, что это иллюзия, но все же идти назад было неизмеримо легче. Солнце прошло зенит и покатилось вниз. Где-то впереди лежала колония, там находился и звездолет. Где-то впереди. Они пришли туда еще засветло. Адапты встречали их у дороги. - Выпрямись, - прошептал Фосс. - Не сутулься. Притворись, что ты возвращаешься с легкой прогулки. - Постараюсь, - отозвалась Кэрол. - Но мне так тяжело. - Потерпи. Еще несколько минут, и мы подойдем к звездолету. Он узнал некоторые лица. Вот комендант Холдейн, его жена, адапт, который сбил его с ног, другие насмешники. Они молча смотрели на него. - Я вернулся, - сказал Фосс, когда они подошли поближе. - Вместе a женой. - Вижу, - холодно процедил Холдейн. - Я просто подумал, что вы должны знать об этом. Я не хочу, чтобы вы понапрасну беспокоились обо мне. - Мы не беспокоились, - пожал плечами Холдейн. - Нам это безразлично. Но Фосс понимал - это ложь. По их нахмуренным лицам и горящим глазам он мог судить, что его возвращение задело их за живое. Его, слабака, они послали умирать в пустыню, а он вернулся живым. Он побил их всех. Один землянин. - Извините, - сказал Фосс, - но вы загораживаете мне дорогу. Я хочу пройти к звездолету. Трое адаптов, стоящих на пути, не сдвинулись с места. Фосс почувствовал, как напряглась рука Кэрол. Неужели их беды еще не кончились, в отчаянии подумал он. - Отойдите! - крикнул Фосс. - Дайте нам пройти. Повисла напряженная тишина. - Пропустите его, - сказал Холдейн. Насупившись, адапты расступились. Фосс и Кэрол направились к звездолету. Они едва переставляли ноги, но Фосс уже не сомневался, что худшее позади. Пройдя двадцать шагов, он обернулся. Адапты смотрели ему вслед. - Спасибо за все, - усмехнулся Фосс. - За вашу "добрую" помощь. Он встретился взглядом с Холдейном, и тот отвел глаза. Этого и ждал Фосс. Землянин схватился с адаптом в его мире и победил. Об этом сказал Фоссу взгляд Холдейна. Он втолкнул Кэрол в звездолет, влез сам. Прежде чем захлопнуть люк, Фосс еще раз взглянул на адаптов. Они все еще смотрели на него, словно не могли поверить, что он действительно вернулся живым. Фосс широко улыбнулся. В следующий раз, когда какой-нибудь землянин окажется на Сандовате IX, к нему отнесутся с большим уважением. - Счастливо оставаться! - крикнул он на прощание, задраил люк и прошел в рубку, чтобы ввести в компьютер программу взлета.
Роберт СИЛВЕРБЕРГ
СМЕРТЬ ТРУСА
- Ну-ка, повтори еще раз это слово! Дэйв Лоуэлл улыбнулся и поправил спадавшие на лоб волосы. - Развоплощение, - произнес он. - Я понимаю, это звучит странно, даже нелепо, но просто не знаю, как иначе описать всю эту чертовщину. Барретт Маркс промолчал и продолжал сидеть, закинув ногу на ногу, в гостиной Дэйва, и потягивать из своего фужера ледяное виски. Несмотря на тепло и домашний уют, он асе равно остро ощущал ни на миг не прекращающуюся холодную напряженность в своем отношении к Дэйву. Он все разглядывал на донышке фужера отражение спокойного, уверенного в себе лица Дэйва и никак не мог до конца уяснить, почему один вид его все еще продолжает возбуждать едкое беспокойство в его желудке. Прошло десять лет с тех пор, как он в последний раз встречался с ним, вместе работали после окончания колледжа. Однако сейчас он сразу ощутил, насколько легко оказалось разворошить теплившийся в глубине его души прежний огонь среди тлевших углей прошлого. - Это был мой самый нежно любимый проект с первого же дня после того, как мы закончили учебу, - продолжал Дэйв. - Ты помнишь все те беседы, что мы вели между собой, наши рассуждения о возможности путешествия во времени и о тех парадоксах, которые с этим связаны? - Да, разумеется, - спокойно произнес Барретт. - Эта тема всегда была твоим любимым коньком, Дэйв. Его собеседник нахмурился, лицо его слегка перекосилось. - Еще бы! Послушай. Я все уши тебе прожужжал об этом своем дурацком изобретении, а ты мне еще даже и слова не сказал о себе. А чем ты занимался все эти годы, Барретт? - О, похвастать особенно нечем. - Он поставил фужер и вынул из кармана пачку сигарет. Сигареты были изысканного, весьма дорогого сорта, и, раскурив одну, он умышленно положил их из стол этикеткой вверх. - Я работал в институте Клифтона. По сути, - тут он элегантно выдохнул дым, - был всего-навсего заведующим отделом электронных компонентов. - Ты не шутишь, это серьезно? Да ведь это потрясающе, Барретт! - он перегнулся и слегка похлопал собеседника по колену, не заметив при этом, что от этого его жеста лицо Барретта поморщилось. - Разумеется, - сказал Барретт, его вытянутое смуглое лицо едва скрывало горечь, которую он испытывал, продолжал непринужденную беседу, - это ровным счетом ничего по сравнению с тем, чего достиг ты, Дэйв. Я имею в виду то, что ты сейчас - знаменитый ученый. Дэйв протестующе махнул рукой, это был очень знакомый Барретту жест, он хорошо помнил его и ненавидел. Вот именно таким и был всегда Дэйв Лоуэлл - чопорный, тошнотворно-скромный, самоуверенный, не сомневающийся в своих способностях. Все давалось ему слишком легко - у него был врожденный талант исследователя. Он был как бы создан для решения сложнейших математических задач и разработки понятных лишь горстке посвященных гипотез. Он никогда не чувствовал перед ними того душевного смятения, которое испытывал он, Барретт, и прошедшие с тех пор десять лет, казалось, ничуть его не изменили... - Ну, дружище, продолжай, - произнес Дэйв. - Расскажи мне о своей работе. Неужели в ней так и не было ничего интересного? - Ровно ничего, что могло бы заинтересовать такой крупный ум, каюк твой. - Барретт заставил себя издать сдержанный смешок. - Я сейчас, пожалуй, один из тех, кого называют "белыми воротничками". Тех, кого сейчас называют администраторами. - О, - в глазах Дэйва пропал блеск, и Барретт отметил про себя: "Я ненавижу тебя сильнее, чем когда-либо, Лоуэлл...". Дэйв снова наполнил бокал Барретта. - Как жаль, что нет дома Джанетт. Она бы запрыгала от радости, увидев тебя. Я ей рассказывал, понимаешь, обо всем, что нас так сильно связывало. - Я догадываюсь, - сухо заметил Барретт. - Мне бы тоже очень хотелось повидаться с нею. - Она должна вернуться с минуты на минуту. Ты ведь прекрасно понимаешь, что бывает с женщинами, когда они уходят пройтись по магазинам. - Понимаю, - отпив немного, произнес Барретт. - Но давай лучше поговорим о твоей машине, Дэйв. Все это звучит просто потрясающе. Ты в состоянии утверждать, что в самом деле отправлял предметы в прошлое? - И да, и нет, - ответил Дэйв. - У меня ничего не получалось, когда я пытался послать в прошлое какой-либо из неодушевленных предметов. Я именно с этого начал свои попытки, но без малейшего успеха... Уже подумал было, что вообще вся эта моя затея завершится полным провалом, пока по ошибке в главную камеру не попал мой кот Цицерон. Следующее, что до меня дошло - это фьють и его не стало! - Ты уверен в том, что он оказался в прошлом? Вернее, я бы так сказал - у тебя есть достаточно веские основания, чтобы так смело утверждать это? - Никаких нет оснований. Вот, что самое худшее из всего. Он просто исчез, как тот знаменитый Чеширский Кот. Какие только картины не возникали у меня в голове в отношении его загадочного появления где-нибудь в прошлом, например, в Древнем Египте. Мне даже подумалось, что именно этим можно объяснить те божественные почести, которые воздавались там кошкам. Огромное количество самых сумасбродных идей приходило мне в голову. Но затем я стал более трезво рассуждать об этом, призвав на помощь здравый смысл. Я перебрал в памяти все, что обычно говорило о парадоксах, связанных с перемещением во времени, и рассудил, что все, что посещало мой ум раньше, никак не может быть ответом на волновавший так меня вопрос. - Вот как? Тогда каков же ответ на самом деле? - Этого я и сам не знал до поры до времени, - сказал Дэйв и откинулся к спинке кресла. Лицо его неожиданно помрачнело и стало сосредоточенным. - Вернее, до прошлого месяца. - Что же особенного произошло в прошлом месяце? - Я испытал машину на себе. Барретт закурил еще одну сигарету. "Он сделал на этом миллион долларов, - подумал он. - Он ковырялся у себя в подвале и поднимается из него с игрушкой, с забавой, за которую его назовут гением...". - И что же тогда случилось? - в конце концов спросил он. - Вот в этом-то и самое наихудшее из всего этого. Я бы сказал даже - самое ужасное. Я переместился во времени в прошлое, это факт. Но только не как Дэйв Лоуэлл - по крайней мере, не в теле Дэйва Лоуэлла. Первое, что я понял, это то, что стою посредине мощенной булыжниками улицы. Прямо на меня мчится экипаж, запряженный четверкой лошадей. Я отскочил в сторону, и какой-то мужчина в брюках до колен и напудренном парике подбежал ко мне и стал приговаривать: - Все в порядке, Ной? У тебя все в порядке? - Ной? - Таким оказалось у меня имя. Ной. Я очутился в Англии, в городке под названием Хирфорд-Милл, и звали меня Ной Бриджс. Это был восемнадцатый век. - Вот это да! - Клянусь, это правда. Мужчина помог мне добраться до того места, где я, оказалось, жил. Когда я остался один, я внимательно посмотрел на себя в зеркале. Я был высоким, весьма нескладно скроенным джентльменом, практически лысым, с таким печальным выражением лица, какое бывает разве что у владельцев похоронных контор. Но самым нелепым из всего этого оказалось то, что на моей ноге... - Твоей ноге? - Да. На правом колене у меня был синяк размером с монету в двадцать пять центов. И именно в этом-то и заключалось самое странное, ибо всего за десять минут до этого - в своей лаборатории внизу - я ударился нечаянно о стол и ушиб колено. Тогда я на это не обратил внимания - пока не обнаружил синяк от ушиба на теле Ноя Бриджса. Барретт закурил третью подряд сигарету, теперь рука его слегка подрагивала. - И что же произошло потом? - Я понятия не имел, что и предпринять. Поверь мне, я был прямо-таки в состоянии паники. У меня даже малейшего представления не было, каким образом я мог бы вернуться в настоящее. Я оставался в комнате, которую, как выяснилось, снял в некоем подобии гостиницы. Практически я был в невменяемом состоянии. Затем я вышел на улицу, чтобы разузнать побольше об этой своей новой жизни. На лбу у Дэйва выступил пот, он смахнул капли влаги рукавом рубахи. - Но такой возможности мне так и не представилось. Не успел я выйти на улицу, как со мной случился приступ головокружения. Перед глазами у меня мелькали звезды, огненные круги, в общем все то, что рисуют карикатуристы в комиксах. А затем я очнулся... - Снова в лаборатории? - Нет! На рисовом поле, в какой-то восточной стране. Не спрашивай меня, где: я до них пор этого не знаю. Это могло быть где угодно: в Китае, в Японии, даже в России. Я оказался в теле крестьянина, заурядного трудяги. Я, как безумный, метался по полю, пока меня не осенила единственная здравая мысль. Взглянуть на свою ногу. - Ушиб! - Он был на своем месте, там, где ему и положено было быть. На колене. Это было единственной ниточкой, связывавшей меня с реальностью. Только она спасла от неминуемого безумия, так что, Барретт, помоги мне... - Послушай-ка, Дэйв. А не разыгрываешь ли ты меня сейчас каким-нибудь образом? - Нет, я говорю совершенно серьезно. Так что помоги мне, Барретт. Эта машина - она развоплощала меня, помещая мою личность в пятнадцати совершенно различных телах, обитавших в прошлом. Не спрашивай, каким образом или почему - я не знаю этого! Я знаю только то, что случилось истинное чудо, когда эта... эта штуковина в конце концов отпустила меня, и мне было разрешено вернуться назад, сюда, в наше время. Я не в состоянии даже передать тебе, Барретт, сколько благодарственных молитв вознес я за это чудо. Ты знаешь, я никогда не относился серьезно к религии, но, поверь мне, - я пал ка колени и непрерывно повторял: "Спасибо тебе, Боже, спасибо тебе". Барретт безмолвно созерцал растревоженное лицо Дэйва. - Только несколько дней тому назад я наконец выяснил, что стало причиной этого чуда, - тихо произнес Дэйв. - Я был впервые в лаборатории после того, как все это случилось, и произвел тщательную проверку оборудования. И обнаружил, что вышла из строя одна из основных электронно-лучевых трубок. По моим прикидкам, это произошло примерно как раз в то время, когда я вернулся в нынешнюю реальность. Если бы не эта неисправность трубки... - И что же станется теперь с этой твоей машиной развоплощения? Уж не собираешься ли ты разломать ее, превратив в груду металлолома? - Право, не знаю. - Дэйв вперился взором в пол, лоб его избороздился морщинами. - После того, как она такое со мной проделала, велико было мое искушение поступить именно так. Но как ученый - нет, Барретт, я не в состоянии был позволить себе такое. Я заменил негодную электронно-лучевую трубку. Сейчас все оборудование в полной исправности. Я намерен передать его Институту, и пусть его сотрудники сами решают, что с ним делать. Барретт поднялся, аккуратно расправил складки, образовавшиеся на его тщательно отутюженных брюках. - Вот как? И у тебя даже и намерений не было продемонстрировать мне этот сооруженный тобою монстр? Дэйв рассмеялся. - Ну, если ты так настаиваешь... Но ты ведь сам прекрасно представляешь, какой у тебя характер. Это адское нагромождение сложнейшей электронной аппаратуры. Стоит тебе хоть один раз увидеть, как ты надолго сможешь потерять покой и сон. Лицо Барретта вспыхнуло. - О, я и не догадывался о такой своей слабинке. Тогда испытай меня. Они спустились в лабораторию, которая размещалась в подвале принадлежавшего Дэйву дома. Внутри ее и намека не было на стерильную чистоту и порядок среди беспорядочного скопления самого разнообразного оборудования, запрудившего все помещение. В ней ничего не было общего с безукоризненностью лабораторий, которыми заведовал Барретт Маркс. Губы его искривились, он брезгливо вытер пыль с кончиков пальцев. - Вот это и есть мое творение, - добродушно произнес Дэйв, но лицо Барретта теперь стало абсолютно непроницаемым. То, что он увидел, оказалось слишком сложным для его понимания, но он никогда и ни за что не согласился бы выказать охватившее его смущение перед Дэйвом Лоуэллом. Сейчас он внимательно рассматривал платформу в центральной части устройства. - Именно вот здесь я и стоял, - пояснил Дэйв, - в самом центре светового пятна, созданного этими электронно-лучевыми трубками. Подожди минуту. Я продемонстрирую тебе эту машину в действии. Барретт не спускал глаз с Дэйва, который прошел к одному из столов и запустил руку в стоявший на нем аквариум с затемненными стеклами. Вернулся он с маленькой черепахой в руке. Голова и ноги ее выписывали в воздухе беспорядочные движения, напоминавшие плавательные. Он поместил черепашку на платформу своей машины и щелкнул выключателем. После этого произвел еще ряд регулировок на пульте управления, и роговой панцирь черепашки залило свечение. - Смотри внимательно, - произнес Дэйв. Черепашка исчезла. - Где же она? - выпучив глаза от изумления, воскликнул Барретт. - Я же говорил тебе, - усмехнулся Дэйв. - Где-то в прошлом - возможно, в теле какой-нибудь самой обыкновенной черепахи, жившей в пятнадцатом веке. Как мне кажется, это не самая худшая для нее перспектива. Барретт покачал головой. - Чудо, - задумчиво произнес он. - В этом нет никаких сомнений. Ты сотворил чудо, Дэйв. - Может быть. Только я дал себе зарок больше не заниматься подобными чудесами. Пусть в Институте побалуются с этим некоторое время. Пусть его сотрудники решают, что делать с этой машиной. Внезапно одна шальная мысль с такой силой потрясла воображение Барретта, что он все еще пытался осмыслить ее, когда язык _е_г_о_ уже непроизвольно дал ей словесное оформление. - Дэйв! - с необыкновенной горячностью поспешил произнести он. - Отдай мне эту машину! - Что? - Ты не хочешь оставлять ее у себя. Для тебя она всего-навсего игрушка. Разве я не прав? - Ну, даже не знаю, что и сказать, Барретт. Разумеется, для меня работа над нею не является такой уж жизненно важной. Просто... - Тогда отдай ее мне! Позволь мне поработать с нею... Возможно, мне удастся преодолеть затруднения, связанные с ее работой. Может быть, мне повезет внести в нее кое-какие усовершенствования... - Тебе? - В тоне голоса Дэйва и тени не было неуважительного отношения к прежнему другу. Его вопросительная интонация скорее была констатирующего, не вызывающего сомнений свойства... - А почему бы и нет? - раздраженно произнес Барретт. - Неужели ты абсолютно уверен в том, что я не в состоянии этого сделать? Неужели ты полагаешь, что я круглый идиот? - Я этого совсем не говорил. - Тогда отдай мне эту машину! Дай мне возможность самому убедиться в том, что я в состоянии с нею сделать. Ты же знаешь, Дэйв, что я всегда мечтал о чем-нибудь вроде этого. Всегда, всю свою жизнь. Об одном, очень значительном научном проекте - одной, главной в своей жизни работе. Только ты в состоянии понять это. - Разумеется, я все понимаю. Просто я считаю, что в Институте... - Институт - это кладбище идей! Им наплевать на все эти возможности, которыми хочу воспользоваться я. Я непременно сделаю из этого что-нибудь значительное, Дэйв. Вот увидишь. Что-нибудь очень важное. Что-нибудь грандиозное. - Его голос поднялся до крика. - Что-нибудь, о чем будут долго помнить! Прежде, чем ответить, Дэйв долго вглядывался в ставшее мертвенно-бледным лицо приятеля. Лоб его покрылся морщинами, он стал растерянно покачивать головой. - Успокойся, Барретт. Извини меня, но ответ мой однозначен - нет. Он повернулся в сторону лестницы, и явная твердость этого его намерения покинуть лабораторию и больше не возвращаться к этой теме распалила Барретта Маркса в еще большей мере, чем спокойное, безмятежно-самодовольное выражение лица Дэйва. Пальцы его правой руки сами согнулись в очевидном, рефлекторном стремлении плотно сомкнуться вокруг какого-нибудь оружия, а глаза тут же и нашли таковое: блестящий с хромированной поверхностью стальной прут, валявшийся на покрытом пылью ящике для запасных частей. Он схватил его, прут прочертил в воздухе яркую параболу и обрушился прямо на правый висок Дэйва Лоуэлла. Тот безмолвно, не испустив даже стона, свалился на пол. Барретт уставился на дело рук своих и тут же стал глубоко раскаиваться в этом своем мимолетном импульсе. Ом склонился над Дэйвом и стал бессвязно что-то произносить, пытаясь выразить охватившее его чувство сожалении о совершенном и желание помириться. Затем он увидел кровь, хлынувшую из глубокой треугольной раны на голове Дэйва, и понял, что тому уже никогда не услышать его мольбы о прощении. - О, Боже, Боже! - громко воскликнул он. Это непроизвольное обращение к Богу тотчас же напомнило ему слова, услышанные им от Дэйва, машину, центральный голубой луч, который все так же продолжал играть на поверхности пустой платформы. Он обхватил тело Дэйва обеими руками и поволок его к устройству для развоплощения. Сделать это было очень нелегко. Ушло немало будоражащих нервы минут на то, чтобы поместить на платформу такого физически крепкого мужчину, каким был Дэйв Лоуэлл. Теперь его тело омывало бледно-голубое сияние. Кровь, сочившаяся из раны, приобрела причудливый пурпурный оттенок. Затем Дэйв Лоуэлл исчез.

На верхней площадке лестницы, что вела в подвал, раздался громкий женский крик. Этот крик буквально пронзил Барретта, пригвоздил его к полу. Он весь скорчился от охватившей его самой настоящей боли. Затем взгляд его проследовал вверх по ступенькам лестницы и обнаружил невысокую черноволосую женщину, в ужасе прикрывшую лицо руками. Огонь, источавшийся сквозь пальцы ее гневным взглядом, был уничтожающим в своем безмолвном обвинении. Только теперь до Барретта со вшей очевидностью дошло, что жена Дэйва Лоуэлла стала свидетельницей совершенного им только что преступления. - Пожалуйста... - с мольбой во взоре произнес он. - Пожалуйста, выслушайте меня. Женщина издала сдавленный, гортанный стон и повернулась к двери. Насмерть испуганный Барретт вихрем взлетел по лестнице за нею. Он схватил ее, когда она трясущимися руками все никак не могла повернуть дверную ручку. - Не делайте этого! - воскликнул он. - Выслушайте меня! Это был несчастный случай, чистая случайность... - Отпустите меня! - рыдал, воскликнула женщина. - Вы убили его! Это вы убили Дэйва! - Нет! Это просто несчастный случай. Он сам упал на эту машину... Убитая горем, она безмолвно обмякла в его крепких руках. Теперь он и сам беспомощно застыл, лихорадочно думал, что же предпринять дальше. Если она видела, как все это происходило, ему полный конец. Впереди - полиция, следствие, обвинительное заключение, а затем... - Позвольте объяснить, - произнес он. - Дайте мне возможность показать, как все это случилось. Пожалуйста! Она безучастно взглянула на Барретта. - Хорошо. Придерживая ее перед собой, будто она была каким-то безжизненным манекеном, он провел ее по лестнице до самого низа, подвел непосредственно к все еще светящейся нитями накала ламп и трубок машине для развоплощения и сделал жест рукой в сторону платформы. - Он пытался объяснить мне принципы работы машины, а затем вдруг пересек голубой луч. Быстро, пока глаза ее были сосредоточены на бледно-голубом световом пятне, которое покрывало платформу, он завел ее тонкие руки за спину. Она вскрикнула, внезапно разгадав его истинные намерения, и ее мускулы, казалось, вдруг налились неожиданной силой. Она вырвалась из его цепких рук и с пронзительным криком бросилась к дальней стене комнаты. - Нет, - произнес он, направляясь к ней. - Я не собирался сделать вам ничего плохого. Я просто хотел показать вам... - Не подходите ко мне близко! - Она оперлась сзади о лабораторный стол, стоявший у самой стенки, и стала шарить рукой за спиной среди различных деталей и инструментов. Через секунду у нее в руке оказались ножницы с длинными лезвиями. Увидев, что Барретт надвигается на нее, она выставила ножницы прямо перед собой. - Бы должны понять! - закричал Барретт, после чего стремительно бросился к ней. Ножницы описали в воздухе короткую дугу снизу вверх, лезвия их устремились к животу Барретта, будто клюв какой-то злобной хищной птицы. Он ощутил толчок в ткани его живота и на какое-то мгновение ему даже показалось, что ничего не изменилось в его положении. Однако затем он увидел ужас на своем лице, мимолетно отразившемся в металле ножниц, и только тогда понял, что ему нанесен смертельный удар. С осознанием этого тотчас пришла и боль. Шатаясь, он отпрянул назад, глаза его выпучились. Он все еще никак не мог уразуметь, что рваная рана на его животе нанесена этой хрупкой молодой женщиной, обуянной страхом и гневом. Руки его сомкнулись над краями раны, но это не остановило хлынувшую из раны кровь, которая мгновенно промочила насквозь его одежду и выступила наружу. Испытывая сонливость и отрешенность от всего, Барретт грузно упал на пол, ход мыслей его замедлился, они потеряли всякую связность. Он услышал, как затихли где-то наверху женские шаги, но это его уже нисколько не волновало. Раньше он никогда особенно не задумывался над таким феноменом, как смерть. Поэтому теперь, когда такой момент наступил и в его собственной жизни, важность его показалась ему поначалу уж слишком преувеличенной. Он обвел взглядом комнату, хотя и не без интереса, но весьма равнодушно, и даже слегла улыбнулся, увидев голубое свечение, исходившее от машины, которая и послужила причиной такого неожиданного завершения его собственного жизненного пути. И только спустя несколько томительных мгновений ему стало страшно. Так страшно, что все тело его яростно задрожало, абсолютно все - от пяток до макушки. Взгляд его уперся в быстро надвигающуюся на него тьму, и он ужаснулся ее приближением. Он ощутил, как по всей его коже стало растекаться что-то холодное, как лед, и не сразу понял, что это его собственный пот. Его обуял страх! Ужасный, подлинный, всепронизывающий страх! Он не хотел умирать! Собрав в предсмертной агонии последние силы, он пополз. Он волочил себя по полу лаборатории и перемещал свое трепещущее от ужаса тело только с помощью рук, испытывая мучительнейшую боль. Затем последним рывком умирающего он бросил себя на пучок голубых лучей.

...Он брел по лесу, в котором ветки деревьев были словно обгоревшими и начисто лишены листвы. Все вокруг было укутано густой дымкой, и ему с трудом удавалось различать фигуры людей, которые устало тащились перед ним длинной цепочкой, передвигаясь очень медленно, едва волоча ноги. Он выронил какой-то предмет, что был у него в руке, и он беззвучно упал то ли в пыль, то ли в пепел. Кто-то сзади него крепко выругался, и, обернувшись, он увидел лицо бородатого мужчины в металлическом шлеме с заостренным козырьком. Красно-синяя военная форма мужчины пересекалась двумя перекрещивающимися белыми полосами, в руке он нес мушкет. Мужчина произнес что-то на гортанном германском наречии, и Барретт открыл было рот, но так ничего ему и не ответил. Он нагнулся и поднял свое собственное, выпавшее из рук, оружие, а гессенские солдаты шли все дальше и дальше нестройной шеренгой мимо него, больше не удостаивая его взглядом. "Это случилось, - мелькнула в его голове радостная мысль. - Я в прошлом - и я жив! Кто бы мог поверить в такое!" Он, спотыкаясь, снова побрел по тропе, но к этому времени уже потерял из виду последнего из шеренги гессенских наемников. Он окликнул их. Позади него раздался свист. Он рывком обернулся. С вершины дерева быстро соскальзывал мужчина в зеленой куртке. Из его кепи франтовато торчало птичье перо. На ремне, опоясывавшем его талию, покачивался топор, рука сжимала длинный охотничий нож. - Выслушайте меня! - вскричал Барретт. Но мужчина и не собирался его слушать. С проворством пантеры он набросился на Барретта и крепко обхватил его шею левой рукой. Затем в воздухе мелькнула сталь ножа. - Нет! - завопил Барретт. Лезвие, точно настигнув свою цель, пронзило ткани тела Барретта в средней части туловища к принесло с собою снова и боль, и страх, и ужас смерти...
...Ему было очень холодно. Над головой у него простирался безбрежный купол неба, лютый ветер свирепо и безжалостно бил ему в обнаженную грудь. Он поднял взор на нагромождение кучевых облаков у себя над головой, а затем взгляд его остановился на бесконечной равнине, испещренной невысокими пологими холмами. Он попытался пошевелиться, но обнаружил, что руки его крепко привязаны к столбу. Я жив, подумал он. Жив! Только вот где? Он повернулся вправо и увидел в непосредственном соседстве нечто такое, что повергло его в подлинный ужас. Еще один столб, с обвисшим телом мужчины, привязанным к нему. Мужчина с жестоко избитым телом, из которого отовсюду сочилась кровь. Кровь ярко алела и на его синих брюках с широкой белой полосой. А чуть поодаль, тоже справа, еще одна фигура в такой же самой жуткой позе. - Где это я? - вскричал он. Ответом было только завывание ветра. А затем раздался гром. Но не над головой, а у земли, у самых его ног. Рваные, пульсирующие звуки, от которых дрожала трава... Эти звуки с каждым мгновеньем становились все громче и громче, пока в его поле зрения не попал и сам источник услышанного им чуть ранее грома. Эти жуткие звуки исходили от сидевших верхом на лошадях людей, неровной линией расположившихся впереди. На них была какая-то необычная, странным образом разукрашенная одежда, столь же нелепо раскрашенными были их лица. Судя по беспорядочным и быстрым движениям рук, их необузданная дикость и яростный гнев были очевидны. Всадники быстро проскакали мимо мертвых тел своих пленников, но при виде испуганных глаз Барретта и его корчащегося от боли тела, неожиданно натянули узду своих лошадей. Первый из всадников откинул назад убранную перьями густую копну длинных волос и что-то крикнул. Один из молодых индейских воинов рассмеялся и высоко поднял над головой копье. - Нет! - закричал барретт, как будто этот крик мог приостановить полет копья. Его острие со свистом вспороло кожу Барретта, разодрало ткани живота и вызвало в угасающем его сознании взрыв боли и страха.
...Он сидел и всматривался в игру пламени огромного кирпичного очага, расслабленно откинувшись всем своим телом к спинке удобного деревянного кресла и вытянув перед собой ноги в высоких сапогах. Он глянул на сверкающую глянцем кожу своих сапог и вздохнул с облегчением. Он все еще жив! Он не умер! Барретт внимательно осмотрел свой странный наряд, пытаясь установить, к какой исторической эпохе его можно было бы отнести. Чуть пониже подбородка шею опоясывало довольно свободное жабо, вокруг запястий - кружевные манжеты. Длинный ряд медных пуговиц простирался до самых колен. Он осторожно поднялся и обвел взглядом комнату. Все в ней казалось совершенно чуждым, будто он очутился в совсем другой, практически незнакомой ему обстановке. - Ты что, не слышишь меня, Маури Скотт? - произнесший эти слова говорил с каким-то необычным акцентом, глотая согласные и растягивая гласные. Вокруг себя Барретт обнаружил столь же незнакомые, глядящие на него лица, которые с нескрываемой жадностью изучали его и следили за каждым его жестом. И хотя окружавшая его обстановка на первый взгляд казалась вполне мирной, а самой атмосфере вокруг него витала какая-то напряженность, причем она явно касалась непосредственно его самого. Ом посмотрел на обратившегося к нему юношу с горящими глазами и густыми черными волосами. Парень стоял в самом центре таверны, широко расставив крепкие ноги, и явно жаждая услышать от него, Барретта, какой-то ответ. - Ну так скажи, приятель! Чего молчишь? Скажи же что-нибудь в свою защиту! Барретт глотнул слюну. - Я... я не знаю, о чем идет речь. Толпа вокруг него угрожающе зарычала. - Вот как? Ты не понимаешь, о чем это я говорю? И даже знать не знаешь моей сестры, а? Но вот это, Маури Скотт, это ты поймешь наверняка. Юноша рванулся к нему, и Барретт взметнул вверх руку. - Нет! - закричал он. - Вы заблуждаетесь! Я на самом деле совершенно не знаком с вашей сестрой... - Гнусный лжец с черным сердцем! Огонь в очаге отразился от стали клинка в руке юноши, и острое лезвие его глубоко воткнулось в живот Барретта. Он громко закричал. Все вокруг потускнело.

...Он снова был под укутанным облаками небом, но скрывавшееся за ним солнце все равно наполняло все его тело приятным теплом. А в нескольких метрах от него, выставив вперед огромный продолговатый щит, кругами передвигалась медленно раскачивающаяся коренастая темно-коричневая мужская фигура. На голове мужчины был шлем, украшенный султаном, забрало было закрыто так, что нельзя было разобрать черты его лица. В правой руке мужчины сверкал короткий меч. Барретт опустил взгляд на свое собственное тело. Теперь оно оказалось крупным, очень мускулистым, большую часть туловища прикрывала короткая туника. В правой руке у него была стальная сетка, в левой руке - смертельно опасный трезубец. Он сделал шаг назад, дико озираясь по сторонам, догадался, что на этот раз процесс развоплощения забросил его на арену Древнего Рима. Опустив оружие, которое держал в руках, он стал отступать под натиском надвигавшегося на него кругами противника. Толпа так и взвыла от негодования, как испытывающий внезапное разочарование дикий зверь при виде ускользающей добычи. Широкое лезвие меча его противника со свистом рассекло воздух. - Нет, пожалуйста, - простонал Барретт. - Вы же не понимаете... Темно-коричневая фигура подступилась еще ближе, занеся меч над головой. - Пожалуйста! Не надо... - Он поднял трезубец, пытаясь защититься, но на него сверху обрушился могучий удар меча, и трезубец, вращаясь, вылетел из его рук. Толпа встретила это радостными криками. Теперь зрелище это стало явно доставлять ей удовольствие. Затем меч еще раз, как смертоносный молот, опустился на Барретта, плоская сторона его с силой ударила по шее, швырнув самого его на землю. Гладиатор не мешкая тотчас же пригвоздил его тело коленом, навалившись на него всем своим весом так, что едва не вышиб вон весь дух из него. Затем гладиатор поднялся. Взор его был устремлен к ложе, где весь подался вперед ухмыляющийся мужчина с ярко вспыхнувшими в нетерпении глазами. Барретт знал, что произойдет сейчас, каков будет приговор: короткое движение вниз больших пальцев императора, опускающееся лезвие гладиаторского меча, ужасный момент всеохватывающей боли, а затем пустота и страх... И еще Барретт теперь знал, что цикл этот будет повторяться вечно, этот никогда не прекращающийся ад молниеносного погружения холодного металла в его тело с неминуемым следствием - неизбывной чередой смертей.
Роберт Силверберг Старик
Корабль приземлился на самом краю посадочного поля. Старик спустился по трапу и замер оглядываясь. Приятно было снова увидеть Землю. Четверть своей жизни ему это удавалось только урывками, между полетами.
Он стоял, держась за прохладный металлический поручень, и смотрел на поле. С Каллисто он улетел ночью, и космодром на спутнике был ярко освещен блестящими точками натриевых прожекторов и мерцающими созвездиями сигнальных огней. Без яркого света было никак - посадка корабля требовала от пилота чертовски хороших рефлексов, все решалось за доли секунды.
Старик посмотрел на свои руки, которые его еще ни разу не подвели, и гордо улыбнулся.
Потом он подобрал вещмешок и зашагал через поле.
Не успел он сделать нескольких шагов, как из-за тележки техобслуживания выступил кто-то и улыбнулся ему.
- Привет, Картер!
- Привет, - добродушно отозвался Старик.
Судя по выражению лица, он явно не узнал того, кто его приветствовал.
- Я Селвин, Джим Селвин. Вспомнил?
На лице Старика, покрытом морщинами - свидетельством постоянного нервного напряжения - появилась улыбка.
- Конечно, помню, лейтенант.
- Больше не лейтенант, - покачал головой Селвин. - Меня отправили в отставку.

- О, - произнес Старик.
Он помнил Селвина с тех времен, когда сам был еще кадетом. А лейтенант Джеймс Селвин тогда был одним из самых известных людей в Космическом Патруле. Как-то он посетил Академию, разговаривал с новобранцами, и одним из них был Старик. Старик слегка покраснел, вспомнив, какими глазами восторженного идолопоклонника смотрел тогда на Селвииа.
И вот Селвин снова перед ним. В отставке. Бывший...
- А чем вы сейчас занимаетесь? - спросил Старик.
- Сейчас я механик. Занимаюсь техобслуживанием. Никак не избавиться от тяги к ракетам. Меня отправили в отставку после очередного полета на Плутон. Я, похоже, немного замешкался с разворотом, или что-то в этом роде. Хорошо, что это заметили прежде, чем я устроил аварию.
- Да, - сказал Старик. - Хорошо.
Для того чтобы управляться с такой махиной необходимо острое зрение и отличная реакция! Как только рефлексы начнут сдавать - все, на выход.
Он вдруг бросил на Селвина быстрый вопросительный взгляд.
- Кстати, Селвин, скажи мне одну вещь.
- Какую?
- Не было обидно, что тебя так взяли и выперли, в смысле отправили в отставку? Ну, не больно смотреть, как корабли взлетают, а ты остаешься?
- Черт побери, нет! - ответил Селвин, кашлянув. - Сначала я отбрыкивался как мог, но потом все прошло. Конечно, чего-то не хватает, но я понимаю, что уже было пора. Ты же помнишь Леса Хадлстона?
Старик, помрачнев, кивнул. Хадлстон был одним из немногих, кому удалось одурачить врачей. Все пилоты его возраста давно вышли в отставку, а он продолжал летать до того самого злополучного старта с Марса. Он замешкался всего на одну пятую секунды, но это обошлось в сто человеческих жизней и пятьдесят миллионов долларов. После этого контроль был ужесточен.
- Как полет? - спросил Селвин.
- Нормально, - кивнул Старик. - Я летел с Каллисто. Там везде сплошной голубой лед. Ничего особенного.
- Да, - кивнул Селвин. Глаза его почему-то затуманились. - Ничего особенного. Просто голубой лед.
- И все. Но полет прошел нормально. Следующий рейс, похоже на Нептун.
Неплохо?
- Да, Нептун - интересное место, - произнес Селвин и облокотился на ручку тележки. - Мне, правда, больше всего нравилась Венера. Там...
Внезапно ожили громкоговорители.
- Лейтенанту Картеру срочно явиться в административный корпус, разнеслось над полем. - Лейтенанту Картеру срочно явиться в административный корпус.
- Это меня, - сказал Старик. - Пожалуй, пора. Наверное, сейчас мне дадут новое назначение и еще чек за прошлый рейс. На кругленькую сумму, кстати.
- Счастливо, Картер, - улыбнулся Селвин и похлопал Старика по плечу. - Задай им там.
- Не беспокойся, - отозвался старик, подобрал вещмешок и направился через поле к огромному белому блестящему куполу Административного корпуса.
По пути он встретил новых пилотов - совсем еще зеленых юнцов, только из Академии, - без той ауры посвященности, что отличает пилотов-ветеранов.
Они куда-то бежали, от избытка энергии подпрыгивая, словно на пружинах.

Может торопились в один из первых рейсов, или даже самый первый.
- Привет, Старик! - крикнули они, пробегая мимо. - Как дела, лейтенант?
- Не могу пожаловаться, - ответил Старик и пошел дальше.
Он снова подумал о Селвине. Значит, вот это как, когда тебе дают пинка под зад? Ты слоняешься по космодрому, толкаешь тележку, возишься с топливопроводом и благодарен за то, что тебе дают еще понюхать, как пахнут космические корабли, и почувствовать, как дрожит под ногами земля во время старта. Ты смотришь на пилотов, у которых еще нормальное зрение и хорошая реакция, и завидуешь им.
Старик грустно покачал головой. Ну и паршивая же иногда работа - водить космические корабли! Одни тесты, например, чего стоят: тест перед взлетом, тест после посадки... Последний раз он проверялся на Каллисто, и скоро ему это снова предстоит, перед тем как отправиться на Нептун. Да уж, следят за тобой что надо.
- Привет, лейтенант Картер. Как полет?
Это был Халверсен, главный врач базы.
- Все нормально, док. Жаловаться не на что.
- Очередной осмотр скоро, лейтенант?
- Наверное скоро, - ответил Старик. - Говорят, следующий мой рейс - к Нептуну. - Он широко улыбнулся и пошел дальше.
Через несколько минут он уже был у входа в Административный корпус.
Дверь из пластика распахнулась при его приближении. Навстречу ему поднялся делового вида секретарь в отутюженном мундире и сверкнул рядом ослепительно белых зубов.
- Добрый вечер, лейтенант Картер. Командующий базой ждет вас.
- Сообщите ему, что я уже здесь, - произнес Старик, подошел к аппарату с газированной водой, спокойно выпил стакан (ничего более крепкого он себе не позволял, чтобы не ослабить рефлексов) и направился к деревянной двери с табличкой "Д. Л. Джекобс. Командующий базой".
Старик на мгновение остановился, отряхнул летную куртку, разгладил галстук, расправил плечи, потом постучал.
- Кто там?
- Лейтенант Картер, сэр.
- Входите, лейтенант!
Старик отворил дверь и вошел.
Командор Джекобс застыл у стола, в позе его читалась въевшаяся в плоть и кровь военная выправка. Рука Старика резко вздернулась в приветствии, Командор отсалютовал в ответ.
- Садитесь, лейтенант.
- Спасибо, сэр.
Старик выдвинул стул, сел и выжидающе уставился на Джекобса. Старик знал, что в прошлом Джекобс сам был космонавтом. Интересно, подумал он, и как это так получилось, что Селвин стал механиком, а Джекобс - командующим базой? Впрочем, по сравнению с работой пилота, ни то, ни другое гроша ломаного не стоит.
Командор Джекобс порылся в ящике стола и извлек оттуда длинный коричневый конверт. Старик широко улыбнулся: в конверте должен был быть чек за полет с Каллисто.
- Как прошел полет, лейтенант?
- Хорошо, сэр. Я заполню журнал чуть позже. Но все прошло нормально.
- Все и должно было быть хорошо, лейтенант. Чуть хуже - уже катастрофа.

Вы об этом, конечно, знаете.
- Конечно, сэр.
Командор нахмурился и вручил Старику коричневый конверт.
- Здесь оплата за выполненный рейс.
Старик взял конверт и засунул в нагрудный карман. Обычно после этого выдавалось назначение на следующий полет - в толстом зеленом конверте.
Но командор Джекобс покачал головой.
- Пожалуйста, лейтенант, вскройте конверт. Я хочу, чтобы вы взглянули на чек сейчас.
- Но электронный кассир еще ни разу не ошибался, - недоуменно поморщился Старик. - Готов поспорить...
- Вскройте конверт, лейтенант.
- Есть, сэр.
Старик вскрыл конверт кончиком пальца и вытряхнул на стол содержимое.
Отложив в сторону голубой чек, он бросил взгляд на сумму и присвистнул.
Потом он прочитал прилагающуюся распечатку.
"Картер, Реймонд Ф., лейтенант.
За рейс с Каллисто, по обычным расценкам: 7431.62 долл.
Выходное пособие: 10000 долл.
Итого: 17431.62 долл."
- Выходное пособие? - ошарашенный Старик поднял глаза. Голос его упал до хриплого шепота. - Но это значит, что я... я...
- Боюсь, что так, - кивнул командор Джекобс. - Тот тест, который вы проходили на Каллисто...
- Но я же прошел его!
- Но он показал, что ты завалишь следующий. Я просто стараюсь обойтись без неприятной, но неизбежной сцены.
- Так вы что, вышвыриваете меня? - спросил Старик.
Когда-нибудь этого следовало ожидать, но он оказался не готов. Ему показалось, что весь мир вокруг начинает неудержимо вращаться.
- Мы увольняем тебя в отставку, - поправил его Джекобс.
- Но у меня же еще есть время! Дайте слетать еще хоть разок к Нептуну!
- Это будет уже рискованно, - отрезал Командор. - Послушай, Картер, не мне тебе объяснять, что пилот обязан быть только в превосходной форме, и никак иначе. Все мы через это проходим.
- Но я же еще молод.
- Молод? - усмехнулся Джекобс. - Молод? Чушь, Картер. Ты ветеран. У тебя даже прозвище Старик, разве не так? Взгляни только на эти морщинки около глаз! Да ты просто живая окаменелость, тебе место в музее. Боюсь, мы должны тебя уволить. Но работа на базе для тебя всегда найдется.
Старик сглотнул подступивший к горлу ком, стараясь сдержать слезы.
Внезапно ему вспомнился Джим Селвин, и он понял, что ничем не отличается от остальных. Старикам не место в космосе. Только молодой может быть пилотом, и реакция у него должна быть молниеносной.
- Хорошо, сэр, - хрипло выдавил он. - Сдаюсь. Я зайду дня через два... мы поговорим насчет работы на базе. Мне надо немного прийти в себя.

- Мудрое решение, лейтенант. Я рад, что вы понимаете.
- Конечно. Конечно понимаю, - сказал Старик. Он подобрал чек, засунул его в карман, вяло отсалютовал и двинулся к выходу. Выйдя на поле, он обвел взглядом ряд сверкающих кораблей, готовых рвануться к звездам.
"Это больше не для меня, - подумал он. - Никогда больше".
Но все-таки он признал, что Джекобс был прав. Как бы он сам ни отрицал этого, несколько последних полетов основательно вымотали его.
Скрывать это больше не было смысла. Он махнул рукой Джиму Селвину и направился к нему поделиться новостью.
Плохо, конечно, но что поделаешь. Для пилота он уже стар, и трудно на его месте ожидать чего-то другого. Когда-нибудь это должно было случиться.
Да он действительно настоящая живая окаменелость.
Подумать только, ему уже почти двадцать!
Роберт Силверберг Талант
Перевод Д. Вознякевич
Эмиль Вилар не расставался с вырезанной из газеты небольшой рецензией на свой первый и единственный сборник стихов. Прилетев на новую планету, он достал вырезку и перечел в десятитысячный раз. Бумага пожелтела от времени, буквы начали стираться, но это не имело значения; слова навсегда запечатлелись в его мозгу. "Эмиль Вилар понимает мир, как мало кто из поэтов, - гласила рецензия. - К сожалению, мир никогда не поймет Вилара. Талант поэта слишком велик". Прочтя рецензию впервые, Вилар покраснел; в глубине души он сознавал ее справедливость, но не смел признаться в этом себе и отверг чужой приговор. Он старался быть понятым. И писал, добиваясь понимания, еще двадцать лет. Но в конце концов признал правоту неизвестного рецензента - и навсегда покинул Землю. Оторвав взгляд от газетной вырезки, Вилар осмотрел ландшафт своей новой планеты. Выбрал он ее наобум из толстого каталога в библиотеке. Ему было все равно где жить - лишь бы не на Земле. - Ригель Семь, - громко произнес Вилар. Так называлась планета, на которую он прилетел. Непривычное словосочетание, представляющее звучную стопу анапеста, ласкало слух. Теперь, по прибытии на место, он слегка жалел, что выбрал терраформированную планету. Требования его с самого начала были четко определены: жить на планете, как можно более похожей на Землю и как можно более удаленной от Земли, где в безвестности и покое он мог бы творить без помех, где никто не будет досаждать непониманием его стихов, язвить по поводу возведения башни из слоновой кости или упрекать в художнической безответственности и осыпать другими, уже слышанными обвинениями, потому что он твердо решил писать для себя и только для себя. Земля не понимала его. Земле хотелось, чтобы он был стихоплетом, а не поэтом - и потому Эмиль Вилар без сожаления покинул Землю. Новым домом он избрал терраформированную планету. Но, увидев отлогие склоны зеленых холмов, привычные белые облака в нежно-голубом небе, понял, что совершил одну из редких ошибок. "Насколько мое воображение стало бы богаче, - грустно думал он, - выбери я чуждую планету, еще не превращенную в копию Земли. Здесь то же небо, те же облачка, что и на Земле; только солнце другое". Что ж, раз прилетел сюда, тут и оставаться. Вилар аккуратно сложил вырезку и сунул в бумажник. Ригель Семь ничуть не хуже любой другой планеты, а любая другая - лучше Земли. На Земле в бюро путешествий робот с ухмылкой на зеркальном лице сказал ему, что он первый эмигрант на Ригель Семь за восемьсот с лишним лет. И это тоже было ему на руку. Планету более тысячи лет назад заселили шестнадцать семей богатых землян; они совместно приобрели ее в частное владение. В условиях продажи, разумеется, оговаривалось, что планета будет открыта для всех эмигрантов, но риска тут никакого не было. Небо полно звезд, у каждой звезды скопление планет. Кто полетит за пятьсот парсеков на Ригель Семь, когда Сириус, Вега, Процион и созвездие Центавра манят к себе всего несколькими парсеками от Земли? В свои пятьдесят лет Вилар скопил около пяти тысяч долларов. Их не хватало даже на оплату перелета; недостающую сумму собрали друзья. Их было шестеро, которые верили в Эмиля Вилара. Они противились его отлету, но когда убедились, что решение друга твердо, стали помогать. Они внесли недостающую тысячу, чтобы отправить его в путь, и учредили траст-фонд, обеспечивающий ему ежемесячные денежные переводы до конца жизни. Вилар вдохнул полной грудью. На терраформированном Ригеле Семь не было вони и грязи земных городов. Воздух здесь свеж и чист. Глянув на свою тень, далеко простершуюся по траве, он улыбнулся. Впервые на своей памяти Вилар был счастлив. Космопорт Ригеля Семь находился на краю широкого поля, уходящего зеленым ковром к склону холма. На холме белел дом с куполом. С холма по бурой вьющейся тропе кто-то спускался. Вилар подхватил свой небольшой чемодан и поспешил навстречу. Человек поджидал его на середине пути. Он был рослый, загорелый, голый до пояса, с крепкой, рельефной мускулатурой груди и рук. Вилар внезапно застеснялся своей коренастой фигуры. - Вы, наверно, и есть эмигрант? - Эмиль Вилар. Только что с корабля. - Знаю, - ответил рослый парень, приветливо улыбаясь. - Мы видели, как корабль садился. Для нас это целое событие. Сюда, знаете ли, прилетают не так уж часто. - Я так и думал, - сдержанно сказал Вилар. - Ну что ж, особо докучать вам не стану. Почти все время я провожу в одиночестве. - Мы приготовили для вас жилье. Кстати, моя фамилия Карпентер - Мелбурн Хедли Карпентер. Пойдемте, я провожу вас к вашему домику, ну а потом ждем в гости. Расскажем вам, как здесь идут дела. - Дела? Но... Я не собираюсь заниматься никакой общественной дея... Вилар осекся, нахмурился и потряс головой - ни к чему было начинать с декларации принципов. - Не обращайте внимания, - сказал он. - Пойдемте к моему жилищу. Карпентер повел его по тропке к подножию холма, там стоял небольшой домик, окна его глядели на громадный дом с куполом. - Идеально, - сказал Вилар. Именно таким он и представлял свое жилище на этой планете. - До скорого, - Карпентер приветливо помахал рукой и ушел. Вилар положил пальцы на открыватель двери, разомкнул фотонный контур и вошел в домик. Одна книжная полка, одна кровать, один чулан, один письменный стол, один шкаф для одежды. Идеально. Свой единственный чемодан Вилар распаковал быстро. Улетая с Земли, он не испытывал мук расставания с собственностью; ему удалось взять все пожитки и легко уложиться в пятидесятифунтовую норму субкосмического лайнера. Сперва появились книги, их было всего восемь. Тонкий в синей обложке сборник стихотворений Эмиля Вилара (Лондон, 2643 г., 61 стр.). Затем "Кантос" Паунда, полные сто восемь. Затем Библия короля Иакова, "По направлению к Свану", полный Йетс, "Об историческом анализе" Дэвиса, пьесы Сирил Турнье и "Греческая антология". Вот и все, что хранил Вилар из прочитанного за всю жизнь, последнюю книгу - единственный том Пруста - он приобрел шестнадцать лет назад. И с тех пор считал свою библиотеку полной. Затем последовал его скудный гардероб, одежду с привычной методичностью он развесил в чулане и шкафу. Потом разложил белье и прочие домашние принадлежности. Затем тонкий конверт со стихами, написанными после 2643 года. Они все были неопубликованными, и их почти никто не читал. Те стихотворения, что почему-то не попали в сборник и были прочитаны его немногочисленными друзьями, Вилар считал запятнанными, хотя и хранил. Каждое, казалось, было осквернено бездарными комментариями. - Прекрасная вещь, Эмиль, - но не слишком ли длинновата? - Необыкновенная образность - только непонятно, к чему в одиннадцатой строке упоминается Дидона. - Прекрасно, однако... - Великолепно, но... Или же: - Никудышная вещь, Эмиль, но у меня есть идея, как ее улучшить. Почему бы не... Он терпеливо выслушивал всех, с достоинством переносил их часто противоречивые критические оценки и наконец покинул Землю. Решение лететь на Ригель Семь далось без труда; другого пути не было. Останься он на Земле - до конца дней пришлось бы жить постоянно осажденным поклонниками, быть центром доброжелательного круга тех, кто хотел быть причастным к его дару, но не подозревал о мучениях, причиняемых обладателю этого дара. "Забудь их, Эмиль", - сурово приказал он себе. Вынул бумагу две стопки, столько, сколько потребуется до конца жизни. Ручку. Блокнот. Потом огляделся. Все на своих местах. Комната в полном порядке. Вилар сел за стол и потянулся к полке с книгами. Рука задержалась на миг на собственной маленькой книжке, невольно дрогнула и двинулась дальше. Он взял Йетса, потом передумал и поставил назад. В памяти всплыли строки Элиота, которого Эмиль давно знал наизусть и потому не стал брать с собой:

... Разве паук перестанет Плести паутину? Может ли долгоносик Не причинять вреда? Де Байаш, миссис Кэммел, Фреска - Раздробленные атомы в вихре за кругом дрожащей Большой Медведицы Чайка летит против ветра В теснинах Бель-Иля, торопится к мысу Горн, Белые перья со снегом Мексиканский залив зовет; Я старик, которого гонят пассаты В сонный угол Жители дома Мысли сухого мозга во время засухи (1).
Почти всю ночь Вилар работал над фантазией, навеянной первыми строками "Трагедии мстителя". К рассвету он поднялся, разорвал лист и выбросил из головы все, что писал. Потом вышел на крошечное крылечко поглядеть, как громадное солнце неторопливо всходит над горизонтом Ригеля Семь. Вскоре после восхода появился Мелбурн Хедли Карпентер. - Как вам спалось? Помятый, с покрасневшими глазами Вилар кивнул. - Превосходно. - Рад слышать. Может, теперь заглянете к нам? Отец хочет познакомиться с вами, да и все остальные тоже. Вилар с подозрением нахмурился. - С какой стати? - Обычная любознательность. Видите ли, вы здесь единственный, кто не принадлежит ни к одной из семей. - Знаю, - с облегчением сказал Вилар. - Стало быть, вы никогда не слышали обо мне? Карпентер пожал плечами. - Откуда? Вам же известно, как замкнуто мы здесь живем. - В самом деле. Итак, главное беспокойство позади - он, как и надеялся, здесь совершенно не известен. Есть возможность начать все заново. Мозг старика не сух, здесь, в этом сонном углу, можно достичь величайших высот, не привлекая внимания, столь губительного для художника. Он пошел вслед за рослым юношей вверх по холму. Очертания дома были четкими и простыми; на свой дилетантский вкус Вилар вполне одобрил архитектуру. В ней не было фальши нынешней земной псевдоархаики. В просторном центральном холле стоял огромный стол, за столом сидело по меньшей мере пятьдесят человек. Высокий мужчина - очень похожий на Мелбурна Хедли Карпентера, но гораздо старше - седовласый, чуть сутулый, поднялся со своего места во главе стола. - Вы Эмиль Вилар, - проговорил он звучным голосом. - Мы очень рады вас видеть. Я Теодор Хедли Карпентер, а это моя семья. Оробевший Вилар растерянно кивнул. Теодор Хедли Карпентер широким жестом указал на шестерых почти неразличимых мужчин помоложе справа от себя. - Мои сыновья, - сказал он. Дальше сидели совсем юные - второе поколение Мелбурна Хедли Карпентера. - Мои внуки, - подтвердил патриарх предположение гостя. - У вас замечательная семья, мистер Карпентер, - сказал Вилар. - Одна из лучших, сэр, - любезно ответил Карпентер. - Не позавтракаете ли с нами? Потом можно будет поговорить. Возражений у Вилара не было, и он сел на свободное место. Завтрак возобновился - Вилар обратил внимание, что за столом прислуживали хорошенькие девушки, очевидно, внучки Карпентера. На этой планете не было посторонних, не было слуг, все являлись членами семьи. "Кроме меня, - с кривой улыбкой подумал он. - Я всегда посторонний". Завтрак был таким же земным, как и все на планете. Яичница с ветчиной, свежие булочки, кофе - даже смешно, лететь за - сколько это? пятьсот сорок пять парсеков - бессчетные триллионы миль и завтракать кофе со свежими булочками. "Но ведь людям свойственна тяга к привычному", - думал Вилар. Чем оказался весь проект терраформирования, как не громким, преображающим галактику воплем (варварским воплем, отметило его поэтическое сознание) жалкого самоутверждения? Человек один за другим преображает миры на земной манер, а потом ест булочки на завтрак. Вилар принял эту мысль во внимание. Он знал, что позже она скрыто возникнет в ткани одного из стихотворений; еще позже он обнаружит ее там и уничтожит стихотворение как глупую злободневку. Покончив с едой, он откинулся на спинку стула. Со стола все убрали. Потом, к его удивлению, старый Карпентер хлопнул в ладоши, и один из его похожих друг на друга сыновей принес какой-то музыкальный инструмент. Струны его были туго натянуты над резной декой. "Цимбалы", - в изумлении подумал Вилар, когда патриарх заиграл, ударяя по струнам двумя резными палочками из слоновой кости. Мелодия была странной и сложной; поэт, обладающий слухом, но не знающий теории музыки, слушал внимательно. Короткая пьеса окончилась в миноре, внезапно оборвалась тремя понижающимися терциями. - Мое собственное сочинение, - сказал старик в наступившей тишине. - Поначалу к нашей музыке трудно привыкнуть, однако... - По-моему, отлично, - отозвался Вилар. Ему не терпелось окончить этот завтрак и вернуться к работе, он надеялся, что больше не будет ни разговоров, ни музыки. Вилар поднялся со стула. - Уже уходите? - спросил старик. - Да ведь мы еще не побеседовали. - Говорить? О чем? Карпентер сплел пальцы. - О вашем вкладе в жизнь общины, разумеется. Мы не можем позволить вам, постороннему, жить среди нас на всем готовом, если вы ничего не предложите нам взамен. Ответьте прямо - каков ваш род занятий? - Я поэт, - с тревогой ответил Вилар. Старик хохотнул. - Поэт? Само собой - но каков ваш род занятий? - Не понимаю. Если вы имеете в виду профессию, то поэт - и все. - Дедушка спрашивает, можете ли вы делать еще что-то, - прошептал рядом один из младших Карпентеров. - Конечно, вы поэт - разве кто-нибудь в этом сомневается? Вилар покачал головой. - Я поэт и только поэт. Это прозвучало обвинительным приговором из собственных уст. - Мы надеялись, что вы врач или переплетчик или, может, кузнец. Человек прилетает с Земли - кто же мог подумать, что он окажется поэтом? Да ведь поэтов у нас полно! Вот тебе и на. Эмиль Вилар облизнул губы и нервно поежился. - Мне жаль, что я разочаровал вас, - негромко сказал он, разглядывая кисти своих рук. - Очень жаль. "Они оказались в дураках", - подумал он позднее в то утро. Неудивительно, что они так хотели его прихода. Земная жизнь представлялась им необычной, грубой и полной неожиданностей. И они надеялись, что человек с Земли как-то нарушит плавный ход их собственной жизни. Да, решил он, они оказались в дураках. Вместо кузнеца к ним явился последний поэт Земли - единственный ее поэт. А на Ригеле Семь их и без того полно. Эмиль Вилар сидел на садовой скамье возле дома с куполом. Он поднял взгляд и увидел рядом рослого внука патриарха - не то Мелбурна Хедли Карпентера, не то Теодора Третьего, не то кого-то еще. - Дедушка просит вас в дом, Эмиль Вилар. Хочет поговорить с вами наедине. - Иду, - ответил Вилар. Он поднялся и последовал за рослым юношей вверх по лестнице в богато отделанную комнату, где сидел старейшина клана Карпентеров. - Входите, прошу вас, - любезно сказал старик. Сев на предложенное место, Вилар напряженно ждал, когда старик заговорит. Вблизи было видно, что хозяину очень много лет, но для своих ста пятидесяти он прекрасно сохранился. - Вы назвали себя поэтом, - сказал Карпентер, сделав ударение на последнем слове. - Будьте добры, прочтите эти стихи и честно выскажите свое мнение. Вилар взял протянутый лист бумаги, как брал множество других графоманских сочинений еще на Земле, и очень внимательно прочел стихотворение. Это была вилланелла, написанная гладко, если не считать ритмического сбоя в третьей строке четверостишия. Кроме того, стихотворение было пустым и совершенно лишенным поэтичности; на сей раз Вилар решил быть в своей критике беспощадным. - Вирши недурны, - снисходительно сказал он. - Аккуратно сработаны, но только в предпоследней строке есть огрех. - И, указав на ошибку, добавил: - Что до остального, то стихотворение лишено смысла. Оно даже не смехотворно; пустота его вопиюща. Я ясно выразил свою мысль? - Вполне, - сдавленным голосом ответил Карпентер. - Это мое стихотворение. - Вы хотели откровенности, - напомнил Вилар. - Да, и кажется, получил. Что скажете о картинах на стенах? Картины были абстрактные, тщательно выписанные. - Видите ли, я не художник, - запинаясь, сказал Вилар. - Но, на мой взгляд, они превосходны, по крайней мере - вполне хороши. - Тоже мои, - сказал Карпентер. Вилар захлопал глазами от удивления. - Вы очень разносторонний человек, мистер Карпентер. Музыкант, композитор, поэт, художник - вы владеете всеми видами искусства. - Э... да, - ответил Карпентер с легким раздражением. - Здесь это вовсе не является чем-то необычным. Наоборот, обыденным. Мы гордимся своими художественными дарованиями. Мы все поэты, мистер Вилар. Все художники, все музыканты, все композиторы. - А я ограничен всего лишь одной способностью, не так ли? Я всего-навсего поэт. Вилара впервые в жизни охватило чувство собственной ущербности. Собственное несовершенство он сознавал и прежде - в сравнении с Мильтоном или Эсхиллом, Йетсом или Шекспиром, когда тщился превзойти их. Но между несовершенством и ущербностью есть некоторая разница. Сейчас он ощущал свою несостоятельность не как поэт, а как личность. Для такого самолюбивого человека, как Вилар, это было мучительно. Он поднял взгляд на старика Карпентера. - С вашего позволения, я уйду, - сказал он, голос его был странно грубым и раздраженным. Придя к себе в домик, Вилар с горечью взглянул на лист бумаги и прочел свои строки:

Обманчивые тени дня стоят Меж каждым из людей и остальными, И каждый мучается этим, но...
На этом стихи обрывались. Они были только что сложены - вернее, так ему казалось поначалу. А пять минут спустя он вспомнил: это строки стихотворения, которое было написано в юности и заслуженно предано огню. Где его техника, его хваленое чувство гласных, его замысловатые ритмы и тонкие словесные противопоставления? Он печально взглянул на невнятицу, продиктованную отупевшим от страха мозгом, и с презрением смахнул лист на пол. Неужели я утратил свой талант? Леденящий вопрос, от него съежилась душа, но за ним тут же последовал другой, еще более убийственный: А был ли у меня талант? Однако на этот вопрос ответить было легко. На полке стоял томик в синей обложке, вот здесь... Книга исчезла. Вилар уставился на пустое место шириной в четверть дюйма. Книгу кто-то взял. Очевидно, кто-то из Карпентеров заинтересовался его поэзией. Что ж, не беда, - подумал он. - Все стихи я помню наизусть. Чтобы убедить себя в этом, он прочел по памяти "Яблоки Идана", одно из самых длинных стихотворений и, на его взгляд, самое лучшее. Когда дошел до конца, былая уверенность вернулась: его талант не был иллюзией. Но семья Карпентеров тоже не иллюзия. И он больше не мог оставаться рядом с ней. Вилар удрученно вспомнил игру патриарха на цимбалах: старик с поразительной легкостью переходил от одного вида искусства к другому - как и остальные. В этой семье не было человека, не способного написать стихи, положить их на музыку, исполнить ее на любом из дюжины инструментов и в довершение всего передать ее с помощью абстрактной живописи. Рядом с таким щедрым дарованием Вилару казалось, что его собственный дар превращается в ничто. Заниматься искусством для этих людей было так же естественно, как и дышать. Они рождались для искусства; на Ригеле Семь никто не носил звания "художник", никто не замыкался в своем уголке или в объединении. И Эмиль Вилар понял, что в подобном мире ему нет места. Его талант слишком эфемерен, чтобы сохраниться среди этих гениальных обывателей - ибо они обыватели, несмотря на широту своих способностей, а может, и благодаря ей. Они всеталантливы - и всеядны; они сожрут Эмиля Вилара. Он взял из чулана чемодан и стал укладывать вещи. О возвращении на Землю не могло быть и речи, но он отправится куда-нибудь, где жизнь более сложна, а искусство более ценно. - Почему вы укладываете вещи? - послышался звучный голос. Вилар обернулся. В дверном проеме стоял Карпентер-старший. - Я решил улететь. У меня достаточно оснований. Карпентер добродушно улыбнулся. - Улететь? Куда же? Обратно на Землю? - Вы найдете остальные пятнадцать семей очень похожими на нас, - продолжал он. - Послушайтесь моего совета и оставайтесь здесь. Вы нам по душе, Эмиль Вилар. Мы не хотим терять вас так быстро. Вилар оцепенел. Потом, не сказав ни слова, продолжил свое занятие. Карпентер быстро подошел к нему и положил руку на плечо. Хватка старика оказалась на удивление сильной. - Пожалуйста, - с горячностью сказал он. - Не улетайте. Вилар вырвался и отступил на шаг. - Я не могу оставаться здесь. - Но почему? - Потому что вы сводите меня с ума, черт возьми! - неожиданно выкрикнул Вилар. Впервые за тридцать с лишним лет он вышел из себя. Весь дрожа, он повернулся к старику. - Вы художники, вы певцы, вы поэты, вы композиторы. Мастера на все руки. А что я? Поэт и только. Всего лишь поэт. Здесь это все равно что быть одноруким... вызывать жалость. - Но... - Дайте мне докончить, - перебил Вилар. У него возникла новая мысль, и ему не терпелось выговориться. - Позвольте сказать вам вот что: никто из вас не художник. Вы ненастоящие, несостоявшиеся художники. Искусство возвышает человека - это дар, талант. Если он есть у каждого - это не талант. Когда золотом мостят улицы, цена ему не дороже, чем пыли. И потому вы, гордящиеся своими многочисленными талантами, не обладаете ни единым. Карпентер, казалось, пропустил эту тираду мимо ушей. - Потому вы и улетаете? - Я... я... - Вилар в замешательстве запнулся. - Улетаю, потому что так хочу. Потому что я - настоящий художник и знаю это. Я не желаю осквернять себя псевдоискусством, которое вижу здесь. У меня есть нечто подлинное, замечательное, и я не хочу его терять. А здесь непременно потеряю. - Как вы неправы, - сказал Карпентер. - Именно здесь вы его сохраните. У вас есть дар, и мы нуждаемся в нем; мы просим вас не улетать. Останетесь? - Но утром вы сказали, что я должен сделать вклад в жизнь общины. А я не могу. Что проку, если в городе, где полно поэтов, появится еще один? Даже, - вызывающе добавил он, - если этот один стоит всех остальных? - Вы не так поняли, - сказал старик. - Это правда, что нам не требуется больше поэтов. Но нам нужны вы, Вилар, нам нужна аудитория! Внезапно Эмиль Вилар понял. В конце концов в дураках оказался он. Да, они нуждаются в нем: что это за армия, если там тысяча генералов и ни одного рядового? Он засмеялся, сперва вяло, потом разошелся так, что на глазах выступили слезы. Примерно через минуту он утих. - Понятно, - негромко сказал он. - Что ж, отлично. Я буду вашей аудиторией. В конце концов это идеально. Для них он обладал лишь одной способностью: представлять собой аудиторию. Осознавая, что он поэт. Но ведь надо как-то оплачивать возможность быть поэтом только для себя. Теперь он представлял свое будущее. Здесь его ценность в том, что он не художник, не композитор, а лишь зритель и критик. В их глазах его собственные поэтические старания не достойны и презрения. На этой планете, чужой и незнакомой, одинокий среди толпы, он мог предаваться творчеству без боязни привлечь внимание. Карпентерам нужны зрители; Вилар давно перерос эту необходимость. - И вот что еще, - виновато улыбнулся старик. - Утром, пока вы были в парке, я позволил себе позаимствовать это. - Он полез во внутренний карман пиджака и достал сборник стихов Вилара. - Каково же ваше мнение? - спросил Вилар. Патриарх нахмурился, поежился, закашлялся. - Откровенно... - сказал Вилар. - Как я утром. - Что же, если по-честному, двое сыновей читали эти стихи вместе со мной. И никто не нашел в них ни складу ни ладу, Вилар. Не знаю, с чего вы взяли, что у вас есть поэтический талант. Поверьте, вы его лишены. - Мне и самому часто так казалось, - улыбаясь, ответил Вилар. Он взял книжку и любовно погладил ее. Ему даже представился второй сборник, который появится в одном экземпляре. Только для него самого.

---

1) - Перевод А. Сергеева
Роберт Силверберг Телефонный звонок
Robert Silverberg. MUgwump4 (1968). Пер. - В. Вебер. - _
Эл Миллер снял трубку, чтобы позвонить во "Френдли файненс компани" по поводу увеличения предоставленной ему ссуды. Он успел лишь трижды повернуть диск, набрав МУ4, когда в трубке что-то щелкнуло и раздался чей-то незнакомый голос:
- Оператор девять, говорите. Оператор девять, вы меня слышите?
Эл нахмурился.
- Мне не нужен оператор. Должно быть, меня неправильно...
- Одну минуту, - перебили его. - Кто вы?
- Я хотел задать вам тот же вопрос. Каким образом вы подсоединились к моему телефону? Я даже не успел набрать номер. Я...
- Не успели? Вы набрали МУгвамп4 и соединились с нами. Что же вам еще надо? - Последовала короткая пауза. - Послушайте, вы не оператор девять?
- Нет, я не оператор девять, и мне нужен номер МУ4-1111. Положите трубку и давайте закончим этот беспредметный разговор.
- Постой-ка, приятель. А вы, часом, не нормальный?
Эл шумно глотнул.
- Да... да, полагаю, что да.
- Тогда откуда вы знаете номер?
- Я ничего не знаю, черт побери! Я звонил во "Френдли файненс компани", а вы влезли...
- Ничего подобного, вы сами соединились с коммуникационным центром МУгвамп4. Это очень подозрительно. Придется вас проверить.
В телефоне булькнуло. Эл почувствовал, что его ноги приросли к полу. Он не мог двинуться с места. Все, казалось, застыло. Кроме времени. Эл увидел, как стрелка больших настенных часов перескочила с 3:30 на 3:31.
Пот катился по спине Эла, безуспешно пытавшегося положить трубку на рычаг. Шевельнуть ногой тоже не удавалось. Он не мог даже мигнуть. К счастью, легкие продолжали сокращаться. Иначе он давно бы задохнулся.
Прошло еще несколько минут, и запертая дверь его квартиры распахнулась.
В гостиную вошли три незнакомца, похожие как близнецы, ростом не выше пяти футов, с лысыми, круглыми как шар головами, вросшими в широкие плечи, в плохо сшитых костюмах из голубой ткани.
Эл хотел извиниться за столь неожиданный паралич, лишивший его возможности встретить гостей, но язык не слушался. К тому же он подумал, а не эти ли лысые карлики виновники возникшей ситуации?
Самый краснолицый из карликов махнул рукой, и сила, державшая Эла, мгновенно исчезла, а он сам от неожиданности едва не упал.
- Какого черта...
- Вопросы задаем мы, - прорычал краснолицый. - Ты - Эл Миллер?
Эл кивнул.
- И, очевидно, ты - нормальный? Значит, произошла ошибка. Мордекай, проверь телефон.
Второй карлик поднял телефонный аппарат и быстро разобрал его.

Нахмурившись, он достал кусачки и перерезал провод.
- Эй, - возмутился Эл, - по какому праву мы разворотили мой аппарат? Вы же не из телефонной компании.
- Заткнись, - бросил краснолицый. - Ну, Мордекай?
- Вероятность один на миллион, - ответил тот. - Не сработал блок защиты, и частота его телефонного аппарата совпала с частотой нашей линии.
Он случайно соединился с центром, Уолдмер.
- Значит, он не шпион?
- Вряд ли. Как вы видите, у него лишь зачатки интеллекта.
- Теперь ему известно о нашем существовании, - вмешался третий незнакомец. - Я предлагаю дезинтеграцию на молекулярном уровне.
- Опять жажда крови, Джованни? - одернул его Мордекай.
- Пока я командир, не будет никакой дезинтеграции, - добавил Уолдмер.
- Так что нам с ним делать? - недовольно спросил Джованни.
- Заморозим и отвезем в штаб-квартиру. Такие вопросы решают только они, - ответил Мордекай.
- Ну, с меня хватит! - взорвался Эл. - Не знаю, как вы попали в мою квартиру, но если вы немедленно не уберетесь отсюда, я...
- Хватит, - буркнул Уолдмер и топнул ногой.
Эл застыл, так и не успев закрыть рот.
Он пришел в себя в ярко освещенной комнате, заставленной сложными механизмами непонятного назначения. Число карликов-близнецов увеличилось до дюжины.
- Вы шпион? - спросил один из них, с толстыми румяными щеками.
- Какой еще шпион?! Я начал набирать телефонный номер, когда кто-то назвал меня оператором девять. И все.
- Не сработал блок защиты, - пробормотал Мордекай. - Совпадение частот.
- Да, печально, - покачал головой толстощекий. - Мы должны избавиться от него.
- Нет ничего лучше дезинтеграции, - пробурчал Джованни.
- Зачем прибегать к крайним мерам? Достаточно вывести его из текущего пространственно-временного интервала. Он действительно слишком много знает.
- Но я ничего не знаю! - простонал Эл. - Будьте любезны объяснить мне, кто вы такие и какого...
- Хорошо, - кивнул толстощекий. - Уолдмер, расскажи ему о нас.
- Вы находитесь в штаб-квартире тайного общества мутантов, ставящих целью захват власти на Земле. Как оказалось, вы случайно включились в нашу закрытую коммуникационную сеть МУтант4.
- Я думал, это МУгвамп4, - заметил Эл.
- Это кодовое название, - пояснил Уолдмер. - Теперь вам известно слишком много, и мы не можем оставить вас в текущем пространственно-временном интервале. Таким образом, мы вынуждены...
- Дезинтегрировать, - добавил Джованни.
- Вынуждены избавиться от вас, - твердо закончил фразу Уолдмер. - Но мы не хотим причинять вам страдания. С другой стороны, вам нельзя оставаться в этом пространстве-времени. Надеюсь, вам ясна наша точка зрения.
Эл покачал головой. Значит, эти карлики - мутанты, плетущие заговор против человечества? Вероятно, да. С какой стати они будут его обманывать?

- Послушайте, я не хотел набирать ваш номер. Вы сами говорите, что все произошло случайно. Выпустите меня отсюда, и я никому не скажу ни слова.
Делайте что хотите, я вам не помешаю. Если вы мутанты, то, должно быть, можете прочесть мои мысли и понять, что я совершенно искренен...
- Мы еще не развили в должной мере телепатические способности, ответил толстощекий.
- Иначе мы не пользовались бы обычными средствами связи. Что касается вашей искренности, мы в ней не сомневаемся. Но у нас есть враги. И если вы попадете к ним в руки...
- Я не скажу ни слова! Я не открою рта, даже если мне станут загонять под ногти иголки.
- Нет, риск слишком велик. Вы должны уйти. Приготовьте темпоральную центрифугу.
Четверо мутантов во главе с Мордекаем сняли чехол с какого-то устройства, отдаленно напоминающего бетономешалку. Уолдмер и Джованни подтолкнули Эла к люку. На панели управления машины весело перемигивались разноцветные огоньки.
- Темпоральная капсула забросил вас в будущее, - объяснил Уолдмер. - Там о вас позаботятся. К двадцать пятому веку мы, несомненно, возьмем власть в свои руки. Вы будете единственным нормальным, оставшимся на Земле. Этаким живым ископаемым. Вас будут беречь. Вы станете музейной редкостью.
- При условии, что эта штука работает, - мрачно добавил Джованни. - Пока мы этого не знаем.
Эл шумно глотнул. Его уже привязывали к креслу в чреве центрифуги.
- Вы даже не знаете, работает ли она?
- В общем-то, нет, - признался Уолдмер. - Существующая теория подтверждает возможность лишь одностороннего перемещения во времени - в будущее. Поэтому нам не известно, что стало с теми, кого мы отправили туда. Разумеется, они исчезали из капсулы, поэтому мы полагаем, что они должны где-то появиться.
- О, - вздохнул Эл и закрыл глаза.
И кто вспомнит о его исчезновении, подумал он. "Френдли файненс компани"? Скорее всего. Плакали их денежки. Ну и поделом. В некотором смысле они виноваты в том, что произошло.
А больше никто не станет возражать против путешествия Альберта Миллера.
Его родители умерли, единственную сестру он не видел пятнадцать лет, а девушка, с которой он дружил в школе, давно вышла замуж и, по последним сведениям, родила уже третьего ребенка.
Тем не менее он любил свой двадцатый век. А как его встретит двадцать пятый? Если он вообще попадет туда.
- Приготовьтесь, - промурлыкал над ухом Мордекай.
- Жаль, что так получилось, - добавил толстощекий. - Но вы должны понимать, что никто и ничто не может стоять на пути Идеи.
- Естественно, - пробормотал Эл.
Люк закрылся и "бетономешалка" начала вращаться. Эла вдавило в кресло.
Послышалось зловещее гудение, с каждой секундой оно усиливалось. Наконец раздался громкий хлопок - и все провалилось в темноту.
Он пришел в себя посреди широкого, безупречно чистого, слегка пружинящего шоссе, глядя на колеса автомобилей, проплывающих над головой.
Прошло несколько минут, прежде чем Эл понял, что они не летят по воздуху, а движутся по прозрачной подвесной дороге.
Значит, машина времени сработала! Эл огляделся. Вокруг собиралась толпа. Все показывали на него пальцем и что-то кричали. Никто не решался подойти ближе, чем на пятьдесят футов.

Эл с облегчением заметил, что и мужчины и женщины высоки ростом и обладают пышной шевелюрой. Их легкие одежды, похожие на туники, переливались всеми цветами радуги.
Эл поднялся на ноги и выдавил из себя улыбку.
- Я - Альберт Миллер. Из 1969 года. Не могли бы вы сказать...
Конец фразы заглушили испуганные вопли. Собравшиеся отпрянули назад и в ужасе бросились врассыпную, будто увидели перед собой страшное чудовище.
Тут Эл заметил приближающийся к нему черный приземистый, похожий на жука автомобиль. Он остановился в футах двадцати, откинулась дверца, и на дорогу выбрался водитель, облаченный в громоздкий скафандр. - _Доззинон мурифа волан_, - прогремел усиленный динамиками голос.
- Я не понимаю, - ответил Эл. - Я тут впервые.
Водитель поднял какой-то предмет, напоминающий автомат, и направил его на Эла. Руки последнего тут же взметнулись вверх. Из широкого дула появился голубой шар. Он повис в воздухе, а потом поплыл к Элу. Тот кинулся в сторону, поскользнулся и упал. Шар опустился и поглотил пришельца из прошлого.
Элу показалось, что он попал в мыльный пузырь. Упругая, почти прозрачная поверхность подавалась при нажатии, но проткнуть ее не удалось.
Пузырь вместе с Элом вновь поднялся в воздух и подлетел к черному жуку.
Водитель закрепил его за задний бампер, сел в кабину, и машина рванулась с места, потащив за собой пойманную добычу.
Освоившись, Эл с интересом смотрел на высокие башни домов, площади, скверы, фонтаны. Прохожие провожали взглядами проплывающую мимо клетку-пузырь.
Спустя минут десять, машина остановилась перед внушительным зданием.
"_Истфакью барнолл_", - прочел Эл надпись на фасаде.
Из подъезда вышли трое в скафандрах и потащили пузырь с Элом внутрь здания.
Втолкнув пузырь в небольшую комнату, они захлопнули дверь. Через мгновение пузырь лопнул. Одна из стен отошла в сторону, открыв толстое стекло, за которым оказалась такая же комната. Трое мужчин мрачно смотрели на пришельца из прошлого. - _Миррифар алтроск_? - прогремел динамик.
- Эл Миллер, из двадцатого века. И, уверяю вас, я попал сюда не по своей воле. - _Дарберал хазник? Квиттимар? Дорбфенк?_ Эл пожал плечами.
- Я не понимаю вашего языка.
Мужчины переглянулись, один из них вышел из комнаты и спустя пять минут привел четвертого, высокого субъекта с окладистой рыжей бородой.
- Откуда вы? - спросил тот на чистом английском языке.
- Из 1969 года. А куда я попал?
- В 2431 год. Каким образом вы здесь оказались?
- Если бы я знал... - вздохнул Эл. - Я хотел позвонить насчет ссуды, а... в общем, меня поймали толстобрюхие лысые карлики, жаждущие захватить власть на Земле. Они называли себя мутантами. И чтобы я им не помешал, засунули меня в машину и закинули в двадцать пятый век.
- Значит, вы - их шпион?
- Шпион? Причем тут шпион? С чего вы взяли?
- Они послали вас сюда, чтобы вызвать среди нас эпидемии давно забытых болезней. И нас не обманет ваша наивная история. Вы не первый, кто попадает к нам. И вас ждет та же судьба, что и остальных.
- Послушайте, тут какая-то ошибка, - пытался возразить Эл. - Я не шпион. Я не хочу участвовать в вашей войне с мутантами...

- Война закончена. Последний мутант уничтожен пятьдесят лет назад.
- Ну и отлично. Так почему вы боитесь меня? Я не причиню вам никаких хлопот. Если мутантов нет, чем я смогу им помочь?
- В пространстве-времени нет ничего абсолютного. В нашем четырехмерном континууме мутантов нет, но они затаились вокруг и ждут, чтобы ворваться сюда и сеять разрушения и смерть.
У Эла голова шла кругом.
- Хорошо, допустим, вы правы. Но я не шпион. Проверьте меня. Дайте мне испытательный срок. Оставьте меня здесь, и я докажу, что ни в чем не виновен.
- Вы забываете о том, что ваше тело кишит болезнетворными микроорганизмами. Лишь благодаря тому, что сразу после прибытия вас поместили в силовое поле, нам удалось избежать ужасных эпидемий.
- Сделайте мне прививки и убейте этих микробов, - молил Эл. - Для такого высокоразвитого общества, как ваше, это сущий пустяк.
- А генный код, - возразил бородач. - Вдруг вы несете в себе рецессивный мутантный ген, один из тех, что стоили человечеству нескольких столетий кровопролития.
- Нет! - воскликнул Эл. - Посмотрите на меня. Я высокий, стройный, без намека на лысину.
- Я говорю о рецессивном гене. Он может проявиться совершенно неожиданно.
- Даю слово не иметь детей, - твердо заявил Эл. - Чтобы не портить своими генами ваш сверкающий новый мир.
- Ваша просьба отклоняется, - последовал суровый ответ.
- Хорошо, - смирился Эл, понимая, что спорить бесполезно. - Да и не хочу я жить в вашем веке. Когда экзекуция?
- Экзекуция? - изумленно повторил бородач. - Термин двадцатого века, означающий... да, это значит... Неужели вы думаете, что мы можем... - он умолк, не в силах повторить страшное слово.
- Убить меня? - помог ему Эл.
Бородач скривился. Казалось, его вот-вот вырвет. - _Гонним деф ларримог_! - пробормотал он, обращаясь к стоящим рядом. - _Миррифор алтраск_, - предложил один из них.
Бородач кивнул. К нему постепенно вернулась уверенность.
- Только такой варвар, как вы, - он взглянул на Эла, - мог предположить, что его хотят убить.
- А что же вы намерены со мной сделать? - поинтересовался Эл.
- Послать вас сквозь временную мембрану в мир, где правят ваши друзья мутанты.
Открылась дверь, в проеме появилась фигура в скафандре, раздался выстрел, и Эл вновь оказался в голубом пузыре силового поля.
Не слишком дружеская встреча, думал он, проплывая по коридору. Но их тоже можно понять. Пришелец из прошлого действительно опасен. Выдыхая воздух, он может заразить окружающих. Не удивительно, что толпа разбежалась, как только он открыл рот.
С другой стороны, просто смешно считать его шпионом мутантов. Тем более, что последнего из них истребили пятьдесят лет назад. Хорошо хоть, что люди смогли победить этих лысых карликов. Он с удовольствием бы вернулся в 1969 год, чтобы сообщить Уолдмеру и остальным, что их план не удался.
А куда его теперь отправят? Через временную мембрану в мир, где правят мутанты, говорил бородач.
Из коридора Эл попал в просторную лабораторию и вместе с пузырем оказался на странном сооружении, чем-то схожем с электрическим стулом. Два техника деловито привязали его и теперь возились со стулом, щелкая тумблерами и проверяя контакты.

Эл умоляюще взглянул на бородача.
- Объясните мне, что происходит?
- Дело в том, что теория, реализуемая в этом устройстве, появилась лишь в двадцать втором веке, - ответил тот. - Поэтому мне трудно интерпретировать весь процесс в терминах вашего столетия. В общем, используя долиборовские силы, мы собираемся переместить вас вдоль универсального дормин-вектора... Вы понимаете, о чем я говорю?
- Не совсем.
- Но вы, разумеется, знакомы с концепцией параллельных миров?
- К сожалению, нет.
- Я хочу сказать, что мы передвинем вас в пространство-время, расположенное параллельно и касательно нашему.
У Эла поплыло в глазах.
- Передвигайте меня, куда хотите, - пробормотал он.
Бородач повернулся к технику. - _Ворстрар алтраск_, - скомандовал он. - _Муррифар_, - ответил тот и быстро одну за другой нажал три кнопки.
Перед глазами Эла что-то сверкнуло, и наступила темнота.
Снова Эл оказался на городской улице. Между неплотно пригнанными, покрытыми грязью бетонными плитами пробивались зеленые стебельки.
- Эй, ты, - раздался чей-то грубый голос. - Хватит валяться. Поднимайся и пошли.
Эл повернулся и увидел черное дуло пистолета огромного калибра, который держал в руке толстый лысый карлик. Еще четыре мутанта стояли чуть сзади.
Они выглядели точь-в-точь, как Мордекай, Уолдмер и Джованни, если не считать пышных ярко-голубых костюмов, отделанных золотом.
- Где я? - спросил Эл.
- На Земле, где же еще. Ты прошел сквозь пространственный створ из континуума нормальных. Вставай, шпион. Нас ждут.
- Но я не шпион, - протестовал Эл, пока его заталкивали в желто-синий фургон. - Во всяком случае, я не шпионю против вас. Меня...
- Хватит, - рявкнул карлик с пистолетом. - Расскажешь все Владыке.
Эла втиснули между двумя мутантами. Остальные трое уселись сзади.
Фургон плавно тронулся с места.
- Могу я хоть узнать, какой сейчас год? - спросил Эл. - 2431-й, - ответил мутант слева.
- Но там тот же год!
- Разумеется. А чего же ты ждал?
Ответа у Эла не нашлось. Опустив голову, он несколько минут разглядывал ржавый пол фургона.
- А почему вы не боитесь моих микробов? Там меня держали в силовом поле, чтобы я не испортил им стерильный воздух.
- Неужели ты думаешь, что мы боимся микробов нормальных, шпион? прорычал мутант справа.
- Ты забываешь, что мы - высшая раса.
Эл кивнул.
- Действительно, я как-то упустил этот момент.

Фургон остановился, Эла выволокли наружу, сквозь толпу лысых карликов провели в гигантское здание, целиком отделанное граненым зеленым стеклом, и ввели в зал. В центре зала на троне восседал толстенный мутант.
- Поклонись Владыке, - прошипели сзади.
Не возражая, Эл вместе с остальными упал на колени.
- Кого вы привели ко мне? - прогремел властный голос.
- Шпиона, ваша милость.
- Опять? Встань, шпион.
Эл поднялся на ноги.
- Заранее прошу извинить меня, ваша милость, но я хотел бы...
- Молчать! - взревел Владыка. - Это нормальные послали тебя шпионить за нами?!
- Нет, ваша милость. Они боялись, что я шпионю за ними, поэтому передвинули меня в ваше пространство-время. Видите ли, я из 1969 года, - и Эл коротко рассказал о своих злоключениях, начиная с телефонного звонка во "Френдли файненс компани" и кончая встречей со здешней полицией.
Владыка скептически хмыкнул.
- Всем известно, что нормальные собираются, используя пространственный створ, вторгнуться из своего призрачного в наш реальный мир и уничтожить нашу цивилизацию. Ты - один из их передовых разведчиков. Признавайся!
- Простите, ваша милость, но это не так. На другой стороне мне говорили, что я шпион из 1969 года, тут принимают за шпиона с другой стороны, но на самом деле...
- Хватит! - оборвал Эла Владыка. - Увести шпиона и посадить в камеру!
Позднее мы решим его судьбу.
В камере, куда бросили Эла, его поджидала компания. Худощавый юноша, по всем приметам пришелец с той стороны пространственного створа, помог ему встать. - _Туризам манифоск_, - сказал незнакомец.
- Виноват, но я не говорю на вашем языке, - ответил Эл.
Юноша ухмыльнулся.
- Пустяки, зато я говорю на вашем. Меня зовут Даррен Фелп. Вы тоже шпион?
- Нет, черт побери! - рявкнул Эл. - Извините, я просто расстроен. Я Эл Миллер. А вы местный житель?
- Я? У вас странное чувство юмора. Разумеется, нет. Вы знаете не хуже меня, что в этом четырехмерном континууме не осталось ни одного нормального.
- Ни одного?
- Уже несколько столетий тут рождаются только мутанты. Но вы, должно быть, смеетесь надо мной? Ведь вы из группы Бейлеффорда, правда?
- Кого?
- Бейлеффорда. Бей-леф-форд! Нет? Тогда вы из штаба! - Фелп отступил на шаг и чинно поклонился. - Ваша честь, примите мои извинения. Мне следовало сразу...
- Нет, - прервал его Эл, - я не из вашей организации. Я не знаю, о чем вы говорите.
Фелп понимающе улыбнулся.
- И разумеется, ваша честь!
- Хватит! - рассердился Эл. - Почему мне никто не верит? Я не из Бейлеффорда и не имею отношения к штабу. Я попал сюда из 1969 года. Вы меня слышите? Из 1969!
Глаза Фелпа широко раскрылись.

- Из прошлого?
Эл кивнул.
- Я случайно узнал о существовании мутантов в 1969 году, и они отправили меня на пять веков вперед, чтобы я не помешал осуществлению их планов. Однако в вашем мире мое появление встретили враждебно и передвинули меня через пространственный створ сюда, к мутантам. Но где бы я ни появился, меня всюду принимают за шпиона. А что делаете тут вы?
- Я? - Фелп широко улыбнулся. - Я шпион.
- Из 2431-го года?
- Конечно. Мы же должны знать, что поделывают наши друзья-мутанты. Я прошел через створ под невидимым экраном, но что-то сломалось, и меня заметили. Я сижу в этой камере уже месяц.
Эл потер подбородок.
- Подождите, а почему вы говорите на моем языке? На другой стороне им пришлось обращаться к помощи лингвиста.
- Все шпионы в совершенстве владеют английским, потому что мутанты говорят на этом языке. В реальном мире мы говорим на воркийском. Этот язык придумали нормальные для общения между собой во время мутантных войн. Ваш лингвист, по всей видимости, один из наших лучших шпионов.
- И здесь мутанты победили?
- Полностью. Триста лет назад в этом континууме мутанты создали машину времени, обеспечивающую перемещение не только в будущее, но и в прошлое, и в результате смогли уничтожить вождей нормальных до их появления на свет.
В нашем, реальном, мире, двустороннее перемещение во времени невозможно.
Собственно, с этого и началось разделение континуумов. Мы, нормальные, вели жесткую войну с мутантами в нашем четырехмерном пространстве и разделались с ними в 2390 году. Ясно?
- Более или менее, - ответил Эл, подумав, что скорее менее, чем более.
- Значит, в этом мире остались одни мутанты, а в вашем - только нормальные?
- Точно.
- И вы шпион с другой стороны.
- Ну наконец-то вы все поняли! Видите ли, строго говоря, этот мир всего лишь призрак, но он обладает некоторыми параметрами реальности. Например, если мутанты вас убьют, вы умрете. Навсегда. Поэтому около пространственного створа постоянно сохраняется напряженность. Мутанты строят планы вторжения в наш мир, и наоборот. А пока и мы, и они засылают шпионов. Но мне, как видите, не повезло.
- И что же вас ждет?
Фелп пожал плечами.
- Возможно, я просижу тут до смерти. А может, они решат использовать меня для шпионажа против нормальных.
Спустя полчаса трое мутантов отвели Эла на допрос в крохотную комнатенку с голыми стенами. Больше часа его подробно расспрашивали обо всем, что произошло после телефонного звонка во "Френдли файненс компани".
Затем следователи ушли, и еще через два часа Эл вновь предстал перед Владыкой.
- Миллер, ты доставил нам массу хлопот, - начал тот.
- Мне очень жаль, ваша...
- Тихо! Говорить буду я!
Эл промолчал.

- Мы проверили твою версию, и один из наших шпионов с той стороны подтвердил твои слова. Ты действительно попал к нам из двадцатого века. И что нам теперь с тобой делать? Обычно, поймав нормального, мы проводим его пси-обработку и отправляем обратно через пространственный створ шпионить для нас. Но в твоем случае мы не можем прибегнуть к стандартной процедуре, потому что ты не принадлежишь к миру нормальных. С другой стороны, нам несподручно держать тебя в камере. У государства нет лишних денег на твое содержание. И как цивилизованное общество мы не можем тебя убить.
- Я понимаю, ваша ми...
- Молчать! - Владыка пристально взглянул на Эла и продолжил, будто рассуждая вслух. - Однако мы можем провести на тебе некоторые эксперименты. Ты же ходячая коллекция микроорганизмов, смертельных для нормальных. Если мы, прежде чем начать вторжение в их призрачный мир, проведем бактериологическую атаку, победа нам обеспечена. Да, клянусь всеми святыми, ты послужишь нашей Идее! Зекария!
- Да, ваша милость, - один из увешанных лентами охранников отдал честь.
- Отведи этого нормального в биологические лаборатории. В дальнейшем...
За спиной Эла что-то прозвенело, и Владыка, казалось, застыл на троне.
Обернувшись, Эл увидел, что в зал ворвалась группа нормальных во главе с Фелпом.
- Вот вы где! - заорал Фелп. - Я ищу вас по всему городу. - В руке он держал что-то вроде пистолета, с острым, как спица, дулом.
- Что происходит? - спросил Эл.
- Вторжение! - воскликнул Фелп. - Наши войска прошли пространственный створ, вооруженные этими замораживателями. Они вызывают у мутантов мгновенный паралич.
- Когда... когда это случилось?
- Атака началась два часа назад. Одержана полная победа. Так вы идете или нет? У нас мало времени.
- А куда я должен идти?
Фелп улыбнулся.
- В ближайшую темпоральную лабораторию. Мы хотим отправить вас домой.
Дюжина торжествующих нормальных окружила Эла. С улицы доносились радостные крики. Как объяснил Фелп, победу обеспечило недавнее изобретение временного прерывателя. Новое оружие полностью блокировало связь между настоящим и будущим. Преимущество мутантов, заключающееся в возможности двустороннего перемещения во времени, было сведено к нулю. Мутанты будущего не смогли предупредить Владыку о вторжении в их мир.
Эл слушал Фелпа в пол-уха. Во-первых, он понимал лишь каждое третье слово, а вовторых, думал о возвращении домой.
Машина времени двадцать пятого века в общих чертах напоминала бетономешалку Уолдмера и Мордекая.
- Когда вас отправили к нам? - спросил Фелп, когда Эла усадили в кресло.
- Десятого октября, примерно в три тридцать дня, - ответил тот.
На трех дисках Фелп установил нужную дату.
- Вы окажетесь в 1969 году, но только в этом четырехмерном континууме.
В нашем мире, как я уже говорил, попасть в прошлое невозможно.
- Вы не представляете, как я вам благодарен, - улыбнулся Эл. Впервые, после злосчастного звонка к мутантам, он испытывал безграничную любовь ко всему человечеству. Наконец-то к нему отнеслись с сочувствием. А попав к себе, он забудет о мутантах и нормальных, шпионах и машинах времени...
- Ну, вам пора, - прервал его размышления Фелп. - А то у нас еще много дел.
- Конечно-конечно, - согласился Эл. - Не смею вас задерживать.

Захлопнулся люк. Кто-то щелкнул тумблером. "Бетономешалка" начала все убыстряющееся вращение. Раздался резкий хлопок, будто из бутылки шампанского вылетела пробка. Эл мчался сквозь время, к родному 1969 году.
Он очнулся на полу своей квартиры на Двадцать Третьей улице. Болело все тело. В голове проносились странные фразы, вроде темпоральной центрифуги и пространственного створа.
С трудом поднявшись, Эл потер виски. "Ух, - подумал он, - ну и кошмары же могут присниться".
Подойдя к бару, Эл налил себе виски и одним глотком опорожнил бокал.
Руки перестали дрожать, но образы лысых толстых карликов, сложных механизмов и широких сверкающих дорог не исчезли.
И тут он вздрогнул. Это был вовсе не сон! Он действительно побывал в 2431 году и вернулся обратно, в его милый сердцу четырехмерный континуум.
Взглянув на телефон, Эл нахмурился. Насколько он помнил, Мордекай разобрал аппарат на части и перерезал провод. А теперь телефон стоял в целости и сохранности, готовый к пользованию. Может, Мордекай собрал его перед уходом?
Пожав плечами, Эл снял трубку и облегченно вздохнул, услышав длинный гудок. Он должен позвонить во "Френдли файненс компани" и добиться увеличения ссуды.
Эл успел лишь трижды повернуть диск, набрав МУ4, как в трубке что-то щелкнуло и раздался чей-то незнакомый голос:
- Оператор девять, говорите. Оператор девять, вы меня слышите?
У Эла отвисла челюсть. Так вот куда он попал. Его мышцы напряглись в попытке положить трубку на рычаг, но он, казалось, окаменел.
- Мне не нужен оператор, - услышал Эл собственный голос. - Должно быть, меня неправильно...
- Одну минуту, - перебили его. - Кто вы?
Всеми силами Эл пытался бросить трубку, но его голос продолжал:
- Я хотел задать вам тот же вопрос. Каким образом вы подсоединились к моему телефону? Я даже не успел набрать номер. Я...
Внутренне Эл кричал от ужаса. В этом континууме его прошлое (его будущее) осталось без изменений. Цепь странных событий вновь обрела начало. И вырваться из этого беличьего колеса, мрачно думал он, не удастся.
Роберт Силверберг Тихий вкрадчивый голос
Впервые Брюс Робертсон увидел шкатулку в куче всевозможного хлама на прилавке; дело было в Лондоне, на улице Петтикот Лэйн. Это была маленькая шкатулка - дюйма три в длину, два - в ширину, а в высоту не больше трех восьмых дюйма. Сделана она была из какого-то металла (возможно, из алюминия), без всяких украшений, если не считать причудливой монограммы на крышке.
Казалось, чей-то спокойный голос шепнул Робертсону: "С твоей стороны будет совсем не глупо, если ты купишь эту шкатулку".
Робертсон взял шкатулку в руки. Торговец, небольшой человечек с ястребиным профилем и остроконечной рыжей бородкой, подозрительно косился на него черными блестящими глазками. Робертсон задумчиво прикинул на руку вес коробки, удивляясь своей заинтересованности. Вещица странная, ничего не скажешь. Тонюсенькая линия - не толще волоска - делит ее надвое, но, по-видимому, открыть шкатулку никак невозможно. На ощупь же холодна и поразительно легка.
"Ну же, - торопил голос, - купи. Не мешкай".
Губы Робертсона оттопырились в гримасе раздражения. Хозяин ларька выжидал, готовый к внезапному прыжку, если Робертсон попытается незаметно опустить шкатулку в свой карман. Но мысли Робертсона были весьма далеки от этого.
Он огляделся. Вокруг ларька кишели и толкались лондонцы, одержимые страстью к выгодным покупкам, стремящиеся приобрести шестипенсовую сковородку или ремень крокодиловой кожи всего за два с половиной пенса, и все это продавалось по воскресным утрам на своеобразном базарчике Ист-энда. В то утро Робертсон пошел на Петтикот Лэйн только смеху ради. У него кончался двухмесячный отпуск, проведенный в Европе. Вечером он должен был лететь на родину, в США, новым реактивным лайнером.

"Два-три шиллинга не деньги", - не унимался голос.
Робертсон нахмурился. Действительно ли это голос? Или просто внутреннее озарение? Он привык к тому, что у него бывают наития, и притом удачные. Он протянул шкатулку хозяину и спросил:
- Сколько?
- Три шиллинга шесть пенсов.
- А сколько бы она стоила, если бы вы не знали, что я американец?
Человечек напустил на себя оскорбленный вид.
- Я не запрашиваю, приятель. Три шиллинга шесть пенсов - и шкатулка твоя.
- Два шиллинга, - сказал Робертсон. - Кстати, для чего она служит?
- Это уж твое дело, приятель. Ты ведь покупаешь, не я. Полкроны, и ни фартингом меньше.
Полкроны - это тридцать пять центов, подумал Робертсон. Бутылка пива в Штатах столько стоит. Усмехаясь, он вынул мелочь, старательно отсчитал два шиллинга шесть пенсов и сунул металлическую шкатулку в карман твидового спортивного пиджака стоимостью в сорок гиней.
"Лучше переложи шкатулку из кармана пиджака в брючный карман. На Петтикот Лэйн орудуют ловкие пальцы".
Робертсон всерьез задумался, откуда же исходят все эти советы. Он так явственно слышал мягкий спокойный голос, словно тот раздавался в нескольких сантиметрах от его уха. Ощущение было неприятное и смущало.
Робертсон начинал верить, что реклама, не преувеличила и абсент, который он пил недавно, в самом деле стоит своих денег.
Так или иначе, совет был дельный. Робертсон надежно упрятал шкатулку в левый карман брюк, поближе к бумажнику. Мигом позже чья-то неумелая рука уже шарила в опустевшем кармане пиджака.
Робертсон ухватил воришку за руку и хладнокровно вонзил ногти в чужую ладонь. Подняв глаза, он увидел перед собой бледного, потного юношу обладателя косматой гривы неимоверно густых черных волос.
- Неуклюже сработано, - бросил Робертсон. - Да и карман все равно пуст.
Убирайся-ка отсюда, пока не попал за решетку.
- Да я ничего такого не хотел, начальник! Слово даю, я...
- Пшел вон! - рявкнул Робертсон и выпустил руку воришки. Тот, довольный, юркнул в толпу.
Робертсон решил, что достаточно насмотрелся на Петтикот Лэйн. В бумажнике у него лежали пятьдесят несмятых пятифунтовых бумажек, и следующий карманник мог оказаться квалифицированнее.
Усиленно работая плечами, он пробрался сквозь толпу, подозвал такси и вернулся в отель "Мэйфэр". Было без чего-то двенадцать дня. В девять часов вечера из лондонского аэропорта отправлялся в трансатлантический рейс его самолет.
Под дверью номера скопились воскресные газеты. Робертсон сгреб их в охапку, вошел в номер, вызвал коридорного и велел принести ленч через полчаса.
Он вынул из кармана шкатулку и стал разглядывать ее, в недоумении покачивая головой. Через минуту он положил ее на каминную полку. Решил, что слышанный им голос был плодом воображения. А сама шкатулка просто брусок металла. Разве только...
Впрочем, ладно. Выброшенные полкроны меня не разорят, рассудил Робертсон. Он растянулся в непривычно мягком кресле - о благословенные старомодные отели Лондона! - и принялся праздно листать газеты. Он заранее решил, что проведет весь день в отеле. Бог свидетель, Робертсон и так уже по горло сыт достопримечательностями: он обошел весь Лондон, осмотрел и Вестминстерское аббатство, и Тауэр, и Британский музей, и все прочее с характерной для него напористостью и неутолимой любознательностью.

Сегодня, в последний день отпуска, не грех и отдохнуть. Робертсон считал, что в Западной Европе повидал все стоящее. Завтра в это же время он будет в Нью-Йорке, вернется к увлекательному занятию - превращать деньги в еще большие деньги.
Брюс Робертсон был высок и плотно сбит, - отличался легким изяществом движений и бойкой, уверенной речью. Пять лет назад, в тридцать один год, он стоил три четверти миллиона долларов. Теперь его состояние стало меньше на добрую треть: не так давно его постигли кое-какие превратности судьбы.
Но в общем он явно преуспел, особенно если вспомнить более чем скромное начало. Первые свои биржевые операции, в 1952 году, он проводил с мелкими партиями по десять акций. За десять лет благодаря острому уму, цепкой памяти и гибкой совести Робертсон заметно выдвинулся. Он остался холост, но это не значило, что в его жизни не было места женщинам.
"Взгляни на шестую полосу "Таймса", - предложил голос, так загадочно сопутствующий Робертсону от самой Петтикот Лэйн.
В первую секунду Робертсон не испытал ничего, кроме гнева. Очевидно, это галлюцинация, твердил он себе. А галлюцинаций он не терпел. Долгие годы он работал по шестнадцати часов в сутки, чтобы стать хозяином своей судьбы; и будь он проклят, если подчинится приказам бестелесного голоса.
Тем не менее он просмотрел шестую полосу.
Фельетон о жизни колонистов в Танганьике, статья об итальянской оперной труппе, выступающей в Эдинбурге, сообщение о том, что в Йоркшире родился двухголовый теленок... Робертсон пробежал глазами остальное - главным образом объявления. Его внимание привлекла крохотная заметочка в самом низу страницы.
Там значилось, что профессор Огюст Сен-Лоран из Брюсселя прибудет во вторник в Лондон для переговоров с руководителями английской горной промышленности. "Доктор Сен-Лоран, - говорилось в заметке, - разрабатывает технологию добычи золота из морской воды; в настоящее время его исследования находятся в экспериментальной стадии".
Робертсон в задумчивости покусывал ноготь. Вот уже три года, как он следил за Сен-Лораном. Более ста тысяч долларов вложил Робертсон в акции южноафриканских золотодобывающих компаний. Он неуклонно увеличивал свои вложения, но готов был избавиться от них при первом же намеке на то, что возможен дешевый способ получения золота из морской воды. До сих пор у профессора Сен-Лорана было больше шансов извлечь солнечные лучи из огурцов, чем золото из моря.
"Но во вторник Сен-Лоран объявит о своем успехе, - мягко заметил голос.
- Завтра - самое время продать золотые акции. Право же! Самое подходящее время".
- Черт возьми, не указывай мне, что делать! - взорвался Робертсон. Но тут же покраснел. Когда у человека галлюцинации - это само по себе скверно; когда он препирается с ними - это еще хуже.
В дверь постучали.
- Войдите, - раздраженно бросил Робертсон.
Появился столик на колесах, а за ним бой - человек лет шестидесяти, с пергаментным лицом.
- Ваш ленч, сэр. Или надо было подать на двоих?
- Конечно, нет. Разве вы не видите, что я один?
- Ваша правда, сэр. Мне показалось, будто я слышал, как вы с кем-то разговариваете. Но я, должно быть, ошибся. Прошу прощения, сэр.
Дверь закрылась. Робертсон злобно посмотрел на столик с едой, на газету, на загадочную шкатулочку. Слишком долгий отпуск, вот в чем вся беда. Надо поскорее возвращаться - и за работу.
"Продай золотые акции, пока не уехал из Лондона".
Робертсон упал в кресло и вцепился руками в густые спутанные волосы.
Закусил губу, но не слишком сильно, чтобы не выступила кровь.

И понемногу успокоился.
"Голос или не голос, - думал он, - а сплавить акции - неплохая идея.
Пролежали они достаточно долго. Кто знает, вдруг на сей раз Сен-Лоран действительно набрел на что-то стоящее. Самое разумное - немедля убраться с рынка. Вот именно".
Он снял телефонную трубку и назвал телефонистке гостиничного коммутатора номер своего маклера. На лондонской бирже южноафриканские золотые акции тоже в ходу. В воскресенье, естественно, Берримэн не сидит в конторе, но, может быть, удастся дозвониться в его загородный дом, в Сэррей.
Трубку сняли после пяти гудков.
- К сожалению, мистер Берримэн с семьей уехали на целый день, сэр. Они в Кентербери.
- Послушайте, мне необходимо с ним связаться. Моя фамилия Робертсон. Робертсон.
- Да, конечно, сэр. Я передам мистеру Берримэну, что вы звонили.
- Не то. Сегодня вечером я уезжаю - лечу в Америку, и мне необходимо переговорить с ним до отъезда. Как вы думаете, когда он вернется?
- Довольно поздно, сэр. Надо полагать, часов в десять-одиннадцать.
Робертсон тревожно заерзал. В это время он будет пролетать над Атлантическим океаном. Отношения Робертсона с Берримэном не допускали, чтобы директивы о покупке или продаже акций передавались через третье лицо - или прямое указание Робертсона, или маклер палец о палец не ударит.
- Ладно, - сказал, наконец, Робертсон. - Если он случайно вернется до восьми часов, пусть позвонит мистеру Робертсону. Телефон он знает. После восьми - не трудитесь. - Он повесил трубку.
В крайнем случае сошло бы и письмо с рассыльным, но на Британских островах не принято слать письма с рассыльными. А жаль, к открытию биржи Берримэн бы знал, что должен продавать. Впрочем, Робертсон предпочитал поговорить с маклером лично. За дело надо браться очень тонко, иначе курс резко упадет, прежде чем будут реализованы все акции Робертсона. Берримэн достоин всяческого доверия, но это мероприятие требует особой личной заботы.
Робертсон нисколько не удивился, услышав вкрадчивый совет невидимого наставника: "В таком случае отложи отъезд. Задержись в Лондоне до завтра.
Один день роли не играет".
- Ты, собственно, кто такой?
Ответа не последовало. Робертсон уставился на шкатулку, мирно стоявшую на каминной полке, и нервно сплел пальцы. Голос. И золотой кризис накануне возвращения в Америку. Что ж, никто не скажет, что Брюс Робертсон проявил недостаточную гибкость.
Он позвонил в билетную кассу и отменил заказ на девятичасовой рейс.
После долгих пререканий ему забронировали место на самолете, который должен был лететь в полдень на другой день. Робертсон успеет связаться с Берримэном и проследить за сбытом золотых акций. А больше ничего и не нужно.
Теперь, когда у Робертсона появилось лишнее время, он наскоро проглотил ленч и отправился побродить напоследок по Пиккадилли Сэркус. Он прослонялся по Лондону почти весь день, пообедал в индийском ресторане на Риджент-стрит и в отель вернулся поздно. Наутро он проснулся в десятом часу.
Проснувшись, он тотчас же позвонил Берримэну в контору и двадцать минут кряду давал ему подробнейшие инструкции. Покончив с этим делом, Робертсон позвонил в бюро обслуживания при отеле и попросил заказать ему такси с таким расчетом, чтобы успеть в лондонский аэропорт к двенадцатичасовому рейсу.
Чемодан он уложил еще накануне, так что теперь делать было нечего только позавтракать и дождаться полудня. За дверью, как обычно, лежали утренние газеты. Робертсон отнес их в комнату и положил на кровать, собираясь просмотреть, когда вернется из ресторана.

В глаза ему бросился набранный самым крупным шрифтом заголовок на первой полосе "Дейли телеграф":
110 ЧЕЛОВЕК - ЖЕРТВЫ АВИАКАТАСТРОФЫ
Лондон, 19 августа. Вчера вечером погибли девяносто девять пассажиров и одиннадцать членов экипажа трансатлантического реактивного лайнера: он взорвался и упал в океан через час после вылета из лондонского аэропорта.
С самолета, направлявшегося в Нью-Йорк, сообщили о неисправности мотора, когда самолет находился над океаном, в 10:08 по лондонскому времени, и почти сразу же после этого радиосвязь прекратилась...
Брюс Робертсон бессильно опустился в кресло и добрых двадцать минут тупо разглядывал свои холеные ногти. Потом собрался с мыслями ровно настолько, чтобы перечитать сообщение. Да, это его самолет. И ему бы тоже лететь этим рейсом, если бы не решение задержаться в Лондоне еще на день распродать золотые акции. А кто посоветовал?...
Шкатулка.
Робертсон схватил шкатулку и впился в нее глазами. Обыкновенная металлическая коробка, плоская, с причудливой монограммой... но с тех пор, как ему подвернулась шкатулка, он слышит голоса, и эти голоса спасли ему жизнь.
Он тряхнул головой. Да это просто все та же система наитии, которая принесла ему богатство и славу! Озарение - продать акции. Озарение задержаться в Лондоне на ночь. Голоса тут ни при чем, вяло твердил он себе. Но, так или иначе, часом позже, когда настало время освободить номер, он положил диковинную шкатулочку в карман.
В лондонском аэропорту, когда Робертсон приехал туда к половине двенадцатого, стоял оглушительный гомон. Все говорили только о вчерашней катастрофе.
Не разжимая губ, Робертсон проследил за тем, как сдают его вещи в багажное бюро. Он предъявил документы, внес десять шиллингов пошлины за выезд из страны и сел в самолет.
Как Робертсон и ожидал, рейс прошел без особых потрясений. Полет длился восемь часов: Робертсона, пассажира первого класса, щедро ублажали шампанским, черной икрой и прочими деликатесами.
В аэропорт назначения прибыли в три часа дня по нью-йоркскому времени.
Робертсон без труда прошел таможенный досмотр (вся его контрабанда следовала менее явными каналами) и к половине четвертого удобно расположился на Манхэттене в своей богато обставленной шестикомнатной квартире с окнами на Ист-ривер.
Он не был суеверен. Но последние часы жизни в Лондоне маленькая плоская шкатулочка служила ему счастливым амулетом, и - по причинам, в которых он не сознавался даже самому себе, - несколько дней подряд он клал шкатулку в карман, выходя из дому.
На другой день после возвращения пришло известие из Лондона: профессор Лоран действительно сделал сенсационное открытие, позволяющее дешево извлекать золото из воды. На лондонской бирже золотые акции стремительно падали в цене. Робертсон продал свои как раз вовремя.
Назавтра какое-то предчувствие и знакомый шепот велели Робертсону держаться подальше от "Жиакомо" - первоклассного ресторана в центре города, куда он хотел было зайти. Робертсон уже прошел в зал. Но он научился уважать предчувствия. Он примирительно улыбнулся метру, попятился к выходу и пообедал во французском ресторане напротив. Впоследствии он узнал, что в тот вечер восемьдесят посетителей "Жиакомо" отравились рыбным ядом, съев какой-то недоброкачественный соус.
В четверг у Робертсона внезапно появился импульс купить ртутные акции "Амалгамэйтед Текнолоджикал" - захудалой компании, далекой от благополучия. Он рискнул двадцатью тысячами долларов и приобрел эти акции по 8 3/4. В пятницу компания "Амалгамэйтед" объявила о получении крупного правительственного заказа и о том, что акционеров ждут немалые дивиденды.
Новость ошеломила Уолл-стрит; три дня спустя Робертсон продал эти акции по 19 3/4, нажив на операции кругленькую сумму.

Так оно и повелось. Тихая подсказка, решение - и результат.
Робертсон не был суеверен. Но от двухнедельной полосы везения нельзя отшучиваться. Время от времени он вынимал плоскую металлическую коробочку из кармана, рассматривал ее, встряхивал, пытался открыть. При простукивании она издавала глухой звук, но открыть ее не было никакой возможности, да Робертсон и не слишком старался. Он знал, как обращаться с курицей, которая несет золотые яйца.
К этому времени у него в душе не осталось и тени сомнения. Шкатулочка приносит удачу. Голоса, которые ему порой слышатся, предчувствия, которые у него появляются, - все это исходит, как ни невероятно, из плоской металлической коробочки, за которую он заплатил полкроны лондонскому лоточнику. Робертсон не искал объяснений. Он был доволен тем, что есть, и то и дело пожинал плоды награды за свою веру в пророческие таланты шкатулочки.
По вечерам любимым пристанищем Брюса Робертсона был Муз-клуб: это роскошное великосветское заведение за бешеные деньги предоставляло ему блестящее общество, по которому он столь безнадежно томился в молодости.
Когда человек потягивает дорогие ликеры, утопая в плюшевом кресле, на фоне книжных полок с собраниями сочинений классиков в раззолоченных кожаных переплетах, он забывает о своем низком происхождении.
Робертсон осушил рюмку двадцатилетнего арманьяка и сердечно улыбнулся стюарду, который вновь налил ему коньяку. Затем обернулся к Перри Меррику:
- Да, Перри, по-моему, у меня сейчас прямо полоса удач.
Меррик - коротышка с одутловатым лицом, имеющий чересчур много денег и чересчур много разведенных жен, - выпил шартрез залпом, как дрянное виски.
- Я ведь за тобой слежу, Брюс. Сперва эта история с заменой рейса...
- Ну, это слепой случай, - сказал Робертсон с пренебрежительным легкомыслием.
- Потом продажа золотых акций перед самым началом паники. И авантюра с ртутными акциями. А на прошлой неделе - акции обанкротившихся железнодорожных компаний.
- Ерунда, Меррик, - зарокотал из дальнего угла комнаты старый сварливый Ллойд Декстер. Он опустил газету, которая загораживала его лицо. - Неужто вы не понимаете, что вся эта болтовня о слепой удаче и магических действиях просто нелепа? Очевидно, Робертсон внимательно изучает тенденции рынка, и это единственное разумное объяснение его финансовых успехов.
- Но это не объясняет, почему он отказался лететь самолетом, который тут же разбился, так ведь? - возразил Меррик. - Биржевые спекуляции согласен, но чем вы объясните...
- Я готов согласиться, что замена рейса - чистая удача, - допустил Декстер. - Но все остальное, все финансовые маневры - это просто следствие ума и хитрости, ничего более таинственного тут нет!
Робертсон скромно улыбнулся.
- Ценю ваше высокое мнение о моей изворотливости, Ллойд, но только вы не правы.
- Что такое?
Робертсон вынул из кармана металлическую коробочку и положил ее к себе на ладонь. До сих пор он не рассказывал о шкатулке ни одной живой душе, но теперь вдруг захотел поставить вздорного осла Декстера на место, да и сама шкатулка, казалось, молчаливо подтверждала, что сейчас самое подходящее время открыть тайну успеха.
- Видите вот эту шкатулку, Ллойд?
Декстер кивнул. Меррик вытянул шею, выпучил налитые кровью глаза.
- Я купил ее в Лондоне в тот самый день, когда должен был лететь в Америку. Заплатил полкроны какому-то лоточнику на Петтикот Лэйн. Шкатулка разговаривает со мной, джентльмены. Дает советы.
- Не валяйте дурака, Робертсон! - загремел Декстер в бешенстве. - Вы что, хотите нас уверить...

- Да, шкатулка говорящая. Она велела мне лететь другим самолетом, велела продать золотые акции, велела купить ртутные. Пока что она ни разу не ошиблась.
Ллойд Декстер сердито сверкнул глазами.
- Робертсон, я никогда не подозревал вас в склонности к мистике, да и сейчас не подозреваю. Очевидно, басней о шкатулке вы хотите заморочить нам голову.
Робертсон беспечно усмехнулся.
- Я говорю совершенно серьезно. Шкатулка дает мне советы. Например, добавил он, уловив знакомый шепот, - она говорит, что если я сейчас с вами распрощаюсь и перейду в красный зал, то встречу там Фреда Райнера...
- Не может этого быть! Райнер в Чикаго! - взорвался Декстер.
- Встречу там Фреда Райнера, - продолжал Робертсон как ни в чем не бывало, - и еще до полуночи мы с ним заключим сделку - закупим зерно на корню, и я заработаю больше ста тысяч. Желаю вам всего наилучшего, джентльмены.
Прошло несколько дней. Поздним вечером Робертсон сидел дома и смотрел по стереовизору какой-то старый фильм, как вдруг услышал звонок в дверь.
На пороге стоял Перри Меррик.
- Перри! Какими судьбами в такой час?
- Мне надо с тобой потолковать, Брюс. Ты один?
Робертсон кивнул.
- Входи. Выпить хочешь?
- Нет, нет, спасибо. - Меррик был бледен, взвинчен, обеспокоен. Он достал сигарету, зажал ее в пухлых трясущихся пальцах и чересчур долго не мог зажечь.
Наконец он сказал:
- Прослышал о твоей сделке с Райнером, Брюс. Все получилось так, как ты и ожидал.
- Конечно. А Фред все говорил, что я совершаю безумство. Пари держу, теперь он раскаивается.
Меррик провел языком по губам.
- Ты сказал, что Фред в красном зале, и он действительно был в красном зале, но ведь никто не знал, что он вернулся в Нью-Йорк. Ты-то сам знал? Слушай, вы с Фредом не подстроили все заранее?
- Конечно, нет, Перри. Разве это на меня похоже?
- Надеюсь, что нет, - ответил Меррик. У него дрожали руки. - Так вот, ты рассказал о шкатулке, что дает тебе верные советы, и доказал свои слова. Во всяком случае, так я считаю. Мне надо знать точно, Брюс.
Робертсон подался к собеседнику, проницательно заглянул ему в глаза.
- Что у тебя стряслось, Перри?
- У меня одно за другим было несколько... э-э... неудачных мероприятий.
Твое везение, только наоборот.
- Ясно.
- У меня почти ничего не осталось, Брюс.
- Даже последнего миллиона?
Меррик не улыбнулся.
- Все гораздо хуже, чем ты полагаешь. Хуже, чем можно представить.
- Вот как! Мне очень жаль это слышать, - сказал Робертсон с долей искренности. В клубе будет скучно без Меррика.