Рони-старший Жозеф
Повести и рассказы:
Озеро Белых Лилий (Нимфея).
Катаклизм.
Неведомый мир.
Ксипехузы.
Ж.Рони.
Озеро Белых Лилий (Нимфея).
Повесть "Озеро белых лилий" ("Nymphee", 1893) на русский язык не
переводилась. В 1975 году газета "Юманите" опубликовала комикс по ней в серии
по произведениям Рони-старшего. Повесть была одобрительно оценена И. А.
Ефремовым в его обзоре "морской" фантастики.
Часть I
БОЛЬШИЕ БОЛОТА
Места, по которым мы путешествовали, поражали необычайным изобилием
всего живого. Человека здесь и не встретишь. Безмолвие царит над огромными
пространствами болот. На земле и под водой жизнь беспрепятственно множится. В
воздухе стаями носятся пернатые, реки кишат подводными обитателями.
Ничто здесь не стесняет душу. Долгие месяцы я жил привольной жизнью
среди этих просторов. То, что я видел, превосходило всякое воображение:
полчища волков и медведей, несметные табуны лошадей, косяки журавлей и диких
голубей. Я беспредельно радовался дуновению ветра, блеску воды, шелесту трав и
камыша.
И вдруг на нашем пути встали болота. По левую руку тянулась
странная местность, пересеченная небольшими островками, на которых застыли в
задумчивости цапли, а сквозь заросли тростника пробирались курочки-пастушки'.
Мы перешли вброд мелкие протоки, на поваленной молнией ольхе, как на плоту,
переплыли глубокое болото. Тогда нашим взорам открылась равнина с ее могучей
неведомой жизнью, лихорадочной суетой пресмыкающихся: у берега ползали
гигантские жабы, в грязи и пожухлой траве скользили змеи, неутомимые насекомые
копошились во влажной земле, устраивая свои гнезда. Извержения удушливых
смертоносных газов, вырывавшихся из толщи зловонного ила, полыхание болотных
огней по ночам, а особенно непроницаемое небо, низко нависшее над редкими
островками суши, затерянной среди мрачных вод, в зеленой пене водорослей — все
это величие вселяло в нас чувство благоговейного страха.
Мы шли вперед, не решаясь повернуть обратно, тщетно пытаясь найти
дорогу в болотах.
1 Пастушка — порода птиц (Прим. переводчика).
Август был на исходе, вот уже три недели мы брели наугад. На речных
порогах у нас унесло палатки, люди приуныли, но командир не сдавался.
Исследователь, наделенный пытливым умом, неиссякаемой энергией, непримиримый
до жестокости, не ведающий сомнений или слабостей, — он был из породы людей,
которые великолепно умеют бороться, подчинять себе всех и вся, геройски погибнуть,
если потребуется, но чья личная жизнь течет размеренно, монотонно,
словно ее и нет совсем. Он подавлял нас своей волей.
Теперь и нашему проводнику-азиату местность была совершенно
незнакома, и на все наши расспросы он отвечал с печальной невозмутимостью
сыновей Востока:
— Не знай, земля злых людей... ничего здесь не знай!
Люди шли вперед, но уже ощущалось нарастающее недовольство. Я же
беспокоился только за очаровательную Сабину Деврез, дочь капитана. Совершенно
непонятно, как она добилась того, чтобы ее взяли в экспедицию. Капитан, вне
всякого сомнения, считал, что экспедиция займет немного времени и будет
неопасной, и девушке удалось его уговорить. К тому же люди, привыкшие к
путешествиям, проникаются непостижимым оптимизмом, редкой верой в свою звезду.
С каждым днем Сабина Деврез становилась мне все дороже: ее
присутствие не только скрашивало наш трудный путь, но и доставляло мне
неизъяснимую радость. Тонкие черты лица и нежный рот создавали обманчивое
впечатление хрупкости, — на самом деле она оказалась очень сильной — никогда
не болела, почти не уставала. Она придавала очарование всему путешествию —
цветок шиповника среди диких зарослей.
Однажды утром нам показалось, что мы, наконец, достигли твердой
земли. И пока мы шли по относительно сухому участку, капитан торжествовал:
— Так я и думал... Мы найдем выход на востоке... Там степи.
Но я не разделял его оптимизма! Всматриваясь вдаль, я
предчувствовал, что нас ждут большие опасности. Вскоре . снова началась топь,
коварная и несущая гибель. В довершение всего полил нескончаемый дождь. Перед
нами простиралась каменистая равнина, местами покрытая похожим на губку мхом и
липким лишайником. Болота становились все шире, огибая их, мы теряли целые
дни. А вокруг, пугая лошадей, сновали разные болотные твари. Рваные плащи
почти не защищали от дождя, мы промокли до нитки. Привал, устроенный
тридцатого августа на маленьком твердом холмике, под открытым небом, без пищи,
был одним из самых тягостных за все время нашего путешествия.

Наш суровый и непреклонный начальник, похожий на одного из тех
ассирийских воинов, ведущих пленных, какими они изображены на Хорсабадских
барельефах', хранил молчание. Зловещие сумерки гасли в потоках воды. Сырость,
от которой негде укрыться, куда ни глянь, однообразный серый пейзаж, скудная,
чахлая растительность под ногами — все это удручало нас. Только Сабина Деврез
еще находила в себе силы улыбаться. Когда я слышал ее серебристый голосок в
этой дождливой мгле, мне становилось легче, и я забывал об усталости и
тревогах. Вообразите, как мы укладывались спать на эту топкую землю, в
кромешной тьме; было новолуние и луна скрылась за густым слоем облаков,
протянувшихся с востока на запад.
1 Хорсабадские барельефы украшают монументальный дворец VIII в. до н.
э. в Хорсабаде (в древности город Дур-Шаррукин, принадлежавший царю Саргону II
Ассирийскому). Дворец был раскопан в 1834 г. (Прим. переводчика).
Мне все же удалось заснуть, хотя во сне меня мучили ужасные
кошмары. Примерно за час до рассвета наши лошади вдруг заволновались,
захрапели от страха. Они наверняка убежали бы, если бы не крепкие ремни,
которыми их стреножили. Проводник тронул меня за плечо:
— Она пожирать людей!!!
Нетрудно представить, в какой ужас повергли меня эти слова,
произнесенные во мраке ночи под непрекращающимся ливнем. Рывком вскочив на
ноги, я взвел курки карабина, вытащив его из промасленного кожаного чехла. Потом
попытался всмотреться в темноту — это было все равно, что пытаться
разглядеть что-либо сквозь стену.
— Откуда ты знаешь? — спросил я.
На равнине послышалось глухое рычание, рассеявшее всякие сомнения.
То был Он, самый крупный в мире хищник, огромный азиатский тигр, способный
переплывать холодные реки, разорять селения по берегам Амура, преемник, если
не потомок пресловутого владыки четвертичного периода.
С этим зверем нам уже приходилось встречаться, но тогда нас было
человек десять хорошо вооруженных стрелков вокруг яркого лагерного костра.
Тогда мы его не боялись, но в эту темную ночь мы не могли следить за
передвижениями чудовища. Нам оставалось только ждать. А он, в отличие от
людей, прекрасно видел в темноте.
— В каре! — скомандовал капитан.
Мы построились. Тем временем наши лошади заволновались еще больше.
Можно было бы укрыться за ними, но они беспорядочно метались, и за таким
заслоном было еще опасней.
— Она идти. Моя слышать, — сказал проводник. Никто не сомневался,
что у азиата необычайно тонкий слух. О, проклятый ливень! Сплошная черная
стена! И эта ужасная неопределенность! Вскоре я тоже услышал шаги гигантского
хищника. Достаточно только представить, как он крадется, замирает... готовится
к прыжку... Да такое могло испугать любого храбреца!
Шаги смолкли. Наверное, зверь не решил, на кого ему напасть. В этой
глуши, где ему не доводилось встречать ни людей, ни лошадей, те и другие,
должно быть, удивили его. Наконец, в темноте вновь послышался шорох, и мы
определили, что тигр находится слева, ближе к нам, чем к лошадям.
— Стреляйте наугад, — сказал мне Деврез. Бесспорно, я был лучшим
стрелком в экспедиции и мог
попасть в цель со ста шагов. Я выстрелил. Раздался рев, мы услышали
три тяжелых прыжка. Теперь тигр был совсем рядом. Он громко, прерывисто дышал.
— Алкуэн, Лашаль, огонь! — скомандовал капитан.
При вспышках выстрелов мы разглядели силуэт громадного тигра,
сжавшегося для решающего прыжка. И прежде, чем Деврез успел отдать новый
приказ, зверь прыгнул прямо на нас. В непроглядном мраке раздался чей-то крик.
Затем наступило мгновение беспредельного ужаса. Никто не решался стрелять!
Новый крик! Лязганье зубов. Наконец, кто-то выстрелил!
При вспышке мы увидели, что двое уже лежат на земле, а тигр
готовится прыгнуть на третьего. Но теперь-то мы видели, где находится хищник,
и взяли его на прицел.
Прогремело четыре выстрела. Зверь издал ужасающий рев, затем
наступила тишина.
— Она ранить, — прошептал наш проводник.
Едва он вымолвил это, как в ответ раздалось рычание. Я
почувствовал, как что-то огромное налетело на меня, сбило с ног, схватило так,
что я не мог ни вздохнуть, ни пошевелиться, потащило по земле, подбросило,
поймало на лету, как кошка птицу, и помчалось дальше.
"Я погиб", — подумалось на мгновение.
Покорившись судьбе, я приготовился .к смерти. Я не чувствовал боли
и был в ясном сознании, машинально продолжая держать в руках карабин... Прошло
какое-то время. Неожиданно зверь остановился, и я оказался на земле. Тяжелое
зловонное дыхание коснулось моего лица... И вдруг вся моя покорность сменилась
страхом, невероятным желанием жить... Зверь вонзил когти. Сейчас он разорвет
меня на куски.

— Прощайте! — слабо прокричал я.
Сам не знаю как, выстрелил... Вспышка, грохот! Зверь взвыл и
отскочил назад. Я лежал на земле в ожидании смерти. В трех шагах от себя я
слышал этот жуткий рев, в моей душе пробудилась слабая надежда. Суждено мне
умереть или остаться в живых? Почему он меня не трогает? Почему хищник только
рычит, не пытаясь мстить? Вот он зашевелился, приподнялся. Моя смерть пришла.
Но нет... Он снова упал и уже больше не хрипит... Тишина!... Мертвая
тишина!... Сколько времени это продолжалось? Кажется, целую вечность. Я сам не
заметил, как очутился на ногах. Послышались шаги и голос проводника:
— Она очень умирать!
В кромешной тьме он дотронулся до меня, и в ответ я крепко сжал его
руку. Тревога не утихала: действительно ли зверь мертв... А вдруг он
поднимется и прыгнет!
Но зверь не двигался и даже не дышал. Слышался только монотонный
шум дождя и осторожные шаги моих спутников. Раздался голос капитана:
— Робер, вы живы?
— Жив.
После нескольких неудачных попыток мне, наконец, удалось зажечь у
себя под плащом спичку. При слабом свете моим глазам предстало захватывающее
зрелище: огромный зверь лежал на земле, все еще прекрасный в своей угрожающей
позе, с разинутой пастью, обнажив громадные клыки, с когтями острыми, как
кинжалы. В самом деле, он больше не шевелился, не дышал! Как все это произошло?
Неужели я вновь среди людей, неужели я спасся от ужасной смерти? Ведь
еще недавно мне казалось, что пробил мой последний час, и меня .коснулось
ледяное дыхание смерти:
Проводник повторял:
— Она мертвый совсем!
Кое-как мы добрались до того места, где находился капитан. Нежный
дрожащий голосок заставил забиться мое сердце:
— Вы не ранены?
— Нет, мадемуазель, во всяком случае, ничего серьезного. Должно
быть, тигр схватил меня за кожаный пояс. А что с другими?
— Он, кажется, здорово полоснул меня когтями по груди, — сказал
Алкуэн, — но потом тут же бросил.
Другой голос звучал тише и жалобнее:
— У меня распорота нога, ну и страшный был удар...
Мы больше не думали ни об усталости, ни о ливне: избавление от
смертельной опасности наполняло нас почти радостным возбуждением. На востоке
небо чуть просветлело. Но еще долго свет был таким слабым, что мы с трудом
различали друг друга. Наконец, стало светлее. Наступил день, еще один
тоскливый день в этом печальном крае. Набухшие от дождя болота выступили из
берегов. Стоило нам увидеть эту картину, как возбуждение стихло, сменилось
глубокой тоской. Я не сводил глаз с несравненной Сабины, которая, как
путеводная звезда древних мореплавателей, озарила мою жизнь. Наши раны были не
настолько серьезны, чтобы задерживаться здесь дольше.
Прошел еще один день в этом проклятом месте, под непрерывным
изматывающим дождем. Люди все чаще и чаще выказывали свое недовольство. Они
держались в стороне, о чем-то шептались. Когда я подходил, смотрели на меня с
недоверием. Нетрудно было догадаться — зрел заговор. И хотя сам я готов был
следовать за капитаном хоть на край света, тем не менее я понимал, что у
остальных были достаточные причины для недовольства, и сочувствовал им.
Около четырех часов дня Деврез решил, наконец, устроить привал: мы
очень устали и должны были позаботиться о раненых, к тому же совершенно
неожиданно мы набрели на великолепное укрытие.
Посреди равнины возвышалась скала высотой около тридцати метров,
сложенная из гнейса. По каменному желобу, который казался делом рук человека,
как по тропинке, мы поднялись наверх. На вершине скалы была площадка, откуда
вел ход в пещеру. Наклонный пол пещеры был совсем сухим. Эта скальная полость
оказалась довольно светлым просторным помещением.
После двух суток под проливным дождем прибежище показалось нам
ниспосланным свыше. Все выказали желание остановиться тут на ночь, и командир
согласился с этим разумным решением. Лошади легко взобрались на холм, и мы все
устроились почти что с комфортом, так как, кроме самой пещеры, тут оказались
еще боковые ходы, где члены экспедиции даже смогли привести себя в порядок.
Поскольку на площадке имелась впадина, в которой образовался маленький пруд,
чистой воды у нас оказалось предостаточно.
Не прошло и часа, как, перевязав раны и развесив сушиться одежду,
мы сели пообедать — доели кусочки холодной вареной оленины — все, что у нас
оставалось от последней охоты. Как было бы хорошо выпить горячего чая! Но,
увы, мы сидели без огня.
— Надо бы принести хоть немного веток, — сказал Алкуэн.
— Не успеют высохнуть, — холодно возразил капитан.
— Это еще как сказать!
Меня поразило, каким тоном говорил Алкуэн. В тот момент я стоял
рядом с Сабиной у входа в пещеру. Мы разглядывали местность сквозь пелену
дождя. Но для меня это не умаляло очарования минуты. Какой властью над нами
обладает красота! В своем сером пальто, с мокрыми, небрежно заколотыми в узел
волосами, бледная, так что кожа даже казалась прозрачной, Сабина оставалась
для меня символом юности, воплощением сокровенного смысла жизни. Рядом с ней я
испытывал таинственное волнение, и все печали и тревоги исчезали при виде этих
уст, этой загадочной улыбки...

Услышав дерзкий тон Алкуэна, я обернулся. Деврез, пораженный не
меньше моего, резко переспросил:
— Что вы сказали?
Слегка смущенный, Алкуэн повторил с вежливой непреклонностью в
голосе:
— А то, что мы очень устали, капитан... Нам необходимо несколько
дней отдохнуть, и рана Лефорта требует лечения.
Его товарищи закивали головами в знак согласия; капитану следовало
бы задуматься, прежде чем отдавать приказ, но он не выносил, когда ему
противоречат:
— Завтра утром мы отправляемся дальше!
— Нет, мы не сможем!
И Алкуэн осмелился добавить:
— Мы хотим задержаться дней на пять... Здесь хоть сухо... Мы
отдохнем и наберемся сил.
Тень сомнения мелькнула на бесстрастном лице Девреза. Но с этим
человеком трудно было найти общий язык: он требовал полного повиновения, был
суеверен и доверял только своей интуиции. Убедив самого себя, что в юго-западном
направлении должен быть проход, он хотел, не теряя ни дня, поскорее
туда добраться.
— Завтра утром отправимся дальше!
— А что, если мы все-таки не можем? — тихо спросил Алкуэн.
Лицо Девреза посуровело.
— Вы отказываетесь мне повиноваться?
— Нет, капитан, мы не отказываемся, но у нас больше нет сил! Ведь
экспедиция была рассчитана только на три месяца.
Деврез, хотя все в нем и кипело от ярости, не мог не признать
правоту своего подчиненного, иначе он не стал бы медлить с ответом. Я
надеялся, что здравый смысл возьмет верх, и капитан согласится на отсрочку. Но
нет, он не был способен уступить.
— Ну, что же, — произнес путешественник, — значит, я пойду
один.
Затем он повернулся ко мне:
— Вы подождете меня здесь десять дней?
— Зачем? — вскричал я. — Если они решили остаться, то не мне их
судить. Клянусь, что я буду следовать за вами, пока мы не вернемся обратно в
Европу!
Люди остались безучастны к моим словам. Сжатые губы Девреза
выдавали несвойственное ему волнение:
— Спасибо, Робер! — воскликнул он и с презрением обратился к
остальным:
— Я не заявлю о вашем поступке, принимая во внимание то, что вы
устали и слишком долго находитесь в пути. Но я приказываю ждать нас на этом
месте ровно две недели, если не случится ничего непредвиденного. В противном
случае ваше неповиновение будет считаться настоящим предательством.
— Будем ждать вас до вечера четырнадцатого дня,— покорно ответил
Алкуэн, — и поверьте, нам жаль...
Деврез перебил его, высокомерно махнув рукой. Мы долго сидели в
тягостном молчании.
ПРИЗНАНИЕ
Я проснулся на рассвете. Все еще крепко спали. Я нервничал,
тревожась за хрупкую Сабину, которую ждали новые испытания, и упрекал себя за
свое решение: прими я сторону остальных, быть может, капитан не стал бы так
упорствовать. Эта мысль не давала мне покоя. Однако, зная его характер, скорее
можно было предположить обратное. А вдруг он ушел бы один, забрав с собой
Сабину? Но разлука с ней была бы для меня страшнее смерти!
Так я размышлял, стоя у входа в пещеру. За стеной нескончаемого
дождя поднимался новый унылый день. Вокруг — сплошная вода: и на земле, и на
небе.
Внезапно за спиной я услышал шорох, легкие осторожные шаги. Я
повернулся — то была она, Сабина. Закутанная в накидку, она приближалась с
таинственным видом. С ее приходом всякие сомнения и грусть рассеялись. Даже
дождик казался приятным, он словно скрывал нас ото всех. Застыв на месте, как
загипнотизированный, я едва смог что-то вежливо пробормотать.
— Я хочу с вами поговорить, — сказала Сабина.
Эти простые слова в ее устах прозвучали загадочно и волнующе.
— Я очень тронута вашей преданностью, — продолжала она.— Мой отец
будет вечно признателен вам, но он не умеет это выразить. Вы не
возражаете, если вместо него это сделаю я?
Я глядел на выбившиеся пряди волос на ее прелестной шее, на
скромную серую накидку, более прекрасную, чем одеяние феи. Прекрасен был и
вход в пещеру, и нежный дождик, вторивший словам любимой... Меня переполняло
чувство восторга, все во мне трепетало... Но в сердце за-, кралась тревога. Уж
слишком прекрасной была эта минута — как вспышка молнии, возвещающая грозу.

Моя любовь словно прорвалась наружу. Конечно, все было к этому готово, уже
давно в моей душе расцвело глубокое и нежное чувство. Но как часто даже
сильная любовь угасает, если ее долго таят, и может совсем погаснуть, если о
ней так и не решатся заговорить. Иногда какое-то слово или поступок — вроде
этой милой выходки Сабины — вынуждают нас сделать выбор; и не знаешь, к чему
он приведет: к счастью или к поражению, вознаградит или обречет на безответную
любовь. Сегодня утром я знал, что буду с ней говорить, я знал, что испытаю
судьбу. Какими муками мне придется заплатить за эту минуту? Не буду ли я
проклинать Сабину за то, что она пришла? Я пробормотал:
— Если сказанные мной тогда слова пришлись вам по душе, одно это
для меня — высшая награда.
Сабина не сводила с меня своих ясных глаз, я же стоял, словно
околдованный.
— Высшая награда? — переспросила она.
И тут она покраснела. Я задыхался и долго не мог ничего ей
ответить. Юная дева, как я осмелюсь сказать тебе об этом! Если я произнесу эти
слова, а они упадут в пустоту? А если я получу отказ? Неужели наши руки, наши
губы никогда не встретятся?.. Все во мне сжалось от тягостного сомнения.
Наконец, я смог вымолвить:
— Да, высшая... Ваша признательность будет мне лучшей наградой за
все превратности пути, за мою верность вам.
Сабина отвела от меня взгляд, боязливо поджала губы. Эта девушка
была самой судьбой, весь вопрос жизни и смерти теперь таился для меня под ее
опущенными густыми ресницами. Я сказал прерывающимся от волнения голосом:
— Вы сомневаетесь в моей преданности?
— Возможно, мне и следовало бы быть менее доверчивой, — ответила
она с легкой иронией, но такой ласковой, доброжелательной!
Я все еще сомневался, меня мучил страх потерять ее: что мне выпадет
— да или нет? Я рискнул и выпалил:
— А если я всегда буду рядом с вами?
— Всегда?
— Да, всю жизнь?
Ее лицо стало серьезным: я почувствовал, что силы покидают меня. Но
незачем было прибегать к уловкам, жребий был брошен! Я продолжал:
— Вы не возражаете, если я поговорю с вашим отцом, согласен ли он
назвать меня своим сыном?
По лицу Сабины промелькнула тень замешательства. Потом она сказала
с милой решимостью:
— Да, поговорите с ним.
— Сабина, — вскричал я, испытывая радость и боль
одновременно, — значит, я могу верить в то, что вы меня любите?
— А что же вам еще остается делать? — сказала она, и снова в ее
голосе прозвучала ласковая и доброжелательная ирония.
В то раннее дождливое утро в болотном раю передо мною возник
образ счастья. Я осторожно взял ее прелестную руку и поднес к губам. Я
чувствовал себя властелином мира.
ВОДЯНОЙ ЧЕЛОВЕК
Вот уже два дня, как капитан, Сабина и я шли дальше одни. Мы
продвигались по равнине, которая становилась все мрачнее, хотя в ней была и
своя величавая красота. Не знаю, может быть и существовал где-нибудь проход,
но с каждым часом идти становилось все труднее. К счастью, мы взяли только
маленькую лошадь Сабины: в этих условиях наши лошади стали бы скорее обузой.
К концу второго дня снова зарядил дождь. Со всех сторон нас
окружала вода. Мы медленно пробирались вперед по узкому гребню.
— Скоро стемнеет, — сказал капитан, — пройдем еще немного.
Действительно, приближалась ночь. Солнце гасло в горниле заката. Мы
направились туда, где, как нам показалось, возвышался небольшой холмик. Не
могу понять, что вдруг стряслось с лошадью Сабины, — она неожиданно понесла и
молнией проскочила левее холма. Сабина испуганно закричала: ее лошадь
провалилась в трясину. Не раздумывая ни минуты, я бросился к девушке на
помощь, и тоже увяз в трясине. Несколько минут мы пытались выбраться.
— Лучше не двигаться, а то нас засосет еще больше, — заметила
Сабина.
Именно так оно и было. Запутавшись среди растений, мы не могли ни
двинуться вперед или назад, ни выбраться, из трясины. То была одна из ловушек,
в которые равнодушная природа словно заманивает человека с медленной . и
неумолимой жестокостью.
Однако, хладнокровие не изменило капитану. Он пробирался к нам
окольным путем, по узкой косе, которая проходила чуть в стороне от нас.
Размотав несколько метров веревки, которую Деврез всегда носил при себе, он
хотел ее бросить нам. Вся надежда была только на него, и мы с волнением
следили за его действиями. Внезапно он поскользнулся, оступился и подался
назад. Наверное, почва там, где он находился, состояла из каких-то затвердевших
растительных остатков, и она осела у него под ногами. Капитан попытался
сохранить равновесие, протянул руку, пытаясь за что-то уцепиться, но, увы, не
встретил опоры. Его положение стало не лучше нашего.

И вот наступила ночь. Теперь можно было различить смутные очертания
предметов. В сумерках бескрайнего одиночества выли и скулили звери. Повсюду
вспыхивали болотные огоньки... А мы были пленниками трясины! С каждым
движением нас засасывало еще больше, каждая минута казалась вечностью в
объятиях всепоглощающего болота. Огромная луна, подернутая дымкой, выплыла изза
густого слоя облаков и опустилась на далекую гряду тополей. Лошадь Сабины
увязла уже по брюхо; во взгляде девушки появилось отчаяние:
— Робер, мы погибли!
Я пытался нащупать около себя хоть что-нибудь, за что
можно было бы ухватиться, но все напрасно, всякая попытка только
приближала наш конец.
— Ну, что же, — воскликнул капитан, — если никто не придет к нам
на помощь, а помощи, судя по всему, ждать неоткуда, значит, мы и впрямь
погибли, дети мои!
В его твердом голосе я уловил нотки нежности, и от этого мне стало
еще хуже. Глаза Сабины расширились от ужаса. Она поочередно смотрела то на
меня, то на отца, и -все втроем мы понимали, что проиграли сражение и должны
смириться с ужасной стихией, цепко державшей нас в своих объятиях и отнимавшей
последние силы.
— Боже мой! — чуть слышно прошептала Сабина. Луна, выйдя из-за
облаков, засияла еще ярче. В южной
части неба зажглись звезды, одинокие, как островки в Океане. Ветер
разносил над болотами тяжелый дурманящий запах.
Трясина уже доходила мне до плеч, еще полчаса — и я исчезну. Сабина
протянула мне руку:
— Робер, милый, умрем вместе!.
Милое создание, благослови тебя Бог в твой смертный час!
Внезапно где-то вдали над болотом зазвучала неясная мелодия. Не'
знаю, что это была за музыка, какой страны, какой эпохи — интервалы между
звуками были почти не- различимы для нашего грубого слуха, но вместе с тем
они ощущались. Я огляделся. Луна лежала в светлой воде, роняя тусклые блики. Я
увидел, что на косе, похожей на удлиненный островок, стоит человек. В
руках он держал небольшой предмет, форму которого разглядеть не удавалось. Мы
стали свидетелями необыкновенной сцены.
На островок карабкались гигантские саламандры, тритоны, водяные
змеи, протеи ' и собирались вокруг человека. Над его головой вились летучие
мыши, у ног неуклюже передвигались гагары. Появились еще и другие неизвестные
нам существа, затем водяные крысы, кулики, совы. Человек продолжал наигрывать
свою странную мелодию, и от этой сцены вдруг повеяло удивительным теплом, ощущением
пантеистического братства, которое я явственно почувствовал, несмотря
на весь ужас нашего положения.
1 Протеи — отряд хвостатых земноводных. Обитают в подземных
пресных водоемах. (Прим. переводчика).
Мы отчаянно закричали. Человек повернулся к нам лицом и перестал
играть. Когда он увидел, в каком положении мы находимся, он прыгнул в воду и
скрылся -в водорослях. Мы оцепенели, тревога и надежда сплелись воедино.
Внезапно этот человек вынырнул совсем близко от нас и, не говоря ни слова,
бросился к нам на помощь. Мы не понимали, что он делает, но неожиданно нас
с Сабиной подхватили и вытащили из трясины. Через несколько секунд мы уже
шли по менее топкому месту и, наконец, очутились на твердой земле. Очень скоро
к нам присоединился и Деврез, а незнакомец принялся спокойно рассматривать
нас. У него на голове росли редкие, но длинные, волнистые волосы, похожие на
водоросли, а лицо и тело были полностью лишены растительности. Несмотря на то,
что он погружался в болото, кожа его оставалась чистой, гладкой и даже слегка
маслянистой. Из одежды на нем была лишь коротенькая набедренная повязка
из растительных волокон.
Деврез принялся благодарить его на разных языках. Человек молча
слушал и кивал головой. Ясно, что он ничего не понимал. В порыве благодарности
за чудесное спасение мы с жаром стали пожимать ему руки. Он улыбнулся и робко
заговорил. Его речь не походила на человеческую, скорее это было похоже на
гортанные звуки, какие издают земноводные.
Заметив, что мы продрогли, он сделал знак следовать за ним. Мы
прошли по узкой дорожке, сотворенной природой, но плотной и твердой, как
мостовая. Постепенно дорожка становилась шире и пошла в гору. Вскоре мы очутились
на площадке, возвышавшейся среди воды. Человек жестом велел нам
остановиться и вновь исчез.
— Неужели он нас бросил? — с тревогой спросила Сабина.
— Неважно, ведь мы спасены.
— Да, и таким необычным образом...
Луна стояла высоко, ослепительная, почти белая. Кругом, насколько
хватало глаз, простирались болота, страна печальных вод. Какие-то видения
закружились передо мной — что-то вроде галлюцинации, как вдруг показался
силуэт незнакомца, — он возвращался, ведя за собой лошадь Сабины.

— Бедняжка Гео! — воскликнула девушка, растроганная до слез.
Кроме этого, человек принес топливо и еду. Он протянул нам яйца,
несколько пригоршней съедобных орехов. Сложив в кучу дрова и сухие стебли
травы, он разжег костер.
Покончив с этим, незнакомец улыбнулся нам и, прыгнув вниз с
площадки, вновь скрылся под водой. Мы стали смотреть, куда он нырнул, но там
было так глубоко, что мы ничего не увидели. Не зная, что и подумать, мы в
оцепенении смотрели друг на друга.
— Что бы это значило? — спросил я. Деврез задумчиво ответил:
— Без сомнения, это самое невероятное, что мне довелось увидеть за
пятнадцать лет путешествий. Но чему быть, тому не миновать, давайте-ка
лучше ужинать!
Мы с аппетитом поели и высушили одежду у костра. Вечер был теплый,
приятный. Мы уснули.
Среди ночи я проснулся: вдалеке, над молчаливыми болотами вновь
звучала странная музыка нашего спасителя. Но самого музыканта видно не было. И
тогда мне показалось, что я вступаю в новую жизнь, в действительность, более
сказочную, чем самые фантастические легенды.
Мы проснулись на рассвете, хорошо выспавшись.
— Капитан! — воскликнул я, указывая на нашу одежду, вычищенную и
совершенно сухую.
— Это наш Водяной Человек, — сказала Сабина, — я начинаю думать,
что он — добрый фавн.
Мы позавтракали оставшимися орехами и яйцами. Солнце медленно
всходило, окруженное легкими облачками. Нас завораживала темная таинственность
болот. Пролетели цапли. За ними — стайка уток-мандаринок. Мы чувствовали себя
прекрасно и лишь немного беспокоились. Внезапно Сабина воскликнула:
— Глядите!
Что-то плыло по направлению к нашей площадке: вскоре мы увидели,
что это плот. Казалось, он двигался среди водорослей сам по себе. И то, что он
двигался как живой, смущало нас. Но вот над зеленой водой показались голова и
плечи. Мы узнали нашего странного спасителя. На приветственные жесты Водяной
Человек отвечал с неподдельной сердечностью. Его внешность удивила нас еще
больше, чем тогда, при лунном свете. Кожа Водяного была светло-зеленого цвета,
как первая весенняя травка, губы —сиреневые, глаза — странные, круглой формы,
почти без белка, с радужной оболочкой темно-красного цвета, с огромными
вогнутыми зрачками.
Кроме того, он отличался особой грациозностью, удивительной
юношеской свежестью. Я долго его разглядывал, особенно странные глаза — ничего
подобного я не встречал ни у одного человека. Знаком он велел нам сесть на
плот и привязал к нему Гео. Мы повиновались, испытывая легкое недоверие,
которое еще больше усилилось, когда мы увидели, что незнакомец вновь скрылся
под водой, а плот поплыл будто сам по себе, то есть, так же, как он приплыл
сюда.
Сквозь толщу воды, между густыми водорослями был виден наш
проводник, и за двадцать минут пути он ни разу не вынырнул на поверхность. Мы
двигались с хорошей скоростью. Площадка, где мы провели ночь, осталась далеко
позади. Пейзаж начал меняться. Вода становилась чище, мы проплывали мимо
очаровательных островков.
Водяной Человек показался из воды. Он указал рукой на юг и снова
исчез. Повеяло свежестью. Болото сделалось уже, мы проплыли по неглубокой
протоке и очутились совсем в других водах. То было озеро, прекрасное и прозрачное.
Во всем окружающем чувствовалось что-то неземное.
ОЗЕРО БЕЛЫХ ЛИЛИЙ
На много миль тянулось озеро, усеянное островами, чарующее своей
красотой — повсюду в заводях, окаймленных травами, цветами, кустарником и
высокими деревьями, росли крупные белые лилии. Мы направились к одному из
островов. Наша недоверчивость рассеялась вместе с тяжелыми, дурманящими
болотными испарениями. Мы полной грудью вдыхали свежий воздух, наслаждаясь
красотой озера, в душе проснулась надежда.
Плот остановился у мыса. Водяной Человек вылез из воды и сделал
знак следовать за ним. И вдруг нам открылось необыкновенное зрелище. На берегу
собралось около тридцати человек: молодежь и старики, мужчины и женщины,
девушки и дети. Все — с гладкой зеленоватой кожей, с глазами, блестящими, как
карбункулы, и большими плоскими зрачками. Их волосы напоминали волнистые водоросли,
а губы были сиреневыми.
При нашем появлении сбежались дети, подростки, подошел высокий
старик. С радостным оживлением они столпились вокруг нас, издавая восклицания,
похожие на гортанные звуки земноводных.
Так мы стояли, окруженные плотным кольцом, а из воды появились
другие Люди Вод и тоже вышли на берег. Скоро вокруг нас собралась целая толпа
озерных жителей, которые, несомненно, были людьми, причем из всех земных рас
стояли ближе всего к белой. Их блестящая, чуть маслянистая кожа зеленого цвета
не выглядела отталкивающей. У молодых она была бледно-зеленой, словно свежая
весенняя поросль, у стариков — темно-зеленой, как мох или листья лотоса.

Стройные, длинноногие девушки с тонкими чертами лица были по-настоящему
очаровательны.
Трудно передать словами наш восторг. То, что мы испытали тогда,
может привидеться разве что в мечтах. Перед нами словно приоткрылась завеса,
отделяющая нас от времен юности человечества, от прекрасного времени появления
жизни на Земле. Что касается капитана и меня, то к нашему восторгу
примешивалась еще и гордость исследователей: какое открытие может сравниться с
нашим? Разве не воплотилась в жизнь одна из самых волнующих легенд всех
народов, разве перед нами не предстали наяву люди, словно вышедшие из древних
преданий, но только в их внешности не было ничего сказочного и уродливого,
присущего полулюдям-полузверям или полурыбам из сказок и мифов. И лишний раз
мы смогли убедиться, что каждая легенда таит в себе долю истины. Ведь
повествования о Сатирах и Фавнах, заметки Ктезиаса о калистрианах, рассказ
Ганнона2 о встрече во время его путешествия с волосатыми людьми, жившими по
берегам Гвинейского залива, подтверждаются реальным существованием горилл,
орангутангов, шимпанзе. Может быть то, что мы увидели — воплощение огромного
цикла легенд о Людях Вод? И открытие наше тем более замечательно, что перед
нами были настоящие люди, а не антропоиды.
Первое удивление сменилось сильным возбуждением, я дрожал, словно в
лихорадке, Деврез и Сабина испытывали то же самое.
Наш друг повел нас к зарослям ясеня. Там мы обнаружили хижину.
Вокруг бродили утки, лебеди, кулики — очевидно, прирученные. Нам принесли
зажаренного окуня и свежие яйца. После еды мы вернулись на берег. Было тепло.
Весь остаток дня мы наблюдали за передвижениями Людей Вод. Словно гигантские
земноводные, они ныряли, исчезали под водой. Потом внезапно появлялась голова,
и человек выпрыгивал на берег.
1 Ктезиас — греческий историк и врач V в. до н. э., автор трудов
об Индии и Персии, в которых наряду с достоверными фактами встречаются
многочисленные вымыслы (Прим. переводчика).
2 Ганнон — карфагенский мореплаватель VI в. до н. э., совершивший
путешествие вдоль западного берега Африки (Прим. переводчика) .
Меня восхищала их способность существовать в двух стихиях, и я
продолжал рассматривать их с огромным любопытством, пытаясь обнаружить какойто
особый орган, позволяющий им так долго находиться под водой. Но кроме
сильно развитой грудной клетки, не заметил ничего, что могло бы объяснить этот
феномен.
В тот день нас ни на минуту не оставляли одних. Мы постоянно были
окружены кольцом Людей Вод, которые пытались нам что-то сказать и выказывали
удивительную дружелюбность.
Несмотря на очарование и загадочность этих странных существ, мы
предполагали уже послезавтра отправиться в путь, рассчитывая, впрочем, как
можно быстрее вернуться обратно, после того как будут отданы необходимые распоряжения.
Из-за научной ценности нашего открытия капитан отказался от своего
прежнего намерения двигаться на юго-запад.
Судьба изменила наши планы. Посреди ночи меня разбудил Деврез:
— Сабина заболела!
Я рывком вскочил на ноги. При тусклом свете факела из ясеневого
дерева увидел, что она мечется в лихорадке. В волнении осмотрел и выслушал ее
и только тогда слегка успокоился.
— Что-то серьезное? — спросил отец.
— Несколько дней полного покоя, и она выздоровеет. — А сколько
дней?
— Дней десять.
— Это самое меньшее?
— Да.
На его лице промелькнуло выражение досады от собственного бессилия,
и он перевел на меня взгляд:
— Робер, я доверяю вам вашу невесту. Мне необходимо предупредить
наших людей, чтобы они оставались в лагере еще несколько месяцев... К концу
недели я вернусь.
Он взволнованно продолжал, шагая взад и вперед:
— Впрочем, если того срока, который я рассчитываю провести среди
этих необычных существ, окажется недостаточно, мы непременно организуем
новую экспедицию... У нас еще есть время. Если будет нужно, я выйду в отставку,
чтобы иметь возможность пробыть здесь несколько лет... Именно поэтому
мне нельзя бросить на произвол судьбы остальных членов экспедиции!
— Но лучше я сам отправлюсь их предупредить,— возразил я.
,
— Нет, вам нужно позаботиться о Сабине. А от меня что ей за
польза, не больше, чем от пня.
Он обнял меня за плечи:
— Ведь я прав, Робер?
— Хорошо, пусть будет по-вашему, — ответил я.
Хотя Сабина слегка бредила, она поняла, о чем идет речь, и
приподнялась на локте:
— Я достаточно здорова, отец, чтобы идти с тобой!

— Дочь моя, — с уверенностью сказал Деврез, — нужно слушаться
врача. Я вернусь через неделю, выполнив свои обязательства. Неужели ты
собираешься мне помешать?
Сабина промолчала, не пытаясь возражать отцу. Некоторое время мы
сидели молча. Вскоре у девушки снова начался жар, она впала в забытье. Я
смотрел на нее при тусклом свете факела, охваченный неясными предчувствиями.
Голос капитана вывел меня из задумчивости:
— Вы уверены, что это не опасно?
— В медицине ни в чем нельзя быть абсолютно уверенным.
— И все же, как вы полагаете?
— Насколько я могу судить, недели через две мадемуазель Сабина
будет на ногах.
— Тогда я отправлюсь сегодня же...
Я понял, что решение Девреза твердо и не пытался его переубедить.
Он ушел утром, как и обещал.
Болезнь оказалась гораздо менее серьезной, чем я предполагал. Через
три дня Сабина начала поправляться и даже на несколько часов в день вставала с
постели. Стояла чудесная погода. От острова и всего озера веяло какой-то
неизъяснимой красотой. Наши хозяева были доброжелательны, любезны и попрежнему
полны к нам симпатии.
Прошла неделя. Сабина почти совсем поправилась; но мы начинали не
на шутку беспокоиться: капитан все еще не вернулся. Как-то днем, сидя на
берегу озера, я утешал Сабину, пытаясь, насколько это возможно, рассеять ее
тревогу.
— Мне страшно, — повторяла она.
Я не знал, что ей и сказать, как вдруг возле нас выросла чья-то
тень. Обернувшись, я увидел Водяного Человека, который нас спас и с которым у
нас установились особенно дружеские отношения. Улыбаясь, он показывал нам
большую сизую ласточку, из тех, что водились в этих краях, совсем ручную.
Человек приблизился и протянул мне птицу.
Я сразу же заметил, что у нее под брюшком прикреплена короткая
трубочка из птичьего пера и отцепил ее. В ней находился свернутый тоненький
листочек папиросной бумаги.
— Что это значит? — удивилась Сабина.
— Письмо от вашего отца!
Вот что там было написано: "Добрался до лагеря. При падении
вывихнул ногу. Ничего серьезного. Однако вынужден задержаться. Не
беспокойтесь, а главное — ждите меня. Не покидайте остров".
Сабина расплакалась. Я же, признаться, недоумевал, как это капитан
позаботился написать нам это послание. Увидев улыбку на лице Водяного
Человека, я догадался, что эта идея исходила не от Девреза. Между тем девушка
продолжала отчаиваться.
— Сабина, — нежно прошептал я, — вывих ноги вовсе не опасен,
через несколько недель он об этой неприятности даже не вспомнит.
— Вы уверены?
— Абсолютно.
Водяной Человек исчез. Сабина больше не плакала. Вокруг царило
безмолвие. Я обнял девушку. Ее белокурая головка склонилась ко мне на плечо,
наши взгляды встретились. Ни в радостях, ни в невзгодах никогда еще я не был
так счастлив. Сабина была усталая, ослабевшая. Ей так хотелось мне верить.
Ясное небо, дрожащие тени придавали ее облику что-то божественное. О,
таинственная сила Любви, побеждающей Смерть!
ОБИТАТЕЛИ ОЗЕРА
Шли дни. Мы все больше привыкали к чудесному озеру, гуляли по
островам в сопровождении наших новых друзей. Юноши и девушки, резвясь, толкали
наш плот, плавали вокруг него в прозрачной воде. На берегах, поросших свежей
травой, мы отдыхали в тени трепетных ив и высоких тополей.
Но главным очарованием этой необыкновенной жизни были сами Люди
Вод, которых мы узнавали все лучше и уже могли обмениваться с ними несколькими
словами. Но не мы, а они учились нашему языку, так как наши уши оказались
неспособными различать произносимые ими звуки.
Их нравы были просты и незатейливы. Понятие семьи для них вообще не
существовало. Полагаю, что всего на озере жило около тысячи двухсот человек.
Мужчины и женщины воспитывали сообща всех без исключения детей. Мы ни разу не
видели, чтобы какой-нибудь ребенок остался без внимания.
Их жилища построены из бревен, покрыты мхом и ветками, в стенах
проделаны окна. В теплую погоду жилища пустовали и использовались только
зимой. Еду готовили под открытым небом, ели вареную рыбу, яйца, грибы и некоторые
дикорастущие овощи. Они не употребляли в пищу ни мясо домашней птицы,
ни других теплокровных животных. Мы сообразили, что они будут испытывать к нам
отвращение, если увидят, что мы едим мясо, и потому ели то же, что и они.
Чувствовали мы себя от этого прекрасно.
Их оружие представляло собой нечто вроде гарпуна, закрученного по
спирали, который при броске летел по прямой, а также, описывая ряд
последовательных кривых, мог возвращаться назад, подобно бумерангу австралийских
аборигенов. Люди Вод им пользовались для добычи крупной рыбы. Кстати,
рыбы в этом озере были самыми хитрыми из всех, что я когда-либо видел.

Наверное, присутствие человека под водой заставило их на протяжении многих
поколений выискивать более изощренные средства защиты. Наши хозяева очень
ловко, охотились лишь на щук и окуней, а многих рыб приручили: они их не
трогали, а ели только икру.
Люди Вод владели простыми ремеслами. Так, они знали гончарное дело,
немного столярничали и плотничали. Вместо металлов они использовали очень
твердую разновидность нефрита, из которого изготовляли наконечники гарпунов,
пилы, ножи и топоры.
В целом их простые потребности не способствовали развитию ремесел.
Их жизнь была исполнена скорее поэтического начала, нежели практического
смысла. Никогда прежде я не встречал людей, настолько лишенных чувства
собственности, как Люди Вод. Казалось, они брали от жизни только то, что могло
принести радость, счастье и отвергали то, что несет напрасные страдания.
Нельзя ска-знать, чтобы они были бездеятельными. Люди Вод любили физические
упражнения, подводные путешествия, плавали до изнеможения — подобно китам, они
никогда не стояли на месте. В отличие от диких племен, у которых дни непрерывной
охоты чередуются с днями полного отдыха, Люди Вод постоянно
находились в движении.
Но эта невероятная активность не приносила никакой реальной пользы.
То был всего лишь отдых. Они плавали и ныряли так, как другие отдыхают. Кроме
охоты, причем только на хищных рыб, они двигались ради того, чтобы двигаться.
Я не раз видел, как они показывали чудеса ловкости, выполняя такие
замысловатые движения и принимая такие сложные позы, словно для них не
существовало никаких трудностей; они вычерчивали такие линии, по сравнению с
которыми изящество ласточки или форели кажется просто неуклюжестью. Их
плавание отличалось такой виртуозностью и продуманностью движений, что
казалось танцем, настоящим балетом, который они исполняли с замечательным
искусством. Видя, как они плывут навстречу друг другу, разворачиваются,
описывают круги вокруг партнеров, группами по двадцать-тридцать человек
проносятся вихрем, я почувствовал в них несвойственную обычному человеку
способность мыслить динамически или мускульно.
Особенно очаровательны были они при лунном свете. Я присутствовал
на их водных празднествах, таких прекрасных, исполненных мечтой и негой, таких
разнообразных по движениям, что ничто в мире не могло с ними сравниться.
Во время этих праздников, особенно когда они были массовыми, я
наблюдал странный и восхитительный феномен. Из-за ритмических движений пловцов
от воды исходило все нарастающее мелодичное звучание. Вначале едва различимый
монотонный звук, словно доверительный шепот, чудесным образом ширился,
гармония звуков слышалась все отчетливее. Вода дрожала и пела торжественную
Песню Вод. От этого проникновенного, дивного, невыразимо нежного голоса у нас
на глазах наворачивались слезы.
Тогда я вспоминал легенду о всепобеждающем пении Сирен, которое,
как казалось древним мореплавателям, они слышали в море. Не их ли пение
слышали и мы лунными ночами, но только песня эта была доброй и дружественной!
И насколько явь превосходила миф, потому что пела сама Вода, само Озеро — то
был шум волн, который Люди Вод настолько подчинили своему ритму, насколько
подчиняется ему шум лесного ветра.
Мысль, сказанная движением, была у наших хозяев не только
поэтической и обобщенной. Часто она могла выражать и что-то особенное,
индивидуальное: то есть, я хочу сказать, что движения служили для передачи
конкретных понятий. Например, я мог наблюдать несколько раз настоящие диалоги
в движениях, общий смысл которых я в конце концов уловил. Мысли пловцов мне
проследить не удалось, но в целом было ясно, что я наблюдал именно разговор. Я
еще более утвердился в своем мнении, когда стал свидетелем занятий в воде с
детьми: те, кто обучал детей, выражали свое одобрение или неодобрение особыми
движениями; в конце концов я научился различать два из них: одно движение
означало, что нужно закончить урок, другое —что нужно перейти к следующему
заданию.
Разумеется, и чувство любви среди Людей Вод также передавалось
движениями. Они умели выказать свою нежность, гордость, мольбу, причем у
разных людей это выражалось по-своему, непредсказуемо, и в целом это было более
тонкое, изысканное и куда более возвышенное искусство, чем наши словесные
объяснения в любви.
Казалось, Люди Вод не имеют склонности к размышлениям, к
абстрактным идеям. Я не заметил, чтобы у них существовала какая-то религия или
вера в сверхъестественное, была только горячая любовь к природе. Я уже
рассказывал об их любви к птицам и млекопитающим, а также к прирученным рыбам.
Эта привязанность рождала между людьми и животными самое тесное общение. Меня
восхищало, как прекрасно они понимали друг друга. Я видел, как Люди Вод
отдавали приказания саламандрам, летучим мышам, птицам, карпам — приказания,
сама мысль о которых показалась бы нам фантастической. Например, отправиться в
указанное место на такой-то остров, в такой-то уголок озера. Лебеди, послушные
приказаниям, плавали за десятки миль. Летучие мыши на несколько дней
прекращали охоту, карпы на время покидали свои привычные места.

Сцена, которую мы наблюдали во время нашей первой встречи с Водяным
Человеком, с тех пор часто повторялась у нас на глазах. С помощью тростниковой
трубочки с вырезанными в ней желобками разной величины и маленького каменного
крючка музыкант извлекал звуки, размер которых мы едва могли различить. На эти
звуки собирались животные и застывали, словно очарованные: пресмыкающиеся,
птицы, рыбы внимали им, хищные звери на время прекращали охоту.
Сколько раз это зрелище очаровывало нас, сколько дивных часов мы
провели, наблюдая, как с помощью столь примитивного музыкального инструмента
эти музыканты возрождали древние легенды. Каким неизъяснимым блаженством веяло
от игр, от всего образа жизни племени амфибий!
Я говорил уже об исключительной свободе их нравов. Обычно браки
между ними длятся в течение лунного месяца. Время выбора совпадает с
новолунием. Тогда юноши и девушки находят себе пару до следующего новолуния.
Подобные нравы не вызывали никаких беспорядков, ибо сочетались с удивительной
честностью. Мы не заметили ни ссор, ни драк между нашими хозяевами-мужчинами.
Сделав выбор, каждый оставался ему верен до истечения лунного месяца, а затем
— выбирал заново, на следующий период. Не запрещалось продлить свой союз, но
такое встречалось редко. Чаще партнеры возвращались друг к другу несколько
месяцев спустя. Дети некоторое время жили с матерью, но об их благополучии
заботилась вся община.
Что же касается особого органа2, благодаря которому люди-амфибии
приспособились так долго оставаться под водой, то решительно я не мог найти ни
малейшего его следа. Водяной Человек в состоянии нырнуть и не появляться на
поверхности в течение более получаса. Если добавить, что скорость его
передвижения под водой — тридцать-сорок пять километров в час, то, очевидно,
он может соперничать даже с китами. В действительности он превосходит
последних благодаря своему зрению, которое замечательно приспособлено к тому,
чтобы видеть под водой. Об этом можно было догадаться уже при беглом осмотре
его глаз: огромные, лишенные выпуклости зрачки так же хорошо приспособлены
видеть под водой, как глаза сокола— видеть в воздухе. Невероятная ловкость
движений также свидетельствовала о превосходно развитом у них органе зрения:
они демонстрировали чудеса ловкости, выполняя совместные движения,
рассчитывали с точностью до дюйма свои прыжки, которые в противном случае
могли бы закончиться ужасным падением. Во время подводной охоты они могли
различать мелких рыб на расстоянии в несколько сотен метров.
На суше Водяной Человек видит окружающее неотчетливо, как все
дальнозоркие: плохо различает предметы вблизи, и наоборот, прекрасно видит
вдаль.
1 Видимо, автор имеет в виду миф об Орфее, чья игра на кифаре
укрощала диких зверей и завораживала все вокруг (Прим. переводчика) .
2 Поскольку я ни разу не мог исследовать труп Водяного Человека,
мои выводы весьма умозрительны (Прим. автора).
Его слух тоже заметно отличается от нашего. Я говорил о музыке
Людей Вод, прерываемой коммами', и об их странном произношении. Все это
происходит потому, что, как мне кажется, их слух, зрение, да и весь организм
приспособлены скорее к подводной, нежели наземной жизни. Известно, что под
водой звук проходит в четыре раза быстрее, и в этом, по-видимому, главная
причина отличия между высокоразвитым слухом амфибий в водной среде и обычным
"земным" слухом. Мне могут возразить, что подлинное отличие состоит уже в том,
что подводные существа, как правило, немы, и что слух стал развиваться лишь в
разреженном воздухе. Я не стану здесь обсуждать эту проблему. Что же касается
феномена Людей Вод, то на моей стороне научные опыты, которые выше любой
теории. Замечу лишь следующее: однажды возникнув, слух мог измениться под
влиянием среды, которая прежде препятствовала его возникновению. Таким
образом, если чересчур плотная среда и могла бы противодействовать зарождению
органа слуха, то это отнюдь не доказывает, что уже существующий орган не
сможет развиваться, если животное снова будет вынуждено жить в плотной
атмосфере. Да и сам факт, что слух зародился на земле в разреженной атмосфере,
совсем не опровергает то, что он мог зародиться по-иному: просто для этого
понадобилось бы еще несколько миллионов лет. И, наконец, самое главное —
современные научные гипотезы, в том числе объясняющие феномен происхождения
слуха, к сожалению, не более убедительны, чем прежние. Так, например, гипотеза
(кстати, весьма ценная), авторы которой считали широкое распространение
рептилий в палеозойскую эру следствием наличия большого количества
углекислоты; известно, что в настоящее время этот факт объясняется иначе —
повышением давления и избытком кислорода в воздухе.
1 Комма — в музыкальной акустике весьма малый (меньше '/" це-лого
тона), едва различимый слухом интервал (Прим.. переводчика)
НАПАДЕНИЕ
Однажды утром мы с Сабиной беззаботно плыли по озеру. Как и прежде,
в этой неторопливой прогулке нас сопровождал наш друг. Он то уплывал вперед,
то неожиданно прыжками возвращался обратно и какое-то время снова толкал наш
плот. Мы сделали привал на чудесном островке в тени густых ясеней. Белые лилии
нежились в темных листьях. Между тонкими стеблями водорослей поднимали свои
головки скромные лютики. Отливающий легкой белизной стрелолист тянулся
навстречу своему едва заметному отражению — так ранним утром отражаются в воде
облака. Целые стаи рыб внезапно всплывали на поверхность, неудержимые в своем
движении. Все живое прославляло наступление дня. В дрожании теней, в складках
ряби, в покачивании тростника чудился звон колоколов, отсчитывающих мгновения.

Теплая, нежная ласка ощущалась в невесомой обнаженности пыльцы, в цветке,
пробившемся из недр земли ради встречи с другим цветком. Водная стихия,
плодовитая прародительница жизни на земле, являла все новые чудеса своего
неиссякаемого могущества.
Взгляд Сабины был пронизан озерной свежестью, полон трепетного
сияния. Взволнованный, я не сводил с нее глаз. Влюбленным всегда кажется,
будто они в райских кущах!
Помню, как солнечный луч, пробившись сквозь листву, заиграл у нее в
волосах. Сабина стояла, опустив глаза. Возле нее упал сучок, блестящая букашка
ползла по воротнику ее платья. Казалось, все озеро, каждый лист, каждый
лепесток дышали счастьем. Я обнял Сабину, мы были во власти нежного, пугавшего
нас чувства.
— Навеки! — прошептал я.
Но тут же в смущении отстранился. Мы не решались оказать друг другу
ни слова. Сладостное искушение витало в воздухе. Чуть слышно шелестела листва,
щебетал неподалеку воробей, шуршали под ногами жуки — во всех этих звуках мне
чудилось что-то потустороннее... Какой-то шум вывел нас из оцепенения. Он
раздался слева, у острова, поросшего тополями: там появилось около тридцати
человек. Вскоре, выйдя из озера, к ним еще присоединились и другие.
— Люди Вод, — сказал я.
— Но посмотри, они не такие, как наши друзья! Действительно,
пришельцы выглядели гораздо темнее, их кожа была темно-синего цвета. Сабина в
испуге прижалась ко мне:
— Давай лучше вернемся!
— Я тоже так думаю.
Только я собрался отвязать плот, как вдруг вода вокруг сильно
забурлила, плот закачался на волнах, и рядом с островком из воды показалось
человек шесть. Как и у наших друзей, у них были непривычно круглые глаза,
почти лишенные склеры, со слегка вдавленными внутрь зрачками. Но цветом кожи и
волосами они сильно отличались от первых, к тому же их поведение было совсем
непонятным.
Они разглядывали нас на расстоянии; один из них, молодой человек
атлетического сложения, не сводил глаз с Сабины. Вооруженные гарпунами, они
выглядели очень воинственно. Когда они приблизились, мне стало не по себе, а
Сабина заметно побледнела.
Внезапно тот, кто смотрел на Сабину, сказал что-то на булькающем
языке Людей Вод. Я развел руками, показывая, что ничего не понимаю. В моем
жесте им почудилось что-то враждебное, и они замахали оружием. Положение
становилось критическим: я держал наготове карабин, заряженный двумя
патронами, но если я начну стрелять, то как я смогу защищаться дальше, ведь
эти существа в любую минуту могут спрятаться в своей родной стихии. Впрочем,
даже если предположить, что я смог бы дать отпор, где гарантия, что в сотне
метров отсюда не прячутся .полчища их соплеменников, готовых прийти им на
помощь?
Пока я раздумывал, насколько велика опасность, молодой атлет снова
заговорил. Казалось, жестами он требовал ответа. Тогда я подал голос. Тот
буквально застыл от изумления. Было похоже, что минуту пришельцы совещались,
потом они вновь стали потрясать оружием, их крики сделались более угрожающими.
Было ясно, что вот-вот они набросятся на меня. Я взвел курки: на минуту
воцарилась ужасная тишина... Я решил, что мы погибли, и готовился достойно
встретить смерть.
Неожиданно над озером раздались возгласы. Мои противники
обернулись, — а я не смог сдержать радости. К островку плыли наши друзья,
впереди — наш спаситель, он подавал какие-то знаки пришельцам. Те опустили
свои гарпуны. И скоро мы с Сабиной очутились в кругу друзей, избежав смерти, а
Сабина, быть может, и худшей участи.
Потом мы стали свидетелями особой церемонии приема гостей
зеленокожими Людьми Вод. С тополиного острова приплыла целая толпа синекожих.
Состоялся обмен подарками, руки переплелись в странном пожатии; однако, в этих
проявлениях вежливости мне почудилось что-то неискреннее, особенно со стороны
синекожих.
Молодой атлет неотрывно смотрел на Сабину, и это меня очень
сердило.
Друзья проводили нас на остров. Мы с облегчением вздохнули,
почувствовав себя в безопасности. И все же нас не покидала смутная тревога. Я
заметил, что ее разделяли и наши друзья. Особенно был обеспокоен наш
спаситель. Он больше не отходил от нас ни на шаг, выказывая удивительную
сердечность, и помимо, признательности я начинал испытывать к нему самые
братские чувства.
Остаток дня прошел без происшествий. Когда стало смеркаться, на
остров прибыла делегация синекожих, среди которых я узнал молодого атлета. Он
вел себя среди них как вождь. Хозяева встретили гостей с почестями, преподнесли
подарки. Светлокожие и темнокожие закружились в танце, пытаясь превзойти
друг друга.
Мы с Сабиной и нашим спасителем держались в стороне. Скрытые низко
нависшими ветвями ясеня, мы тем не менее могли наблюдать за происходящим.

Несмотря на тревогу, мы не потеряли интереса к празднику. В самый разгар
танцев неподалеку от нашего укрытия внезапно показались двое мужчин. Заметили
ли они нас? Возможно, они уже давно за нами следили. Вот они подошли ближе.
Это снова был молодой вождь! Только на сей раз он дружелюбно улыбался, и его
движения были мягкими.
Он сказал несколько слов нашему другу, а уходя, вновь посмотрел на
Сабину. Я содрогнулся, увидев выражение его глаз, — жадных, двусмысленных.
Они вернулись к озеру. Тогда наш друг указал в их сторону, как бы
давая понять, что от них можно ждать беды. Он знаком велел мне сторожить
Сабину и дал понять, что сам тоже будет начеку.
Ночь оказалась беспокойной. На озере и на островах сквозь листву
деревьев виднелись огни. Слышалась странная музыка, в воде видны были люди.
Лунный месяц был на исходе. Часам к одиннадцати на небе взошла
ущербная луна, за ней вереницей плыли облака, их светлая процессия растянулась
по всему небу. Временами луна появлялась в просветах между облаками, и тогда
было видно, как в воде быстро движутся темные тела.
Около часу ночи толпа синекожих подплыла и остановилась в какихнибудь
ста метрах от нашего острова. Луна побледнела, она покоилась теперь на
гряде облаков, и от нее по воде стелилась светлая дорожка. Тополя нежно серебрились.
Туман вдали рассеялся, сквозь жемчужно-белые полосы просачивался
изменчивый свет, делая их похожими на горы со срезанными вершинами.
Люди Вод продолжали свой танец. От воды начало исходить тихое
хрустальное пение. Призывно зазвучали голоса, и юноши с нашего острова
присоединились к ночному празднеству.
Я наслаждался бы этим очаровательным и волнующим зрелищем, если бы
не тревога за Сабину. Какая радость - изучать нравы существ, ведущих свой род
от древней под водной цивилизации, которая некогда, возможно, господствовала
над целыми континентами.
Иногда я забывался, упиваясь красотой происходящег04 Но затем меня
снова начинала мучить неясная тревога. Безусловно, между этими двумя племенами
существовало какое-то недоверие, возникшее, вероятно, в результате давней
вражды. Их союз был заключен скорее из тактических соображений.
Внезапно луна скрылась за плотными облаками. Стало совсем темно. Я
забеспокоился, подошел к хижине Сабины и лег у самого входа.
Там, вдали, праздник уже завершился. Вернулись юноши нашего
племени. Над водой нависла глубокая тишина.
Я не спал. Раза два-три мне послышались как будто шаги по траве.
Заснул я только под утро.
ИСЧЕЗНОВЕНИЕ
До конца недели все шло без происшествий. Ежедневно синекожие Люди
Вод посылали группу своих соплеменников на наш остров, а наши друзья наносили
ответные визиты на ближайший большой остров, где синекожие раскинули свой
лагерь. Молодежь обоих племен устраивала праздники. Воодушевление все
нарастало; ночи проходили в чудных танцах, пышных балетах при свете месяца.
Погода стояла теплая. Эти редкие ощущения примешивались к чувству тревоги,
которое неотступно меня мучило. Я плохо спал, часто просыпался от кошмаров, на
лбу выступал пот, меня лихорадило.
Казалось бы, можно успокоиться. Во-первых, мы находились под
надежной защитой, во-вторых, пришельцы словно вообще забыли о нашем
существовании. Вполне возможно, что молодой вождь, даже если у него и были поначалу
какие-то нехорошие намерения, забыл о них с непостоянством, присущим
людям его племени.
Безуспешно я убеждал себя в этом, спокойнее мне не становилось.
Меня преследовало предчувствие, более сильное, чем любые доводы. К тому же
наши друзья по-прежнему выказывали недоверие к синекожим, и это немало
способствовало тому, что мое беспокойство не утихало: у них-то наверняка есть
веские причины не доверять пришельцам!
Однажды вечером, когда взошла луна, синекожие явились целой толпой,
в сопровождении своих старейшин. Вновь совершили торжественную церемонию,
обменялись еще более многочисленными подарками. Я догадывался, что речь шла об
отъезде: незаметно для самого себя, я стал разбираться в их обычаях.
Небо было на три четверти чистым, особенно на востоке. Желтый свет
скользил по воде. Водяные твари издавали какие-то звуки, сидя на листьях
лилий, на длинных стеблях ириса. Все водное пространство излучало волнующую
поэзию. Во всем угадывалась безмерная плодовитость, мягкие радостные порывы
пробегали по верхушкам тростника, касались крыльев ночных бабочек и летучих
мышей, листвы задумчивых ив. То был один из дней, когда природа-созидательница
поет гимн вечному обновлению жизни.
Люди Вод чувствовали это — их прощание вылилось в. неповторимый
праздник. Никогда еще я не видел в этом озерном краю более прекрасного балета,
гармонии мечты и движений. Темные и светлые тела бесконечно сплетались в
плавных арабесках, в божественной симфонии линий. Игра лунного света на их
телах, то появляющихся на поверхности, то исчезающих в прозрачной глубине,
сине-зеленые, отливающие перламутром волны, — все это было так прекрасно, что
я забыл о своих тревогах.

Около часу ночи все стихло. Сцена расставания была величественной:
словно плыла целая живая эскадра.
— Неужели они уходят? — сказал я Сабине, стоявшей рядом.
— Надеюсь, что да! — ответила она.
Она подняла на меня испуганные глаза, в которых отражался лунный
свет. Я обнял ее со смешанным чувством волнения и нежности:
— Я так за тебя боюсь!
— Только бы мой отец поскорей вернулся, — со вздохом сказала она,
— я очень беспокоюсь.
— Он обязательно вернется!
Но я не был до конца спокоен. Смутный, безотчетный страх попрежнему
терзал меня, и даже приход нашего друга, знаками показавшего, что те,
другие, ушли, полностью не рассеял его.
Все-таки около двух часов ночи, усталый от волнения, я наконец
уснул. Сначала погрузился в очень глубокий сон — в отличие от прошлых ночей,
когда меня терзал" бессонница. Под утро приснился кошмар, от которого я
внезапно проснулся. Сердце учащенно билось. Давящий ужас овладел мною:
— Сабина!
Я вскочил на ноги. Ко мне возвращалось обычное хладнокровие.
Выглянул из хижины. Уже рассвело, на утреннем ветерке шелестели ясени. Луна
была еще видна в зените. Все дышало покоем. Последние отголоски кошмарного сна
развеялись, несколько минут я постоял, созерцая мягкие неопределенные краски
неба.
— Как прекрасно было бы жить здесь!
Подошел к хижине Сабины и оцепенел от изумления и ужаса: хижина
была пуста!
Часть II
ПРЕСЛЕДОВАНИЕ СИНЕКОЖИХ
От моего яростного крика проснулось все племя, и раньше всех — наш
друг. Я бросился к нему и в отчаянии стал умолять о помощи, жестикулируя, как
безумный, и показывая на пустую постель Сабины. При бледном свете зари мужчины
и женщины окружили меня, их глаза, блестящие, как карбункулы, с большими
неподвижными зрачками, смотрели на меня с явным состраданием.
С восходом солнца туман рассеялся, на севере и юге горизонт
прояснился, и я увидел далеко на севере едва заметно движущуюся точку. Указал
на нее другу. Тот определил направление, подбежал к озеру и нырнул... Я
смотрел, как он плывет под водой, легкая рябь искажала очертания его тела. Я
догадался, что его большие зрачки улавливают под водой медленно идущие лучи
света, и к моему нетерпению примешивалось ощущение чуда. Наконец, он вынырнул,
гортанным криком что-то возвестил своим собратьям и с молниеносной быстротой
исчез под водой, держа направление на север. Около сотни его товарищей,
вооруженных гарпунами, устремились вслед за ним.
Плот, на котором совсем недавно мы с Сабиной катались по озеру, был
спущен на воду. Взяв с собой нож и карабин, я сел на плот и поплыл с
поразительной быстротой, но — увы! — не настолько быстро, чтобы догнать другой
плот, который двигался там, вдали, унося мою невесту навстречу ужасной
опасности.
Тем временем быстрое движение, безмятежная гладь вод, ясное небо
немного рассеяли мою тревогу. Я более хладнокровно оценил происходящее. Я уже
немного знал Людей Вод, и потому мог с некоторой уверенностью предположить,
что молодой похититель не сразу воспользуется своей силой. Разве сам я не был
свидетелем их терпеливых ухаживаний, долгих любовных игр, грациозных уловок и
нежной мольбы, обращенной к избраннице, чтобы добиться ее расположения? Вряд
ли смуглый вождь станет вести себя иначе с Сабиной. И разве необычайность
самого приключения не должна пробудить в нем лучшие качества, свойственные
людям его племени: стремление скорее очаровать, нежели учинить насилие? К тому
же первобытные люди не так-то легко нарушают законы племени. Даже если
предположить, что племя согласится отдать Сабину в жены вождю, он, вероятно,
будет вынужден подчиниться существующему обычаю. А ведь новолуние, время,
единственно возможное для выбора жен, еще не наступило. До него оставалось
около двух недель.
ПОДВОДНОЕ СРАЖЕНИЕ
Я не знал, сможем ли мы догнать плот. Черная точка по-прежнему
виднелась на горизонте, но я боялся, что она исчезнет с появлением тумана.
Именно так и произошло около полудня. Под лучами солнца озеро словно дымилось,
в небе поплыли облака, и испарения стали сгущаться.
Плот все так же быстро двигался, и постепенно я предался мечтам,
безуспешно пытаясь придумать самые невероятные способы освобождения Сабины,
как вдруг послышались гортанные крики. Плот находился в трехстах метрах от
невысокого острова, где в серебристом кипении листвы вздымались к небу тополя.
Сквозь редкие стволы деревьев я вновь увидел черную точку — плот Сабины. Теперь
он находился, конечно, ближе, раз мне удалось различить его даже в
тумане. Я не мог оторвать глаз от этой точки и не сразу услышал призывный
плеск моего подводного экипажа. Все указывали на высокие заросли тростника
справа от острова, возле которых с силой бурлила вода. Плот остановился. Я
взял в руки карабин, заряженный двумя патронами, и стал ждать нападения. Видно
было, как вода бурлит все ближе к нам.

Затем внезапно все замерло. Словно затонувший лес, в глубине
показались высокие растения. На изгибы стволов и кружевную листву падал
удивительный свет, который образовывал радужное сияние вокруг теней и превращал
пузырьки воздуха на листьях в капли серебра. Ил был какого-то
неопределенного оттенка: нечто среднее между тускло-свинцовым цветом глины и
золотистым цветом песка. При малейшем дуновении ветра на воде собирались
серебристые складки; они разворачивались, становились голубыми с оранжевой
каймой по краям, и, казалось, мяли затонувший лес, как мягкую ткань.
Ничто не обнаруживало присутствия людей — лишь легкие движения,
похожие на скольжение рептилий. Люди, должно быть, зарылись в ил, выслеживая
друг друга. Они вели странную, неподвижную войну: обе стороны хорошо знали,
как ловки и быстры их противники. Между тем, облачко тины заколыхалось, и
стало ясно, что кто-то движется под его прикрытием. Тотчас же был брошен
гарпун, прочертив дугу, он попал в цель, и я увидел, как рядом с плотом всплыл
труп. Теперь я знал расположение обеих сторон. Синекожие находились у
тростниковых зарослей, а мои друзья — неподалеку от плота.
На удар, который поразил одного из наших воинов, ответили двадцатью
ударами, и с какой-то жестокой радостью я увидел, как на поверхность всплыли
два трупа синекожих. Соперники выжидали. Когда рассеялись облака тины, я
увидел свинцово-золотистый ил в радужном обрамлении жидкого серебра,
искрящееся зеркало вод. Тогда я понял, что нападать не менее опасно, чем
защищаться, и что ни на минуту нельзя остаться без прикрытия. Но к чему
приведет подобная тактика? И вдруг я догадался, что, прежде чем перейти к
открытому бою, обе стороны оспаривали друг у друга выгодные позиции, и победит
тот, кто сможет дольше оставаться под водой. Те, кому не хватит воздуха, будут
вынуждены всплыть первыми, и, тем самым, обнаружат себя. С тревогой я ждал
этой критической минуты, изредка поглядывая на плот Сабины, неподвижно
застывший далеко у линии горизонта.
Хотя поле боя находилось в стороне от тростниковых зарослей, оно
оставалось для меня невидимым: в гуще растений, среди ветвистых стволов и
широких листьев я заметил лишь тысячи металлических отблесков, словно в воду
падали золотые монеты, затем серебристые складки на поверхности воды
задрожали, переливающиеся, как ртуть, пузырьки потускнели, и на поле боя
ворвались огромные стаи рыб, послышалась музыка, а вскоре ей в ог-вет
зазвучала другая мелодия.
Думаю, синекожие попытались воздвигнуть между собой и зеленокожими
живой барьер из рыб, чтобы под erd прикрытием всплыть и набрать в легкие
воздух. Жизнь рыб, по неизвестной мне причине, была священной .для Людей, Вод:
может быть, на этот счет существовал какой-то договор, или это входило в
правила ведения войны, или они просто почитали животных.
Это был захватывающий эпизод в сражении, зрелище, исполненное
очарования и таинственности. Рыбы, округлые и продолговатые или плоские, как
тарелки, с глазами, обведенными тонкой каймой, с приоткрытыми круглыми ртами,
с темными полосками на спине, переходящими в россыпь светлых пятен на боку,
бесшумно шевеля плавниками, то кружились под легкий звук свирелей, то
разрезали гладь вод, словно лучи света, то трепетали, как листья на ветру. Они
казались зримой музыкой, звучащей изумительно сыгранно, и я наслаждался ритмом
и гармонией этих звуков.
Некоторое время шла упорная борьба за то, чтобы удержать или
отпугнуть рыб. Наконец, один из наших воинов, с тростниковой флейтой в руках
отважился вылезти „на плот, и, когда он заиграл, рыбы поднялись вверх и уплыли.
Вскоре стало заметно, что синекожие устали. Те из них, кто пытался
выбраться на поверхность под прикрытием рыб, сейчас покачивались на волнах,
пронзенные гарпунами. Еще трое вынырнули, несмотря на опасность, и были тут же
убиты. Тогда, словно стаи ласточек, взмыли сотни гарпунов синекожих. Они
вонзались между растений, поднимая легкие облачка тины. Наши друзья не
двигались, только всплыло двое раненых, и прежде чем мы смогли нанести
ответный удар, синекожие подняли плотную завесу из ила и вынырнули на
поверхность глотнуть свежего воздуха. Но зеленокожие уже пересекали эту
полосу, занимая позицию под противником. Бросив оружие, признавая свое
поражение, синекожие обратились в бегство. Большинству из них удалось
скрыться, но многие также были убиты или захвачены в плен. Я чувствовал, что
преследование бесполезно: огромные завесы ила отделяли преследователей от
задних рядов бегущих. Убитые и пленные под надежной охраной были уже
отправлены к хижинам, как вдруг всплыли несколько человек, держа на руках
синекожего мальчика, которого они положили на мой плот. Они объяснили знаками,
что я должен присмотреть за ним. Мальчик стонал, и они, явно жалея его,
показали на его левую руку. Ощупав ее, я увидел, что рука вывихнута в плечевом
Суслове. Мне не удалось внимательно осмотреть мальчика, ибо в ту самую минуту
я увидел, как плот Сабины исчез в тумане.

Мы пристали к острову, где наши друзья решили отдохнуть.
Чувствовалось, что победа не принесла им никакой радости, а скорее вызвала
грусть и отвращение, сопровождаемые внезапными вспышками возмущения, взрывами
клокочущей ярости. Пока они жарили рыбу, я отправился побродить по острову. Я
обошел его на две трети. На острове росли гигантские злаки, и, помнится, я
заметил, хотя и был погружен в свои мысли, нечто вроде борозды, из которой эти
злаки произрастали. Это было одним из тех наблюдений, смысл которых не сразу
доходит до сознания, однако позднее они оживают в памяти, как обрывки мыслей,
которые пришли во сне. Пройдя еще несколько шагов, я увидел провал в земле; на
дне ямы, ощетинившейся острыми камнями, зияла головокружительная, черная, как
ночь, пустота.
Я склонился над этим склепом, который напомнил мне мою опустошенную
и раздавленную отчаяньем душу, и вдруг мне почудилось, что из отверстия
раздался стон, непохожий на тот, который мог бы вырваться из груди Человека
Вод. Это был не влажный, булькающий звук, столь характерный для голоса
амфибий, а человеческий голос, сухой и вибрирующий.
— Сабина!
Не сошел ли я с ума? Ведь Сабина плыла по волнам. Однако я
прислушался. Я изо всех сил напрягал свой слух, который, казалось, мог бы
сейчас уловить полет бабочки в лесу. Но слышал только тот шум, который бывает
в каждой пещере от едва уловимого потрескивания породы, от едва слышного
пощелкивания, отсчитывающего разрушительный бег времени.
В задумчивости я вернулся в лагерь. Стоянка была недолгой, и как
только Люди Вод зажарили рыбу, они унесли ее под воду, где обычно ели. Я со
своей порцией вернулся на плот, и предложил кусочек рыбы своему спутнику, но
он отказался. Видимо потому, что сам я жил в постоянной тревоге, его страдания
вначале не трогали меня. Однако отказ от пищи и стоны мальчика, наконец,
пробудили во мне сочувствие, и, энергично взявшись за дело, я сумел вправить
ему плечо.
Когда я склонился над ним, чтобы произвести операцию, то заметил
одну его особенность. Без сомнения, глаза ребенка отличались от глаз других
Людей Вод: был отчетливо виден белок, к тому же очень выпуклый, а радужная
оболочка, хотя и приближалась по цвету к красному, скорее была неопределенного
оттенка. Впрочем, немало европейцев имеют подобные глаза. Удивленный, я
осмотрел его тело и обнаружил, что ни цветом кожи, ни строением рук и ног, ни
волосами он не походил на тот тип Людей Вод, среди которых жил.
Несмотря на все мои горести, во мне с новой силой вспыхнул научный
интерес к Людям Вод. Я был полон сомнений и догадок. А может быть передо мной
представитель племени, происходившего от смешения людей и амфибий? Или этот
мальчик в результате какого-то феномена наследственности сохранил черты людей,
живущих на суше? Можно ли предположить, что превращение человека в амфибию
происходило так быстро, что для этого потребовалось лишь несколько столетий?
По крохам собирая в уме все, что я когда-либо об этом читал, я вспомнил
высказывания авторов прошлого о необычайной способности некоторых существ жить
в жидкой среде. Разве опыт с котятами не показал, что если их сразу после
рождения поместить в теплое молоко, они там остаются живыми в течение многих
часов? Ведь и люди прежде чем появиться на свет, живут в водной среде, так
разве не могут они, постепенно приспосабливаясь, стать амфибиями?
Похитители старались создать как можно больше препятствий, вызывая
волнение на воде, и моим товарищам стоило большого труда не сбиться со следа.
Представьте себе мою радость, когда около двух часов дня под лучами солнца
туман рассеялся, и я увидел на горизонте плот Сабины. С этой минуты я сам
указывал, куда грести, и мы заскользили по воде с удвоенной быстротой. Мы
заметно нагоняли плот, и с каждой минутой я видел его все более отчетливо. И
каково же было мое ликование, когда на фоне неба я смутно различил женский
силуэт! Но в ту же минуту у меня тревожно сжалось сердце: не унесет ли молодой
вождь Сабину в глубины озера, только чтобы не отдавать ее нам!
Мы подплыли еще ближе, теперь я уже ясно различал накидку Сабины. Я
вскочил на ноги. Казалось, сердце выскочило у меня из груди и разбилось на
мелкие кусочки. Помню солнце над озером, легкий ветерок, крики моих спутников
— и я один среди всего этого, как одинокое дерево посреди поля. Душа моя
рвалась к Сабине, от которой меня отделяло еще примерно пятьсот метров.
Расстояние непрерывно сокращалось.
Я стоял на плоту во весь рост. Ветер, блеск волн, в которых
отражалось целое море света, неистовое пение амфибий — во всем этом было чтото
головокружительное. Подобно тому, как в пылу сражения сталкиваются армии, в
моей груди боролись нетерпение и надежда. Я видел Сабину, но она не могла
видеть меня: ее лицо было обращено к просторам озера. К каким ухищрениям они
прибегли, чтобы не дать ей обернуться? Почему любимые глаза не искали мой
взор?

Когда до плота оставалось метров триста, мои друзья бросились к
нему вплавь. В ту же минуту возле Сабины вырос человек. С ужасом я смотрел,
как он схватил девушку. Она сопротивлялась, отбивалась. Он старался столкнуть
ее в воду.
Те страшные минуты навсегда оставили во мне свой след: сердце
заметно сдало, а в волосах появились седые пряди.
Злодеяние свершилось на моих глазах. Сабина исчезла в озере. От
горя я лишился рассудка. Казалось, мир погрузился во мрак. Я бросился в воду и
тяжело и медленно, беспомощный, как насекомое, увязшее в смоле, поплыл к своей
возлюбленной. Когда же понял, что мои усилия тщетны, что все тщетно на этой
земле, то прекратил борьбу и отдался на волю волн.
ВОДЯНОЙ МАЛЬЧИК
Я очнулся на плоту. Вокруг не было ни души: раненый и пловцы
исчезли, плот не двигался. Жизнь кипела в прозрачных, пронизанных солнцем
водах озера. Стаи рыб словно по мановению ветра то подплывали к плоту, то уносились
вдаль. Тяжелые и плоские, как диски, или выпуклые, словно бутылочное
стекло, закованные в чешуйчатый, как у ящера, панцырь, или столь прозрачные,
что видны были переплетения голубоватых и розоватых сосудов, они исчезали под
водой, оставляя за собой светящийся след. Мельчайшие складки ряби бежали по
озеру, чередуясь с хрустальными колоколами волн; вода, словно затянутая
шелком, искрилась и переливалась всеми цветами радуги.
В каком-то мрачном оцепенении я созерцал все это. Недавняя трагедия
отошла в прошлое, горе осело на самое дно души. Трудно сказать, сколько
времени прошло, прежде чем я заметил в воде человека. Я видел его неотчетливо,
так как он находился на большой глубине. Он двигался намного медленнее, чем
его сородичи, и плыл очень осторожно.
Вот он поднялся на поверхность, и по его перевязанной и
бездействующей руке я узнал мальчика, взятого нами в плен в тростниковых
зарослях. В здоровой руке он держал что-то блестящее, как оказалось — мой нож,
за которым он нырял на дно озера.
Я помог ему забраться на плот. Вид его пробудил во мне печальные
воспоминания, и, уверенный в самом ужасном, я впал в безмолвное отчаяние.
От прикосновения его руки я пришел в себя. Мальчик с состраданием
смотрел на меня и со странной настойчивостью делал отрицательные знаки,
сопровождая их жестами, смысл которых от меня ускользал. Но через некоторое
время, видя, что я не понимаю, он пришел в уныние, и стал, как мне показалось,
о чем-то беспокойно размышлять. Потом он схватил нож и отрезал от плота пять
кусочков дерева. На его лице появилось лукавое выражение, и, вот что он мне
показал. Сначала, прижав к груди один из кусочков, он принялся выражать ему
знаки самой горячей любви и нежности и заставил меня сделать то же самое, так
что я даже подумал, не хочет ли он научить меня обряду поклонения какомунибудь
божеству; второй кусочек дерева, который обозначал плот, он положил на
воду; затем рядом со мной он положил первую щепку, тут "прибежал" третий
кусочек, "схватил" ее и "унес" на плот.
Во мне пробудился интерес, так как становилось очевидным, что
ребенок рассказывал мне о происшествии с Сабиной. Его лицо выражало
удовлетворение и надежду, когда он увидел, как внимательно я слежу за его
действиями. Итак, он продолжал рассказ. Плот нес Сабину, потом причалил к
острову. Сабина вместе с вождем сошла на берег ...и четвертая деревяшка заняла
на плоту место Сабины.
Тут меня озарило. Ребенок засмеялся и продолжил рассказ, за которым
я теперь следил с большим трепетом, чем за судьбой героев шекспировских драм.
Сабина и вождь остались на острове, четвертый кусочек дерева продолжал плыть
на плоту, но вот появился пятый, напал на четвертого и сбросил его в воду!
Мальчик опять засмеялся, и на этот раз мне были понятны его смех и слова
утешения.
Сабина была жива! В мою Душу вливалась уверенность, более
сладостная, чем луч солнца для путника во мраке африканского леса. Сабина была
жива, но где же она? Не скажет ли мне и об этом сообразительный мальчик? Он
поведал мне все так подробно, что я даже удивился. Мы нашли общий язык, и так
как за первой удачей последовали новые успехи, то вскоре мы научились выражать
на нашем языке разные чувства и даже простейшие абстрактные понятия.
Таким образом, я узнал, что вначале Сабина находилась на острове у
зарослей тростника. Мальчик сказал (впрочем, об этом я и сам догадывался), что
на острове была пещера, куда и поместили Сабину. Стоны, которые донеслись до
меня из черного отверстия, оказались отнюдь не галлюцинацией: это
действительно стонала моя несчастная возлюбленная. Из пещеры ее увезли в
страну синекожих Людей Вод, которая, как показал мальчик, находилась на
западе.
РЕКА
Я неустанно искал способ отыскать Сабину. Отвязав от плота одно из
тонких бревен и обстругав его ножом, сделал весло и принялся грести. Так как
это занятие мне хорошо знакомо с детства, мне удавалось проплывать четырнадцать-пятнадцать
метров в минуту. Конечно, предстояло еще долго грести,
прежде чем мы доберемся до невидимого берега, но мне было легче что-то делать,
чем пребывать в бездействии. Я бы с радостью отдал все силы ради спасения
любимой, и то, что передо мной вновь забрезжила надежда, искупало все тяготы
пути.

Остаток дня я без устали греб.
Солнце уже клонилось к западу, когда я заметил вдали прибрежные
холмы, поросшие деревьями. Не зная, где нам лучше причалить, я разбудил
мальчика, и он указал на густой лес примерно в километре от нас. Вскоре мы
очутились в устье широкой реки, и по настоянию ребенка я направил плот по ней.
Течение здесь было очень медленное, очевидно, река вытекала из озера, а не
спускалась с гор. Справа и слева, по обеим ее сторонам из воды поднимались
высокие деревья, стволы которых, похожие на гигантские столбы, образовывали
бесконечную колоннаду. От деревьев, широко раскинувших ветви, словно руки,
веяло холодом. Лучи заходящего солнца освещали реку, и кровавые отблески
складками ложились на волны. Стволы деревьев уходили под воду на глубину
пятнадцати футов. Блуждали толстые слепые рыбы, ползали огромные, с
позеленевшим панцирем, ракообразные. Особенно много было головоногих
неизвестного вида с непомерно большими глазами. Все здесь говорило о тусклой,
но лихорадочной жизни, проходящей в вечных сумерках. В неглубокий местах дно
было покрыто необычайно красивыми растениями длиной в несколько метров,
распустившими по течению свои длинные пряди. Узорчатые водоросли расстилались
причудливым ковром, и повсюду ползали насекомые, своими овальными хитиновыми
панцирями напоминавшие черепах. Паук величиной с ладонь по нити, спускающейся
с ветви дерева, скользил к воде за добычей; над бесцветными грибами вились
толстые белые мухи. Я случайно задел веслом млекопитающее с клювом утконоса. В
воздухе носилось множество летучих мышей.
По мере того, как река уводила нас в глубь леса, тени становились
плотнее, деревья склонялись все ниже. Меня не покидало чувство тревоги, и я
был охвачен страхом не меньше, чем желанием увидеть Сабину. Мальчик опять
уснул. Последний кровавый блик упал на волну. Потом наступила темнота. Я
перешел на нос плота и всю первую половину ночи греб в потемках.
СВЕТЯЩИЙСЯ ЛЕС
Думаю, было около полуночи, когда мальчик проснулся. Он чувствовал
себя гораздо лучше. Мы нашли в лесу съедобные орехи и подкрепились. Потом я
задремал, а когда очнулся, где-то слева, должно быть, светила луна, потому что
оттуда сквозь ветви деревьев лился призрачный свет. Все вокруг было неясным,
словно подернутым дымкой. Дрожали расплывчатые пятна света, и было похоже, что
на лес падали мерцающие белоснежные хлопья.
Под кронами деревьев царил непроглядный мрак, лишь иногда кое-где
поблескивали светящиеся спинки рыб. Я продолжал грести, но из осторожности
продвигался вперед крайне медленно, так что за три часа не проплыл и двух
километров. Откуда-то слева по-прежнему лился странный свет. Быть может, уже
взошло солнце, и сквозь ветви деревьев просачивались лучи зари? Я направил
плот к свету. Река образовывала здесь излучину, и через несколько минут передо
мной неожиданно открылась прекрасная картина: лес, сверкающий ярче, чем снег
при лунном свете. Однако, на небе не было ни солнца, ни луны. Волны света
плыли над рекой, широко разлившейся здесь, как озеро. Лес, видимо, был
затоплен на большом расстоянии, но неглубоко, так что даже виднелись узловатые
корневища. От корней деревьев и исходило широкими кругами странное свечение.
Словно огненное покрывало, свет расстилался над водой, переливался, трепетал,
то затухая, то вновь разгораясь Он стекал по кустам тоненькими струйками, а
при порывах ветра рассеивался, как будто в воздух взлетали блестящие пчелки,
и, отражаясь в воде, мерно покачивался на волнах. Царила глубокая, ошеломляющая
тишина.
Я замер в преддверии этого сказочного мира На минуту почувствовал
себя ребенком Во мне с детских лет сохранилось наивное восхищение, страх и
непреодолимое любопытство ко всему таинственному. В воображении возник
волшебный город, который Люди Вод сумели осветить в речной пучине Я пытался
представить себе этих новых существ, к которым я физически не смогу попасть И
у меня, представителя высокой цивилизации, возникло ощущение грустной
покорности и страха перед их превосходством. Рухнули былые представления,
порожденные лишь моей уверенностью в том, что я принадлежу к самой развитой
части человечества, но я также понял, что про гресс наших бедных соперников
клонится к закату они предпочитали жить в мечтах и грезах, в беспечной самоуспокоенности
Тем временем, на островке рядом со мной появилось какое-то
существо. В лучах света ясно вырисовывался человеческий силуэт гигантских
размеров Он был почти трехметрового роста и доставал головой до нижних ветвей
ясеня Скоро я понял, что столь высоким его делают непомерно длинные ноги Еще
три-четыре таких же существа появились на островке, потом они вошли в воду,
доходившую им до пояса, и быстрыми шагами направились к нам Я разбудил
мальчика
Ослепленный чересчур ярким светом, он поднес руку к глазам, чтобы
разглядеть пришельцев, а узнав их, издал восклицание, которое не выражало ни
удивления, ни испуга Тем временем люди были уже близко В зависимости от
глубины их торсы то выступали, то погружались в воду, а иногда вода не
доходила им даже до колен Я заметил, что руки у них такие же длинные, как
ноги, сухие и тонкие, точно лианы, а покрыты желтоватыми чешуйками, без всяких
признаков волос Туловище у каждого было белого цвета, поросшее волосами, грудь
узкая, голова маленькая, на лице выделялись большие холодные, непрестанно
бегающие глаза
Казалось, их присутствие доставляло мальчику радость, в которой
явно сквозила насмешка Он заговорил с ними первый Я жадно вслушивался в
ответные слова Их речь была совсем не такой, как у Людей Вод Существа издавали
низкие звуки, которые они артикулировали очень твердо, словно выковывая каждый
слог сильным движением челюстей.

С важным видом они окружили наш плот. Все в них говорило о том, что
они принадлежат к вымирающему племени, изгнанному в бесплодные земли.
Таинственные создания словно вышли из-под земли: бледные, с волосами
пепельного цвета, более темными на спине, чем на груди. Не знаю отчего, но
своим видом они вызывали во мне жалость. Быть может потому, что мальчик
относился к ним покровительственно, а может и потому, что я инстинктивно
чувствовал в них париев.
Судя по всему, их развитие оказалось несовершенным. Можно
предположить, что некогда они были оттеснены в эту заболоченную местность,
недоступную для остальных людей, могущественными монгольскими племенами, и
жизнь, постоянно связанная с опасностью, выработала в них осторожность и
сдержанность. На протяжении столетий их конечности удлинялись от постоянного
добывания пищи в болотах и озерах. А затем появились новые племена того же
происхождения, которые то ли под натиском противников, то ли вследствие
улучшения природных условий, переселились в район больших озер, сумели наилучшим
образом приспособиться к условиям среды, превратившись в амфибий, и
оставили далеко позади своих предшественников, вынужденных обитать в
неглубоких водоемах.
Я понял, что мальчик просит, даже скорее приказывает им подтолкнуть
плот. Глупые и послушные, они покорно подчинились, сознавая, как я думаю, свою
слабость. И плот поплыл дальше через светящийся лес.
Это было прекрасней волшебного сна. За бортом разбегались в разные
стороны светлые струи, отливающие перламутром, плот бесшумно разрезал
серебристый покров вод, а справа и слева сияли полосы огней. Я внимательно
всматривался в воду, затем погрузил в нее руку, а когда вынул — рука
светилась. Я заметил в воде какие-то мельчайшие организмы, как показали
дальнейшие исследования, это были зооспоры водорослей, очевидно, в период
размножения они передвигались при помощи жгутиков и фосфоресцировали.
Мы плыли уже несколько часов, река начала сужаться. Теперь вода
доходила нашим голенастым помощникам до плеч. Они стали захлебываться,
проплыли еще несколько метров, затем оставили плот и вернулись на берег.
На нас опять надвигалась темнота, потому что дальше покрова зооспор
в реке уже не было. Я прокричал слова благодарности нашим помощникам, мальчик
тоже поблагодарил их. Они что-то ответили, глухо лязгая челюстями, и пустились
по берегу в обратный путь. По мере того, как они удалялись, моя симпатия к ним
все возрастала. Я никогда не видел ничего более смиренного и жалкого, чем
печальные фигуры этих долговязых существ. Они двигались подобно кенгуру, и с
их лиц не сходило грустное выражение, какое бывает у очень высоких и очень
худых людей. В последний раз я смотрел, как они бежали друг за другом под
деревьями, словно отделенные от туловища лапки паука-сенокосца, и казалось,
что их смертельная бледность вызвана каким-то неведомым горем...
Я вновь взялся за весло. Река становилась глубже, деревья поредели.
Мальчик опять заснул. Мне казалось, что я брежу: мне представлялось, как
черное отверстие засасывает плот, и я лечу в бездну. Никогда больше я не смогу
прикоснуться к своей любимой! Я очень устал и упал духом. Раньше, во время
нашего путешествия, я всегда терпеливо переносил столь же суровые испытания,
но тогда меня поддерживали энергия и сила Девреза, рядом со мной были Сабина и
друзья-соотечественники, а главное, мы заранее знали, какие опасности могут
подстерегать нас в пути. А сейчас я был один среди этих безгранично
могущественных и совершенно непохожих на нас людей, затерянный во мраке
бесконечного леса. Я боялся, что мой ослабевший организм не выдержит нового
испытания, и мой разум помутится.
Теперь я греб все медленнее и все слабее. Перед глазами дрожали
тени. Временами я не сознавал: плывем ли мы, или стоим на месте. Иногда мне
чудилось, что я брожу по городским улицам или сижу на верхней площадке маяка.
Я отгонял это наваждение, и вновь передо мной вставали река, ночь, плот.
Бормоча бессвязные слова, я почувствовал, что совсем теряю сознание. Помню,
моей последней мыслью было, что я плохо гребу, и плот относит течение. Еще
успел заметить, что вдали светлеет.
ГРОЗА
Когда я проснулся, плот быстро скользил по воде. Река кончилась, и
мы снова плыли по озеру. Стояла сильная жара, солнце то появлялось, то
исчезало за огромными тучами.
Я поискал глазами мальчика и увидел его в воде, здоровой рукой он
подталкивал плот. Улыбнувшись, объяснил, что страна пещер уже совсем рядом.
— Там? — спросил я.
Его жест означал "да", и он прижал руку к груди, что на нашем языке
означало Сабину.
Я предложил мальчику отдохнуть, но он отказался. Тогда я взял в
руки весло и принялся грести. Пот лил с меня градом. Низко нависшие облака как
будто давили на землю, а воздух был насыщен электричеством. Хотя ветра почти
не было, по озеру шли частые и крутые волны. Лес справа от нас потемнел,
сквозь просвет между холмами видно было, как песчаные вихри заволокли все небо
в пустыне, лежащей по ту сторону гор. Меня тревожили эти признаки
приближавшейся бури, я чувствовал, что мне придется вступить в единоборство с
природой. Мальчик с силой толкал плот, я уверенно греб веслом, и наши совместные
усилия приближали нас к берегу. Нам оставалось проплыть еще метров
сто, когда разразилась буря. В своей бессмысленной ярости она обрушилась на
озеро и мгновенно покрыла его огромными волнами. Смерч подхватил плот,
закружил на месте, поглотил, потом выбросил обратно на поверхность, мокрые
плети дождя хлестали и ослепляли меня. Все вокруг заволоклось серой мглой. Я
судорожно цеплялся за перекладину плота, который начинал разваливаться, и
чувствовал, что вот-вот лишусь последней опоры. Мальчик исчез. Наверное, он
опустился на глубину двух-трех метров и оттуда, не боясь урагана, наблюдал за
мной. Так оно и было. Когда от сильного удара плот разлетелся вдребезги, и я
оказался в пучине, он подхватил меня и вынес на берег.

Первые раскаты грома очень испугали ребенка. Эти удары, вначале
приглушенные беспорядочными, низко нависшими тучами, вскоре, когда облака
поднялись выше, превратились в ужасающий грохот. Молнии то резкими зигзагами
прорезали воду, то вспыхивали и долго горели мягким светом, как электрические
луны. Волны рвались к небу, а тучи, казалось, были готовы упасть в воду. Все
озеро покрылось пламенем и содрогалось от грохота. Видя, что ребенок испуганно
дрожит, я велел ему спрятаться на дно и там переждать грозу. Он кивнул и исчез
в бушующих волнах.
Меня же молнии и гром не пугали. Насквозь промокший, я разделся до
пояса и решил тем временем осмотреть местность. При вспышках света можно
было различить - окружающее на несколько метров вокруг, потом все снова
тонуло во мраке. К счастью, молнии вспыхивали часто, потому что и небо, и
озеро были перенасыщены электричеством.
Дважды удар молнии опрокидывал меня навзничь, и .дважды я
поднимался, дерзко смеясь. Я испил до дна чашу страданий и горя и сейчас
наслаждался отчаянием. Буря грохотала, словно угрожая, струи дождя
оскорбительно хлестали по телу -~ я казался себе фанатичным индусом, .святым
мучеником, терпящим пытки.
Сквозь пар, поднимавшийся от нагретой и мокрой земли, сквозь густую
пелену дождя я разглядел пещеры и решил подойти поближе. Шагах в пятидесяти
от них при -яркой вспышке молнии я ничком упал на землю, но не от разряда
электричества, а от того, что у входа в одну из пещер увидел Сабину. Она
сидела на большом камне и смотрела на грозу. Рядом с ней никого не было.
Прижимаясь к земле, я осторожно пополз. Меня она еще не видела, так как при
каждой вспышке молнии зажмуривала глаза. Продолжая ползти, я размышлял, стоит
ли мне входить в пещеру. А вдруг там притаились Люди Вод? Но внезапно я понял:
похитители Сабины, также как и мой спутник, боясь грома, прячутся под водой.
Тогда я удивился, почему же Сабина не думает о побеге, но тут . увидел, что
руки и ноги у нее связаны.
Радость, что я нашел Сабину, была так велика, что на несколько
минут у меня перехватило дыхание. Наконец, вне себя от счастья, я очутился у
ног своей невесты. Узназ меня, она протянула руки в порыве счастья, но
внезапно ".ее охватила слабость, и девушка упала без чувств. От моих поцелуев
она быстро пришла в себя.
После того, как Сабина была освобождена от пут, мы вдвинулись под
дождем к берегу озера. Мир казался мне прекрасным, и гром над нашими
головами гремел победно . и ликующе. Сабина улыбалась сквозь капли дождя,
стекавшие по ее лицу. Когда мы вернулись на берег, туда, где я оставил свою
одежду, мальчик вынырнул из воды и, -хотя по-прежнему вздрагивал при
каждой вспышке молнии, подошел к нам. Сабина приняла его вначале за одного из
наших союзников, но увидев, что у него темная кожа, пришла в такой ужас, что
мне стоило большого труда ее успокоить.
- Однако время шло. Мы хотели бежать, но мешало то, что мальчик
боялся грозы. Все же он пересилил свой страх и согласился нас сопровождать. Я
этому очень обрадовался, так как на время грозы мы могли не опасаться погони.
Я заметил, что мальчик чувствует себя гораздо спокойнее, когда
держит меня за руку; интуитивно я понял, что чувство страха у него было скорее
физического, нежели психического свойства, так как его нервная система активнее
реагировала на состояние атмосферы. Так или иначе, от моего прикосновения
он успокоился и даже смог указывать нам путь.
В течение получаса мы молча шли вслед за ним. И как же велико было
мое удивление, когда он привел нас к пещере или, скорее, к просторному гроту.
— Куда же ты нас привел! — воскликнул я.
Ребенок посмотрел на Сабину, словно прося ее объяснить мне.
— Разве не через эту пещеру вы попали сюда? — спросила Сабина.
— Нет, — ответил я, — мы приплыли по реке.
— А меня вели по огромному подземному лабиринту!
— Мы не можем отважиться на подобное путешествие, дорогая Сабина!
И обратившись к мальчику, я объяснил, что мы хотим идти другой
дорогой. Он ответил, что это невозможно, что путь назад один, через пещеры, и
на его лице появилась уверенность, как будто этот путь был ему хорошо знаком.
Но я боялся за Сабину. Заметив мои опасения, она сказала:
— Раз у нас нет другого выхода, лучше этот путь, чем риск быть
снова схваченными.
Она протянула мне руку. Мальчик крепко сжал мою, и мы углубились в
темноту.
ПЕРЕХОД ПОД ЗЕМЛЕЙ
Раскаты грома, отдаленные и приглушенные, перекатывались в пещере
бесконечным эхом. И без того страшно идти по темным широким коридорам, а удары
грома еще усиливали наш страх — теперь мы боялись обвала. И эти опасения были
не напрасны. Один раз молния, как я предполагаю, ударила в скалу где-то прямо
над нашими головами. Скала затряслась, а когда шум в глубине подземного
лабиринта утих, нас охватил неописуемый ужас- каменная глыба с грохотом упала
и рассыпалась, осколки полетели в разные стороны, и один из них ударил меня в
плечо.

Мы снова тронулись в путь. Я чувствовал, как в моей руке дрожит
маленькая рука Сабины. Шли молча, вокруг царила тишина, в которой надежда и
тревога срослись так же крепко, как ветви омелы с дубом. Так прошло около
часа. Мальчик уверенно вел нас вперед, и я готов был объяснить его уверенность
тем, что у подземного коридора не было боковых ответвлений. Но мое заблуждение
рассеялось, едва мы вышли к пересечению нескольких туннелей. В конце одного из
них, по которому мы не пошли, блестела вода.
— Как это мальчику удается отыскать правильный путь в этом
лабиринте? — спросил я Сабину.
— Я тоже думала об этом, когда меня несли по бесконечным пещерам, —
ответила она. — И нахожу лишь одно объяснение: у Людей Вод, так же, как и у
почтовых голубей, чувство пространства развито лучше, чем у нас.
— Да, дорогая Сабина, они владеют наукой движений, совершают долгие
путешествия под водой, благодаря чему в них и могло развиться чувство, о
котором вы говорите.
— Я думаю, что в темноте они видят лучше нас. После двух часов
ходьбы коридор расширился. Вдали заблестела вода. По мере того, как мы
приближались к ней, блеск становился все ярче, мерцание приобретало зеленоватый
оттенок. Потом показался свет, такой слабый и бледный, словно
.нарождающийся день не решался проникнуть в пещеру. Мы с трудом различали
потолок этого подземного зала, в глубине которого находилось озеро. Воды его
терялись вдали, в одной из боковых галерей. Это оттуда лился отраженный свет,
падая на стены и снова на воду. Несколько больших птиц поднялось в воздух. при
нашем приближении, и мы видели, как они долго.-летели по огромному туннелю.
Внезапно появившийся свет заставил нас замереть на месте. Мы
испытывали безмолвную радость людей, переживших кошмар. Мальчик, видя, как мы
счастливы, тоже заулыбался, знаком предложил нам сесть и отдохнуть, что мы и
сделали, а сам нырнул в подземное озеро, -и скоро мы потеряли его из вида. Я
обнял Сабину; и хотя мы падали от усталости, наши сердца пели гимн
всепобеждающей любви.
— Сабина, — сказал я, — все эти опасности и невероятные
приключения сделают нашу любовь еще более крепкой, навсегда оставят след в
наших сердцах. Мы никогда не забудем это величественное подземелье, волшебную
красоту скрытых от солнца глубоких вод.
Она уткнулась лицом ь мое плечо, и наступили минуты счастья, когда
я с нежностью и гордостью заключил ее в свои объятия.
ПОДЗЕМНЫЕ ОЗЕРА
Узкая тропинка привела нас к мрачному коридору, нависшему, должно
быть, над рекой —сквозь трещины под ногами мерцали сонные воды. Около двух
часов пробирались мы по этому коридору, насквозь пронизанному сыростью и
холодом, но настроение наше заметно поднялось. Наконец, мы очутились в долине.
Яркий свет на минуту ослепил нас. Гроза утихала, среди нагромождения ватных
облаков виднелись бездонные синие просветы.
То, что мы приняли за долину, в действительности оказалось частью
пещеры, потолок которой обрушился, вероятно, вследствие землетрясения. Почти
отвесные боковые стены на высоте трех метров были покрыты буйной растительностью.
Ползучие лианы соперничали здесь с крепкими ветвистыми кустиками.
Внизу, словно застывший каменный поток, лежали обломки скал. От частых дождей
они сильно разрушились и теперь походили на грубо выточенные фигуры животных
или зубы чудовищ.
В течение некоторого времени мы шли по этой долине, потом вновь
спустились под землю, но лишь для того, чтобы через несколько минут выйти к
новой долине. Так прошло часа два. Мы то спускались во мрак пещер, то поднимались
к свету, в красивые цветущие долины. В последний раз мы вышли к
огромному водному бассейну. Вдали виднелась река, воды которой питали его,
низвергаясь с двадцатиметровой высоты. Ширина водопада достигала около
семидесяти метров.
Нас поразило радостное выражение, появившееся на лице ребенка. Он
торопил нас, увлекал за собой. Когда мы обогнули высокий скалистый мыс,
показались постройки, похожие на хижины Людей Вод. При нашем появлении
раздались крики женщин, и все племя амфибий вышло из воды и устремилось нам
навстречу.
Длинными шелковистыми волосами, сильно развитыми конечностями они
походили на мальчика, а в целом были очень схожи с нами. Впоследствии я узнал,
что это племя было более слабым по сравнению с другими, и поэтому оно было
вынуждено обитать в подземных реках и озерах. Нужно также отметить, что их
особое положение объяснялось еще и тем, что в своей эволюции они стояли
гораздо ближе к человеку, и это свидетельствовало в данных условиях о более
замедленном их развитии. После новых исследований мне пришлось отбросить свою
первую гипотезу, согласно которой это племя последним поселилось в здешних
краях. Более вероятно, что оно обосновалось здесь спустя несколько столетий
после переселения голенастых болотных людей. Эти последние энергично защищали
болота и неглубокие водоемы, вынудив тем самым вновь пришедших уйти в
подземные долины, и там, живя в глубоких озерах, они в конце концов стали
амфибиями. Вероятно, синекожие Люди Вод являются более развитой и более
приспособленной к жизни в воде ветвью племени из долин, а зеленокожие,
кажется, пришли прямо с равнин запада и подобным же образом приспособились к
новым условиям жизни.

Случаи смешения разных типов Людей Вод очень редки, тем не менее,
если мы обнаружим следы смешения синекожих и зеленокожих, ничто не дает нам
права предположить, что возможен брак и между амфибиями и голенастыми, так как
эти последние представляли собой менее развитое, вымирающее племя.
Теперь, когда Сабина была снова рядом со мной, я перестал
тревожиться и с воодушевлением принялся за новые научные изыскания. Я взглянул
на человечество с точки зрения непосредственной приспособляемости, которую не
хочет признавать наш чересчур самонадеянный разум. Я решил, что вернувшись
сюда, останусь у Людей Вод на более долгий срок, и, надеюсь, мне удастся
проникнуть в тайну их истории и этнографии. Особенно меня интересовало то,
насколько их восприятие окружающей действительности отличалось от нашего.
Однако, мне стало грустно при мысли, что за нашей экспедицией
последуют другие, и что, быть может, люди, которые придут и поселятся здесь,
безжалостно разрушат прекрасное многовековое творение природы, уничтожат
разные типы Людей Вод. С искренностью, достойной философов-позитивистов, я
говорил себе, что для этих бедных племен было бы лучше, если бы все мы погибли
в болотах. Я вздрогнул при мысли, что и Сабину постигла бы та же участь.
Правда, вряд ли другие экспедиции смогут пересечь эти болота. По меньшей мере,
я надеялся на то, что пройдут долгие годы, прежде чем немногочисленные
народности, обитающие поблизости, пренебрегут всеми опасностями переселения и
двинутся в этот край. Но и тогда сила и организованность Людей Вод позволят им
не одно столетие сопротивляться вторжению. Они будут стойко защищать свою
землю, даже если им придется попасть под гнет высокоразвитой нации. Легкость,
с какой они усваивали наш язык, служила также хорошим признаком. Наконец, эта
местность все же так сильно заболочена, что вряд ли неприспособленные к таким
условиям люди захотят и смогут обитать здесь.
Нас встретили очень гостеприимно. Согласно обычаю Людей Вод, после
отменного пиршества последовало праздничное представление на воде. Необычайно
ловкие люди племени подолгу оставались под водой (хотя в этом они уступали
зеленокожим), и мы с огромным любопытством наблюдали за ними. После стольких
невзгод мы, как солдаты после битвы, радовались миру и покою. Наступил вечер,
потом ночь укутала своим покрывалом долину, и усталая Сабина заснула у меня на
плече. От прекрасной в сумерках глади вод, от ясного неба, где исчезали
последние следы урагана, исходил такой покой, такое заманчивое обещание
счастья, что я решил задержаться здесь на ночь.
ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ
Прежде чем над долиной угас последний луч солнца, Сабина уже
устроилась на ночлег в одной из хижин. Я прилег у дверей, а мальчик — снаружи,
под навесом из ивовых прутьев. Мы были под надежной охраной жителей деревни,
и, успокоившись, я крепко заснул.
Думаю, мы проспали всего часов пять, когда внезапно нас разбудил
сильный шум. Луна мирно озаряла землю, на берегу пылал костер. Я осторожно
приоткрыл дверь. Вокруг костра собралось десятка два стариков и молодых людей,
в которых я узнал наших врагов — синекожих.
Почти сразу же я заметил среди них черного атлета. Гнев и ревность
охватили меня при воспоминании о его посягательстве на Сабину. Думаю, если бы
я мог сразиться с ним, мне стало бы легче, но риск был слишком велик— ведь
наградой за победу могли назначить Сабину. Я решил действовать со всей
осторожностью, которую мне подсказывала дипломатия, и прибегнуть к оружию
только в крайнем случае.
Собрание было, по-видимому, Советом старейшин этого гостеприимного
племени, а шумели молодые люди, очевидно, пытаясь запугать Совет. В одно
мгновение они прорвали круг старейшин у костра и устремились к нашей хижине.
Около сотни жителей деревни преградили им путь и вынудили отступить. Потом,
как мне показалось, синекожие хотели продолжить совещание, но самый
представительный старец ударом ноги разбросал поленья и произнес длинную и
гневную речь. Затем наступило перемирие, жители деревни окружили нашу хижину,
а пришельцы ушли на берег озера и там раскинули свой лагерь.
Я подошел к Сабине. Она крепко спала. Я не стал тревожить ее и
вернулся к дверям. Ничто не изменилось. Там, внизу, на берегу озера сидели
синекожие и, казалось, ждали наступления утра. Обеспокоенный их присутствием,
я широко распахнул дверь. Жители молча смотрели на меня, как мне показалось,
чем-то расстроенные. Мальчик, мой верный друг, безутешно плакал. Я подозвал
его, но — увы — он не смог объяснить мне, что вызвало его слезы и
растерянность толпы. Правда, мне все же удалось узнать, что ни я, ни Сабина не
можем самовольно покинуть хижину, а синекожие ожидают подкрепления. Что
предпринять? Совет старейшин, должно быть, отказался нас выдать, но он может
уступить, когда к синекожим прибудет подкрепление. Почему черный атлет и его
товарищи, ничуть не беспокоясь, расположились лагерем на берегу озера? Я с
тревогой наблюдал за ними. Сон моей невесты казался мне последним сном
осужденного на казнь. Я особенно остро чувствовал свою беспомощность, потому
что даже пытаясь защищаться с оружием в руках, скорее погубил бы себя, нежели
спас нас обоих.

Мрачные мысли о новых грозивших нам бедах не давали мне покоя.
Внезапно Сабина проснулась, как всегда мило улыбаясь. На моем лице было
написано неподдельное отчаяние.
— Робер... Тебе плохо?.. Не болен Ли ты?
Я рассказал ей 6 том, что Произошло. Она подошла к двери и,
увидев наших врагов, сказала:
— Итак, ты думаешь, Робер, что жители нас выдадут?
— Вполне возможно.
Лунный свет, проникавший сквозь крышу, был достаточно ярким. Я
увидел расширенные от страха глаза Сабины. Она бросилась ко мне на шею. Я
обнял ее и поцеловал. Наши души слились в едином порыве, и эти минуты остались
самым прекрасным моим воспоминанием, несмотря на то, что вслед за ними
произошли столь печальные события.
Так мы сидели, прижавшись друг к другу, когда шум толпы привлек
наше внимание и заставил подойти к дверям хижины. Близилось утро, луна
убывала, но светила еще ярко, тени полосами протянулись по озеру. В лунном
свете по-прежнему четко вырисовывались высокие фигуры старейшин и еще один
силуэт, в котором мы узнали нашего светлокожего друга, спасшего нас, когда мы
тонули в болоте.
Тогда мы вышли из хижины и под доброжелательный гул толпы, с
сердцами, окрыленными надеждой, подошли к нашему другу. На его лице появилось
радостное и дружелюбное выражение, и лица всех просветлели от его улыбки.
Всех, кроме синекожих на берегу озера, растрогала наша благодарность и его
доброта; но взволнованность перешла в настоящий восторг, когда я взял на руки
мальчика и представил его нашему светлокожему спасителю.
ВОЗВРАЩЕНИЕ ЗЕЛЕНОКОЖИХ
Все мы: старейшины, наш спаситель, мальчик, Сабина и я — сидели
вместе в ожидании рассвета. Луна одним .краем уже спряталась за вершины гор,
звезды погасли. Вскоре на востоке появилось голубоватое сияние, и лучи зари,
прозрачные, словно лепестки гиацинта, коснулись озера; Величественный лик
солнца еще не появился из-за холмов, когда огромная волна прокатилась по реке,
и тысячи человеческих тел в струях водопада упали в озеро.
Сабина в страхе прижалась ко мне, но по улыбкам нашего светлокожего
друга и мальчика я понял, что нам нечего бояться. Тем временем Люди Вод вышли
на берег и тотчас разделились на две группы — зеленокожих и синекожих. В
стороне, на холме, собрался Совет племени Подземных Вод, а вокруг холма
торжественно выстроилось все племя. Затем черный вождь с тремя старейшинами
своего племени приблизился и сел слева перед Советом, а справа расположились
наш спаситель и трое старейшин его племени.
Тогда-то у меня и возникло ясное представление о том, что же
произошло этой ночью, и почему подавленность толпы и горе мальчика сменились
радостью и восторгом. Я поделился своими догадками с Сабиной, и она
согласилась со мной. Совет племени Подземных Вод, судивший этот спор, опасаясь
могущественных соперников, отдал бы нас в руки черного атлета, не появись
здесь зеленокожие Люди Вод.
Это было торжественное событие, Как нам показалось, не только сам"
судьи были готовы удовлетворить требование нашего спасителя, но и все племя
синекожих, вероятно, устав от войны, было на их стороне. Черный атлет, потерпев
неудачу, скрылся. Никто из его товарищей не последовал за ним. Мы
возвратились к нашим дорогим старым друзьям, и все население долины выказало
нам самые трогательные знаки симпатии.
Словно в ответ на нашу ласку, мальчик ни на шаг не отходил от нас.
Его лихорадочно блестящие глаза смотрели на нас с необыкновенной любовью. У
него еще немного болело плечо, и из-за слабости он не мог принять участия в
водном празднике всех трех племен, самом прекрасном из всех когда-либо
виденных мною" Наш светлокожий спаситель одним из первых нырнул в озеро, но
как мы с Сабиной ни пытались различить его среди других пловцов, время от
времени поднимавшихся на поверхность, чтобы приветствовать нас, мы его не
видели. В ту минуту это не слишком обеспокоило нас. Мы были так счастливы, так
верили в прекрасное будущее, полное славы и любви! Мы думали только о том, как
разыскать Девреза с остальными членами экспедиции и вернуться в Европу.
Так прошло часа два. Держась за руки, мы продолжали беседовать.
Вдруг неожиданно страшный удар сбил меня с ног, Сабину, словно лист дерева,
сорванный ураганным ветром, подхватила и унесла какая-то сила. Когда я поднялся
на ноги, черный атлет уже бежал к реке, неся Сабину на руках. Он огибал
озеро по тропинке, которая тянулась вдоль скалистой стены, а другим краем
резко обрывалась в воду. Следом за ним бежал мальчик. Ожесточенный,
непреклонный синекожий на секунду остановился, приказывая ребенку вернуться.
Мальчик что-то громко кричал. Я бросился в погоню и был уже на тропинке. Когда
атлет услышал шум голосов над озером, увидел нас обоих, он еще раз
остановился. Наши взгляды встретились. В его плоских глазах, столь непохожих
на наши, я прочел ревность, ненависть и страсть, на которую он был обречен
судьбой, что-то печальное и неистовое одновременно.

Невысоко над тропинкой нависал узкий выступ, на который можно было
взобраться по качающемуся камню, одному из тех камней, что случайно сохраняют
равновесие, но падают под сильным нажимом. Как видно, похититель Сабины
намеревался достичь этого выступа. Неся на руках девушку, он "бежал не слишком
быстро, и мальчику удалось его догнать. Я мчался за ними изо всех сил. Атлет
что-то крикнул, но я не понял смысла его слов, как не понял и того, что
ответил мальчик, но его голос звучал гневно и бесстрашно. Затем между ними
завязалась борьба, и через минуту от сильного удара мальчик потерял
равновесие, полетел вниз с тропинки и разбился о скалистую стену. Страшный
крик ненависти вырвался из моей груди; сердце замерло на мгновение, вскипев
яростью при виде столь гнусного убийства, и я ринулся на жестокого врага, а за
мной теснилась толпа, жаждущая мщения. Но синекожий прыгнул, вскарабкался на
качающуюся глыбу, поставил Сабину на выступ и сильным ударом ноги столкнул
камень под обрыв, тем самым отрываясь от преследователей по меньшей мере на
четверть часа.
Узкий выступ тянулся вдоль берега к реке. Я уже различал пещеру, в
которой похититель вот-вот должен был скрыться. В его отчаянном взгляде я
прочел грозившие Сабине бесчестье и гибель. Я в кровь ободрал руки, но все
было напрасно: камень упал, а без него забраться на выступ было невозможно,
даже поднявшись на плечи друг другу.
Люди Вод, умевшие ловко орудовать гарпунами, сейчас не решались
воспользоваться этим оружием, боясь сделать неловкое движение, которое могло
бы стоить жизни Сабине.
Атлет продолжал бежать, он находился уже в шагах десяти от входа в
пещеру. Неужели последний раз в жизни я вижу свою невесту!
Десяток рук схватили меня в тот момент, когда, обезумев от
отчаяния, я едва не бросился в пропасть; и как случается при сильном
потрясении, когда чувства опережают мысли, мой слух различил необычный шум со
стороны озера, и почти тотчас же раздался выстрел, затем еще один. Там,
наверху, мой соперник выпустил из рук Сабину, которая в страхе уцепилась за
какой-то выступающий камень, и я увидел, как он рухнул вниз и, глухо
ударившись о скалы, разбился. Я повернулся к озеру: Жан-Луи Деврез, командир
нашей экспедиции, невозмутимо стоял на берегу, а Лашаль, лучший после меня
стрелок в отряде, перезаряжал свой карабин.
Мы возвратились на озеро к нашим старым друзьям и мирно и
беззаботно прожили там больше месяца. Ни сине-кожие, ни люди из пещер больше
не появлялись. Деврез рассказал нам о том, как вторично наш друг спас нам
жизнь. Мы с Сабиной не могли забыть смерть доброго и отважного мальчика и
оплакиваем его и поныне.
В начале мая 1892 года экспедиция под командованием Жана-Луи
Девреза возвратилась в Париж с ценными сведениями, которые были положены в
основу крупного научного исследования. В июле мы с Сабиной отпраздновали
свадьбу.
Сейчас, когда мы так счастливы, когда благополучие и слава окружают
нас, нередко в часы сумеречных мечтаний, тесно прижавшись друг к другу, мы с
грустью вспоминаем о тех чудесных краях, где нам довелось пережить столько
удивительных приключений.
Жозеф Рони (старший). Катаклизм.
Рассказ "Катаклизм" ("Le Calaclysme", 1886) на русский язык ранее не
переводился. Рассказ явно оказал влияние на Ф. Корсака, описывавшего
подобный катаклизм в романе "Робинзоны космоса".
Первые признаки
Вот уже несколько недель все живое на плато Торнадр было
охвачено беспокойством, какимито неясными предчувствиями. Хрупкий
растительный мир время от времени словно пронизывали электрические
разряды - предвестники невиданных явлений природы. Дикие животные в
полях и лесах, казалось, перестали прятаться от опасностей, а
старались держаться поближе к человеку, подходя к самым подворьям.
Затем их поведение стало совсем неожиданным и даже внушающим страх:
они начали покидать плато, устремляясь в долину реки Иараз.
С наступлением ночи в сумрачных лесных чащобах и перелесках
разыгрывалась подлинная драма - потревоженные хищники уходили из
своих нор и убежищ и, осторожно ступая, то замирая, то
останавливаясь, с тоской расставались они с насиженными местами.
Мрачный, заунывный вой волков сменялся глухим рыком кабанов и
фырканьем оленей. По направлению к юго-западу скользили по полям
неясные тени: огромные олени с ветвистыми рогами, звери с короткими
лапами, похожие на тапиров, и более мелкие: хищные и травоядные -
зайцы, кроты, кролики, лисы, белки.
Вслед за ними двигались земноводные, пресмыкающиеся, бескрылые
насекомые. И однажды случилось так, что целую неделю юго-западную
часть плато заполняли представители низшего класса животного мира;
червеобразные, склизкие твари: от древесных и болотных лягушек до
улиток и чешуйчатокрылых жуков-жужелиц, от беспокойных раков,
обитающих в вечном мраке под камнями, до пиявок и гусениц.

Вскоре на плато остались лишь пернатые. Полные тревоги,
неподвижно застыв на ветвях, они приветствовали наступление сумерек
не столь звонким, как прежде, пением и часто на весь день улетали
куда-то из этих мест. Собирались в огромные стаи вороны и совы,
слетались стрижи, словно готовясь к осеннему перелету в теплые края,
суетились и стрекотали сороки.
Непонятный страх охватил и домашних животных - овец, коров,
лошадей, даже собак. Однако, смирившись со своим рабским положением и
надеясь на то, что все спасение будет идти от Человека, они
оставались на плато, за исключением кошек, которые в первые же дни
паники сменили неволю на былую свободу.
По вечерам смутное беспокойство, щемящая тоска мучили жителей
Санса и владельцев поместья Корн, их волновало неясное предчувствие
каких-то катаклизмов, хотя расположение плато Торнадр опровергало
такую возможность. Эта местность находилась вдалеке от зон вулканической
деятельности и от океана, лежала на возвышенности, не
подвергаясь опасности затопления, w была сложена скальными породами.
И все-таки опасность ощущалась во всем - в изменении положения веток
и стебельков трав в утренние часы, в неожиданном развороте листьев на
деревьях, в слабых, удушливых испарениях, в непривычном свечении
воздуха, в ночном томлении плоти, не дающем сомкнуть веки и
обрекающем на бессонницу, в странной медлительности домашних
животных, которые застывали на месте, повернув морду с трепещущими
ноздрями по направлению к северу.
Звездный ливень
Как-то вечером Сэвер и его жена ужинали, сидя у приоткрытого
окна в своей усадьбе Корн. Бледный и изящный остророгий месяц плыл в
вышине над расстилающимися просторами, а западную оконечность плато
окутывал туман. Неизъяснимым очарованием веяло от этого пейзажа, но
страшное нервное напряжение заставляло супругов молчать, наполняя их,
вместе с тем, тревожным восхищением перед ночной красотой. От
деревьев за окном исходил мелодичный шелест, сквозь решетку ворот
угадывалось сказочное .зрелище: возделанные поля Торнадра, деревенские
домики с освещенными окнами, манящими своей таинственностью,
расплывчатые очертания церквушки.
Владельцев поместья все это приводило в волнение, их пугала
дрожь, которую они ощущали в своем теле, и когда эта дрожь стала
невыносимой, хозяйка выронила из рук виноградную кисть и простонала:
- Бог ты мой, неужели этому не будет конца?
Сэвер взглянул на жену, от всей души желая подбодрить ее, но и
сам он чувствовал неуверенность перед надвигавшейся грозной силой.
Сэвер Летан был из, числа тех настоящих ученых, которые умеют
неспешно постигать тайны мироздания, кропотливо изучают природу но
при этом остаются равнодушными к славе.
В то же время он был не только настоящим ученым, но и
благородным человеком. В его взгляде сквозили мягкость и
решительность, свидетельствующие о том, что он намерен понастоящему
прожить жизнь. Его жена Люс вела свой род от горных кельтов: нервная,
грациозная, замкнутая по натуре... Окруженная нежным вниманием мужа,
она жила, как хрупкий цветок в заводях больших рек под сенью широких
листьев.
Сэвер сказал:
- Если хочешь, можем уехать хоть завтра.
- Да, уедем, прошу тебя!
Она подошла к нему, словно ища защиты, и прошептала:
- Знаешь, у меня такое чувство, точно земля уходит из-под ног.
А по вечерам меня словно приподнимает и несет какая-то сила... Я уже
боюсь быстро ходить, мне кажется, что я и так будто лечу. И по
лестнице поднимаюсь без всяких усилий, только все время боюсь упасть.
- Тебе это просто кажется, Люс. Это все нервы...
Он улыбался, прижимая ее к себе, но в нем росла глухая, смутная
тревога. Сэвер тоже ощутил эту необъяснимую легкость. Когда начало
смеркаться, он вышел пройтись, но скоро решил вернуться в усадьбу. И
вдруг его понесло с невероятной быстротой, шаги Делались все размашистее,
превращаясь в прыжки... Ему с трудом удавалось сохранять
равновесие, ноги не слушались. Летан замедлил шаг, стараясь ступать
как можно тверже туда, где почва была более влажной и вязкой.
- Потвоему, все это только кажется? - спросила она.
- Я в этом уверен, Люс...
Она смотрела на него, а он гладил ее по голове. Внезапно Люс
почувствовала, что муж тоже волнуется, охваченный тревогой, что ей не
найти у него защиты, ибо оба они - жалкие, слабые создания перед
лицом таинственной силы. Тогда она побледнела, стараясь сдержаться.

- Выпей кофе, это тебя подбодрит.
- Возможно.
Они чувствовали, что их реплики звучат фальшиво, а вс„ слова и
усилия тщетны перед надвигающимся непостижимым, перед внезапным
преображением природы, вот уже несколько недель нарушавшим привычный
уклад жизни, волновавшим растительный и животный мир, каждую тварь и
каждое растение.
Да, они чувствовали эту ложь, но не осмеливались посмотреть друг
другу в глаза, боясь выдать свои предчувствия, передать другому
нервное напряжение и тем самым усилить отчаяние.
Несколько долгих минут супруги вслушивались в себя, ощущая в
душе отклик на мучащую их тайну.
Испуганная служанка принесла кофе.
- Ты заметил, как ходит Марта? - спросила Люс.
Он не ответил, с удивлением глядя на серебряную ложечку для
сахара. Люс тоже посмотрела на нее и воскликнула:
- Серебро позеленело!
Действительно, ложечка стала совсем зеленой, неяркого
изумрудного оттенка. И тут они заметили, что вся серебряная утварь
приобрела тот же зеленый налет.
- Боже мой! - воскликнула Люс. Подняв руку, словно произнося
заклинание, она глухо продекламировала;
Коль зелень серебро затянет,
Во мраке Рож Эгю предстанет,
Луну и звезды поглотив...
От этого старинного, загадочного пророчества, которое жители
плато Торнадр передавали из поколения в поколение, повеяло какой-то
мрачной безысходностью, они поняли, что в их судьбу вторглось что-то,
не подвластное человеческому разуму. Откуда пришло к неграмотным
крестьянам это столь грозно звучащее сейчас пророчество? Какие
знания, какие наблюдения далеких предков, какие воспоминания о
катаклизмах прошлого воплощало оно? Сэверу Безумно захотелось
оказаться сейчас где-то далеко от Торнадр. Он испытал угрызения
совести от того, что не послушался безошибочного инстинкта животных,
а осмелился следовать жалкой человеческой логике, несмотря на предостережение
природы.
- Хочешь, уедем сегодня же ночью? - с горячностью спросил он
Люс.
- До утра я ни за что на свете не выйду из дома.
Он подумал, что отважиться уйти ночью не менее опасно, чем
оставаться в усадьбе, и потому не стал спорить. Отчаянное ржание,
глухие удары копыт в ворота конюшни, пронзительные вопли прервали его
размышления. Завыла собака, на плато кричали люди, им вторило
испуганное мычание коров, надрывный рев ослов.
В тот же миг небо осветила зеленая вспышка, пронеслась огромная
падающая звезда, оставив после себя огненный след.
- Смотри!-закричала Люс.
Следом неслись новые метеориты, сначала по одному, затем целыми
скоплениями, каждый - изумительной красоты, с длинным шлейфом к
большим ярким ядром.
- Сегодня только десятое августа, - сказал Сэвер,- так что
падающих звезд будет еще больше. В этом нет ничего странного.
- Тогда почему лампы еле светятся?
Лампы, действительно, светили все более тускло. Казалось, что
воздух насыщен электричеством. Супругов вдруг обуял ужас, но не перед
смертью, а перед сверхъестественно раздвинувшимися возможностями
бытия. В страхе хватались они за что-то прочное - то за стол, то за
шкаф, надеясь вернуть ускользающую тяжесть собственного тела,
соприкоснуться с чем-то твердым, надежным... Они почувствовали
странный толчок снизу, их приподняло над землей, и Летаны даже не
попытались удержать равновесие. У них возникло такое чувство, словно
они попали в другую среду, и ее атмосфера действует на них, как живая
материя или иная сила, только внеземного происхождения. Эта сила
будоражила каждую каплю крови, управляла каждой клеточкой тела,
проникая до самых глубин, наэлектризовывала каждый волосок на голове.
Впрочем, как и предсказал Сэвер, звездопад нарастал, заполняя
болидами весь небосвод. Постепенно к этому присоединился странный,
неведомый доселе феномен - в тишине, все усиливаясь, зазвучала
музыка: симфония для струнных в небесных глубинах, шепот, похожий на
человеческий, далекие, едва слышные голоса... На память приходили
мысли о гармонии сфер старика Пифагора.
- Это души! - прошептала Люс.
- Нет, -возразил муж, - это силы непонятной природы.

Но, души то были или силы, они несли в себе ту же неизвестность,
ту же глухую угрозу, они были отголосками таинственного явления,
самого мрачного проявления человеческого страха - неосознанного ужаса
перед Непредсказуемым. А нежные, хрупкие голоса все лились, наполняя
собой все пространство, возвращая Люс к детскому смирению, вере,
молитвам...
- Отче наш, иже еси на небеси...
Сердце билось так учащенно, что, казалось, вот-вот не выдержит.
Сэвер не посмел улыбнуться, услышав молитву, но своим умом ученого,
направленным на поиски истины, он все же пытался определить, какие
магнитные поля, какие внеземные источники энергии воздействуют на
этот уголок земного шара, и что происходит в долине реки Иараз.
Но с самого начала событий и вплоть до сегодняшнего вечера за
пределами плато (Сэвер спускался к реке), никто не замечал ничего из
ряда вон выходящего, ничто не нарушало там привычный образ жизни. Но
почему? Какая связь между небом и плато, какая цепь событий (ведь в
предсказании крестьян упоминается определенная последовательность)
вызвала эту гигантскую драму?
Снова раздались удары. Штурм лошадьми старых ворот конюшни
завершился победой. Показались все три коня с белыми от пены мордами,
они неслись громадными прыжками в бледном свете низко нависшего
месяца.
- Сюда, Клерон! - крикнул Сэвер.
Одна из лошадей повернула к дому, остальные последовали за ней.
Трудно представить себе более невероятную сцену: три длинные Морды в
полутьме перед окном обнюхивают Сэвера и Люс, и недоумение в их
блестящих глазах сменяется верой в Хозяев, в силу тех, кто их кормил.
Потом неожиданно, возможно из-за усилившегося потока метеоритов, в
расширенных зрачках вспыхивает полнейший ужас, в безумной панике кони
раздувают ноздри и с диким ржанием устремляются прочь от дома.
- Как они прыгают! - вскричала Люс.
И действительно, лошади неслись огромными прыжками, внезапно
самая норовистая из них, словно на крыльях, перелетела через железные
ворота.
- Смотри, смотри! - воскликнула Люс. - Как будто она ничего
не весит...
- Как и остальные, - ответил он машинально.
И впрямь, две другие тени поднялись, не задев прутьев, на высоту
более четырех метров. Их легкие силуэты с головокружительной
быстротой неслись по деревне, все отдаляясь, как бы растворяясь в
воздухе, и, наконец, исчезли.
В эту минуту в сад вышел растерянный слуга, ступая с явным
страхом, как ребенок, который учится ходить.
Сэверу стало безумно жалко этого беднягу. Он понял, что все в
доме охвачены тем же растущим ужасом, что и хозяева.
- Оставь, Виктор, мы их потом найдем.
Виктор подошел, держась за деревья, затем за стену и ставни. Он
спросил:
- Это правда, что придет Рож Эгю?
Сэвер заколебался. Несмотря на всю фантасмагоричность
происходящего, он пытался сохранить трезвость ума, но Люс не смогла
смолчать.
- Да, Виктор.
Наступила тягостная тишина. Все трое испытывали одинаковое
чувство: ощущение сверхъестественности происходящего, и все же Сэвер
колебался, пытаясь понять связь этого явления с метеоритным ливнем.
Он созерцал все усиливающийся звездопад - зрелище неземной красоты -
поток, льющийся из глубин Вселенной. Новое наблюдение заставило его
вздрогнуть: яркий свет, разлитый над местностью, не мог исходить от
крохотной дольки луны, низко нависшей над горизонтом. Летан смотрел,
как луна медленно исчезала на западе, теряя при этом свою выпуклость.
Через несколько минут она исчезла совсем.
Но плато Торнадр по-прежнему озарялось светом, словно идущим с
зенита, слегка переместившегося к северу, как это можно было судить
по собственной тени. Неужели это чудо исходило с зенита? Сэвер
повернулся.
Оттуда лился мягкий аметистовый свет, словно сотканный из
мельчайших частиц, этот сноп света напоминал слегка продолговатое
облако, более яркое в своей северной части.
Тогда Сэвер подумал о том, как было бы интересно бесстрастно
наблюдать за происходящими явлениями, не испытывая смертельный ужас
перед приближением гибели.
Появление Рож Эгю
- Смотрите! - закричала Люс, указывая на небо. Она тоже увидела
свет, но была потрясена больше, чем муж. Виктор, держась за оконную
раму, дрожал, точно в лихорадке, испуская крики ужаса.

Свет на небе становился все ярче. Шепот небесных голосов
понемногу стих, и давящая тишина нависла над плато Торнадр. Затем
внизу, разгораясь все сильнее, зажегся новый свет, как бы вторя
первому. Его невесомые блики озаряли кроны деревьев и растения,
завораживая и пугая.
Люс, Сэверу и Виктору, столь непохожим друг на друга, пришло в
голову одинаковое сравнение - они одновременно вспомнили о
погребальных свечах, о костре, об огромном пожаре, в котором исчезнет
и плато Торнадр, и все его обитатели.
Люс дрожала в полузабытье и вдруг попросила:
- Пить!
Сэвер повернулся к жене, нежность и любовь к ней придали
ему новые силы, он переборол в себе желание не двигаться, умереть вот
так, неподвижно стоя на месте. Неуверенно ступая, Летан пошел за
водой и с удивлением заметил, что воздух стал очень свежим, почти
холодным, несмотря на зарево, охватившее небо и землю.
С огромным трудом он принес воду. Стакан и рука ничего не
весили, и Сэвер даже не ощущал, держит ли он чтото в руке, а потому
изо всех сил сжимал стакан. Но тем не менее половину воды он разлил
по дороге.
Люс отпила глоток и с отвращением отодвинула стакан.
- По вкусу это напоминает ржавое железо...
Он попробовал воду и тоже поморщился. Вода действительно имела
какой-то железистый привкус. В отчаянии Сэвер и Люс, не отрываясь,
глядели друг на друга. Из глубин памяти вдруг нахлынули воспоминания
о прожитых вместе годах, отмеченных неувядающей любовью, о том
времени, когда они впервые встретились на этой земле, всем существом
потянувшись друг к другу (сколько было долгих, прекрасных,
возвышенных часов, оживающих сейчас в зеркале прошлого!). Их взгляды
переплелись, и в них читалось бесконечное сострадание. Неужели это
действительно конец, неужели им придется вот так расстаться с жизнью,
умерев от удушья, жажды, страшного ощущения полной потери веса...
Сэвер, полный жизненной энергии, не хотел в это поверить,
несмотря ни на что. И хотя он почти наяву слышал похоронный перезвон,
в нем еще жила любознательность ученого, заставлявшая его пристально
вглядываться в окружающее.
Чудесная и страшная драма продолжалась, напоминая настоящее
действо. Зыбкий свет, гигантские огни святого Эльма где-то вдали на
плато: сначала на вершинах деревьев появлялись лучики, переливаясь
всеми цветами радуги, они множились, мерцая на каждой ветке, каждой
прожилке листа, затем спускались на кустарники, на злаки, на травы.
От каждого стебелька прямо в небо поднималось слабое свечение.
Над этим фантастическим заревом, над пламенеющим пейзажем стаями
носились птицы, решившиеся, наконец, покинуть родные места. Эти
существа, не реагирующие на воздействие электричества, долго не
поддавались влиянию таинственных явлений, которые, бесспорно, были
для них не столь пагубны, как для остальной живности на плато.
Зловеще каркающие вороны, бесчисленные тучи воробьев, щеглов,
зябликов, малиновок, стаи стрижей и ласточек, хищные птицы -
поодиночке или парами - все устремлялись к югу, издавая крики,
напоминающие человеческую речь.
Сэвер все больше удивлялся тому, что эти несчетные огни не
сливались, и от них не исходило сколько-нибудь ощутимое тепло. От
каждого огонька вверх шел прямой луч, похожий на тонкое лезвие, а все
вместе они образовывали причудливые, похожие на готические,
сооружения с миллиардами ослепительных шпилей.
Он пришел в себя от хриплого крика Люс:
- Держи меня, меня уносит!
Он увидел, что его жена мечется в бреду, она была мертвеннобледна,
делала страшные усилия, чтобы глотнуть воздуха. Сэвер пришел
в полное отчаяние, его собственное сердце почти переставало биться,
он даже не сознавал, что прижимает к себе Люс. Вся дрожа, она смотрела
на сверкающее плато и еле слышно шептала:
- Это мир иной, Сэвер, бесплотный мир, Земля гибнет...
- Нет, нет, - уговаривал он жену, понимая всю нелепость своих
слов, - это магнитные силы изменили скорость вращения...
Раздался тихий голос оцепеневшего Виктора, с трудом приходящего
в себя:
- Рож Эгю!
Сэвер выглянул в окно. В градусах двадцати от севера он увидел
большой треугольник цвета ржавчины с неровными, словно разъеденными
серной кислотой, краями. Постепенно треугольник светлел, приобретая
прозрачность воды - настоящее озеро, вытянутое к северу, по которому
пробегала зыбь, похожая на волны блекло-красного цвета. Вокруг озера
по всему небу разливались зеленые сумерки, сперва светло-изумрудные,
они затем становились синими, черными, а в южной части небосвода -
цвета темного нефрита.

Звезды погасли. Осталось только небо из красной и зеленой воды в
нефритовых сумерках. Что это было? Откуда оно взялось? И почему
проявилось именно над плато Торнадр? Какое таинственное
взаимодействие, какое сродство связывали плато с небесами?
Все эти вопросы возникали в сознании Сэвера, не умаляя однако
его ужаса перед сбывшимся пророчеством крестьян. Он больше не
сомневался, что пришла смерть, что сердце, которое так бешено
колотилось в груди, вот-вот замолкнет навеки. Вдруг Люс, обратив к
небу лицо, тронутое печатью смерти, с душераздирающей торжественностью
продекламировала:
Коль зелень серебро затянет,
Во мраке Рож Эгю предстанет,
Луну и звезды поглотив.
И, глубоко вздохнув, покорная судьбе, она упала и застыла с
закрытыми глазами.
К реке Иараз
Сэвер очнулся и из последних сил дополз к жене, распростертой на
полу. Неужели она умерла, исчезла навеки? У него вырвался мрачный
смех, смех над безысходностью его положения, и слово "навеки"
показалось ему злой издевкой. Это "навеки" для него в лучшем случае
могло означать еще один час жизни. Сэвер обнимал жену, даже не
понимая, что делает, крепко прижимал ее к груди, как вдруг его
пронзило сладкое, странное облегчение: он прочно стоял на земле, к
нему вернулся вес. Странно, что помог случай, что сам он не додумался
взять в руки какой-нибудь груз, чтобы вновь обрести устойчивость.
Он воодушевился, почувствовал себя увереннее, и хотя дышать попрежнему
было трудно, в нем пробудилась надежда, которая крепла от
сознания того, что ему легко держать на руках Люс, словно маленького
ребенка. И вдруг сердце словно сжалось: он вспомнил про катастрофу, о
которой почти забыл. Подумал, жива ли Люс? Он прислушивался к ее
дыханию, прикладывал ухо к груди, но биение его собственного сердца
мешало слушать. Люс была очень бледной, глаза глядели неподвижно, но
все-таки мертвой она не выглядела.
- Люс, милая!
Вздох, слабое движение головой. Он различал ее еле уловимое
дыхание. Жива! Это придавало ему новые силы, Летан был готов на все,
лишь бы ее спасти.
Несколько минут он размышлял, что бы предпринять, потом пожал
плечами. К чему размышления? Нужно действовать, как действовали
животные, как поступали самые ничтожные твари - бежать к реке Иараз.
И не раздумывая больше, выбрав самый короткий путь, он вылез из окна,
крикнув Виктору:
- Возьми в руки что-нибудь тяжелое, отпусти собаку и предупреди
остальных. Смотри, как я держу свою ношу. Пусть все бегут в долину,
еще можно успеть... Понял?
- Да, мсье.
И Сэвер побеждл, ступая уверенно и, быстро, хотя дышал с трудом.
На воздухе электрическое доле действовало сильнее и затрудняло
движения. Он выбежал из ворот и очутился в деревне.
В таинственном великолепии красное озеро, казалось, раздвинуло
свои границы до самой звездной бездны. Изменился и сияющий ореол
вокруг него: теперь он походил на витраж мягкостью оттенков, а
аквамариновая кайма прямо над головой сливалась с кружевным оранжевым
переплетением, как бы наброшенным на тускло-серое небо.
По-прежнему не было видно звезд. Время от времени огненная линия
пересекала небо с севера на юг. Вся земля на равнинных участках плато
Торнадр была охвачена пожаром. Деревья пылали, как исполинские свечи,
горели травы, в небо взмывали длинные огненные шлейфы, образуя
многоцветье арок, которые то рассыпались, когда в небе сталкивались
какие-то неведомые силы, то вспыхивали вновь, наполняя пространство
прекрасной и пугающей жизнью. Сэвер шел по плато, потом принимался
бежать, закрывая глаза, когда приходилось пересекать самые пылающие
участки. С волос Люс сыпался сноп искр, ослеплявших Сэвера. Чутье
вело его на юго-запад Через несколько минут он увидел ферму, она
стала для него ориентиром, хотя и не слишком надежным - так изменился
пейзаж.
Вдруг ему показалось, что он заблудился - перед ним расстилался
небольшой водоем, берега которого заросли пылавшим тростником,
похожим на карающие огненные мечи, в воде отражались бледнозеленые
ивы, мерцающие светлячки, удушливый воздух был полон фосфора и озона.
Сэвер чувствовал ногой вязкую почву, его влекла к себе стоячая вода.

Он постарался сориентироваться, понимая, что перед ним озеро Сиез,
которое находится в полутора километрах от границ плато. Минут за
десять он успел обогнуть озеро и снова оказался в исходной точке. Неужели
ему так и не выбраться отсюда, неужели все усилия напрасны?
- Вперед, Сэвер!
Он снова побежал, силясь разглядеть какой-нибудь ориентир, чтото
знакомое... Летан совсем ослабел и понимал, что еще час блужданий по
плато означает для него конец, смерть.
Внезапно он заметил острый мыс, единственный на этом озере,
откуда он мог осмотреться. Ему показалось, что у него выросли крылья.
Сэвер ринулся вперед, нашел узкую тропинку, с которой больше не
сходил. Он не смог бы сказать, сколько времени шел - полчаса, десять
минут или пять... Но вот он в ужасе остановился перед черной
процастью, разверзшейся перед ним, - светящийся склон отделял его от
зияющей бездны.
- Склон! Склон!
Он повторял это слово, двигаясь по извилистой тропинке. С каждой
секундой самочувствие улучшалось, электрическое поле становилось
слабее, пламя гасло, превращаясь в редкие блуждающие огоньки, воздух
делался свежее и чище. Люс стала заметно тяжелее, он с трудом
удерживал ее в руках, бежать с такой ношей Летан уже не мог. Он упал,
скатился по склону, попытался бежать, подчиняясь все тому же
непобедимому инстинкту. И вдруг его охватила безумная радость: он
услышал плеск воды в реке, всем существом почувствовал, что
приближается спасение. Еще несколько шагов. И вот он вне опасности.
Здесь больше нет таинственных сил, здесь господствует старая, добрая
природа, благосклонная к человеку.
Обливаясь потом, Сэвер все Же останавливается, но теперь он
чувствует, что полон сил. Перед ним расстилается долина, в сумерках
струится река. Испустив крик радости, испытывая острое облегчение, он
падает. Люс лежит у него на коленях, она без сознания. Наверху, над
склоном, струится неясный свет, становясь ярче у края плато. Зарево
исчезло, вместо него - небольшие отблески, мерцающие, точно ночное
море. Рож Эгю пропал, осталось лишь красное марево, похожее на
северную зарю, и по-прежнему обильный и великолепный звездопад.
- В чем причина? - спрашивал он самого себя. - Откуда такая
разница между плато и долиной реки Иараз?
Он склонился над Люс. Она еще бледна, неподвижна, но дыхание
различимо. Это дыхание спящего, а не потерявшего сознание человека.
Он громко позвал ее:
- Люс! Люс!
Она вздрагивает, слегка поворачивает голову. Бесконечная радость
переполняет Сэвера. Он плачет от счастья, прижимает к себе Люс,
продолжает звать ее по имени, шепчет ласковые слова. Наконец она
открывает глаза. Она еще не проснулась, в ее взгляде мрак, но вот она
видит Сэвера:
- Мы победили! Торнадр не смог тебя поглотить! -
восклицает она.
Стоя над рекой, скрестив руки на груди, он дает себе слово
подняться туда, наверх, по направлению к юго-западу, и описать всю
катастрофу. Тем временем со склона доносятся голоса, лай собак -это
приближаются слуги из поместья Корн. Люс и Сэвер ждут их, обнявшись и
плача от счастья.
P. S. Сэвер Летан действительно опубликовал в британском
издательстве хронику катаклизма на плато Торнадр. В течение недели
можно было наблюдать Рож Эгю в небе над плато. В течение недели
полыхал холодный пожар, который ничего не сжигал. Об аналогичном
явлении рассказывали и крестьяне с плато Истель. Специальная научная
комиссия приехала в последний день. На плато имелось несколько жертв,
но большинство жителей успели покинуть его в ночь на десятое августа.
Что же касается научных выводов, то все они оказались малоубедительны.
Никто не смог выдвинуть гипотезу, объясняющую
случившееся. Правда, удалось собрать наводящие на размышления
сведения, указывающие на то, что плато Торнадр покоится на скалистом
основании объемом около ста пятидесяти миллиардов кубических метров..
Впоследствии эти факты могут привести к интересным научным открытиям,
а пока они позволяют предположить, что упомянутое скалистое основание
- космического происхождения, это огромный болид, упавший в долину
реки Иараз еще в доисторические времена.
Ж.Рони. Неведомый мир
Рассказ "Неведомый мир" (Un Autre monde", 1895) впервые
опубликован на русском, языке в журнале "Искатель" (1974, № 3) в
сокращенном виде. Это едва ли не первое в мировой фантастике произведение
о мутантах и параллельных мирах, сосуществующих на Земле.

Рассказ переводился на английский язык Д. Найтом.
Родом я из Геддерланда. От наших фамильных владений
уцелело всего несколько акров вересковой пустоши и болота,
окаймленного соснами, которые скрипят на ветру. Ферма до того
запущена, что на ней сохранилось лишь несколько комнат, пригодных для
жилья, и, камень за камнем, она ветшает и разрушается. От некогда
многочисленного рода осталась одна наша семья: родители, сестра и я.
Жизнь моя, начавшаяся так несчастливо, затем чудесным
образом изменилась — я встретил человека, который поверил мне и сумел
дать объяснение тому, что дотоле было известно лишь одному мне. Но до
этого я много выстрадал, впал в отчаяние и, чувствуя себя совершенно
одиноким среди людей, в конце концов начал сомневаться даже в
бесспорных истинах.
Я родился не таким, как все. С первых же дней моего
появления' на свет вызывал всеобщее удивление. Объяснялось это вовсе
не особенностями моего сложения (говорили, что я даже выглядел лучше
других новорожденных), а цветом кожи. Была она хоть и не яркого, но
отчетливо сиреневого оттенка, и при свете керосиновой лампы напоминала
по цвету белую лилию, погруженную в воду. Так это выглядело
в восприятии всех людей, сам же я вижу иначе — и цвета, и предметы.
Кроме этой особенности, были у меня и другие, о которых я расскажу
позже.
Хотя родился я с виду вполне здоровым, но рос крайне
болезненным, был худым, плаксивым и до восьми месяцев ни разу не
улыбнулся. Все уже потеряли надежду меня выходить. Врач из
Звартендама заявил, что это — загадка природы, и единственный метод
лечения — строгое соблюдение правил гигиены. Но и это не помогало, и
я все больше хирел. Ждали, что со дня на день я покину этот мир.
Отец, как мне кажется, смирился с этой мыслью, тем более, что ему,
добропорядочному голландцу, было не очень-то лестно иметь столь
необычного на вид сына. Зато мать полюбила меня еще сильней, и в
конце концов ей даже стал нравиться странный оттенок моей кожи.
Дни текли размеренно, когда внезапно на помощь мне пришел
случай: поскольку все, что происходило со мной,
считалось противоестественным, это событие
породило толки и наделало много шума.
Взамен ушедшей служанки в дом взяли девушку из Фрисландии
— крепкую, честную, охочую до любой работы, но склонную к выпивке.
Фрисландке-то меня и доверили. Видя, до чего я тщедушен, она решила
тайком от всех поить меня пивом, что по ее мнению исцеляло от всякой
хвори.
Самое странное, что я и впрямь очень скоро окреп, но с тех
пор отдавал явное предпочтение спиртному. Славная девушка в глубине
души очень этому радовалась, к тому же ее весьма забавляло недоумение
родителей и врача. В конце концов, припертая к стенке, она открыла
свою тайну. Отец пришел в страшную ярость, врач негодовал, клеймя
невежество и предрассудки. Служанки были строго-настрого
предупреждены, меня же забрали из-под опеки фрисландки.
Я вновь стал худеть, чахнуть и, наконец, мать, повинуясь
лишь любящему сердцу, вновь перевела меня на пивные дрожжи. Ко мне
тотчас же вернулись сила и жизнерадостность. В результате
проделанного опыта пришли к выводу, что для моего здоровья алкоголь
просто необходим. Отца это открытие повергло в уныние, доктор ушел от
ответственности, прописав мне лечебные вина, и с тех пор я стал
превосходно себя чувствовать. Теперь в деревне только и было
разговоров, что мне уготована судьба пьяницы и дебошира.
Вскоре мои близкие заметили во мне новую странность. Мои
глаза, вполне обыкновенные с виду, вдруг помутнели и стали похожими
на роговые оболочки, словно надкрылья майского жука.
Врач предрек мне слепоту. Впрочем, он был вынужден
признаться, что сталкивается с подобным случаем впервые. Прошло еще
немного времени, и зрачок полностью слился с радужной оболочкой.
Обратили внимание и на то, что я мог, не щурясь, долго смотреть на
солнце. Я отнюдь не ослеп и могу даже утверждать, что вижу совсем
неплохо.
И вот мне исполнилось три года. Соседи считали меня
маленьким чудорищем, наверное, я и вправду казался уродом. Фиолетовый
оттенок кожи почти не изменился; глаза целиком помутнели. Говорил я
плохо и невероятно быстро, зато руки у меня были достаточно ловкими,
а сам я мог, прекрасно выполнять движения, требовавшие не силы, а
проворства. Никто не посмел бы отрицать, что я грациозен и приятен
внешне —если бы не цвет кожи и не строение глаз, я ничем не отличался
бы от других людей. Я про" являл себя достаточно смышленым, но в моих
знаниях были огромные пробелы, которые никто не пытался восполнить.

Ведь кроме матери и служанки меня не любил ни один человек на свете.
У чужих я вызывал любопытство, а у отца — чувство постоянного стыда.
И если сначала он надеялся, что я стану таким же, как все,
то со временем все его надежды рухнули. Я делался все более и более
странным: и по своим привязанностям, и по привычкам, и по характеру.
В шесть лет питался почти исключительно пивом и с трудом мог
заставить себя проглотить хоть немного фруктов или овощей. Рос
невероятно быстро и отличался крайней худобой и подвижностью. С
легкостью плавал — держался на воде, как пробка, причем голова
погружалась не больше, чем само тело.
Я был необычайно проворен. Бегал, как косуля, перепрыгивая
через канавы и легко преодолевая недоступные для других препятствия.
В мгновенье ока мог взобраться на верхушку бука или, ко всеобщему
восторгу, вспрыгнуть на крышу фермы. Зато быстро уставал, если
приходилось поднимать даже совсем легкий груз.
Все эти свойства, вместе взятые, являлись лишь отличительными
признаками особой природы, но, увы, из-за них-то меня и
считали чужаком, и встречали враждебно, хотя никто не ставил под
сомнение мою принадлежность к роду, человеческому. Наверное, я
выглядел уродом, но все же не таким, как те, что появляются на свет с
рогами, звериными ушами, телячьей или лошадиной головой, с
плавниками, без глаз или, наоборот, с третьим глазом, с двумя парами
рук или ног или вообще без них. Моя кожа, несмотря на свой
удивительный оттенок, все-таки напоминала нормальную, смуглую; глаза
не казались отталкивающими, несмотря на непрозрачность. Необычная
ловкость была просто особенностью моего организма, а потребность в
пиве могла выглядеть заурядным пороком, переданным мне по наследству
отцом-пьяницей; кстати, местные крестьяне, как и наша бывшая
служанка, усматривали в этом лишь подтверждение своих представлений о
пользе пива и правильности своих вкусов. Что же .касается моей
быстрой и невнятной речи, разобрать которую было невозможно, то ее
часто объясняли недостатками произношения — лепет, сюсюканье,
заиканье свойственны многим детям. Таким образом, у меня не было
никаких; четко выраженных признаков уродства, хотя моя внешность была
весьма необычной и в целом вызывала недоумение. Но о самом
удивительном моем свойстве близкие даже не подозревали. Никто не
замечал, как сильно мое зрение отличается от зрения остальных.
И хотя какие-то предметы я видел хуже, чем многие люди, но
замечал то, чего не видел никто другой. Особенно это проявлялось в
отношении цветовой гаммы. То, что называют красным, оранжевым,
желтым, зеленым, синим и голубым, мне казалось лишь оттенками серого,
близкими к черному. Зато я различал фиолетовый цвет и цвета этой же
гаммы, недоступные простому глазу. Позже я установил, что могу
выделить до пятнадцати оттенков фиолетового цвета, так же
отличающихся друг от друга, как, скажем, желтый от зеленого.
Кроме того, понятия "прозрачный" и "непрозрачный" тоже
воспринимались мною иначе. Я плохо вижу сквозь стекло и воду: стекло
кажется мне густоокрашенным, вода — тоже, даже если ее совсем
немного, но она это свойство проявляет в значительно меньшей степени.
Большинство кристаллов, называемых прозрачными, для меня лишь
относительно являются таковыми, и наоборот, я могу видеть сквозь
тела, которые для обычных людей — непроницаемы. В целом, гораздо
больше предметов кажутся мне прозрачными, чем остальным людям;
прозрачность и полупрозрачность встречаются моему глазу так часто,
что для меня это скорее правило, тогда как непрозрачность — исключение.
Таким образом, я умею видеть сквозь деревья, листву,
лепестки цветов, железо, уголь.
Однако, при определенном объеме эти тела — например,
большие деревья, метровая толща воды, глыбы угля или кварца,
становятся препятствием для моего зрения.
Золото, платина, ртуть выглядят черными и непрозрачными,
лед имеет черноватый оттенок. Воздух и пар прозрачны, но окрашены,
как и многие предметы из стали и чистой глины. Облака не заслоняют
мне солнце и звезды. К тому же я отчетливо различаю сами облака,
плывущие по небу.
Близкие, как я уже говорил, совсем не замечали необычности
моего зрения: они считали, что я неправильно воспринимаю цвета,
только и всего. Такое отклонение встречается слишком часто, чтобы
уделять ему особое внимание. Кроме того, оно никак не отражалось на
моем поведении, поскольку очертания предметов я видел не хуже, а
может быть даже лучше, чем большинство людей. Отличить по цвету один
предмет от аналогичного ему представляло для меня трудность лишь в
том случае, если я видел эти предметы впервые. Когда кто-то при мне
называл один жилет синим, а другой — красным, то подлинные, видимые
мною цвета не имели для меня значения, синий и красный превращались в
чисто мнемонические, то есть способствующие запоминанию понятия.

Из этого вы могли бы сделать вывод, что между цветами,
которые видел я, и палитрой красок, принятой среди остальных,
существовало какое-то соответствие, как будто бы я воспринимал цвета
так же, как прочие люди. Но я уже говорил, что если красный, зеленый,
желтый, синий и так далее являются чистыми цветами, наподобие цветов
призмы, то я их воспринимаю как оттенки темно-серого. В природе, где
ни один цвет не встречается в чистом виде, все происходит иначе:
любая вещь, именуемая зеленой, мне кажется состоящей из многих
цветов'. Правда, следующий предмет, также называемый зеленым, который
для вас ничем не отличается от нее, я воспринимаю совсем по-другому.
Как вы уже поняли, моя цветовая гамма не соответствует общепринятой:
если для меня желтый — и молочно-белый, и золотой, то все равно, что
называть красным — это и мак, и василек.
1 И этот цвет, полученный в результате смешения красок, не
содержит зеленого, потому что последний для меня близок к черному
(Прим. автора).
И даже если разница между моим зрением и зрением остальных
людей ограничивалась бы только вышеизложенным, одно это уже было бы
необычно само по себе. Однако, все это сущая малость по сравнению с
тем, что мне предстоит рассказать вам. Особый мир, имеющий иную
окраску, мир, к которому нельзя применить человеческие понятия
"прозрачный" и "непрозрачный"... Способности видеть сквозь облака,
различать звезды на ночном, затянутом тучами небе, наблюдать сквозь
деревянные стены за тем, что происходит в соседней комнате или на
улице — ничто по сравнению с тем, что я вижу живой мир, мир, существующий
бок о бок с нашим, мир, о котором никто даже не
подозревает, ибо ни разу между ними не было установлено никакого
контакта. Что значит все это после того, как я обнаружил на нашей
планете иную форму жизни, живое сообщество, представители которого и
строением, и внешним видом, способом существования и размножения,
появлением на этот свет и исчезновением с него не похожи ни на одно
известное нам живое существо? Эта фауна сосуществует рядом с нами,
может свободно проходить сквозь нас, влияет на все, что нас окружает
и, в свою очередь, подвержена нашему влиянию, черпая в нем силу. Эти
существа, и я это доказал, тоже ничего не ведают о нас. Таким
образом, ничего не зная друг о друге, мы и они растем и развиваемся.
Это целый живой мир, столь же разнообразный, как и наш,
столь же, а может быть, и более могущественный, ибо он опосредованно
влияет на жизнь всей нашей планеты! Таинственные создания обитают в
воде, в воздухе и на суше, воздействуя на окружающую среду иначе, чем
мы, но с неслыханной энергией и тем самым косвенно влияют и на людей,
и на их судьбы, как мы в свою очередь влияем на них...
Вот что я видел, что продолжаю наблюдать — единственный
среди людей и животных, вот что я страстно изучаю уже. пять лет,
после того, как в детстве и юности смог лишь установить, что эти
явления существуют.
Установить! Насколько я себя помню, меня бессознательно
влекли к себе эти столь непохожие на нас существа. Сначала я путал их
с другими представителями живого мира. Но обнаружив, что никто не
замечает присутствия этих существ, выказывая к ним полнейшее
безразличие, не стал рассказывать о том, что 'вижу. В шесть лет я
прекрасно отличал их от полевых растений и домашних животных, но
иногда принимал за них лучи света,., водные потоки и облака. Это
происходило из-за того, что эти существа — неосязаемы, и я ничего не
ощущаю при соприкосновениях с ними. Они отличаются разнообразием
форм, но бывают столь малы в одном из трех измерений, что их можно
принять за перемещающиеся в пространстве нарисованные фигуры,
плоскости или геометрические линии. Они проходят сквозь любые
органические тела, и напротив, иногда застывают, словно натолкнувшись
на невидимое препятствие... Но их подробное описание я дам позже. А
пока хочу только указать на разнообразие их форм и очертаний, почти
полное отсутствие объема, неосязаемость в сочетании с полной свободой
движений.
К восьми годам я отдавал себе ясный отчет в том, что эти
существа никак не зависят от атмосферных явлений так же, как,
например, и животные вокруг нас. Придя в восторг от своего открытия,
я попытался поделиться и с другими, но мне это так и не удалось. Не
только из-за моей нечленораздельной речи, но и из-за необычного
строения глаз меня не принимали всерьез. Никто не пытался разобрать
мои жесты и слова, и даже если бы я привел тысячу доказательств,
никто все равно не поверил бы, что я умею видеть через деревянные
стены. Между мной и другими людьми возник почти непреодолимый барьер.

Я впал в отчаяние и предался мечтам; я превратился в
отшельника, мое общество всем было в тягость, особенно остро я ощущал
это в компании своих сверстников. Я не стал жертвой их злобных
выходок только благодаря быстроте своих ног — они делали меня
недосягаемым и позволяли отплатить обидчикам. При малейшей угрозе я
отбегал на безопасное расстояние, насмехаясь над преследователями.
Сколько бы их ни собиралось, ни разу им не удалось окружить меня и,
уж тем более, одолеть. Было бессмысленно заманивать меня в ловушку
хитростью. И хотя я не мог носить тяжести, по быстроте я не имел себе
равных и в любом случае мог спастись бегством. Я неожиданно подкрадывался
к противнику, нанося ему или им, если их было много,
быстрые и точные удары. Наконец меня оставили в покое. Меня считали
блаженным и немного колдуном, но не боялись, а скорее недолюбливали.
Постепенно я стал озлобленным, сторонился людей. Нежность я видел
только от матери, и это смягчало мое сердце, хотя мать была чересчур
занята и не могла уделять мне много времени.
Мне исполнилось десять лет. Попытаюсь вкратце описать
несколько сцен этого периода моей жизни, чтобы "уточнить"
предшествующий рассказ.
Утро. Яркий свет заливает кухню, моим родителям и
служанкам он кажется бледно-желтым, я же вижу его иначе. На завтрак
подают хлеб и чай. Я не пью чая. Мне приносят крутое яйцо и стакан
пива. Мать нежно предупредительна со мной, отец о чем-то спрашивает.
Я стараюсь ответить, говорю как можно медленнее, ему удается
разобрать не больше одного слога в слове, он пожимает плечами:
— Он никогда не научится говорить!
Мать смотрит на меня сочувственно, ей кажется, что я
слегка глуповат. Служанки больше не испытывают любопытства к
маленькому чудовищу, фрисландйа давно вернулась в свою деревню. Моя
двухлетняя сестра играет возле меня, я ее нежно люблю.
После завтрака отец с работниками идут в поле, мать
принимается за повседневные дела. Я выхожу во двор, меня окружают
животные. Я с интересом разглядываю их, они мне нравятся. Но вокруг —
другой мир, полный жизни. Он завораживает меня, только я один знаю о
его существовании. На темной почве — несколько вытянутых фигур; они
движутся, замирают, шевелятся, распростершись на земле. Они
отличаются друг от друга очертаниями, манерой двигаться, а особенно —
расположением, оттенками и рисунком пересекающих их линий. Эти линии
являются жизненно важными для существ, я это ясно понял еще совсем
ребенком. Общая масса у них — блекло-серого цвета, а линии — блестят
и сверкают. Они образуют затейливые переплетения, расходясь лучами,
переливаются яркими красками в центре и становятся едва различимыми у
краев. Их вариации и изгибы кажутся бесчисленными. Разнообразие
оттенков можно наблюдать даже на примере одной линии, формы же
варьируются меньше.
В целом эти существа представляют собой четко очерченные
фигуры сложного контура со сверкающим центром и многоцветными, тесно
переплетающимися линиями. Когда существо движется, линии дрожат,
мерцают, колеблются, центры сжимаются и разжимаются, но очертания
почти не меняются.
Все это, хотя я и не могу точно определить увиденное,
завораживает меня. Тянет вновь и вновь созерцать модигенов'. Один из
них — великан, метров десяти в длину и почти такой же ширины,
медленно пересекает двор и исчезает; другой — с широкими полосами,
похожими на канаты, и огромными центрами величиной с орлиное крыло —
притягивает мое любопытство и почти пугает. Я колеблюсь, не решаясь
последовать за ним, но вот мое внимание привлекли новые существа. Их
размеры разнообразны — иные создания не больше крохотных насекомых,
другие достигают тридцати метров в длину. Движутся они прямо по
земле, словно их притягивает к себе прочная основа. Когда возникает
какое-то препятствие, они преодолевают его, распластываясь по
поверхности, но при этом почти не меняя своих очертаний. Если же это
препятствие являет собой живую материю, или то, что прежде было
живым, они движутся прямо на него: я десятки раз наблюдал, как они
появляются из дерева или из-под ног животного или человека. Они также
проходят сквозь воду, но предпочитают оставаться на ее поверхности.
1 Это имя я сам придумал еще ребенком и сохранил его за
ними, хотя оно никак не выражает ни свойств, ни внешнего вида этих
существ (Прим. автора).
Эти наземные модигены — не единственные неосязаемые
существа. Кроме них есть еще разновидность, живущая в воздухе,
отличающаяся необычайной красотой, изысканностью очертаний,
разнообразием форм, несравненным сиянием красок. Рядом с ними самые
яркие птицы выглядят тусклыми, медлительными и неуклюжими. У этих
существ тоже единый контур, испещренный множеством линий, но масса
тела не выглядит сероватой, а излучает странное сияние, похожее на
солнечное; линии напоминают дрожащие прожилки листьев, а центры
непрерывно вибрируют. Вюрены, так я их называю, имеют менее
правильную форму, чем наземные модигены, и перемещаются, главным
образом, по воздуху, ритмично сокращаясь, — мне трудно дать более
точное определение.

Тем временем я шел по свежескошенному лугу: мое внимание
привлекло сражение между двумя модигенами. Такие бои среди них — не
редкость, и они очень занимают мое воображение. Иногда это схватки
противников, равных по силе, но чаще всего нападает сильнейший
(слабый не обязательно меньше по размеру). Сейчас слабый после
недолгой обороны обратился в бегство, преследуемый противником.
Несмотря на то, что бегут они быстро, я не отстаю, стараясь не
пропустить момент, когда стычка возобновится. Они бросаются друг на
друга яростно, даже свирепо. От ударов их линии начинают светиться,
стягиваясь к ушибленному месту, а центры блекнут и уменьшаются.
Сначала борьба идет на равных: более слабый сражается с удвоенной
энергией, ему даже удается добиться прекращения военных действий со
стороны противника. Он пользуется этим, чтобы обратиться в бегство,
но скоро его настигают, атакуют с новой силой, и соперник обтекает
его своим телом. Именно этого слабейший и старался избежать, отвечая
на удары не так энергично, как его противник, но более живо. Теперь я
вижу, как трепещут все линии его тела, как отчаянно пульсируют
центры; и по мере того, как бледнеют и истончаются линии, центры
становятся более расплывчатыми. Через несколько минут он вновь обретает
свободу и медленно удаляется — потускневший, изможденный...
Противник же, наоборот, светится сильнее прежнего, его линии стали
ярче, центры — отчетливее, а их пульсация — учащенней.
Это сражение взволновало меня; оно до сих пор стоит у меня
перед глазами, я сравниваю его с борьбой, которую мне изредка
доводится наблюдать между нашими большими и малыми животными. Я
смутно догадываюсь, что модигены, как правило, не умерщвляют друг
друга или же Прибегают к этому очень редко, и что победитель довольствуется
тем, что набирается силы от побежденного.
Рассвело. Уже восемь утра, скоро начнутся уроки. Я мчусь
домой, беру книги, и вот уже я — среди себе подобных, но никто из них
не догадывается о глубочайшей тайне, витающей в воздухе, никто даже
не подозревает о живых существах, сквозь которых проходит буквально
все человечество, и которые, в свою очередь, проходят сквозь нас, и
ни те, ни другие этого не замечают.
Я — плохой ученик. Почерк у меня ужасный — торопливый и
корявый; речь неразборчива; моя рассеянность — притча во языцех.
Учитель то и дело кричит мне:
— Карел Ундерет, вы когда-нибудь перестанете разглядывать
мух?
Увы, мой дорогой наставник, я и впрямь разглядываю мух, но
душа моя не здесь, а вместе с таинственными вю-ренами, пролетающими
мимо. Какие странные чувства бередят детское сердце, когда я вынужден
признаться себе в том, что люди слепы, и в их числе — вы, суровый
пастырь юных умов.
Самый тяжелый период моей жизни — от двенадцати до
восемнадцати лет. Все началось с того, что родители отдали меня в
коллеж. Там я познал только новые страдания. Ценой неимоверных усилий
я научился внятно произносить некоторые самые необходимые слова, но
так растягивал слоги, что речь моя походила на речь глухого. Если я
начинал говорить о чем-то более сложном, то сбивался на свой
привычный темп, и тщетно было пытаться уследить за моей речью. Таким
образом, в устных дисциплинах успехов я не добился. Почерк у меня,
как я говорил, тоже был ужасный, буквы налезали друг на друга, в
нетерпении я пропускал целые слоги и слова. Получалась какая-то
жуткая галиматья. Впрочем, писать для меня было еще мучительнее, чем
говорить. Как это было медленно! Если иногда мне и удавалось,
обливаясь потом, нацарапать несколько фраз, то потом я чуть не падал
в обморок от изнеможения. Уж лучше сносить гнев отца, упреки
учителей, наказания, насмешки товарищей. Таким образом, я практически
оказался лишен средств общения с людьми: мало того, что я отличался
от остальных худобой, цветом кожи и строением глаз, меня к тому же
считали недоразвитым. Видя, что учение мне не впрок, родители решили
забрать меня из коллежа, смирившись с тем, что я останусь неучем. В
тот день, когда у отца исчезла последняя надежда, он обратился ко мне
непривычно ласково:
— Бедный мой мальчик, ты видишь, я до конца исполнил свой
долг. Не вини меня в своей судьбе.
Я был очень растроган, даже заплакал. В ту минуту я
острее, чем когда-либо, почувствовал свое одиночество среди людей.
Осмелев, я нежно обнял отца и пробормотал:
— Это неправда, я совсем не такой, как ты думаешь. На
самом деле я чувствовал себя на голову выше своих сверстников. Ум мой
развивался необычайно быстро, я много читал и размышлял, ведь у меня
было гораздо больше поводов для раздумий, чем у других людей.

Отец ни слова не понял из моих речей, но его растрогала
моя нежность.
— Бедный мальчик! — прошептал он.
Я смотрел на него, испытывая невыразимое уныние, ибо
понимал, что лежащая между нами глубокая пропасть никогда не
исчезнет. Только мать любящим сердцем чувствовала, что я не глупее
своих однолеток: она ласково смотрела на меня и произносила нежные
слова, идущие из глубины души. И все-таки мне пришлось оставить
учение. Меня определили пасти коров и овец. Я легко справлялся с этой
работой, потому что бегал быстрее любой овчарки, и ни один жеребенок
не мог опередить меня.
Так от четырнадцати до семнадцати лет я жил уединенной
пастушеской жизнью. Предавался чтению и наблюдениям, и ум мой
постоянно развивался.
Я непрестанно сравнивал два мира, стоящих перед моим
взором, и старался представить себе общую картину Вселенной, строил
догадки и гипотезы. И хотя мысли мои были незрелыми и отрывочными
думами подростка, нетерпеливое восторженное стремление постичь мир
было единственным утешением моего печального существования. Однако,
мои размышления и наблюдения отличались оригинальностью и имели
определенную ценность, разумеется, из-за неповторимости моего
организма — я прекрасно отдавал себе в этом отчет. Но достичь больших
глубин я не мог, хотя, должен признаться без ложной скромности, что
по логике и изяществу мои мысли значительно превосходили рассуждения
заурядных молодых людей.
Только эти раздумья вносили утешение в мою печальную жизнь
полуотверженного — без друзей, без подлинного общения с близкими мне
людьми, даже с матерью.
К семнадцати годам жизнь моя сделалась совершенно
невыносимой. Я устал мечтать в одиночестве. Изнемогая от тоски, я
неподвижно сидел часами, безучастный ко всему окружающему. Зачем мне
знать то, чего не ведают другие, если мои знания умрут вместе со
мной? Тайна существования двух живых миров больше не опьяняла меня,
не наполняла мою душу энтузиазмом, ведь я не мог ни с кем ею
поделиться... Скорее наоборот, напрасные, бесплодные, нелепые мысли
еще больше усугубляли мое одиночество... Я совсем отдалился от людей.
Сколько раз мечтал я о том, как опишу все то, что знаю, пусть даже
ценой неимоверных усилий. Но с тех лор, как я бросил школу, я не
прикасался к перу и теперь едва ли мог написать, напрягаясь изо всех
сил, двадцать шесть букв алфавита. Наверное, если бы я хоть на что-то
надеялся, я бы старался, как мог! Но кто примет всерьез мои жалкие
измышления и не сочтет меня безумцем? Где тот мудрец, что согласится
выслушать меня без иронии и предубеждения? Стоит ли в противном случае
подвергать себя мукам? Ведь для меня изложить на бумаге свои
мысли — все равно, что высечь их на мраморной плите с помощью
огромного молотка и резца...
Итак, я не мог решиться записать то, что знал, однако
страстно надеялся встретить кого-то, кто изменит мою судьбу. Мне
казалось, что такой человек существует где-то на свете — незаурядный,
светлый, пытливый ум, способный изучить мой феномен, понять меня,
извлечь мою великую тайну и поведать о ней людям. Но где он, этот
человек? Могу ли я надеяться, что когда-нибудь встречу его?
И я погрузился в глубокую меланхолию, желая только, чтобы
меня оставили в покое, или мечтая о смерти. Всю долгую осень меня
терзали мысли о несовершенстве устройства мира. Я впал в какое-то
оцепенение, и когда приходил в себя, то горько плакал и кричал от
отчаяния.
Я до того исхудал, что стал похож на призрак. Издали
завидя мою долговязую фигуру, от которой падала длинная тень, жителидеревни
насмешливо кричали:
— Вон святой дух идет!
Я качался на ветру, как былинка, был невесом, как солнечный
луч, но при этом — огромного роста.
Постепенно в моей голове созрел план. Раз уж я обречен на
тягостное существование, на безрадостную и сумрачную череду дней, к
чему прозябать в бездействии? Нужно удостовериться в том, что на
свете действительно нет ни единой души, способной понять меня. Я
решил оставить свой суровый край и отправиться в город на поиски
ученых — естествоиспытателей и философов. Прежде, чем обнародовать
свои познания о другом мире, я сам мог послужить интересным объектом
для исследований. Разве моя внешность, зрение, быстрота движений не
заслуживали сами по себе пристального внимания ученых?
Чем больше я об этом думал, тем больше крепли мои надежды
и возрастала решимость. Наконец я сообщил родителям о своих
намерениях. Они не слишком хорошо поняли, о чем идет речь, но в конце
концов уступили моим настойчивым просьбам. Мне было разрешено поехать
в Амстердам с условием, что я вернусь обратно, если моя судьба
сложится неудачно. И вот как-то утром я отправился в путь.

От Звартендама до Амстердама около ста километров. Я легко
преодолел расстояние за два часа. Путешествие прошло без приключений,
если не считать того, что в городках и поселках, через которые я
пробегал, редкие прохожие буквально застывали на месте, изумленные
скоростью моего бега. Чтобы не заблудиться, я несколько раз спрашивал
дорогу у неторопливо бредущих стариков и, благодаря превосходно
развитому чувству ориентации, оказался в Амстердаме около девяти
часов утра.
Я решительно вошел в большой город и медленно побрел вдоль
прекрасных каналов, смешавшись с толпой деловитых прохожих. Я не
привлекал к себе особого внимания,, как опасался, а лишь изредка
вызывал усмешки юных гуляк. Но все же остановиться я еще боялся и
обошел почти весь город, пока не осмелился войти в кабачок на
набережной Теерен Грахт. Место было спокойное. Дивный канал нес свои
воды между рядами деревьев, и я заметил, что среди снующих по берегам
модигенов появились новые разновидности. Слегка поколебавшись, я
переступил порог кабачка и, как мог медленно, обратился к хозяину с
просьбой указать мне больницу...
В его взгляде я прочел подозрение и любопытство. Он вынул
изо рта трубку, снова затянулся и только тогда произнес:
— Бьюсь об заклад, вы из колоний?
Поскольку спорить с ним не имело смысла, я кивнул. В
восторге от собственной проницательности, он задал новый вопрос:
— Вы, наверное, приехали из той части Борнео, куда нам,
голландцам, невозможно попасть?
— Именно так.
Я ответил слишком быстро, он вытаращил глаза.
— Именно так, — повторил я медленнее. Хозяин
удовлетворенно улыбнулся.
— Вам нелегко говорить по-голландски? Значит, вам нужна
больница. Вы что, больны?
-Да.
Нас уже обступили посетители, прослышав, что я — людоед с
Борнео. Однако, смотрели они на меня скорее с любопытством, чем с
враждебностью. С улицы в кабачок стекались зеваки. Мне стало не по
себе, но, стараясь сохранять спокойствие, я произнес, кашляя:
— Я очень болен.
— Их обезьянам тоже вреден наш климат, — добродушно
произнес какой-то толстяк. — Он для них просто смертелен.
— Какая у него странная кожа...—добавил другой.
— Интересно, как у него устроены глаза? — поинтересовался
третий, указывая на меня пальцем.
Меня окружили плотным кольцом, на меня были устремлены
сотни любопытных взоров, а в кабачок заходили все новые и новые
посетители.
— Какой он высокий!
— А до чего тощий!
— Непохоже, чтобы эти людоеды прилично питались. В
голосах не чувствовалось неприязни, а несколько сердобольных даже
попытались меня защитить:
— Не давите на него так, он ведь нездоров.
— Ну, приятель, не робей! — сказал толстяк, заметив мое
беспокойство, — я отведу тебя в больницу.
Он взял меня за руку и с криком: "Дорогу больному!" —
начал пробиваться сквозь толпу. .У нас в Голландии зеваки довольно
беззлобны. Они расступились, но тут же поспешили вслед за нами. Мы
шли по набережной канала в сопровождении густой толпы, и люди
кричали:
— Это людоед с Борнео!
Наконец, мы добрались до какой-то больницы. Был
приемный час. Нас провели к студенту-практиканту, юноше в
очках, который встретил нас весьма нелюбезно. Мой спутник сообщил
ему:
— Это дикарь из колоний.
— Неужели дикарь? — вскричал тот.
Он снял очки, чтобы лучше меня рассмотреть, застыл в
изумлении на несколько секунд, затем быстро спросил:
— Вы зрячий?
— Я прекрасно вижу.
Я произнес эту фразу слишком быстро.
— Это у него такой акцент, — с гордостью объяснил
толстяк. — Ну-ка, приятель, повтори.
Я повторил, стараясь говорить разборчивее.
— У него необычное строение глаз... — пробормотал
студент, — и цвет кожи... В вашем племени у всех такая' кожа?

Тогда, делая невероятные усилия, чтобы он
понял, я сказал:
— Я приехал встретиться с ученым.
— Значит, вы не больны!?
— Нет.
— Вы с Борнео?
— Нет.
— Откуда же вы?
— Из Звартендама, что неподалеку от Дисбурга.
— Так почему же ваш спутник утверждает, что вы с
Борнео?
— Он так решил, а я не стал с ним спорить,
— Вы хотите встретиться с ученым? - Да.
— Но зачем?
— Чтобы меня осмотрели.
— Вы надеетесь заработать денег?
— Нет, деньги мне не нужны.
— Выходит, вы не нищий?
— Нет-
— Почему же вы хотите, чтобы вас осмотрел ученый?
— Из-за особенностей моего организма.
Несмотря на все старания, я говорил слишком быстро.
Приходилось повторять.
— Вы уверены, что отчетливо видите меня? — спросил юноша,
не сводя с меня пристального взгляда. — Похоже, ваши глаза целиком
состоят из роговицы...
— Я вас прекрасно вижу.
Я принялся шагать по комнате, хватая какие-то предметы,
ставя их на место, подбрасывая в воздух.
— Невероятно! — с восхищением воскликнул студент
почти дружелюбно, чем вселил в меня надежду. — Послушайте,— изрек он
наконец, — думаю, что доктор Ван ден Хевель заинтересуется вашим
случаем. Я предупрежу его. Посидите в этом кабинете. Значит, если я
вас правильно понял, вы абсолютно здоровы?
- Да.
— Пройдите сюда. Доктор сейчас выйдет.
Так я очутился среди заспиртованных чудовищ: эмбрионов,
звероподобных детей, огромных земноводных, диковинных ящериц с
антропоморфными чертами. "Все правильно. Здесь мое место, — подумал
я. — Наверное, я тоже мог бы претендовать на то, чтобы меня
заспиртовали и поместили рядом с ними".
Когда появился доктор Ван ден Хевель, меня охватило
волнение. Я задрожал от радости, словно увидел землю обетованную,
почувствовал, что могу к ней прикоснуться. Доктор — с высоким лбом с
залысинами/ тонким волевым ртом, проницательным взглядом психолога —
молча рассматривал меня и, как все остальные, был удивлен моей
худобой, высоким ростом, странными глазами, сиреневым цветом кожи.
— Вы сказали, что хотите, чтобы вас осмотрел ученый?
— спросил он.
Я ответил резко, почти яростно:
- Да!
Он одобрительно улыбнулся и задал привычный для меня
вопрос:
— Вы хорошо видите?
— Прекрасно. Вижу даже сквозь деревья, облака...
Но я заговорил слишком быстро, он кинул на меня беспокойный
взгляд. Я повторил медленнее, чувствуя, как лоб покрывается
испариной:
— Вижу даже сквозь деревья, облака...
— В самом деле? Да это же просто замечательно! Ну а что
вы видите, скажем, за этой дверью? — он указал на забитую дверь.
— Большой застекленный книжный шкаф, резной письменный
стол...
— Верно, — сказал он с изумлением.
Я облегченно вздохнул, испытывая какое-то особое душевное
спокойствие. Несколько минут доктор молчал, затем произнес:
— Вам трудно говорить...
— Иначе за моей речью невозможно уследить, я произношу
слова слишком быстро.
— Ну что ж, расскажите мне что-нибудь в таком темпе, как
вы обычно говорите.
Тогда я рассказал ему о том, как я появился в Амстердаме.
Он слушал предельно внимательно, с умным и сосредоточенным видом,
какого я никогда еще не наблюдал у других. Он ни слова не понял из
моего рассказа, но тем не менее смог сразу же сделать правильный
вывод:
— Если я не ошибаюсь, вы произносите по пятнадцатьдвадцать
слогов в секунду, то есть, в три или четыре раза больше, чем
может воспринять человеческое ухо, ваш голос гораздо выше всех
слышанных мною голосов, а быстрота движений полностью соответствует
скорости речи. Если так можно выразиться, весь ваш организм
функционирует быстрее, чем наш.

— Я бегаю быстрее гончей, — добавил я, — а пишу...
— Прекрасно, — перебил меня доктор, — посмотрим
ваш почерк.
Я нацарапал несколько слов на протянутом мне листе бумаги:
первые слова еще можно было прочесть, но остальное оказалось
совершенно неразборчиво.
— Так, так! — произнес доктор с радостным удивлением. —
Полагаю, меня можно поздравить с тем, что мы встретились.
Будет чрезвычайно интересно исследовать ваш организм.
— Именно этого я и хочу.
— И я, разумеется. .Наука... — он замолчал, задумавшись,
и произнес:
— Для нас главное — найти какое-нибудь доступное
средство общения.
Сдвинув брови, он принялся расхаживать по кабинету, потом
воскликнул:
— Как я раньше не догадался! Вы научитесь стенографировать,
черт побери! — На его лице появилось радостное
выражение. — И я совсем забыл про фонограф. Отлично. Мы будем
записывать вашу речь и прокручивать запись на более медленной
скорости. Короче говоря, вы останетесь в Амстердаме и будете
жить у меня.
Я испытывал радость от того, что свершилась моя мечта, что
отныне дни мои перестанут быть бесплодными и праздными. Я чувствовал
себя теперь причастным к науке. Отчаяние, вызванное душевным
одиночеством, сожаление о бесцельно прожитых днях — все, что угнетало
меня долгие годы, отошли в прошлое в преддверии новой настоящей
жизни.
На следующий день доктор отдал все необходимые распоряжения.
Он написал моим родителям, нанял преподавателя
стенографии, обзавелся фонографом. Так как Ван ден Хевель был очень
богат и к тому же безраздельно предан науке, он проделал огромное
количество опытов, тщательно исследовав мои зрение, слух, мышечное
строение, пигментацию. Доктор приходил во все большее воодушевление и
восклицал: "Это потрясающе!"
Уже через несколько дней я понял, как важно, чтобы опыты
проводились методически: от простого к сложному, от объяснимых
отклонений — к необъяснимым. Кроме того, я прибегнул к небольшой
хитрости: я раскрывал свои способности лишь постепенно.
Прежде всего доктор заинтересовался быстротой реакций
моего организма. Он убедился, что острота моего слуха не менее
поразительна, чем скорость речи. Во время опытов я воспроизводил едва
различимые шорохи, улавливал отдельные реплики в гуле десятипятнадцати
голосов. Также была установлена моя способность зрительно
расчленять ряд последовательных движений, например, полет насекомого
или галоп лошади, как при моментальной фотосъемке. Причем
преимущество оставалось за моим зрением. Я мог одновременно
охватывать взглядом движения целой группы людей, например,
школьников, бегающих по двору во время перемены, пересчитывал
подброшенные в воздух камни, чем не переставал удивлять доктора и его
друзей.
Скорость моего бега, двадцатиметровые прыжки, умение
необыкновенно быстро брать и ставить на место разные предметы больше
всего нравились не столько доктору, сколько его близким. Дети и жена
моего друга всякий раз радовались, когда во время загородных прогулок
я обгонял несущегося галопом всадника или бросался вдогонку за
ласточками. И в самом деле, я могу дать фору в две трети пути любому
чистокровному жеребцу и легко обгоняю всех птиц.
Доктор, чрезвычайно довольный результатами исследований,
так определил мое место среди людей: "Человеческое существо,
обладающее неизмеримо большей скоростью движений не только по
сравнению с другими людьми, но и со всеми известными животными.
Выделяясь среди прочих существ быстротой реакций, оно заслуживает
особого названия и места в системе живого мира. Необычное строение
глаз и фиолетовый оттенок кожи являются первичными признаками
принадлежности к данной общности".
Исследование мышечной системы не выявило ничего достойного
внимания, за исключением крайней худобы. В строении слухового
аппарата и кожного покрова были обнаружены несущественные
особенности. Доктор подверг тщательному изучению мои черные с
фиолетовым отливом волосы, тонкие, как паутина.
— Если бы вас еще анатомировать... — говорил он иной раз,
шутя.
Время летело незаметно. Благодаря моей природной
способности к быстрому письму и настойчивости, я довольно скоро
овладел стенографией, причем к общепринятым сокращениям добавил
несколько собственных. Мои записи расшифровывал стенограф, а кроме
того, мы пользовались фонографами, выполненными по чертежам самого
доктора и прекрасно приспособленными для воспроизведения моей речи в
замедленном темпе.

Между мной и доктором установилось полное доверие.
Первые недели он никак не мог освободиться от подозрений,
и это вполне объяснимо, что мои способности связаны с нарушением
мозговой деятельности. Но как только это предположение отпало, -наши
отношения стали истинно дружескими и, как мне кажется, приятными длянас
обоих.
Мы изучили мою способность видеть сквозь целый ряд так
называемых светонепроницаемых веществ и сквозь воду, стекло, кварц,
которые при определенной толщине слоя представляются мне интенсивно
окрашенными. Как я уже говорил, я отлично вижу сквозь листву,
деревья, облака, но с трудом различаю дно мелкого водоема. Стекло для
меня не так прозрачно, как при обычном зрении, и к тому же
представляется мне цветным. Кусок стекла большой толщины кажется мне
черным. Доктор в полной мере удостоверился во всех особенностях моего
зрительного восприятия; больше всего ему нравилось, что я могу видеть
звезды в пасмурную ночь.
Только после этих опытов я заговорил с ним о том, что и
цветовую гамму тоже вижу не совсем обычно. Эксперименты показали со
всей очевидностью, что я не различаю красный, оранжевый, желтый,
синий, голубой, наподобие того, как обычные люди не воспринимают
цвета инфракрасного или ультрафиолетового спектра. Это весьма удивило
доктора.
Результаты длительного и кропотливого изучения позволили
Ван ден Хевелю совершить многочисленные открытия в различных областях
человеческих знаний, дали ему ключ к пониманию неразгаданных явлений
магнетизма, реакций соединения химических элементов, диэлектрической
проницаемости и помогли разработать новые понятия в физиологии.
Нетрудно себе представить, что может принести талантливому ученому
знание того, какие еще неведомые оттенки приобретает металл при
воздействии на него давлением или электрическим током или изменением
температуры; что даже самые малые объемы бесцветных газов отличаются
по цвету; что гамма цветов ультрафиолетового спектра, которая обычным
людям кажется черной, на самом деле бесконечно богата оттенками;
наконец, то, что электрическая цепь, кора деревьев, кожный покров человека
меняют окраску каждый день, каждый час, каждую минуту.
Во всяком случае, занятия со мной давали доктору возможность
наслаждаться научными открытиями, по сравнению с которыми
умозаключения так же холодны, как пепел рядом с пламенем.
Ван ден Хевель без конца повторял:
— Это очевидно! Ваше исключительное восприятие цветов—
результат необычной, убыстренной организации!
Мы терпеливо трудились в течение года, но ни разу я не
упомянул доктору о модигенах. Мне так хотелось завоевать его доверие,
прежде чем решиться на последнее признание.
И наконец, настал час, когда я почувствовал, что могу
открыться доктору.
Был осенний пасмурный день. Уже неделю стояла мягкая,
теплая погода без дождей. Мы с Ван ден Хевелем гуляли по саду. Доктор
молчал, погруженный в раздумья, затем произнес:
— Как должно быть прекрасно уметь видеть сквозь
толщу облаков... А мы, люди, жалкие слепцы...
— Но я вижу не только небо, — ответил я.
— Конечно, целый мир, не похожий на наш.
— Нет, еще один, совсем не тот, о котором я рассказывал.
— Как?! — вскричал он с жадным любопытством. — вы что-то
от меня скрыли?
— Самое главное.
Он застыл, как вкопанный, не сводя с меня тревожнопристального
взгляда, буквально завораживая меня.
— Да, самое главное.
Мы подошли к дому. Я бросился за фонографом. Слуга принес
очень большой фонограф, усовершенствованный моим другом, и поставил
его на маленький мраморный столик, за которым семья доктора теплыми
летними вечерами обычно пила кофе. С помощью фонографа наша беседа
протекала, как обыкновенный диалог.
— Да, я скрыл от вас самое главное, добиваясь прежде
всего вашего безграничного доверия. Но даже теперь, после целого года
нашей совместной работы, я все же боюсь, что вы мне не поверите.
Я замолчал, а фонограф повторил эту фразу. Доктор
побледнел от волнения, свойственного всем большим ученым, когда они
предчувствуют крупное открытие. Его руки дрожали.
— Я верю вам, — произнес он с некоторой торжественностью.
— Даже если я буду утверждать, что все живое, вернее, весь
растительный и животный мир Земли — это не единственная форма
жизни, существует и другая, не менее разнообразная, но невидимая для
ваших глаз?

Он наверное, заподозрил меня в оккультизме и, не сдержавшись,
сказал:
— Ну да, мир духов, теней, призраков...
— Ничего подобного. Это мир живых существ, обреченных,
как и мы, на недолгую жизнь, заботу о пропитании, борьбу и смерть.
Мир, столь же хрупкий и эфемерный, как наш; развивающийся по своим
законам, в чем-то сходным с нашими, так же привязанный к Земле; так
же безоружный перед опасностями, и в то же время совершенно отличный
от нашего мира, никоим образом на него не влияющий. Единственное, что
нас объединяет, это Земля, которую и мы, и они стремимся
преобразовать.
Не знаю, поверил ли мне Ван ден Хевель, но, несомненно,
мои слова сильно взволновали его.
— Они что, существуют в жидком состоянии?
— Мне трудно ответить .на ваш вопрос, потому что природа
этих существ противоречит нашим представлениям о материи. Земля
и большинство минералов так же тверды для них, как и для нас, хотя
они могут слегка погружаться в почву. Они абсолютно непроницаемы и
прочны по отношению друг к другу. Эти таинственные создания могут
проходить сквозь растения, животных, органические ткани, а мы, в свою
очередь, также проходим сквозь них. Если бы они нас видели, возможно,
мы в свою очередь могли показаться им бесплотными. Но, как и я, они
не могут сказать ничего определенного о нашем мире. Эти существа —
совершенно плоски, их размеры различны: одни достигают ста метров в
длину, другие — крошечные, как наши насекомые. Некоторые из них
питаются тем, что дает земля, другие — за счет себе подобных; но в
отличие от нас у них это не связано с лишением жизни, им достаточно
извлечь жизненную энергию. Доктор перебил меня:
— Вы наблюдаете за ними с детства?
Я понял, что он имеет в виду. Он опасался умственного
расстройства, которое могло поразить меня совсем недавно.
— Да, с детства, — ответил я твердо, — и могу вам это
доказать.
— А сейчас вы их видите?
— Вижу. Их много в саду.
— Где, например?
— На аллее, на лужайке, на изгороди, в воздухе. Они живут
и на земле, и в воде, и в воздухе.
— Их одинаково много повсюду?
— Их почти столько же в городах, как и в сельской
местности, они встречаются и в домах, и на улицах. Те, что проникают
в дома, обычно небольшие по размерам; по-видимому, попасть в
помещение непросто, хотя деревянные двери не являются для них
препятствием.
— А железо, стекло, кирпич?
— Они для них непроницаемы.
— Опишите мне одного из них, покрупнее...
— Вон под тем деревом — модиген, метров десяти в
длину и почти такой же ширины, неправильных очертаний. Он выпукловогнутый,
на его поверхности вздутия и впадины, он похож на огромную
приземистую личинку. Но его нельзя считать эталоном, так как эти
существа весьма разнообразны по форме в зависимости от
разновидностей. Отсутствие объема у данной особи — общее для всех
свойство, их толщина не превышает одной десятой миллиметра; самой же
характерной особенностью модигенов являются линии, пересекающие
тело во всех направлениях и заканчивающиеся двумя пучками. В каждом
пучке — свой центр, похожий на пятно, выступающий из массы тела, а
иногда, наоборот, более вогнутый. Центры не имеют определенной формы,
они бывают круглыми или эллиптическими, изогнутыми или в виде
спирали, иногда суженными в нескольких местах. Центры на удивление
подвижны и увеличиваются прямо на глазах. Края их сильно пульсируют,
словно охваченные волнообразным движением. Обычно линии, исходящие из
центров, достаточно широкие, хотя встречаются и более тонкие; они
расходятся лучами, превращаясь в огромное число едва различимых
пятен, которые постепенно бледнеют и исчезают. Несколько линий, более
блеклых, чем остальные, не связаны с центрами, они расположены
особняком и пересекаются между собой, не меняя цвета: эти линии,
изгибаясь, могут перемещаться по телу, тогда как центры и
соединительные линии относительно неподвижны... Что касается окраски
модигенов, я не берусь описать ее: ни один из цветов не встречается
среди той гаммы, которую воспринимает ваш глаз, ни один не имеет
названия. Соединительные линии сильно блестят, у центров их сияние
слабее, а при пересечении они довольно блеклые, свободные линии имеют
характерный металлический отблеск... Я собрал наблюдения об образе
жизни, питании модигенов, но передам их вам позже.

Я остановился. Доктор дважды прокрутил запись, потом
надолго замолчал. Ни разу еще я не видел его в подобном состоянии.
Его лицо сделалось суровым, непроницаемым, глаза словно остекленели,
виски покрылись испариной. Он попытался заговорить, но не смог; Ван
ден Хе-вель вышел в сад. Когда исследователь вернулся, то в его лице
появилось что-то исступленное, фанатичное. Он скорее походил на
приверженца нового учения, нежели на охотника за научными сенсациями.
Наконец он произнес:
— Я потрясен. Все, что вы рассказали, кажется вполне
достоверным, впрочем, я не вправе сомневаться в ваших словах, после
всех открытий, которые я осуществил с вашей помощью...
— Что ж, сомневайтесь, — с жаром воскликнул я, —
сомневайтесь! От этого ваши опыты станут лишь более
плодотворными.
— До чего же это прекрасно! — произнес он мечтательно. —
Это не идет в сравнение даже с самыми невероятными чудесами из
волшебных сказок. Как беспомощно воображение человека рядом с
подобными феноменами!
Я ощущаю в себе огромный прилив сил. Однако в глубине души
еще осталось сомнение...
— Так давайте же трудиться, чтобы рассеять ваши сомнения.
Наши усилия будут щедро вознаграждены!
И мы стали трудиться. Доктору потребовалось всего
несколько недель, чтобы окончательно рассеять свои сомнения. Сложные
опыты полностью подтвердили мои рассказы, было открыто влияние
модигенов на атмосферные явления. Сотрудничество старшего сына
доктора — юноши, безгранично преданного науке, — во многом
способствовало успеху наших работ.
Благодаря исследовательскому уму этих двух ученых, их
умению сопоставлять и классифицировать (я тоже постепенно осваивал их
методы), наконец, прояснилось все то, что казалось непонятным и
нелогичным в моих представлениях о модигенах. Открытия следовали одно
за другим. Четкая научная работа всегда приносит ощутимые результаты,
а ведь еще столетие назад заявление, подобное моему, повлекло бы за
собой лишь долгие бесплодные дискуссии.
Вот уже пять лет, как мы ведем совместные исследования,
они еще весьма далеки от завершения, и наши выводы будут опубликованы
нескоро. Наш принцип: не торопиться с заключениями. Открытие,
сделанное нами, слишком значительно, поэтому мы должны тщательно
обосновать все доказательства вплоть до мельчайших деталей. Ведь мы
не стремимся никого опередить, нам не нужны патенты на изобретения,
мы не рвемся к титулам и наградам. Мы уже достигли того уровня, где
нет места тщеславию и гордыне. Разве можно сравнить радость нашего
совместного творчества с жалким стремлением к славе? Ведь в нашем
случае единственный повод для честолюбивых помыслов — необыкновенные
особенности моего организма. Было бы недостойно воспользоваться этим.
Мы терпеливо работаем в преддверии замечательных открытий,
и, вместе с тем, наше душевное спокойствие ничем не омрачено.
Со мною произошло удивительное событие, внесшее
бесконечную радость в мою жизнь, насыщенную научными поисками. Я уже
говорил, как я уродлив, скорее, странен. Видя меня, женщины
испытывают лишь страх. Однако, я нашел себе спутницу жизни, которую
мое присутствие не только не тяготит, но даже радует.
Эта бедняжка отличается крайней нервозностью. Мы случайно
познакомились с ней в одной из амстердамских клиник. У нее
болезненный, изможденный вид, бледное лицо, впалые щеки, блуждающий
взор. Но мне она кажется приятной, ее общество доставляет мне
удовольствие. Я же не только не вызываю у нее удивления, как у других
людей, а наоборот, вселяю в нее веру в собственные силы. Почувствовав
это, я был тронут, мне захотелось увидеть ее снова.
Очень скоро все заметили, что я оказываю на нее благотворное,
успокаивающее влияние. Уже впоследствии опытным путем мы
установили, что мое тело излучает магнитные волны, а прикосновение
рук приводит ее в уравновешенное, радостное состояние, буквально
исцеляет ее. Мне же было очень приятно находиться рядом с нею. Ее
лицо кажется мне красивым, худоба и бледность — изысканными. Одним
словом, я испытывал к ней особое расположение, а она в свою очередь
пылко отвечала на мои чувства. Я решил жениться на ней и, благодаря
своим друзьям, легко смог осуществить это намерение. Наш брак
оказался счастливым. Моя жена поправляется, хотя по-прежнему
чрезвычайно чувствительна и хрупка. Я испытываю радость дри мысли,
что могу жить, не отличаясь по образу жизни от прочих людей. Но
особенно счастлив я стал полгода назад: у нас родился ребенок,
поразительно похожий на меня. Он унаследовал мой цвет кожи, строение
глаз, обостренный слух, быстроту движений, словом, он обещает быть
точной копией своего отца.

Доктор с восхищением наблюдает за его развитием. У нас
появилась радостная надежда, что опыты по изучению модигенов — мира,
сосуществующего с нашим, опыты, требующие времени и терпения, не
остановятся, когда меня не будет. Сын продолжит дело отца. А может
быть он най-- дет талантливых единомышленников, которые поднимут наши
исследования на новую высоту? Ведь мои внуки, наверное, тоже смогут
увидеть неведомый для других мир?
Я надеюсь, что у нас еще будут дети, похожие на меня...
Эта мысль наполняет меня радостью, и я испытываю гордость,
сознавая свою особую миссию перед человечеством.
Жозеф Рони старший КСИПЕХУЗЫ
Леону Эннику, другу и почитателю,
- Жозеф Рони старший
1. Неведомые
Это было за тысячу лет до того, как возникли первые
поселения, из которых потом выросли Ниневия, Вавилон,
Экбатан.
Вечерело. Кочевое племя пжеху со своими ослами,
лошадьми и прочим скотом шло через девственный лес Кзур,
пронизанный косыми лучами солнца. Разноголосый птичий
гомон становился громче.
Все очень устали и молча шли вперед, отыскивая
поляну, где можно будет возжечь священный огонь,
приготовить вечернюю трапезу и заснуть, укрывшись от
диких зверей за двойным кольцом красных костров.
Облака стали опаловыми; призрачные видения наплывали
с четырех сторон, боги ночи убаюкивали все живое, а племя
шло и шло. Но вот прискакал дозорный - он принес весть,
что невдалеке есть поляна и чистый родник.
Трижды разорвал тишину протяжный крик радости.
Кочевники оживились. Послышался смех, детей, даже лошади
и ослы, привыкшие по возгласам кочевников и дозорных
узнавать о близкой стоянке, вскинули головы и зашагали
бодрее.
Открылась поляна. По ней среди мхов и зарослей
кустарника пробивал себе дорогу живительный источник. И
вдруг кочевники увидели необычное.
На другой стороне поляны светилось кольцо каких-то
голубоватых полупрозрачных конусов с темными извилинами.
Они не были высокими, примерно по пояс человеку, и у
каждого внизу, почти у самой земли, горела ослепительная
звезда.
Позади конусов виднелись такие же странные
вертикально стоящие призмы, белесые с темными полосами на
поверхности, как на березовой коре. Кое-где высились
бронзовые с зелеными точками цилиндры: одни топкие и
высокие, другие приземистые и широкие. У самого основания
и конусов, и цилиндров, и призм сверкали такие же звезды.
Кочевники замерли, оцепенев. Суеверный страх сковал
даже самых отважных. Но стало еще страшнее, когда
Неведомые на сумеречной поляне зашевелились. Звезды их
замигали, конусы вдруг вытянулись в длину, цилиндры и
призмы зашипели, словно на раскаленные камни плеснули
воды,- и все они, набирая скорость, понеслись прямо на
кочевников.
Племя, как завороженное, смотрело на них не двигаясь
с места. Неведомые налетели на людей. Столкновение было
страшным. Воины, женщины, дети снопами валились на землю,
как бы сраженные незримыми молниями. Невыразимый ужас
вернул силы живым и, словно у них выросли крылья, они
бросились врассыпную. Сомкнутые ряды Неведомых тоже
разъединились и окружили племя, безжалостно преследуя
свои жертвы. Однако их таинственное оружие убивало не
всех: одни падали мертвыми, другие -только оглушенными,
но никто не получал ранений. Лишь из носа, глаз и ушей
убитых вытекало несколько красных капель. Оглушенные
после недолгого беспамятства вскакивали на ноги и снова,
почти не разбирая дороги, в полутьме, бежали прочь от
Неведомых.
Какова бы ни была сущность Неведомых, они
действовали скорее как живые существа, а не как слепые
силы природы. Они легко меняли скорость и направление,
выбирали себе жертву, не путая людей с растениями или
животными.

Вскоре самые быстроногие заметили, что преследование
прекратилось. Утомленные и разбитые, они все же
осмелились обратить лица к таинственному лесу, где
светящиеся Неведомые продолжали выискивать жертвы, хотя
меж деревьев уже разливалась тьма. Чаще всего они
нападали на воинов, оставляя без внимания женщин, детей и
стариков.
Это страшное побоище, разыгравшееся в преддверии
ночи, выглядело издали еще ужаснее, еще непостижимее для
разума Варваров. Воины снова едва не обратились в
бегство. И только заметив, что Неведомые прекращают
преследование и останавливаются, очевидно, будучи не в
силах пересечь некую определенную черту, кочевники
остались на месте. За этой чертой любому, даже совершенно
обессилевшему и беспомощному беглецу больше не угрожала
никакая опасность. Кочевники, затаив дыхание, наблюдали,
как еще полсотне их соплеменников удалось, спастись,
перейдя незримую черту. Это немного успокоило
ошеломленных людей, и они стали поджидать своих
товарищей, жен и детей, избегнувших гибели. А их вождь,
храбрейший из воинов, преодолел наконец сверхчеловеческий
ужас, вызванный внезапным нападением; вновь обретя
твердость духа, он приказал разжечь, огонь и затрубил в
буйволовый рог, сзывая разбежавшееся племя.
Один за другим собирались несчастные. Многим
отказали ноги, и они ползли, цепляясь руками за землю.
Женщины с их неукротимой материнской любовью уберегли
своих малышей и вынесли их невредимыми из этой страшней
сумятицы. На звук рога вернулось также множество ослов,
лошадей и быков; они были не так напуганы, как люди.
Ночь прошла в мрачной тишине, без сна. Даже воины
дрожали от страха. Но вот наступило утро и бледный свет
робко просочился сквозь листву. Потом к небу вознеслись
звонкие птичьи трели и яркие краски зари, славя жизнь,
отогнали ужасы мрака.
Вождь собрал людей и стал выкликать их по именам.
Половина воинов - около двухсот - не откликнулась на
вызов. Женщин погибло мало, а дети почти все уцелели.
Когда закончилась перекличка и были навьючены
животные (их погибло мало, ибо во время внезапных
катастроф инстинкт оберегает животных лучше, чем разумчеловека),
вождь расположил племя в походном порядке и
велел всем ждать. А сам он в одиночку, с побелевшим лицом
направился к поляне. Никто не нашел в себе смелости
последовать за ним даже на почтительном расстоянии.
Он направился туда, где расступались деревья,
пересек замеченную накануне границу, остановился и стал
наблюдать.
Утренний воздух был свеж и прозрачен, вдали журчал
ручей, а на его берегах источало сияние фантастическое
воинство Неведомых. Их цвет слегка изменился. Конусы
выглядели более плотными, их бирюзовая окраска стала
зеленее, фиолетовый цвет цилиндров загустел, а призмы
приобрели сходство с цветом медной руды. Но звезды их попрежнему
ослепительно сияли, несмотря на яркий дневной
свет.
Менялись и очертания кошмарных существ: конусы
превращались в цилиндры, основания цилиндров расширялись,
а грани призм округлялись.
Но вот, как и вчера, Неведомые вдруг зашевелились,
их звезды часто-часто замигали. Вождь, медленно пятясь,
отступил за спасительную черту.
2. Паломничество
Племя пжеху приблизилось к Святилищу и остановилось
у его врат; дальше могли идти только вожди. В глубине
Святилища под изображением Солнца-Отца, окруженного
звездами, стояли три великих жреца. Чуть ниже, на
золоченых ступенях, застыли двенадцать низших жрецов, в
чьи обязанности входило заклание жертв.
Вождь выступил вперед и подробно поведал об ужасном
переходе через лес Кзур. Жрецы выслушали его внимательно
и серьезно, смутно ощущая, что столь невероятное событие
угрожает их могуществу.

Верховный жрец повелел племени принести в жертву
Солнцу двенадцать быков, семь диких ослов и трех
жеребцов. После жертвоприношений он сказал, что
Неведомые- боги, к месту обитания которых надо совершить
паломничество.
Все жрецы и вожди захелалов должны были принять
участие в походе.
И вестники обошли горы и долины на сто лье вокруг
того места, где позднее возник город магов Экбатан. И
всякий, слушая их мрачный рассказ, содрогался от ужаса.
Все вожди тотчас откликнулись на священный призыв.
И вот в одно осеннее утро Солнце-Отец пронзило тучи,
залило светом храм, и луч его коснулся алтаря, на котором
дымилось окровавленное сердце быка. Торжествующий вопль
вырвался из груди жрецов и пятидесяти вождей. Сто тысяч
кочевников, стоявших снаружи на росистой траве,
подхватили клич и повернули обветренные лица к
таинственному лесу Кзур. Предзнаменование было
благоприятным.
Весь народ во главе со жрецами двинулся к лесу. В
три часа пополудни вождь племени пжеху остановил Шествие.
Перед ними простиралась величавая поляна, которую осень
окрасила в рыжие тона и покрыла мертвыми лвстьями. На
берегу ручья жрецы увидели тех, кому пришли поклониться и
кого хотели умилостивить,- Неведомых. Ласкали взгляд
переливчатые нежные цвета под сенъю деревьев, чистый
огонь их звезд, спокойный, медлительный хоровод у ручья.
- Мы принесем жертву здесь,- промолвил верховный
жрец.- Да будет им ведомо, что мы покоряемся их
могуществу!
Старцы согласно склонили головы. Но вот раздался
протестующий голос - голос молодого звездочета Юшика из
племени ним. Этот юный прорицатель с лицом, бледным от
постоянных бдений, требовал приблизиться к Неведомым.
Но седые старцы, уже давно познавшие искусство
мудрых речей, одержали верх: тут же воздвигли алтарь и
привели жертву - великолепного жеребца, верного слугу
человека. Кочевники пали ниц, и бронзовый нож пронзил
благородное сердце животного. Жалобный стон разорвал
тишину. Тогда верховный жрец спросил;
- О боги, принимаете ли вы нашу жертву? Неведомые,
переливаясь всеми красками и выбирая места, где было
больше солнца, продолжали безмолвно кружить меж деревьев.
- О да,- пылко вскричал юный пророк,- они принимают
ee!
И не успел удивленный верховный жрец произнести хоть
слово, как Юшик схватил еще горячее сердце жеребца и
ринулся на поляну. Вслед за ним с воем устремились
фанатики. Но тогда Неведомые медленно собрались вместе,
заскользили над землей навстречу безрассудным и учинили
столь безжалостную расправу, что воины всех пятидесяти
племен ужаснулись.
Только шесть или семь человек с трудом спаслись от
разъяренных преследователей, успев пересечь спасительную
границу. Остальные, и вместе с ними Юшйк, погибли.
- Эти боги неумолимы! - торжественно провозгласил
верховный жрец.
Потом жрецы, старейшины и вожди собрались на Совет.
Они решили огородить поляну частоколом, дабы
обозначить спасительную черту: ее определили, послав
почти на верную смерть рабов. Эта предосторожность
сохранила жизнь многим, ибо отныне границу мог увидеть
каждый.
Так благополучно закончился священный поход. На
время таинственный враг перестал страшить захелайов.
3. Закат
Но спасительная ограда, воздвигнутая по решению
Совета, вскоре оказалась бесполезной. Следующей весной
Неведомые напали на племена хертот и наззум, без особых
опасений толпой проходившие неподалеку от частокола, и
устроили жестокое побоище.
Вожди, чудом избежавшие смерти, сообщили Великому
совету захелалов о том, что Неведомых стало значительно
больше, чем в прошлую Осень. Правда, как и прежде, враг
преследовал людей до определенной черты, но теперь она
охватывала большую площадь.

Эта весть испугала захелалов. Кочевники принесли
великие погребальные жертвы, А Совет решил уничтожить,
лес Кзур огнем. Но поджечь удалось лишь его окраины.
Отчаявшиеся жрецы прокляли лес, запретив кому бы то
ни было входить в него. Так прошло еще несколько лет.
А потом в одну из октябрьских ночей стан племени
зулф, разбитый в десяти полетах стрелы от проклятого
леса, подвергся нападению Неведомых. И еще триста воинов
расстались с жизнью.
И пополз от племени к племени жуткий рассказ о
таинственных, смертоносных созданиях. Люди шепотом
передавали его друг другу на ухо при свете звезд долгими
месопотамскими ночами. Человеку приходит конец. Другие -
те, кто захватывает леса и долины, те, кого невозможно
уничтожить,- скоро погубят обреченный род человеческий.
Страшная весть леденила сердца, туманила слабый
разум кочевников, лишала их сил для борьбы со злом,
отнимала их главное оружие - надежду на будущее.
Кочевнику было уже не до богатых пастбищ; его усталые
глаза с тоской смотрели на небо: он был уверен, что вотвот
остановится ход созвездий. Шел только тысячный год
предыстории юной расы, а уже близился ее закат, и человек
безропотно стремился навстречу своей судьбе.
И этот всеобщий ужас был только на руку бледным
пророкам нового, мрачного культа, культа смерти, которые
говорили, что Мрак могущественнее Звезд и что он
проглотит, погасит священный огонь - блистающий
животворный Свет.
В пустынях появились тощие отшельники и ясновидцы,
надолго застывшие в безмолвных молитвах. Время от времени
они приходили к кочевникам и сеяли ужас среди них,
рассказывая о своих кошмарных видениях, пророча гибель
Солнца и приближение вечной Ночи.
4. Бакун
В те времена жил один удивительный человек, по имени
Бакун; как и брат его, верховный жрец захелалов, он был
родом из племени птух. Еще юношей отказался он от кочевой
жизни, поселившись в живописном тихом уголке, меж четырех
холмов, в узкой веселой долинке, где немолчно журчал
прозрачный ручей. Вместо палатки он, подобно циклопам,
воздвиг себе жилище из каменных плит. Он был настойчив,
приспособил к работе быков и лошадей и вскоре стал
снимать со своих земель обильные урожаи. Четыре его жены
и тридцать детей жили вместе с ним в этом маленьком раю.
Речи Бакуна не походили на речи других людей, и его
давно бы побили камнями, если бы не страх перед его
старшим братом, верховным жрецом захелалов.
Бакун говорил, что оседлая жизнь лучше кочевой, ибо
у человека остается больше сил для совершенствования
своего духа. Он говорил, что Солнце, Луна и Звезды -
светящиеся тела, а вовсе не боги. Ещ„ говорил он, что
человек должен по-настоящему верить лишь в то, что можно
измерить, взвесить и сосчитать.
Захелалы считали, что ему подвластны магические
силы, а потому наиболее смелые иногда приходили к нему за
советом. И никогда потом не раскаивались. Было известно
также, что он частенько помогает бедствующим племенам,
делясь с ними своими запасами.
И вот в страшный час, когда настало время выборауйти
с плодородных земель или стать беззащитной жертвой
Неумолимых богов,- люди вспомнили о Бакуне. Жрецы,
поборов самолюбие, отправили к Бакуну трех самых
уважаемых своих собратьев.
Бакун внимательно выслушал их, расспросил очевидцев,
задал множество вопросов. Потом потребовал два дня на
размышление. По истечении этого срока он объявил, что
отправится изучать Неведомых.
Кочевники снова пали духом, ибо думали, что Бакун
сразу освободит их земли каким-либо волшебством. Тем не
менее вожди с радостью встретили его решение, надеясь на
успех.
Бакун поселился вблизи леса Кзур и принялся целыми
днями наблюдать за Неведомыми, удаляясь только на время
отдыха; он разъезжал верхом на самом быстром жеребце
Халдеи, пока не убедился, что его великолепный конь
превосходит скоростью самого быстрого из врагов
человеческих. После этого он взял на себя смелость
подробно изучить пришельцев. Результатом его наблюдений
явилась громадная, состоящая из шестидесяти плит, книга
доклинописного периода, лучшая из каменных книг,
оставленных кочевниками в наследство современному
человеку.

Эта великолепная книга, обобщающая терпеливые
наблюдения мудреца, описывает совершенно иные формы
жизни, которые резко отличаются от наших животных и
растительных форм. Бакун скромно указывает на то, что ему
удалось изучить лишь некоторые внешние проявления иной
жизни, да и то весьма поверхностно. Становится страшно,
когда читаешь об этих существах, названных Бакуном
ксипехузами. Беспристрастные подробности, так и не
сведенные в единую систему,- о поведении и способах
передвижения, о боевых качествах ксипехузов, о их
размножении,- которые приводит древний летописец,
свидетельствуют о том, что человеческая раса была на краю
гибели, а Земля едва не стала обителью существ, о которых
нам ничего не известно.
Прочтите прекрасный перевод Б. Дессо, ознакомьтесь с
его неожиданными открытиями в области доассирийской
лингвистики, с открытиями, которые, к сожалению, больше
ценят не на его родине, а за границей, в Англии и
Германии. Этот крупнейший ученый предоставил нам самые
волнующие отрывки из своего труда. Мы предлагаем их
вниманию читателя, надеясь, что они пробудят у него
интерес и он прочтет великолепные переводы мэтра целиком1.
1 Б. Дессо, "Предшественники Ниневии", in-8, изд.
КальманЛеви. В интересах читателей я кое-где передал речь
Баиуна более современным научным языком.
5. Из книги Бакуна
Ксипехузы, бесспорно, живые существа. Все их
движения свидетельствуют о наличии у них воли, желаний,
независимости - всего, что отличает живое существо от
растений или предметов. Хотя их способ передвижения
нельзя ни с чем сравнить - ксипехузы просто скользят над
землей,- легко заметить, что их движения вполне
осмысленны. Они внезапно останавливаются, поворачиваются,
бросаются вдогонку друг за другом, прогуливаются по двое,
по трое, оставляют одного товарища, чтобы приблизиться к
другому, находящемуся поодаль. Они не умеют лазить по
деревьям, но им удается убивать птиц, притягивая их к
себе неведомым способом. Я часто видел, как они окружали
лесных животных или поджидали их за кустом; зверей они
убивают и сжигают. Как правило, они убивают любое
животное, если могут его догнать, хотя делают это без
всякой видимой нужды, ибо свою жертву они не съедают, а
испепеляют.
Труп они сжигают, не разводя костра: десять -
двадцать ксипехузов собираются вокруг большого животного
и направляют на него лучи своих звезд; один ксипехуз
может сжечь только мелкого зверька или птицу. Мне часто
удавалось подставить ладонь под луч звезды - кожа
начинала разогреваться лишь некоторое время спустя.
Не знаю, можно ли говорить о разных ксипехузах, ибо
они постоянно меняют свою форму на одну из трех, иногда
даже в течение дня. Цвет их непостоянен, что вызвано
скорее всего изменениями силы света от восхода до заката.
Однако некоторые их оттенки зависят от желаний, даже
страстей отдельных существ, разобраться в которых я не
смог, хотя тщательно их изучал. Даже простейшие чувства я
определял наугад. Мне ни разу не удалось отличить окраску
гнева от окраски дружелюбия, что было бы первым открытием
такого рода.
Я говорил об их страстях. А еще раньше упомянул о
том, что некоторые ксипехузы склонны подолгу проводить
время с одними особями и не обращать внимания на других.
Я могу теперь назвать это чувство дружбой. Есть у них и
ненависть. Если один ксипехуз ненавидит другого, то
второй обычно отвечает ему тем же. Когда они раздражены,
то приходят в ярость и сталкиваются между собой, словно
нападая на крупное животное или человека. Именно эти
схватки убедили меня в том, что они - существа смертные,
хотя раньше я был склонен думать иначе. Я два или три
раза видел, как погибали ксипехузы: они падали, сжимались
и окаменевали. Я сохранил несколько этих странных трупов;
может быть, позднее благодаря им раскроют тайну
ксипехузов. Это неправильной формы желтоватые кристаллы,
пронизанные голубоватыми нитями
Узнав, что ксипехузы не бессмертны, я должен был
подумать о том, как с ними бороться и как их победить. Об
этом я и расскажу ниже.

Ксипехузов легко заметить в чаще, даже если они
прячутся за толстыми деревьями, - их выдает светящийся
ореол, - и я, полагаясь на своего быстрого жеребца, часто
забирался далеко в глубь леса.
Я попытался выяснить, строят ли они себе жилища, но
мне это не удалось. Они не передвигают камней, не
притрагиваются к растениям и не выделывают никаких
видимых и осязаемых предметов. Поэтому у них нет оружия в
нашем понимании. Они не могут убивать на расстоянии:
любое животное, избегнувшее непосредственного
соприкосновения с ними, всегда может спастись бегством,
чему я неоднократно был свидетелем.
1 В коллекции Кенсингтонского музея в Лондоне и у Б.
Дессо имеются осколки минералов, похожие на те, которые
описал Бакун. Химический анализ не дал результата.
Осколки невозможно разложить на составные части, они не
вступают в реакцию с другими веществами,
Уже люди злосчастного племени пжеху заметили, что
ксипехузы перестают быть опасными за какой-то
определенной чертой, которую никогда не пересекают. Но
черта эта охватывает все больше и больше земель из года в
год, из месяца в месяц. Я должен был найти причину этому
явлению.
Теперь я наконец знаю: причина этого явления - в
постоянном увеличении количества ксипехузов. Закон таков:
граница их владений расширяется, как только ксипехузов
становится больше, но пока их число остается неизменным,
ни один из них не может выйти за существующие пределы
обиталища; такова природа их расы. Поэтому один ксипехуз
больше зависит от всех остальных, чем человек или
животное от себе подобных. Позже мы увидели, как сужались
границы владений ксипехузов по мере их уничтожения.
О появлении на свет новых ксипехузов я узнал очень
немного, но и это немногое кажется мне очень важным. Они
рождаются четыре раза в год, накануне равноденствий и
солнцестояний, и только в совершенно безоблачные ночи.
Сначала ксипехузы собираются по трое, а потом образуют
одну тесную массу в форме сильно вытянутого эллипса. Они
остаются в таком положении всю ночь и все утро, пока
солнце не достигнет зенита. Потом они расходятся в
стороны, и тогда становятся видимыми громадные,
парообразные существа.
Постепенно они уменьшаются, становятся как бы
плотнее и к концу десятого дня превращаются в янтарные
конусы, значительно более крупные, чем взрослые особи.
Через два месяца и несколько дней они достигают вершины
своего развития, суживаясь до размеров остальных. К этому
времени они уже полностью походят на своих собратьев и
могут менять цвет и форму в зависимости от времени дня
или по собственному желанию. Несколько дней спустя
границы владений ксипехузов расширяются.
Когда приближался этот опасный момент, я подстегивал
моего славного Куата и разбивал лагерь подальше от леса.
Трудно сказать, есть ли у ксипехузов органы чувств.
Но что-то их наверняка заменяет.
Они легко различают издалека животное или человека;
отсюда следует, что их органы наблюдения, пожалуй, даже
лучше наших глаз. Я ни разу не замечал, чтобы они путали
растение с животными, даже когда игра света между ветвей,
окраска или положение предмета вводили в заблуждение меня
самого. Они очень хорошо ощущают размеры; когда нужно
сжечь птицу, с этим легко справляется один ксипехуз, но
когда попадается более крупное животное, вокруг него
собирается десять, двенадцать или пятнадцать ксипехузов -
ровно столько, сколько необходимо для того, чтобы
испепелить труп. Способ их нападения на людей говорит о
том, что у них помимо чувства есть и разум, в чем-то
схожий с разумом человека, ибо ксипехузы почти не трогают
женщин и детей, однако безжалостно уничтожают воинов.
Теперь самое важное: есть ли у них язык? Без
малейшего колебания я отвечаю: "Да, есть". И состоит он
из знаков, из которых я кое-что смог расшифровать.
Если какой-нибудь ксипехуз желает поговорить с
другим, он направляет лучи своей звезды на товарища, и
тот сразу их ощущает. Если спрашиваемый в это время
двигается, он замирает на месте и ждет. Говорящий быстро
чертит лучом своей звезды на собеседнике - с любой
стороны - короткие световые рисунки, которые светятся
какое-то время, а потом-тускнеют.

После короткой паузы следует ответ.
Замыслив нападение или засаду, ксипехузы всегда
использовали такой рисунок:
Когда речь шла обо мне (а это случалось часто, ибо
ксипехузы прилагали немало усилий, пытаясь уничтожить
моего славного Куата и меня), они обменивались таким
знаком:
И его всегда сопровождал первый знак:
Обычным знаком призыва был такой рисунок:
На него всегда отзывался тот, кому он был послан.
Когда ксипехузы хотели собраться вместе, я наблюдал
рисунок, в котором слились очертания всех трех форм,
которые они могут принимать:
Ксипехузы обмениваются и более сложными знаками, не
относящимися к действиям, похожим на человеческие: смысла
их я так и не понял. У меня нет сомнений в том, что они
способны мыслить отвлеченно, как и люди, ибо они могут
часами стоять и переговариваться друг с другом, явно
обмениваясь мыслями.
Моя долгая жизнь вблизи ксипехузов помогла мне,
несмотря на их постоянные перевоплощения, узнать
некоторых из них поближе, подметить их особенности и даже
что-то вроде разницы в характерах. Надо сказать, что
уловить различия между ними может лишь упорный и зоркий
наблюдатель. Я отличал молчаливых, которые никогда не
рисовали слов, от неугомонных ораторов, писавших длинные
речи, внимательных - от болтунов, перебивающих друг
друга. Некоторые любили уединение, другие явно стремились
к обществу себе подобных, жестокие постоянно преследовали
животных и птиц, а добрые часто оставляли их в покое.
Разве это не признак развитой жизни? Разве не столь же
разнообразны поведение, ум и характеры людей?
Ксипехузы занимаются воспитанием молодых. Сколько
раз случалось мне видеть, как старый ксипехуз, сидя среди
множества юных, показывал им знаки, которые те
воспроизводили один за другим. Если же они делали ошибки,
он заставлял их начинать сызнова.
Обучение юных ксипехузов больше всего привлекало
меня, занимая мои мысли в бессонные ночи. Я чувствовал,
что именно эти уроки на заре жизни молодых могут
приоткрыть завесу тайны - вдруг блеснет неожиданная мысль
и выхватит из глубокого мрака какой-нибудь кусочек
целого! Не отчаиваясь, я долгие годы исподтишка следил за
такими уроками, пытаясь истолковать виденное. Не раз мне
казалось, что я ухватил смутную суть природы ксипехузов,
их сверхосязаемую сущность, но она так и осталась
недоступной для моих скромных способностей.
Я уже говорил, что долгое время считал ксипехузов
бессмертными. Но мне довелось видеть, как они гибли в
схватках друг с другом. Нужно было скорее найти уязвимое
место ксипехузов и оружие против них, ибо, выйдя из леса
Кзур на юг, север и запад, они двинулись по долинам к
восходу солнца. Ксипехузы угрожали вскоре вытеснить
человека с обжитых им земель.
Я вооружился пращой и, как только какой-нибудь
ксипехуз оказывался неподалеку, целился и метал в него
камень. Но хотя я попадал в них и даже в их звезду, все
было тщетно. Они явно чувствовали себя в безопасности и
даже никогда не увертывались от моих снарядов. После
месяца бесплодных попыток мне пришлось признать, что
праща пользы не принесет, и я ее оставил.
Тогда я взял в руки лук. Ксипехузы испугались первых
же стрел: они увертывались, стараясь не оказываться на
расстоянии выстрела. Семь дней я пытался поразить хотя бы
одного ксипехуза. На восьмой день несколько существ,
видимо увлеченных охотой, пронеслись вблизи от меня,
преследуя газель. Я выпустил несколько стрел, но
безрезультатно: ксипехузы рассыпались в разные стороны, а
я стал гоняться за ними, растрачивая свои боевые запасы.
Но едва я выпустил последнюю стрелу, как они начали
быстро окружать меня с трех сторон. Только невероятная
скорость моего храброго Куата спасла мне жизнь.

После этого случая я исполнился веры и... сомнения.
Целую неделю я провел в глубоких размышлениях: мои мысли
занимала одна тайна, она отгоняла сон, заставляя меня
страдать и радоваться одновременно. Почему ксипехузы так
боялись моих стрел? Ведь многие попали в тех, кто
охотился, но ни одного из них не поразили насмерть. Я
знал, что мои противники умны, и не думал, что их
охватывает ужас без особых причин. Нет, как раз все
говорило за то, что в определенных условиях стрелы очень
опасны для них. Но в каких условиях? Где их уязвимое
место? И вдруг истина открылась мне: надо попасть в
звезду! Целую минуту страстно и слепо я верил в это. А
потом сомнения вновь овладели мною.
Разве я уже не поражал эту цель камнем? Почему же
стрела должна быть счастливей?
Стояла глубокая ночь, над головой чернела
неизмеримая бездна, в которой мерцали рассыпанные огни. А
я думал, охватив голову руками, и думы мои были мрачнее
ночи.
Где-то рычал лев, по равнине носились шакалы. Но вот
неясный свет надежды вновь забрезжил в моей душе. Может
быть, камень пращи больше звезды Ксипехузов? А цель надо
пронзить острием? Тогда их страх перед стрелой понятен...
Вега медленно вращалась вокруг полюса, близилась
заря, и усталость на несколько часов замедлила бег моих
мыслей.
И снова с луком в руках я преследовал ксипехузов в
их собственных владениях, насколько позволяла
осторожность. Но они избегали меня и держались в
отдалении. О засаде я и не думал, ибо их способ
наблюдения позволял им обнаруживать меня за любым
укрытием.
К концу пятого дня одно событие опять показало мне,
что ксипехузы уязвимы, но в то же "время могут легко, как
человек, приспосабливаться к новой обстановке. В тот
вечер какой-то ксипехуз без всякого страха понесся прямо
на меня. Я удивился, но остался на месте и с волнением в
сердце приготовил лук. В рождающихся сумерках ксипехуз
был подобен бирюзовой колонне. Вот он приблизился на
расстояние выстрела. И я уже пустил стрелу, как вдруг он
повернулся и спрятал свою звезду, продолжая надвигаться
на меня. Я был так поражен, что едва успел подстегнуть
Куата и уйти от опасного противника.
Этот простой маневр, которого раньше не применял ни
один ксипехуз, подтвердил еще раз, что наши враги
разнятся между собой умом и характером. Одновременно я
убедился, что моя догадка об уязвимости звезды верна. Но
тут же с огорчением подумал, сколь трудной, чтобы не
сказать невыполнимой, станет моя задача, если эту тактику
переймут все ксипехузы.
Однако после всего, что я сделал ради выявления
истины, подобное препятствие только подстегнуло меня, ибо
я верил в изворотливость своего ума, способного
справиться с любым затруднением.
6. Вторая часть книги Бакуна1
Я вернулся домой, Анакр, третий сын моей жены Тэпаи,
был прославленным оружейником. Я приказал ему изготовить
для меня лук невиданной мощи. Он взял твердую, как
железо, ветвь дерева вахам и смастерил мне лук, который
стрелял в четыре раза дальше, чем лук пастуха Занканна,
сильнейшего лучника из тысячи племен. Ни один человек не
смог бы натянуть этот лук. Но я придумал приспособление,
которое сделал мне тот же Анакр. Теперь даже женщине
стало под силу стрелять из громадного лука.
1 Я немного сократил следующие главы перевода Б. Дессо,
изобилующего утомительными повторами, однако в остальном
старался держаться как можно ближе к тексту.
Я всегда был прекрасным копьеметателем и отменным
стрелком из лука. Через несколько дней я настолько привык
к оружию, сработанному моим сыном Анакром, что мог
попасть в любую цель, даже если она была размером с муху
и передвигалась со скоростью сокола.

После этого я вновь отправился в лес Кзур на своем
пламенноглазом Куате и опять стал искать встречи с врагом
человека.
Чтобы усыпить осторожность ксипехузов, я выпускал
множество стрел из обычного лука, когда кто-нибудь из них
приближался к заветной черте, но стрелы каждый раз падали
не долетая. Ксипехузы узнали дальность полета стрелы и на
определенном расстоянии чувствовали себя в полной
безопасности. Но все же по-прежнему опасались моего лука,
никогда не останавливались и прятали от меня звезды, если
им не служил защитой лес.
Однако моя терпеливость поборола их опасения, и вот
на шестое утро несколько ксипехузов расположились на
отдых прямо напротив меня под большим каштаном, в трех
полетах стрелы обычного лука.
Я тут же выпустил тучу бесполезных стрел. Ксипехузы
понемногу успокоились, и их движения обрели плавность и
непринужденность первых дней нашей встречи.
Решающий час пробил. Сердце мое сжалось, я
почувствовал, как руки мои бессильно опускаются, и замер;
ведь от одной стрелы зависело все наше будущее! Если она
пролетит мимо цели, ксипехузы вряд ли предоставят мне
возможность повторить выстрел и я не узнаю, способна ли
рука человека нанести им смертельный удар.
Я собрал всю свою волю. Дыхание мое успокоилось,
руки и ноги вновь обрели гибкость и силу, а глаз -
остроту. Я медленно поднял лук Анакра. Вдалеке, под сенью
дерева застыл большой изумрудный конус, и его сверкающая
звезда была повернута ко мне. Громадный лук согнулся,
стрела со свистом рассекла воздух... и сраженный насмерть
ксипехуз упал, сжался и окаменел.
Яростный ликующий крик вырвался из моей груди. Я
вскинул руки к небу и в экстазе вознес хвалу Единому.
Значит, человеческое оружие могло поражать насмерть
этих ужасных ксипехузов. Значит, люди могут надеяться на
победу.
Уже без страха пел я гимн радости: ведь раньше я
боялся за будущее человека, ибо высчитал во время
бодрствований под бегущими созвездиями и синим хрусталем
неба, что через два века ксипехузам станет тесен наш
обширный мир.
Но когда настала ночь, любимое время для
размышлений, ликование сменилось печалью: почему люди и
ксипехузы не могут жить рядом друг с другом, почему
выживание одних зависит от непреложной гибели других?
7. Третья часть книги Бакуна
Жрецы, старейшины и вожди выслушали мой рассказ с
радостью; гонцы донесли добрую весть до самых глухих
уголков. Великий совет повелел всем воинам собраться на
равнине Мехур-Азар в шестую луну 22 649 года, и пророки
стали воспевать священную войну. Прослышав о великом
походе, явилось более ста тысяч захелалских воинов; на
помощь нам пришли и другие племена - дзумы, сахры,
халдеи.
Кзур был окружен десятью рядами лучников, но их
стрелы оказались бессильными против ксипехузов. Множество
неосторожных воинов погибло, и несколько недель ужас
царил среди людей...
На третий день восьмой луны я объявил несметным
людским толпам, что выйду один против ксипехузов,
вооружившись только остро отточенным ножом, и развею
сомнения людей, не поверивших моему рассказу.
Но мои сыновья Лоум, Демжа и Анакр воспротивились,
желая пойти вместо меня. И сказал Лоум: "Ты не можешь
идти, ибо, если ты умрешь, все поверят в бессмертие
ксипехузов и человеческая раса погибнет".
Демжа, Анакр и многие вожди присоединились к его
речам, я счел их доводы разумными и остался.
Тогда Лоум взял мой нож с рукояткой из рога и
пересек границу смерти. Ксипехузы приблизились. Один из
них, самый быстрый, коснулся было моего сына, но Лоум,
ловкий, как леопард, отскочил, пропустил ксипехуза мимо
себя, а затем прыгнул и вонзил острие ножа в звезду.

И недвижные толпы увидели: ксипехуз упал, сжался и
окаменел. Тысячеголосый крик вознесся к голубому небу, и
вот уже Лоум пересек границу и возвратился к нам. Его
славное имя воины передавали из уст в уста.
8. Первая битва
Год 22649-й, седьмой день восьмой луны.
На заре прозвучали рога; тяжелые молоты опустились
на бронзовые гонги, призывая к битве. Жрецы принесли в
жертву сто черных буйволов и двести жеребцов. Мои сыновья
молились Единому вместе со мной.
Солнце разлилось по небу красной зарей, вожди
проскакали перед войском, вдохновляя его на битву. Сотни
тысяч бойцов издали воинственный клич, стремительно
разнесшийся по рядам.
Племя наззум первым встретилось с врагом, и схватка
их была ужасной. Вначале неумелые и бессильные против
таинственного оружия ксипехузов, воины вскоре познали
искусство застигать их врасплох и уничтожать. Тогда все -
захелалы, дзумы, сахры, халдеи, ксизоастры, пжарванны -
затопили равнину и лес, с ревом, подобным гулу океанского
прибоя, окружая безмолвных врагов.
Все смешалось в смертельной схватке; только гонцы
беспрерывно сообщали жрецам о гибели сотен людей и о том,
как живые мстят за погибших.
В этот жаркий час битвы мой быстроногий сын Сурдар,
посланный Лоумом, донес мне, что убийство каждого
ксипехуза стоило жизни двенадцати нашим. Тяжко стало у
меня на душе, сердце мое сжалось и лишь губы шептали: "Да
будет так, если это угодно Единому!"
Нас было сто сорок тысяч, ксипехузов - около четырех
тысяч, и я сосчитал, что более трети войска погибнет,
однако земля останется за человеком. Но что произойдет,
если не хватит наших сил?
"Разве это победа?" - с печалью шептал я.
Пока я размышлял об этом, шум битвы приближался, и
вот из леса выскочили наши воины; испуская отчаянные
крики, они со всех ног бежали к Границе спасения.
Затем из-за деревьев показались ксипехузы - и не
поодиночке, как утром, а группами. Они соединились в
круги по двадцать, спрятали свои звезды и стали
неуязвимыми. Теперь, без страха налетая на наших
обессилевших воинов, ксипехузы убивали их сотнями.
Это был разгром.
Даже самые отважные помышляли лишь о бегстве. Однако
я, несмотря на терзавшую душу горечь, терпеливо наблюдал
за роковым ходом битвы, надеясь отыскать способ, как
обратить поражение в победу. Ибо часто яд, умело
употребленный, становится противоядием.
И моя вера была вознаграждена. Я заметил, что там,
где людей было значительно больше, чем ксипехузов,
количество убитых людей быстро уменьшалось: удары врага
достигали цели все реже и реже, многие из упавших вновь
поднимались с земли после краткого беспамятства, а самые
крепкие оставались на ногах даже после многих
прикосновений. То же происходило и в других местах
побоища, и я заключил, что ксипехузы уставали и их
поражающая сила ослабевала.
Наблюдая за халдеями, я подметил еще одну
странность. Враг со всех сторон окружил несчастных. Они
потеряли веру в свои короткие ножи и, вырвав из земли
небольшие деревца, стали пробиваться вперед, действуя ими
как палицами. К моему великому изумлению, их попытка
увенчалась успехом. Я видел, как десятки ксипехузов под
ударами теряли равновесие. Почти половина халдеев
вырвалась из окружения. Но - странное дело - те, кто
сражался бронзовым оружием, в основном вожди,
погибали, едва дотронувшись до противника. Дубинки не
причинили особого вреда ксипехузам, ибо упавшие быстро
приняли прежнее положение и снова бросились вдогонку за
воинами. Мне стало ясно, что эти наблюдения очень помогут
нам в грядущих битвах.
А пока разгром продолжался. Земля дрожала под ногами
побежденных. К вечеру в границах ксипехузских владений
остались лишь убитые да несколько сот живых,
вскарабкавшихся на деревья. Смерть их была ужасной:
ксипехузы сожгли воинов живьем, направив тысячи огней на
укрывшихся в ветвях. И их страшные крики еще долго
звучали под небесным сводом.

9. Выбор
Наутро мы пересчитали живых. Почти девять тысяч
наших воинов погибли; ксипехузов было убито лишь
шестьсот. Каждый поверженный враг унес в могилу
пятнадцать человеческих жизней.
Смятение воцарилось в сердцах, многие выступили
против вождей, требуя прекратить сражение. Тогда,
невзирая на крики и ропот, я вышел к воинам и начал
упрекать их за малодушие. Я спросил их, что лучше -
гибель всех или только части. Я доказал им, что через
десять лет Неведомые захватят страну захелалов, а через
двадцать придет черед халдеев, сахров, пжарваннов и
ксизоастров. Я пробудил в них голос совести и сказал, что
шестая часть земель, захваченных Неведомыми, уже
вернулась к человеку, а враг отброшен в лес. И, наконец,
я поделился с ними своими наблюдениями, сообщив, что
ксипехузы устают во время битвы и их легко опрокинуть
деревянной дубиной и открыть доступ к их звездам.
Великая тишина воцарилась над равниной, и надежда
вернулась в сердца воинов, внимавших моим словам.
Чтобы укрепить их дух, я также сказал им, что
придумал деревянные приспособления для нападения и
защиты. Воинов охватило воодушевление, они славили мое
имя, а вожди решили поставить меня во главе войска.
10. Замена вооружения
На следующий день я велел срубить множество деревьев
и показал, как мастерить легкие защитные приспособления -
решетки, состоящие из двух частей: внешней, длиной шесть
локтей, а шириной два, и внутренней, шириной один локоть,
а длиной пять. Каждое приспособление защищало шесть
человек (двое несли его, у двоих в руках были деревянные
тупые копья, а последние два воина держали наизготовку
деревянные копья с острыми металлическими наконечниками и
луки со стрелами). Теперь воинам стало удобнее, они могли
передвигаться по лесу, не опасаясь внезапных нападений
ксипехузов. Когда противник приближался, воины с тупыми
копьями должны были напасть на него и опрокинуть, открыв
звезду, а лучники-копьеносцы - немедля поразить цель
копьем или стрелой, смотря по обстоятельствам. Рост
ксипехузов едва превышал полтора локтя, и я велел сделать
решетки так, чтобы их внешняя часть оказалась во время
ходьбы на высоте локтя с четвертью над землей: для этого
связующие планки были слегка наклонены. Решетки хорошо
защищали от внезапного нападения: ксипехузы двигались
только в вертикальном положении и не умели преодолевать
неожиданных препятствий. Конечно, ксипехузы могли поджечь
решетки - я это предвидел, - но для этого им пришлось бы
приоткрыть свои звезды в пределах полета стрелы. К тому
же решетки загорались не сразу, и при быстром
передвижении чаще всего можно было избежать опасности.
//. Вторая битва
Год 22649-й, одиннадцатый день восьмой луны.
В этот день произошла вторая битва с ксипехузами.
Вожди избрали меня верховным военачальником. Я разделил
людей на три войска. Чуть раньше восхода солнца я бросил
на Кзур первое - сорок тысяч воинов, защищенных
решетками. На этот раз столкновение двух миров было не
столь беспорядочным. Племена, разделенные на небольшие
группы, стройными рядами вошли в лес, и сражение
началось. Сначала люди воспользовались преимуществами
новой тактики, и в первый же час более ста Неведомых
расстались с жизнью, а мы потеряли человек десять, ибо
ксипехузы были обескуражены. Но они быстро оправились от
замешательства и принялись поджигать решетки. В четвертом
часу битвы ксипехузы применили более опасный маневр:
тесно прижавшись друг к другу, они разгонялись и с лету
ударяли по решетке, опрокидывая ее вместе с воинами. Так
погибло великое множество людей. Враг снова стал
одерживать верх, и отчаяние охватило многих воинов.

В пятом часу сражения захелалские племена джох и
кемар, а также часть ксизоастров и сахров начали
отступать. Чтобы избежать разгрома, я послал к
сражающимся с вестью о подкреплении гонцов, защищенных
решетками. А сам стал готовить второе войско. Свежим
воинам я дал другие наставления: держаться поближе друг к
другу и построиться в тесные каре, когда покажутся
большие скопления ксипехузов, но ни на минуту не
прекращать наступления.
Потом я подал сигнал к битве и вскоре с радостью
увидел, что союз племен снова стал побеждать. К середине
дня мы потеряли около двух тысяч человек, а ксипехузы -
триста существ. И мы снова поверили в победу.
Все же к четырнадцатому часу побоища враг опять
начал одолевать, ибо число убитых с нашей стороны выросло
до четырех тысяч, а ксипехузов погибло только пятьсот.
Тогда я бросил в бой третье войско. Битва достигла
величайшей напряженности, воинский пыл возрастал от
минуты к минуте, но солнце уже опускалось за край земли.
Ксипехузы начали наступление на севере Кзура,
преследуя там дзумов и пжарваннов; отступление этих
племен внушало мне тревогу. Зная, что ночь
благоприятствует противнику, я все же протрубил сигнал к
окончанию сражения. Наши войска покидали поле битвы в
полном порядке. Большую часть ночи мы праздновали успех:
воины уничтожили восемьсот ксипехузов, и владения их
сократились до двух третей Кзура. Правда, в лесу осталось
семь тысяч наших соплеменников, но по сравнению с первым
сражением наши потери были не столь уж велики. Я обрел
уверенность в победе и замыслил план решающей битвы с
ксипехузами: их осталось в живых две тысячи шестьсот.
12. Уничтожение
Год 22649-й, пятнадцатый день восьмой луны.
Когда красная звезда взошла над холмами, воины были
уже построены перед Кзуром и готовы к битве.
Преисполненный надежды на победу, я напутствовал
вождей. Протрубил рог, тяжелые молоты звучно ударили в
бронзу, и первое войско вступило в лес.
Только треть решеток была сделана по старому
образцу, остальные были крепче, больше и вмещали
двенадцать человек вместо шести.
Такую решетку труднее поджечь или опрокинуть.
Первые часы битвы оказались счастливыми для нас: к
исходу третьего часа мы уничтожили четыреста ксипехузов,
потеряв всего две тысячи воинов. Вдохновленный столь
радостными вестями, я бросил в бой второе войско. Обе
стороны ожесточились, ибо нас опьянял успех, а противник
отстаивал свою жизнь и владения. С четвертого по восьмой
час битвы мы отдали не менее десяти тысяч жизней, но
ксипехузы заплатили за них тысячью своих, и теперь в
глубине Кзура их укрывалось чуть более тысячи.
Мои последние сомнения в исходе сражения рассеялись;
я понял, что человек останется властителем мира.
Однако в десятом часу битвы наше победное настроение
было омрачено. Ксипехузы начали появляться только
огромными скоплениями и лишь на полянах. Они прятали
звезды, а опрокинуть их было почти невозможно.
Разгоряченные битвой воины без страха бросились на них.
Тогда часть ксипехузов быстро отделилась от остальных,
сбила с ног и уничтожила отважных.
Так погибла тысяча человек, а враг особенных потерь
не понес. Увидев это, пжарванны закричали, что все
кончено; паника охватила воинов, и они обратились в
бегство. Многие побросали решетки, чтобы быстрее бежать,
и поплатились за это жизнью. Сотня ксипехузов,
бросившаяся в погоню, убила более двух тысяч пжарваннов и
захелалов. Страх проник в души людей.
Когда гонцы принесли мне эту горькую весть, я понял,
что день будет проигран, если мне не удастся вернуть
завоеванные позиции удачным маневром. Я тут же отдал
приказ о наступлении вождям третьего войска и объявил,
что сам поведу его. Я быстро направил свежие силы
навстречу бегущим. Вскоре мы оказались лицом к лицу с
ксипехузами. Ослепленные яростью, они не успели
перестроиться, и мы окружили их: немногим удалось
спастись. Наш успех возродил мужество в сердцах воинов.

И я изменил план битвы, приказав отсекать от главных
сил по нескольку ксипехузов, окружать и уничтожать их.
Ксипехузы сообразили, что наш способ борьбы
губителен для них, и снова стали нападать небольшими
скоплениями. Битва двух миров, из которых один мог
существовать, лишь уничтожив другой, разгорелась с новой
силой. Но всякое сомнение в ее исходе исчезло даже у
самых малодушных. К четырнадцатому часу против ста тысяч
человек сражалось едва ли пятьсот ксипехузов. И эта
жалкая кучка врагов могла передвигаться только в границах
шестой части Кзура, что облегчало нам борьбу с ними.
Однако когда сквозь листву деревьев просочился
кровавый отсвет сумерек, я, опасаясь засад, прекратил
битву. Победа наполнила наши сердца ликованием; вожди
предложили мне стать царем всех народов. Я отказался и
посоветовал им никогда не вверять судьбы многих людей в
руки одного слабого создания, а поклоняться Единому, взяв
в земные вожди Мудрость.
13. Последняя часть книги Бакуна
Земля принадлежит людям. За два дня мы полностью
уничтожили ксипехузов; мы не оставили ничего - ни дерева,
ни кустика, ни травинки там, где скрывались двести
последних. С помощью моих сыновей Лоума, Азаха и Симхо
высечен на гранитных плитах рассказ о случившемся, чтобы
не остались в неведении грядущие поколения.
И вот я снова один на окраине Кзура. Ночь светла.
Половина медной Луны висит на западе. Под звездами ревут
львы. Между ивами медленно струится река; ее вечный голос
шепчет о преходящем времени, о печали смертных. Я
обхватил голову руками, сердце мое ноет. Ибо теперь,
когда ксипехузы погибли, моя душа скорбит о них и я
вопрошаю Единого, почему безжалостной Судьбе было угодно
оборвать цветущую жизнь!

Закладка в соц.сетях