Жанр: Электронное издание
Mihail_Fedorovich. (sb.)
... целовать ее. — Увидишь, какое наше счастье будет! Так любишь,
значит?
— Как душу, которую гублю для тебя! Только бы мать не прокл...
Но князь закрыл ей рот поцелуями.
V
ПЕРЕД ВОЙНОЙ
С добрый месяц уже жили Тереховы-Багреевы у Теряевых. Однажды князь
пришел из думы и сказал боярину.
— Ну, Петр Васильевич, на завтра собор назначен. Царь приказал о том
всех через дьяков оповестить. Ты ведь объявился уже?
Боярин всполошился.
— Да нет еще, князь. Я думал, ты оповестишь, и сижу себе. Вот
поруха-то! Бежать, што ли?
Князь засмеялся.
— Эх ты! Был воеводою, а порядков не знаешь. Ну да Бог с тобою. Я
скажу про тебя дьякам, а ты только беспременно на обедню в Успенский собор
приезжай, потому с этого начнется.
— А ты?
— Я с царем буду!
Боярин почесал затылок.
— Ох, горе мне! Один я тут, что сиротиночка. Беда!
— Что за беда! Смотри, куда все пойдут, туда и ты. Горлатная шапка с
тобою?
— Со мной, со мной, — закивал головою боярин, — большущая! И шуба со
мною.
— Ну, шубы-то не вынимай! Шубу мы теперь только в самых особых
случаях надеваем. Опашень надень да к нему ожерелье понаряднее.
— Есть, есть! — ответил Терехов. — Все в жемчуге. Как воеводою я был,
заказал немчинам жемчуг подобрать... бурмицкий!..*
_______________
* Крупный жемчуг.
— Ну, и ладно!
На другой день с четырех часов утра волновался боярин Терехов. Шутка
ли: в думе с государями сидеть, речами меняться!
Князь пред своим уходом зашел к нему и сказал:
— Еду я, а ты в девять часов у собора будь. Государь к тому времени
пойдет. Да, слышь, до Кремлевских ворот доезжай, а там пешком.
— Знаю, знаю! — замахал руками боярин и, позвав слуг, стал мешкотно
одеваться в свое лучшее платье.
Время шло. Он велел подать колымагу, надел на голову горлатную шапку,
высотой в три четверти, взял в руки высокую палку с роговым в жемчуге
наконечником и вышел.
К земскому собору приуготовлялись торжественно. В Успенском соборе
сам патриарх Филарет служил обедню, а после нее молебствие. Царь,
окруженный ближними боярами, окольничими, горячо молился, стоя все время
на коленях; а по его примеру и бояре, и окольничьи, и служилые люди, и
все, призванные на собор, стояли коленопреклоненными.
Яркое солнце ударяло в собор и сверкало на дорогих окладах образов,
на самоцветных камнях боярских уборов и веселило все вокруг, кроме строгой
фигуры Филарета в монашеском облачении. По окончании службы он обернулся и
поднял обеими руками напрестольный крест. Все склонили головы. Потом
поднялся царь и подошел под благословение к своему отцу, а за ним
потянулись и все бывшие в храме.
Служба окончилась. Бояре и окольничьи выстроились в два ряда, и между
ними медленно пошел царь к выходу, через площадь, в Грановитую палату, где
порешено было быть собору. Следом потянулись ближние ему, а там и все
прочие.
Дьяки у входа суетились. Они стояли с длинными свитками и отмечали
входящих. Одни занимались проверкою лиц прибывших, другие озабоченно
рассаживали всех по местам, чтобы никто себя в обиде не чувствовал.
Хотя и было уже уничтожено местничество, но с ним еще приходилось
считаться не только в мирное, но даже и в военное время.
Терехов назвал себя. Шустрый дьяк подбежал к нему и ухватил за
локоть.
— А! Тебя, боярин, мне князь Теряев стеречь наказал! Сюда, сюда! Тут
и слышнее, и виднее, а по роду ты не моложе князей Черкасских!
Он ввел Терехова в огромную длинную палату. В три рада обращенным
покоем стояли длинные скамьи, покрытые алым сукном. Вверху на возвышении в
три ступени стояли два кресла под балдахинами и подле одного из них
невысокий стол.
На скамьи, говоря вполголоса, садились созванные на собор. Помимо
ближних царю и думных бояр были тут присланные и от Рязани, и от Тулы, и
от Калуги и Пскова, и Новгорода, и далеких Астрахани, Казани,
Архангельска, даже от Тобольска и Вытегры. Все были в высоких горлатных
шапках, в дорогих опашнях с драгоценными ожерельями у воротов.
Вдруг двери раскрылись настежь, и парами показались стрельцы в алых и
синих кафтанах. Они шли держа на плечах блестящие алебарды, за ними шел
отрок с патриаршим посохом, следом Филарет об руку с сыном, а за ними
опять бояре и духовенство.
Все присутствующие обнажили головы и пали на колени.
Когда Терехов поднялся, все уже были на своих местах. Царь с
патриархом сидели в своих креслах. На столике лежали скипетр и держава,
вокруг стояли стрельцы, а подле Филарета — отрок с посохом.
Внизу пред ними за длинным столом сели дьяки с бумагою и перьями.
На время наступила торжественная тишина. Потом царь встал со своего
кресла, и раздался его тихий голос:
— Благослови, отче!
Патриарх поднялся во весь могучий рост и, подняв руки над головою
сына, произнес:
— Во имя Отца и Сына, и Святого Духа!
Царь выпрямился. В течение времени, истекшего со дня возвращения
отца, он постарел и пополнел, но его лицо сохранило все ту же кротость и
простодушие и его взор глядел все с тою же нерешительностью.
— Князья и бояре, — тихо заговорил он, кланяясь во все стороны, — и
вы, земские люди! Созвали мы вас на общий собор, потому что от поляков
большое государству и нам, государю вашему, теснение. Для общей думы вас
созвали. Ведомо вам, что декабря первого в лета тысяча шестьсот
восемнадцатое мы с поляками на Пресне мир подписали на четырнадцать лет и
шесть месяцев и тому миру теперь конец выходит; и они, ляхи, то ведают и
всякое нам зло чинят... — И Михаил Федорович стал перечислять все обиды,
понесенные Русью от поляков: на окраинах они разбойничают, царского титула
не признают, со шведами и турками против Руси зло замышляют и похваляются
всею Россией завладеть, от чего посрамление и убытки немалые. — И так
порешили мы в уме своем, — продолжал Михаил, — злой враг наш, король
Сигизмунд, помер, а враг злейший, Владислав, еще не царствует, отчего и
смута у них в государстве. Станет он королем и поведет на нас рати, а коли
мы упредим его, в наших руках более силы будет. На том и решили собор
созвать. Начинать войну али нет? Рассудите!
Михаил поклонился и сел, вытирая рукою лоб.
— Война, война! — раздались со всех сторон голоса.
Лица царя и патриарха просветлели.
— Так пусть и будет! — решил царь.
Потом стали обсуждать средства, войско и его размеры, назначать
полководцев, определять действия каждого и делать наряды.
Целую неделю длился собор, и с каждым днем ненависть к полякам и
жажда войны все сильнее охватывали сердца русских. «Война!» — передавалось
из уст в уста, и о войне говорили в домах и кружалах, на базарах и рынках,
в Москве и на окраинах. Воинственный дух наполнил сердца русских, и,
кажется, никогда еще не вспыхивала у русских ненависть к полякам с такою
силою, как в эти дни. Все обиды, начиная с Дмитрия Самозванца до
последнего приступа ляхов на Москву, вспоминались теперь и стариками, и
молодыми, и служилыми, и торговыми, всеми — от простого посадского до
всесильного патриарха.
Последний подолгу теперь беседовал с князьями Черкасскими, Теряевым и
боярами Шереметевым и Михаилом Борисовичем Шеиным.
— Наступили дни расплаты, — сказал гордо и решительно он, — все
взятое отымем и им мир предпишем!
И в это время он походил не на смиренного служителя Божьего, а скорее
на прежнего Федора Никитича, которого убоялся Годунов.
— Князь Пожарский дюже искусен, — сказал Черкасский.
Шеин вдруг вспыхнул и, грозно глянув на князя, грубо ответил:
— И без него люди найдутся.
— Истинно! — подтвердил Филарет. — Михаила Борисовича пошлем. Он и в
бою смел, и разумом наделен!
— Услужу! — ответил Шеин, низко кланяясь Филарету.
Князь Черкасский удивленно посмотрел на Шереметева и Теряева.
Патриарх подметил их взгляд.
— Ну, да про это потом, — сказал он, — а ныне сборы определить надо.
Иноземных людей много, тяготы большие.
Действительно, готовясь к войне, царь Михаил взял на службу
английского генерала Томаса Сандерсона с 3000 войска, полковника Лесли с
5000 и полковника Дамма с 2000 солдат. Требовались большие расходы.
— Я сам отдам всю свою казну на общее дело, — сказал царь на соборе,
и его слова воодушевили всех.
— Не пожалеем имений своих! — ответили ему бояре.
Тотчас были составлены списки, и во все стороны полетели приставы
собирать оброчные деньги, на конного двадцать пять рублей, на пешего
десять рублей. Богатые помещики и монастыри выставляли от себя целые
отряды.
Князь Теряев призвал к себе сына.
— В думе сидеть мне должно, — сказал он, — а то был бы и я на войне
со всеми, но ныне ты за меня пойдешь. Возьмешь людишек наших и будешь над
ними с капитаном Эхе. Иди и готовься к походу!
Михаил ускакал в Коломну.
В то же время Терехов позвал к себе Алексея.
— Все людей посылают, — сказал он ему, — так и мне негоже от других
отставать. Вот тебе мой перстень. Вернись на Рязань, в вотчину, и там
собери сто человек конных да сто пеших. Казны возьми, одень их как след и
сюда веди. Тебя старшим сделаю. А как приедешь, поклонись Семену
Андреевичу. Он тебя во всем наставит.
В тот же день Алексей стал собираться в дорогу.
— Что ж, — сказал Терехов князю, — мы не хуже других! Люди ставят, и
мы можем. А хотел я тебе одно сказать: пока что до войны, обвенчать бы нам
детушек! А?
— А то как же иначе-то! — ответил, усмехаясь, князь. — Первое дело! К
тому времени, как походу конец, у нас, глядишь, и внук будет!
Вечером к князю пришел Шереметев.
— Нехорошее деется, князь, — сказал он.
— А что?
— Да помилуй, Шеина в голову! Что он за воевода? Князь-то Пожарский
прослышал стороною и говорит, что недужен. С этого добра не будет!
— Ну, говори! — остановил его князь. — Прозоровский пойдет, Измайлов,
иноземцы.
— А Шеин над ними!
Кругом были недовольны назначением Шеина, но боялись громко говорить,
зная волю патриарха и царя. Шеин еще выше поднял голову и смеялся над
прочими боярами, называя их в глаза трусливыми холопами.
Ненависть к Шеину среди бояр росла, но за такими заступниками, как
царь и патриарх, Шеин был в безопасности.
— Горделив он больно, — задумчиво сказал о нем царь Михаил, — смут бы
у них там не было!
— Отпиши, чтобы без мест были, — возразил патриарх, — а против него
ни по уму, ни по силе не быть никому.
— Твоя воля! — согласился Михаил.
Главных начальников назначили. Над всеми поставили Шеина, потом
окольничего Артемия Васильевича Измайлова ему в помощники и князя
Прозоровского во главе запасного войска. Иностранцы оставались при своих
войсках, но в подчинении Шеину.
Все было готово к войне. Спешно собирались даточные деньги. Со всех
сторон в Москву стекались отдельные отряды от помещиков, городов и
монастырей. Ратные люди готовились уже к походу и делали последние
распоряжения.
В чистенькой горнице домика Эдуарда Штрассе за столом сидел сам
хозяин, Каролина и капитан Эхе. Последний был задумчив, и его глаза уныло
глядели на Каролину, а грудь вздымалась от тяжких вздохов.
— Пей, пей, Иоганн, — сказал ему Штрассе, — а то уйдешь на ратное
дело, уж там так не посидишь!
— Где уж! — ответил Эхе. — Я, бывало, по три месяца сапоги не снимал,
белья не менял. Сколько раз вместо постели в болоте лежал.
— Тяжелое дело! — вздохнув, сказала Каролина.
— Это тебе, женщине, — задорно ответил Штрассе, — а я очень хотел бы
на войну. Я хотел идти лекарем, но князь не пустил. Говорит, я в доме
нужен!
— Ты? — и Каролина громко засмеялась. — Да ты бы на войне от одного
страха умер. Послушай Иоганна только, что он рассказывает! — И она с
восхищением взглянула на плотную фигуру Эхе.
Он тряхнул головой и воскликнул:
— Не знаю почему, а мне теперь очень неохота идти. Так тоскливо и
скучно. А отчего? — он развел руками. — Один я, никого у меня нет... никто
не пожалеет... а скучно.
— И неправда! — пылко ответила ему Каролина. — Если бы вас убили, я
глаза бы себе выплакала!
— Вы? — воскликнул Эхе, и его лицо озарилось улыбкой.
Штрассе кивнул головой.
— Она любит тебя, — сказал он.
— Каро...
— Дурак! — вскрикнула Каролина и, вспыхнув как зарево, выбежала из
горницы.
— Го-го-го! — радостно заговорил Эхе. — Я ее сам спрошу!
— Спроси, спроси! — засмеялся Штрассе.
Эхе бросился следом за Каролиной и нашел ее в кухне. Она стояла,
уткнув лицо в угол. Эхе тихо подошел к ней и притронулся к ее плечу.
— Правда, Каролина? — спросил он.
— Глупости Эдуард болтает, а дураки верят.
Эхе совершенно смутился.
— А я думал...
— Что? — Каролина быстро обернулась, и Эхе увидел ее сияющее лицо. —
Что?
— Что вы согласитесь быть моею женой, — тихо сказал Эхе, робея от ее
лукавого взгляда, и замолк.
Каролина вдруг весело расхохоталась.
— Ах, глупый, глупый!
— Чего же вы? — смутился Эхе.
— Да, понятно, соглашусь!
— Да? Согласны? Ох! — капитан сразу повеселел и, обняв, поднял на
руки Каролину. — Эдуард! — заорал он. — Она согласна!
Штрассе вбежал в кухню и захлопал в ладоши.
— Я говорил тебе! Я говорил! Они, девушки, все такие!
— Теперь запьем эту радость! — сказал Эхе и на руках понес Каролину в
горницу.
И в этот вечер не было счастливее этих людей.
А в это же время наверху, в своей светлице, тосковала боярышня Ольга,
делясь своими горькими думами с верной Агашей. Неделю назад, ночью, в саду
прощалась она с Алешею. Он ехал по поручению ее отца в Рязань и заклинал
ее подождать его возвращения. Как они оба плакали! Как целовал он ее!..
— Если выйдет не по-нашему, сложу я под Смоленском свою голову! —
сказал он Ольге, а она могла в ответ только крепко прижаться к его груди,
говоря:
— Прощай, мой соколик!
И так и вышло. Вчера пришла матушка и сказала, что будут теперь все к
свадьбе готовиться, чтобы до похода дело окончить.
— Ах, Агаша, Агаша! Подумать боюсь даже, как Алеша вернется! —
воскликнула боярышня. — Что будет с ним!
— Полно, боярышня! — ответила более практичная Агаша. — Нешто он
ровня тебе? Потешилась ты с ним в девическую вольность, а теперь и в закон
пора. Смотри, князь-то какой красавец!
— Не смей и говорить ты мне этого! — рассердилась Ольга. — Не люб он
мне... хуже ворога, татарина! Что с Алешей будет? — заплакала она снова.
А княгиня Теряева и боярыня Терехова по приказу мужей спешно
готовились к свадьбе. Ввиду событий и торопливости не собирались править
ее пышно, а все же надо было хоть и к малому пиру приготовиться, а потом
помещение молодым приспособить, приданое пересмотреть, одежды справить.
Мало ли женского дела к такому дню! И, справляя все нужное, женщины, по
обычаю, лили слезы, девушки пели унылые песни, а Ольга ходила бледная, как
саван, с тусклым взором и бессильно опущенными руками.
Маремьяниха сердилась и ворчала:
— Что это, мать моя, ты и на невесту не похожа! Срамота одна!..
Словно тебя за холопа неволят.
— Хуже!.. — шептала Ольга.
VI
СВАДЬБА
От Москвы надо было проехать до Коломны, от Коломны до вотчины князя
Теряева да за вотчиной, проехав верст семь, свернуть с дороги в густой лес
и ехать по лесу просекою до Малой речки, а там, вверх по ней, берегом, и
открывалась тогда на полянке, у самой речки, что была запружена, старая
мельница. Была она князем временно поставлена, когда строилась усадьба,
для своей потребы, а потом заброшена. Плотину давно прососало, и она
обвалилась, колеса погнили, и два жернова недвижно лежали друг на друге,
покрытые паутиною и мхом. Изба и клети покосились на сторону, и эта старая
мельница являла полную картину запустения снаружи, но внутри все говорило
о жизни и счастье.
Оживилась мельница в последние две недели. В клетях ее поселились: в
одной — старая Ермилиха со своим сыном-богатырем Мироном, в другой — три
девушки: Анисья, Варвара да Степанида, безродные сироты, которых Влас
отыскал в тягловой деревушке. А в самой избе две горницы со светелкою
обратились в пышные теремные горенки.
Чего в них не было!.. Дорогие ковры покрыли лавки, поставцы с хитрой
резьбою, укладки с финифтью, образа в пышных окладах, а наверху, в
светелке, стояла кровать с горою перин, с богатым пологом. В углу у оконца
стояли пяльцы, и, нагнувшись над ними, сидела Людмила. Ее лицо немного
побледнело, глаза стали словно больше, но вместе с этим какое-то строгое,
покойное выражение лежало на лице, а во взоре светилось мирное счастье.
Подле нее на низеньком кресле сидела пожилая женщина с некрасивым,
сморщенным лицом и маленькими жадными глазами.
Некоторое время они сидели в молчании, потом пожилая женщина
вздохнула и заговорила:
— Ох, и дура я, дура, что этой подлой Ермилихи послушалась, на
корысть пошла, родную дочь продала словно бы!..
— Вы только добро мне сделали, маменька, — тихо проговорила
Людмила, — без князя я умерла бы!
— Князя! А где князь-то этот? Не видела я его что-то! Завезли нас
сюда, словно в разбойничье гнездо, а князя и в глаза мы не видели!
Людмила побледнела и низко опустила голову.
— Приедет! У него дела много, служба царская! — тихо проговорила она.
— Жди, пожалуй! — подхватила ее мать. — Приедет! Теперь-то еще
ничего — выйти можно, лесочком пройтись; а придет зима — волки завоют,
медведь придет, кругом снег... Ох, дура я, дура! Выдала бы я тебя за
Парамона Яковлевича и была бы вовек счастлива.
— Утопилась бы я! — твердо сказала Людмила.
— Доглядели бы! — ответила мать. — А теперь что? И на что мне корысть
эта? Ох, ду...
Она не договорила и встала с кресла. Людмила тоже вскочила, и ее лицо
вспыхнуло, как зарево. На дворе послышались конский топот и голоса.
Людмила выглянула в оконце, вскрикнула: «Он!» — и опрометью бросилась вниз
по лесенке.
— Князь! — всполошилась ее мать. — Ох, посмотрю-ка я на него! Правда
ли, тароват он, попытаю. — И она быстро поправила на голове своей повойник
и платок и еще сильнее сморщила свое лицо, что означало у нее улыбку.
Людмила сбежала вниз, выбежала на крыльцо и упала в объятия князя,
который взбегал в эту минуту на ветхие ступеньки.
— Князь Михайло! Сокол мой!
— Людмилушка!
Они замерли в поцелуе, забыв, что во дворе стоит Влас с Мироном, а из
клети глядят сенные девушки. Их лица сияли счастьем. Только молодые
любовники в первые дни своей любви могут понять их состояние.
Первый очнулся князь. Он нежно освободил одну руку и, обняв Людмилу,
повел ее в избу.
— Ну что, рыбка моя, хорошо тебе тут? Я про все подумал.
— Соскучилась я без тебя! Все ждала и ждала. Дни шли, недели.
Князь вздохнул.
— Не мог я ранее. В Москве поход решали, да кроме того дела разные, а
тут еще в доме гости. Суета. Был я тут дважды, все тебе горницы убирал.
— Приедешь, взглянешь — и нет тебя.
— Э! Зато я, лапушка, теперь неделю, а то и дольше все подле тебя
буду, в очи твои смотреть, ласкать да голубить тебя.
— Не уедешь?
— Говорю, неделю пробуду!
— Ах! — только и сказала Людмила, но в этом возгласе вылилось все ее
счастье.
Они, обнявшись, сели под образа.
— Расскажи, мое золотце, как сюда перебрались. Все ли по-хорошему? А
это кто? — вскрикнул князь.
В горницу, кланяясь и улыбаясь, вошла мать Людмилы.
— Матушка моя, — сказала Людмила.
Князь Михаил быстро встал и отвесил Шерстобитовой низкий поклон. Та
даже растерялась от смущения, а князь с жаром сказал ей:
— Благодарствую тебя, государыня, за твою милость к нам! Не попусти
ты быть Людмиле моею — горькая была бы моя жизнь.
Шерстобитова поклонилась в ответ.
— Полно, полно! — заговорила она. — На то ты и князь, чтобы нам,
маленьким людишкам, тебе угождать. Да и Людмила-то моя уж затосковала по
тебе больно. Ребенка своего жалеючи, попустила я грех такой!
Князь вздрогнул и побледнел.
«Действительно, — мелькнуло в уме его, — гублю я душу неповинную».
— Все поправлю. Не покается в том Людмилушка! — произнес он.
— Оставь! Разве я каюсь? — с упреком шепнула Людмила.
— Только скучно нам тут, — заговорила Шерстобитова, — ровно в яме. А
придет зима!..
— Я ужо дом вам выстрою. Вот с похода вернусь!
— А надолго поход? — встрепенулась Людмила.
— Нет! Может, месяца три — и домой! А ты вот что, — и князь
засмеялся, — я ведь голоден и есть страх хочу!
— Милый ты мой! И молчишь! Да я в минуточку! — И Людмила весело
выбежала из горницы, увлекая за собой мать.
Михаил с улыбкой посмотрел ей вслед.
«Ах, если бы она была не в потаенности! Сколько счастья и
радости!..» — подумал он и вздохнул, но мимолетная грусть снова сменилась
радостью.
Людмила и ее девушки несли вино и посуду с едою. Она поставила пред
князем горячий курник.
— Ермилиха изготовила, словно чуяла! — сказала она улыбаясь и,
кланяясь, прибавила: — Не побрезгуй!
Михаил обнял ее и посадил на скамью рядом.
— Будем вместе, по немецкому обычаю! — сказал он.
Ночью он вошел в светелку своей милой. Луна ярко светила в горенку,
пред иконой теплилась лампадка, и ее бледный свет боролся с лунным.
Ароматный воздух волною вливался в светелку, и где-то щелкал соловей.
Людмила прижалась к Михаилу полною грудью и сказала ему:
— Что грех? За такое счастье мне не жаль загубить свою душу!
Михаил улыбнулся, целуя ее глаза, губы.
«Что грех!» — подумал и он.
День проходил за днем в сладком очаровании. Ежедневно капитан Эхе или
Влас приезжали к князю с вотчины и говорили о положении дела. Наконец
медлить более стало нельзя.
— Еду, — сказал раз Михаил рано утром.
Людмила побледнела и пошатнулась.
Князь успел подхватить ее.
— Перед походом я, рыбка, еще заеду к тебе, — ласково прибавил он.
Она сладко улыбнулась ему.
— Худое предчувствие сжало мое сердце, — грустно прошептала она, —
мне не удержать тебя, только... не забудь ночей этих.
— Что ты! — воскликнул князь.
Людмила вышла проводить его. Он взял коня в повод, обнял Людмилу и
тихо пошел с нею просекой. Впереди ехали Влас и Эхе.
— Неделю спустя заеду, — говорил Михаил.
Людмила медленно шла и не поднимала от земли глаз, полных слез.
— Слушай! — вдруг сказала она. — Если у нас с тобою дитя будет, ты не
покинешь его?
Князь вспыхнул.
— Разве я нехристь!
— Клянись!
— Всем святым клянуся и Иисусом Христом, и Святою Троицей! Пусть не
держит меня земля, если я говорю облыжно. Не покину младенца своего! —
твердо произнес князь.
— Помни! — сказала Людмила.
Князь Михаил вернулся в Москву, и в тот же день его отец зашел в
покой боярина Терехова и обратился к последнему:
— Что же, Петр Васильевич, сын мой вернулся с вотчины Пока что до
похода и справим свадьбу, как говорили? А?
Терехов твердо кивнул головою.
— Хоть завтра, князь! Наши бабы, смотри как уже хлопочут. Только
поговорили мы, а у них в терему девки уже и песни поют подблюдные.
— Ин так! На неделе и окрутим. Дела теперь такие, что пиры не у
места. Мы потихоньку и сделаем. С дочкой-то ты говорил?
— А что говорить с ней? — удивился Терехов.
— Может, не люб ей Михайло?
Боярин даже покраснел при таком предположении.
— Не люб? Да смеет ли она даже такое слово сказать, если ее отец обет
дал? Да будь твой сын горбат или умом скорбен, и тогда она выйти за него
должна!
— Ну, ну, распалился! — улыбнулся князь. — Так на неделе?
— У баб спросим и день назначим.
В тот же вечер князь позвал вернувшегося сына и объявил ему свое
решение.
— Ольга — девка добрая, — сказал он, — с ней тебе мирно и покойно
будет. Да и нам утеха. Кроме того, идешь ты на войну. В животе и смерти
Бог волен, а мне, старику, на душе легче, что я обет свой выполнил.
Так-то! Пока что подыщи тысячника да дружков, а про остальное я сам
подумаю!
Бледный, смущенный, растерянный вышел Михаил от отца. Мысль
сопротивляться его воле не приходила ему в голову и в то же время казалось
ужасным жить с немилою, а ту, которую любил он, как душу, держать, как
тайную полюбовницу. На дворе с ним встретился Эхе. Лицо капитана сияло
счастьем; он широко улыбался, дружески кивнул молодому князю и спросил у
него:
— Что ты такой печальный?
— А чего ты такой радостный?
— Я? О, я теперь очень счастлив, как король! — и Эхе громко
засмеялся. — Я люблю Каролину, и Каролина любит меня. Мы обвенчаемся с
ней.
Михаил с завистью посмотрел на него.
— Правда, счастливый! А я и не знал! Пойду, сейчас поздравлю ее!
Он быстро перешел двор и вошел в домик Штрассе.
Добрый лекарь-цирюльник встретил его как родного сына.
— О мой дорогой! О мой любезный!.. — заговорил он с волнением. — Я
думал, ты забыл своего друга и учителя, а ты и пришел. Садись здесь,
рассказывай про себя.
Михаила растрогала эта доброта.
— Я был занят, а вот сейчас узнал, что мой Эхе женится, и пришел
поздравить Каролину.
— О, да, да! они давно любят друг друга. Я сейчас! Каролина! —
закричал Штрассе.
— Иду! чего тебе? — послышался ее голос.
— У нас князь... тебя поздравить хочет. Иди!
— Иду! — и Каролина вбежала в горницу, смеясь и краснея. — Кто тебе
наговорил про меня? — спросила она Михаила. — Вероятно, Эдуард?
— А вот и нет! Сам хозяин!
— Ах он болтун! Я покажу ему!
— Ты скажи мне лучше, — сказал Михаил, — ты счастлива?
Каролина серьезно посмотрела на него и кивнула головою, а потом села
на лавку и, всматриваясь в лицо князя, сказала:
— А ты нет? Я никогда не видела тебя таким печальным, как теперь.
Ее нежный голос проник в самое сердце Михаила.
— Горе на мою голову! — глухо ответил он.
— Что? Что с тобою? Скажи нам! — встрепенулся Эдуард. — А мы думали,
ты счастлив. Твоя невеста приехала.
— В этом и горе мое! Не невеста она, а разлучни
...Поділитися у соцмережах
