Жанр: Электронное издание
Mihail_Fedorovich. (sb.)
...язь Михаил в Коломне
в церковь к ранней обедне, увидел ее и потерял свой покой. С той поры,
куда ни ехал он, везде ему была дорога через Коломну, и каждый раз то у
обедни, то у всенощной видел он свою зазнобу.
Не выдержал он наконец и, вспомнив про знахарку Ермилиху, решил
обратиться к ней за помощью. В те времена знахарки, бабы-повитухи, были и
свахами, и своднями, и на всякое, даже воровское дело за деньги согласны.
Князь Михаил пришел к ней и поведал ей свою тайну.
Она затрясла своею седой головой и лукаво прищурила гнойные глаза.
— Ладно, ладно, соколик, подожди денька два времени. Все выложу тебе
как на ладонке и про твою любовь слово скажу!
Как в огне горел молодой князь эти два дня. Через два дня он снова
пришел к старухе.
— Ну что?
— Узнала, сокол, узнала! Только птичка-то — невеличка, — сказала она,
вздохнувши, — дворянская дочка, и бедная! Живет со старухой матерью, а
та — вдова убогая. Только и добра, что огородишко да корова. С того и
живут. Да дочка, слышь, мастерица жемчугом шить, так каким-то купцам
немецким работает.
— Да кто она? Звать ее как?
— А звать ее Людмилою, рода Шерстобитовых. Слышь, у воеводы Шуйского
отец ее служил ранее, а потом с Пожарским поляков отбивал, а там, слышь,
со шведами дрался и убили его. Людмиле тогда всего два годочка было.
Князь нетерпеливо кинул ей несколько рублей.
— Говори дело, старая! Что про меня говорила ей... Видела ее?
Старуха обнажила улыбкою десны.
— А то как же! И про тебя говорила. Она-то, вишь, тебя заприметила.
Только я не назвала тебя. Так, говорю, человек ратный! Хи-хи-хи...
— Ну!
— Ну а если ты сокол есть, иди к ее дому задами да на огород, как
стемнеет, и иди. Частокол-то низкий. А там и она будет!
Князь радостно бросил старухе еще монету и выбежал из избушки. Его
сердце билось как пойманная птица. Он увидит Людмилу, говорить с ней
будет!.. Но когда настала минута свидания и он готовился прыгнуть через
частокол, робость охватила его, что ребенка в лесу. Он стоял и медлил. И
вдруг в сером сумраке вечера мелькнуло что-то белое. Миг — и князь был
подле девушки.
Она робко закрылась рукавом.
— Ой, срам мне! — тихо молвила она.
— Что за срам! — промолвил князь.
И откуда вдруг взялась у него речь! Как жемчуг на нитку, нанизывал он
слово на слово. Он говорил девушке про первую встречу, про первые мысли
свои, про свою любовь, и Людмила, что соловьиной песни, заслушалась его
слов.
— А я-то люб тебе? — тихо промолвил князь.
Она отняла руку от лица своего и улыбнулась.
— Нешто пришла бы?
Князь обнял ее и в первый раз в жизни прикоснулся устами к девичьим
устам. Словно огонь пробежал по его жилам, словно вихрь закружил ему
голову.
— Жизни за тебя не жалко! — сказал он на прощание.
— Когда придешь? — прошептала Людмила.
— Завтра!
С этого момента князь Михаил весь переродился. Даже
малонаблюдательный Эхе, взглянув на него после его первого свидания с
Людмилой, воскликнул:
— Что с тобою, князь, случилось?
Михаил понял его вопрос и смутился.
— А что? — спросил он.
— Да ты словно гетмана Жолкевскаго полонил! — сказал Эхе.
— Под Коломной полевал...* удачливо очень! — соврал Михаил и
покраснел снова.
_______________
* Охотился.
Однако от взоров проницательной Каролины он не мог укрыться. Та
ничего не сказала ему, а только поглядела на него и тихо улыбнулась.
Все дивились, глядя теперь на Михаила.
Княгиня-мать сетовала ему:
— Что это ты, Миша, со мной нонче и словом не обмолвишься? Сижу я у
себя наверху и все думаю, что заглянет сынок, а он — на! — опять на
вотчине. Вчера батюшка искал, искал тебя!
— Скучно на Москве мне, матушка, — врал Михаил, — а там ратники мои,
полевание...
Князь, занятый теперь в приказе, где на сильных челом бьют, тоже
дивился на сына и говорил ему:
— Царь о тебе намедни спрашивал. Слышь, в дворцовые хочет взять, если
ты охоч. Патриарх о тебе пытает, про что думаешь, а я тебя и в глаза не
вижу — все на вотчине!
— Как повелишь, батюшка, — уклончиво ответил ему Михаил, — только я
для верху негоден буду. Мое дело ратное!
— Ну, тем лучше!.. Князь Черкасский тебе, хочешь, полк даст!
— Молод я, батюшка, для чести такой. И опять воля своя мне всего
дороже.
— Ну, ладно, гуляй до двадцатого, а там и в службу царю! Негоже
князьям Теряевым далеко от верху быть!
Дивился и добродушный Штрассе.
— Почему ты так мало читать стал, княже? По три дня не видно тебя. Ни
о чем не спрашиваешь. Или наскучило тебе? — спрашивал он.
— Поотдохнуть охота, — отвечал ему Михаил, — придет зима, там опять
займусь поусерднее!
Но пришла зима, и все так же Михаил и от дома на вотчину отлучался, и
занимался неохотно с добрым Штрассе. Знал про его дела сердечные только
один его стремянный Власий. Только кивнет ему князь — и Власий, не говоря
ни с кем, обряжает коней и, едва отойдет вечерня, уже едет с князем своим
в Коломну, где ждет его Людмила.
Сжились, сдружились они, ни о чем не думая, вперед не загадывая, живя
только своею первой молодой любовью, от которой горели оба жаром желаний и
страстей. Прижимаясь к князю, рассказала Людмила ему час за часом свою
монотонную жизнь, поведала ему свои девичьи мечты, встречу с ним, рассказы
Ермилихи и свою любовь к нему.
— Только все мне думается, что таишь ты от меня что-то, — говорила
она иногда князю. — Скажи по сердцу чистому, кто ты?
Князь старался скрыть свое смущение горячими поцелуями и говорил ей:
— Князя Теряева ловчий, касатка моя! Из кабальных я; только, Бог
даст, скоро князь отпустит меня в вольные люди!
— Ах, пошли, Господи! Уж молю я про это Мать Царицу Небесную. А потом
мне вдруг сдается, что ты так это, шутя говоришь!
Бесконечно любя Людмилу, князь однажды привез ей дорогое ожерелье все
из жемчуга и толстых крестов.
Людмила вся побледнела.
— Не ловчий ты! — сказала она с упреком. — И только обманываешь меня.
Ты боярин или князь! Посмеяться надо мной хочешь!
Князь испугался ее обиды и заявил:
— Если бы я и князем был, и даже до царя близким, и тогда не бросил
бы тебя, моей голубушки!
Девушка успокоилась, а потом, спустя несколько времени, снова
затосковала.
Все труднее и труднее становилось князю утаивать свое имя, и в то же
время он понимал, что не позволят ему родители жениться на бедной
дворянской девушке. Царь женился! Но царь и холопку возвеличить может,
потому что пред ним все — холопы, а княжескому сыну такой брак невместен.
И, думая эти тяжкие думы, князь таил от Людмилы свое княжеское звание.
Однажды она сказала ему:
— Слушай! Иди к матушке моей и откроемся. За меня сватов заслали!
Горе мне!
Князь побледнел и растерялся.
— Кто?
— Ахлопьев Парамон.
— Кто он?
— Торговый человек!
Князь ухватился за голову.
— Подожди, дорогая, голубушка моя, я не дам тебя этому холопу.
Подожди!.. Надумаю я, пока противься. Я же не могу идти с тобою.
Людмила сперва оторопела, потом ухватила его за руки и сказала:
— Теперь говори, кто ты есть? Может, и не Михайло вовсе? Кто ты? —
настойчиво спросила Людмила.
— Князь Теряев, — тихо, словно винясь, ответил князь.
Девушка пошатнулась.
Он едва успел подхватить ее и осыпал поцелуями.
— Ласточка моя, рыбка, я князь и тебя сделаю княгинею. Матушка моя
была Мельникова внучка, да батюшка не поглядел. И я упрошу их, подожди
только! Видит Бог, я люблю тебя! Разве я обидел тебя, положил поруху,
опозорил? Я тебя как очи свои берегу. Лисанька моя, не гони меня!..
— Люб ты мне и князем! — прошептала Людмила, обнимая его.
А на их счастье надвигалась новая гроза. Князь Теряев однажды зашел к
жене и сказал ей:
— Вот что, матушка: Михаиле-то уже девятнадцать лет, и все он как-то
не степенен достаточно. Пора женить его, а? Ты как мыслишь?
— А мне что же, батюшка князь, ты голова. По моему бабьему разуму и
давно пора, да все говорить тебе опасалась. И мне-то скука. С молодою
невесткою веселее будет. Опять же внучат погляжу. Мне радость!
— То-то! Я и сам так мыслю! Невеста, слава Богу, есть, искать не
надобно. Отпишу боярину Терехову.
— Отпиши, родимый. И нам спокойней, как поженим!
На том и решили, не говоря молодому князю.
А тут и сам Терехов вдруг послание написал:
«Еду на Москву по государеву наказу и с собою дочь везу, свое слово
помня».
— Михайло, — позвал однажды князь сына, — поди-ка ко мне. Потолковать
надоть.
Михаил вошел в отцову горницу, где тот занимался своими приказными
делами, и почтительно остановился пред отцом, сидевшим в кресле.
— Вот что, — заговорил князь, — самый ближний друг мой сюда, на
Москву, едет. Ты его и не видел, разве понаслышке знаешь. Это боярин
Терехов-Багреев. В московское разорение с ним мы побратались. — Князь
задумался. На мгновение пред ним мелькнули эти годы борьбы и душевного
перелома, неудачная любовь, измена отечеству, раскаянье, вражда с
Тереховым и потом крепкая дружба. Но затем он очнулся. — Да! Так вот едет
он сюда и, надо быть, в конце Фоминой у нас будет! Так-то! Так его с
почетом встретить нужно. Возьмешь ты с вотчины своих ратников, тридцать,
сорок, что ли, и встретишь боярина с семьею и к нам сюда проводишь. Опять
и опаски ему не будет. Шалят на рязанской-то!
— Слушаю, батюшка.
— А еще, — князь лукаво посмотрел на сына, — при нем боярышня будет,
Ольгой звать. Иди, присмотрись к ней-то.
Сердце Михаила дрогнуло; смутно припомнились ему разговоры у матери в
терему про заказанную невесту.
«Неужто и правда?» — мелькнуло у него в голове, и тотчас его догадка
подтвердилась.
— С другом-то мы зарок дали, — сказал ему отец, — детьми породниться.
Ну, так Ольга эта невестой тебе выходит. Да и пора тебе, Михалка, ей-ей,
пора! Ну, так вот и собирайся в путь!
Князь встал, подошел к сыну и ласково похлопал по плечу, а Михайло
стоял словно приговоренный к казни, а потом едва нашел двери и вышел из
отцова покоя.
Одним ударом разбились все его мечты.
Он поехал в вотчину вместе с Эхе и своим Власием, но не решился в
этот раз заехать в Коломну — до того смутно было на его душе.
Что делать? Нарушить волю родительскую в те времена не могло прийти
ему в голову, равно как и его Людмиле. Мысль о женитьбе на немилой
переворачивала всю его душу.
И с этими тяжкими мыслями, ничего не решив, он выехал навстречу
Терехову, отбил его от разбойников и теперь провожал его на Москву.
Видал он мельком боярышню Ольгу, но остался равнодушен к ее красоте.
На что она ему, если свою душу он другой отдал? И ему было так тяжко, что
он думал: хоть бы послали его на границу под татар, легче было бы.
А боярин Терехов, не отпуская его от себя, все говорил и наговориться
не мог, вспоминая свои молодые годы и походы с князем, отцом Михаила.
Обоз медленно подвигался к Москве, и Михаилу думалось, что это его
везут на лютую казнь к лобному месту.
IV
ГОРЕМЫЧНЫЕ
Михаил послал вперед себя Власа известить отца о приезде его друга, и
князь тотчас стал делать распоряжения о приеме дорогих гостей. Он для них
отвел весь свой зимний дом, так как для летнего времени у него была
соответствующая постройка, затем распорядился о размещении слуг и прошел к
жене. Лицо у него было довольное.
— Ну, Анюта, — ласково сказал он, — рядись во что ни есть лучше.
Вскорости мой друг приедет, ему чару поднеси, да опять и баба его с ним.
Готовься!
К приезду Терехова все было готово. Ворота распахнулись настежь, на
дворе столпились слуги, и князь подошел к колымаге в то время, когда из
нее вылезал боярин. Они крепко обнялись и поцеловались трижды.
А на крыльце с хлебом-солью встретила гостя сама княгиня; едва принял
из ее рук боярин блюдо резное, как служанка тотчас подала княгине поднос с
чарою меда.
— Откушай, боярин! — кланяясь, попросила княгиня, и боярин выпил мед,
после чего трижды поцеловал княгиню.
— Встреть жену да дочку друга моего, — сказал ей князь и повел
боярина в покои.
Терехов по дороге стал рассказывать ему приключение с разбойниками и
хвалить его сына:
— И молодец, и красавец, и умом смышлен.
Князь довольно улыбался. Он провел боярина в его покои и оставил на
время одного.
А княгиня тем временем встретила женщин и проводила их в их
помещения.
Трапезовали они порознь: мужчины с мужчинами, а женщины особняком.
Боярин и князь смотрели друг на друга и вспоминали старое житье.
Шутка ли, прошло девятнадцать лет! Полысел в течение этого времени боярин,
стал дороден, что бочка от пива, и прежний воинский пыл сменился у него
добродушной апатией толстяка. А князь был по-прежнему строен и подвижен, и
только седина в его черных волосах да легкие морщины выдавали прожитые
годы.
И по костюму они разнились. Боярин одел шелковую рубаху, опоясался
шнуром и в широких атласных штанах да в сафьяновых ноговицах чувствовал
себя совсем как дома. А князь был словно в гостях. И на нем были желтые
сафьяновые ноговицы*, только они были так унизаны жемчугом и камнями, что
кожи и видно не было; желтые же штаны из тонкой тафты слегка падали на
ноговицы, шелковая красная рубаха была вся расшита по вороту, подолу и
рукавам хитрыми узорами, а в вороту была дорогая запонка; костюм довершали
легкий зеленый зипун и вся унизанная камнями тафья на голове.
_______________
* Ноговица — отдельная часть обуви или одежды, покрывающая голень.
— И смотрю я на тебя, Петр Васильевич, — с улыбкой вымолвил князь, —
не сломить меня тебе так теперь, как тогда в Калуге!
Боярин покачал лысой головою.
— Где уж! Ты при царе все, а я на воеводстве да на печи у себя.
Отяжелел! А тогда-то... Господи Боже мой!
И они вслух стали обмениваться своими воспоминаниями, воскрешая
молодые годы, молодые чувства.
— А что у вас на Москве делается? — спросил Терехов.
Теряев расправил усы и начал передавать боярину московские новости.
— Царь через год по кончине царицы снова оженился. И чудно вышло!
Скликали на царский двор шестьдесят невест, и все-то на подбор, и все-то
именитые, а он, батюшка, возьми да и выбери себе прислужницу! Все диву
дались. Царица-то Марфа упрашивала: «Опомнись! Где видано!» — а он все
свое. Взял жену, нам царицу, Евдокию, дочь можайского дворянина Лукьяна
Степановича Стрешнева. Ныне ближний боярин, в думе сидит!..
— Диво! — покачал головою Терехов.
— И царица же! Красота и великолепие! Доброта всем на диво. И любятся
они, словно голуби. Видно, Бог вразумил их на это! Поначалу родила царица
царевну. Ириной нарекли, потом другую, Пелагею, а там и наследника дала
царю, Алексея Михайловича. На радость, говорят, растет... третий годок
пошел. Ну а что до остального прочего, так пожары одолели. Великие два
были: один три года назад, другой — так лет шесть. Монастыри Чудов и
Вознесенский, двор патриарший, дом, церкви, дворец, приказы, Кремль,
Китай-город, ряды, лавки, разные магазины — все огонь пожрал. Великие
бедствия!
— Ох, много Русь-матушка несет бед!
— Подожди, перемелется — мука будет!.. Однако надо бы нам и женок
поглядеть. А? Пойдем-ка, боярин? — предложил князь.
Они встали и направились в терем княгини.
Там княгиня, одетая по дорогой московской моде, вся унизанная камнями
и жемчугом, с грубо раскрашенным лицом, уже успела сдружиться с боярыней и
ее дочкой и показывала им разные затейливые узоры и материи, что привозили
в Москву немецкие купцы.
— А вот и женки наши! — весело сказал князь, входя в теремной покой,
и низко поклонился боярыне Ольге Степановне.
Та ответила ему тоже поклоном и зарделась вся, вспомнив его прежнюю
любовь и домогательство.
— Знакомь, боярин, с дочкой своею, нашей невестушкой! — продолжал
князь Теряев. — Ой, и красавица же она у тебя!
— Как есть твоему молодцу! — засмеялся боярин.
Ольга стояла в углу, закрыв лицо рукавом, и горела вся, как маков
цвет; но мало-помалу ее застенчивость прошла, и между всеми завязался
общий разговор, начавшийся снова с описания нападения.
Всем было весело в этот день, кроме молодых. Алеше Безродному, как
начальнику охранного отряда, отвели особое помещение — малую клеть во
дворе; едва вошел в нее Алеша, как бросился ничком на постель и зарыдал
протяжно и громко, не боясь быть услышанным. С приездом в Москву, казалось
ему, кончилось его счастье. Можно ли отвоевать невесту у сильного князя,
да еще когда к тому же этого брака хотят и сами родители? И при этих
мыслях его сердце разрывалось на части.
Был уже вечер, когда Алеша, утомленный, вышел из своей клети. Вдруг
перед ним, словно из земли, выросла Агаша.
— Ты, Алексей? — окликнула она его шепотом.
— Агаша! — радостно встрепенулся Алексей.
— Тсс! Иди за мною! Боярышня тебя повидать хочет.
Сердце Алеши радостно забилось; он осторожно пошел за Агашей.
А та вполголоса хвастливо болтала:
— Теперь самая что ни на есть пора. Все устали с дороги-то.
Маремьяниха вовсе без ног лежит, все в доме спят. А я все досмотрела — и
где сад, и где собаки, и ходы-выходы. Сюда! — Она быстро скользнула в
маленькую калитку, и следом за нею Алеша вошел в густой сад. — Сюда,
сюда! — торопила его Агаша. — Теперь заверни направо. Тут и боярышня. А я
ждать буду.
Алеша быстро пошел вперед, свернул направо и увидел Ольгу. Она стояла
прислонясь к дереву, вся облитая лунным светом. Алеша подбежал к ней и
порывисто взял ее за руки. Вся его грусть пропала при виде любимой им
девушки.
— Дорогая моя! ласочка моя! Золотце! Уж и затосковался я, тебя не
видючи. Смерть, кажись, легче, чем разлука. А тут еще и ты подле меня, а
словно дальше, чем за морем, за океаном! — поспешно говорил он, прерывая
свои слова поцелуями.
Ольга прислонилась головой к его плечу и нежилась в его ласках.
— Вот так бы и умереть! — чуть слышно произнесла она.
От этих слов все сладкие мечты разом оставили Алешу. Грустная
действительность снова встала пред ним неотвратимой бедою.
— Оля, да неужто нет тебе выхода? — с отчаяньем проговорил он.
Она тихо качнула головою.
— Сам знаешь! Только быстрая речка...
— Тсс! — он испуганно прижал ее к себе. — Не говори так! Мне страшно
от таких речей. Нет, подожди малость, мы еще надумаем.
Она опять кивнула головою и горько сказала:
— Без нас все решено. Еще нас и на свете не было, как отцы все
надумали и зарок дали. Слышь, на кресте зарок дали, нам ли переделать это!
Еще немного деньков — и распрощаемся с тобою, Алеша, — Ольга вдруг обвила
его шею руками и тяжко заплакала. — Горемычные мы! Бедные мы!
Алеша, сам, едва удерживаясь от слез, старался успокоить ее словами и
ласкою.
Вдруг подле них появилась Агаша.
— Или ума решилась? — зашипела она. — Я свищу, гукаю, а они хоть бы
что! Иди прочь скорее, обход идет! Слышь!
Среди наступившей тишины послышались удары палки о палку и смутные
голоса.
— Уходи, милый! — сказала Ольга.
— До завтра!
Они обнялись.
— Ну, это как Бог доведет! — сказала Агаша. — Да расходитесь, что
ли!..
Алеша оставил Ольгу и скользнул в кусты. Он видел, как Ольга обняла
за шею свою верную подругу, как они медленно пошли по дорожке и скрылись
за поворотом. Он тяжко вздохнул и отер рукою глаза. Видимо, конец!
Оставалась одна надежда: говорить с самим боярином. Сказать ему все, а там
будь что будет. Он решительно встряхнул головой, и в его глазах сверкнул
недобрый огонь.
«Все же поведать то Ольге надобно, пусть она решит», — подумал он и
медленно пошел в свою клеть.
В это время князь окончил свои вечерние молитвы и, собираясь на
покой, кликнул Антона, своего любимого стремянного, слугу и друга.
— А где князь Михайло? — спросил он его. — Что-то сегодня его будто с
вечера не было?
— Так и есть, господин, — ответил Антон, — еще до трапезы уехавши!
— Куда?
— Надо быть, на вотчину. Всю дружину с собою взял и Власия и ускакал.
Князь покачал головою.
— Ишь ведь какой! Невеста в дом, а он из дома. Как прибудет, скажи,
чтобы беспременно ко мне явился.
— Скажу, господин!
Антон ушел. Князь, окрестив со всех сторон свое ложе, улегся спать, а
тем временем Михаил на взмыленном коне уже подъезжал к Коломне. Дружину
только для отвода глаз послал он с Власием назад в вотчину, а сам один
поехал решать свою судьбу, как ему казалось. Он понимал, что борьба против
решения отца немыслима, и покорился ему, как неизбежному, но расстаться с
Людмилою было выше его сил, и при одной мысли о разлуке его сердце
переставало биться. Крепко и долго думал он, пока созрело его смелое
решение, и теперь он ехал осуществить его.
«Любит или нет?» — мелькало у него в уме, и он гнал коня, охваченный
страстным, непреодолимым желанием решить все дело скорее.
Конь шатался, когда Михаил соскочил с него у ветхой хибарки Ермилихи.
Князь ввел его на пустой двор, поросший бурьяном и крапивою, и быстро
вошел к старухе.
Та чуть не кубарем скатилась с полатей, когда увидела нежданного
гостя.
— Пошли сына коня справить, — сказал князь, — и иди меня слушать!
— Мигом, соколик мой! — льстиво ответила старуха и торопливо вышла из
избы.
За сенцами в развалившейся клети храпел ее единственный сын Мирон.
Говорили про него, что он ходит на дорогу с кистенем, что немало его
приятелей болталось на виселице, только никто не мог углядеть его. А он в
кумачовой рубахе, здоровый, как дуб, с наглым лицом, ходил по городу
заломив набок свой колпак, и, смеясь боязливым мещанам в глаза, задорно
побрякивал деньгами, запустив руки в карманы. И сегодня он только за час
до приезда князя вернулся домой и завалился спать богатырским сном, но
мать растолкала его.
— Вставай, лежебок этакий! Скорехонько! Слышь, князь прискакал, коня
загнал. Обрядить его надо! Ну! Скоро, что ли! Смотри, как я тебя ахну! — И
старушонка, не боясь богатырского сложения своего сына, ухватила его за
волосы и тряхнула.
Тот лениво освободил свою голову и, зевая во весь рот, поднялся.
— Ладно уж! Иди!
Старуха побежала назад в избу, где, нетерпеливо шагая из угла в угол,
ждал ее князь.
— Слушай, — обратился он к ней, едва она вошла, — жить мне без
Людмилы не можно, а меня жениться неволят. Невеста приехала...
— Приворот такой есть, — заговорила старуха.
Но князь тотчас оборвал ее:
— Молчи!.. Жениться я должен, а Людмилу отдать другому сил нет.
Старуха закивала головою.
— В вотчине мельница у меня есть, в стороне. Мельника я вон, а ее
туда! Просить буду, не упрошу — силой уволоку! вот! А ты, — он наклонился
к ней, — что тебе тут? С хлеба на квас. Иди к ней служить! Береги ее, как
свой глаз, угождай ей! Я у тебя эту хибарку откуплю, а там — все дам:
корову дам, лошадь, луг, сено косить двух холопов поставлю, муки, крупы и
десять рублей на год! Иди!
Глаза старухи разгорелись. Она низко поклонилась князю.
— Что же! Я не прочь! Для кого иного, а для тебя, князюшка...
Лицо князя сразу повеселело. Он кивнул ей.
— Ладно! Так скажи сыну, чтобы ждал тоже. Ты сходи теперь, оповести
Людмилу, что видеть мне ее надо. Я скажу ей. Согласна будет, так я ввечеру
Власа пришлю к тебе и все сделаете: ее перевезете. Сын твой да Влас, а ты
потом. Ну, живо!
— Мигом, сокол мой!
Старуха поспешно повязала свой чепец и вышла устраивать свидание, а
князь снова заходил из угла в угол, то гневно сжимая кулаки, то схватывая
себя за голову.
Радостно вздрогнула Людмила, услышав, что князь зовет ее на свидание,
едва-едва могла дождаться минуты, когда ее мать после обеда завалилась
спать. Тогда она вышла на огород ждать князя. Он пришел, и Людмила
прижалась к нему и заговорила:
— Что же ты скрылся? И не в стыд тебе? Почитай неделя, как я не
видела тебя. Сердце изныло все. Думала, бросил ты меня, покинул.
Князь отвел ее руки и дрогнувшим голосом спросил:
— А если бы покинул?
Людмила задрожала, и ее глаза расширились, а лицо побледнело.
— Негоже шутить так, — с трудом переведя дух, ответила она.
Князь порывисто обнял ее и посадил, а сам сел подле и, держа ее руки,
заговорил:
— Мне и самому смерть была бы с тобою расстаться. Слушай же, что
скажу тебе.
И он начал рассказывать ей про свое горе. Рассказывал про дружбу
отцов, про их уговор, про участь горькую, неизбежную, про то, что уже и
невеста приехала и не уйти ему от своего горя, как от смерти.
Бледнее смерти сидела Людмила, слушая его слова. Чувствовал он в
своих руках, как холодеют ее руки, как дрожит она вся, словно в ознобе.
— А тебе мать мужем грозится, замуж неволит, — тихо продолжал
князь, — а мне без тебя смерть! Что невеста! Ты моя люба, и никто иной. А
разве пойдешь против отцовой воли? Подумай! И вот что надумал я. Слушай.
И ласково, убедительно заговорил он о побеге. Пусть уйдет Людмила.
Ермолиха и его люди укроют ее у него на вотчине, и будет жить она как
княгиня, ни в чем не зная отказа. А он будет к ней ездить и жить у нее, и
никто тогда не нарушит их тихого счастья.
Людмила слушала его склонив голову, и слезы текли по ее лицу. Любила
она и любит, но не так, думала она, увенчается их любовь! Горе и позор!
— А матка как? Она затоскует! — воскликнула она.
Князь смутился.
— Я ей денег дам... много денег. Она догадается, а потом и сама к
тебе переедет. То-то житье будет.
И уже увлеченный картиною, он стал рисовать их жизнь. Тихо, одни, в
тесной семье. Тут и мать ее. Дом — полная чаша, слуги, и он подле нее, и
любовь...
— Люба! Согласись!
Людмила обняла его и прильнула к его груди. Князь слышал ее
прерывистое дыхание, его голова кружилась.
— Бери меня! — ответила она. — Не могу тебе противиться.
— Радость ты моя! — воскликнул князь и, подняв на сильные руки, стал
безумно
...Поділитися у соцмережах
