Жанр: Электронное издание
Mihail_Fedorovich. (sb.)
...шло с этой торговли: проторговал он весь свой достаток,
домишко и землю, что в пригороде имел, проторговал все деньги, что дал ему
Терехов, и с горя повесился.
Сыну его, Алеше, тогда шестнадцатый год шел. Остался он сиротою
круглою, да еще с порухою на имени, и не вынес того. Пришел к боярину,
поклонился ему земно и отдался ему в кабалу* за отчий долг.
_______________
* В XIV — XVII в. было общепринятым явлением, что долг уплачивали не
деньгами, а службой, и это называлось кабалою. (Примеч. автора)
Боярин не хотел брать его, да Алеша стал просить его, и взял его
боярин на десять лет.
Вскоре отличил Терехов его ото всех и поставил во главе своих
служилых людей, доверив ему личную охрану.
Отличила его и Ольга среди всех прочих своим сердцем, только что
открывшимся для любви, а что касается Алеши, то он только и дела делал,
что не сводил взора со слюдовых оконцев светлицы боярышни.
И случилось раз ненароком им встретиться в густом саду за сиренями. В
те поры цвела она, сирень эта, цвели и яблони, и черемуха. От одних
весенних запахов кружило голову, а тут еще свистел соловей, задорно
выкрикивал коростель; так где же было устоять молодым сердцам,
переполненным жаркою любовью? И нежданно сплелись руки, и замерли уста на
устах.
Потом признался Алеша боярышне, что подстерегал ее в кустах, когда
она одна пойдет. Стерег для того, чтобы высказать свою душу и разом решить
свою судьбу.
— А если бы ты не люб мне был? — лукаво спросила боярышня.
— Ушел бы, убег бы... ушел бы на Волгу, к зарубежникам и стал бы
разбоем против ляха да татарина промышлять!
— Ой, что ты! — со страхом воскликнула Ольга и крепко приникла к
юноше полною грудью.
И любились они, как голуби, ни о чем не думая, ничего не опасаясь,
пока вдруг не услышала Ольга решение своего отца, громом разразившееся над
ними.
— Агаша, милая моя, Агаша, я тебе ленту алую подарю... оповести
Алешу, чтобы нынче в саду ждал меня! — молила Ольга свою наперсницу, узнав
роковую весть.
— Чего уж ленту, — ответила верная подруга, — и так скажу.
И в тот же вечер свиделась Ольга с Алешею и горько плакала, а он
стискивал зубы и хмурил брови, словно терпел мученическую муку.
— Что же ты, или не знала того ранее? — угрюмо спросил он.
Ольга заломила руки.
— Ой, знала! Матушка да Маремьяниха иногда шутя говорили про то, да
мне и не в голову! Так, думала... далеко!..
— И что же он? Молодой?
— Мне в погодках... слышь, на два, на три старше. Да не люб он мне,
не люб! — страстно воскликнула Ольга. — В могилу лучше, чем за немилого.
Ты мне люб!
Алеша порывисто прижал ее к себе.
— А что сделаем? — прошептал он. — Бежать? Как зверям, по лесам
рыскать, из оврага воду пить, коренья есть, а там тебя, голубку, в
разбойное гнездо завести!..
Ольга вздрогнула.
— Подожди еще, что будет, — с горечью заговорил Алеша, — еще не
отдают. Придет время, подумаем еще! А может, ты еще и батюшку с матушкой
уговоришь как-либо.
Нерадостные расстались они, и отлетело от них веселье.
Спустя неделю сказал своей милой Алеша:
— Слышь, твой батюшка меня с собою берет, над охраною головой... тебя
беречь. Ну, и то ладно. Не оставлю я, значит, тебя, ласточка, и в Москве.
А там видно будет! Не кручинься, а то и мне невтерпеж становится!
— Тяжко мне, Алеша, до смерти!
— А мне-то!
А потом Ольга мучила Алешу:
— Слышь, князь-то, мой суженый, говорят, молодой и статный. Царем
отличен; в иные земли посылали.
— Ой, не мучь ты меня! — стонал Алеша.
— Любый мой! Сокол! Да краше и лучше тебя мне никого нет! — отвечала
Ольга и начинала ласкать его и целовать затуманенные очи Алеши.
И до самого дня отъезда ничего они не надумали против надвигавшейся
на них грозы.
Тронулись они в путь, и миновали их красные дни. Все время Алеша ехал
впереди своего отряда, зорко всматриваясь по сторонам, нет ли где засады,
а боярышня томилась в душной колымаге и только изредка, урывками,
где-нибудь на привале, доводилось им взглянуть друг на друга.
Ехали они все вперед и вперед, и оба думали почти одну и ту же думу:
как они жить в Москве будут, как им свидеться там придется и что делать,
когда ударит последний час. Думали, но ничего придумать не могли и только
мучили свою душу тоскою и отчаянием.
II
НАПАДЕНИЕ
Медленно подвигался поезд Терехова-Багреева, приближаясь к Москве.
Боярин вышел из своей колымаги размять ноги и подозвал к себе Алешу.
— Где будем теперь? — спросил он.
— Недалеко от Коломны, боярин, — ответил Алеша, — думаю, к ночи до
Коломны добраться. Верст двадцать всего!
— Ну, ну! — сказал боярин, знаком руки отпуская его от себя, и
задумался.
Вспомнились ему его поиски в этих местах Ольги, атаман шишей Лапша,
поляки, князь Теряев. Он оглянулся вокруг и вздохнул. Может, тут вот не
одна сечь была с ляхами. Дорога шла широкой, извилистой полосой посреди
леса. Сколько тут было в свое время засад и засек. Ляхи отбивали обозы у
русских, шиши — у ляхов; разбойничали Лисовский, Сапега, казаки и разный
сброд.
Боярин подошел к большой колымаге и ударил рукою в кожаную занавеску.
Княгиня отдернула ее и выглянула из окна.
— Ты, Петр? — спросила она.
— Я, Олюшка, — ответил боярин, — может, хотите ноги размять? Дорога
очень хороша, воздух на удивление!
— Я-то не прочь; как с Оленькой только?
— А с ней что? — встревожился боярин.
— Да срамотно выйти-то так.
— И... тоже выдумала, матушка, — вмешалась Маремьяниха, — нешто тут
сторонние люди есть! Одни холопы.
— И то! Выходите, выходите!
Боярин махнул слугам. Все мигом подскочили к колымаге и помогли
вылезти из нее сидевшим.
Вслед за матерью козой выскочила Ольга и глубоко всей грудью вдохнула
бальзамический весенний воздух.
— Прыгай, да не очень, — заворчала Маремьяниха, — ишь, бор кругом.
Неравно еще зверь выскочит.
— Зверь!.. — засмеялся боярин. — А на что у нас стража надежная? Эй,
Алеша! — зычно закричал он.
Алексей повернул коня, и его лицо вспыхнуло пожаром, едва он увидел,
что любимая Ольга вышла на дорогу. Он ударил пятками коня, подскакав к
боярину, спешился.
Ольга взглянула на него и порозовела, встретив его полный страсти и
обожания взгляд.
— Слышь, Алеша, — улыбаясь, сказал боярин, — наша старуха сказывает,
что здесь боязно нам.
Алексей тряхнул головою, отчего звякнула на его плечах кольчужная
сеть, и ответил:
— Во все глаза гляжу, боярин! Ни зверю, ни ворогу не дам подойти
близко даже, доколе жив сам.
— Ну, вот тебе, старая! — усмехнулся боярин. — Ишь, у нас какой воин
да охрана! Иди, Ольга, созови девок да побегай малость, а мы с боярыней
тихим шагом.
— Агаша! — звонко закричала Ольга, отбегая в конец обоза.
— Ау! — откликнулась ей верная подруга.
Боярин шел медленно, вперевалку, с женою, а невдалеке от них, ведя в
поводу коня, шел Алексей. Боярин вспомнил старое время и князя Теряева.
— У него здесь неподалеку и вотчина есть... громадная! Из нее у него
Мишуху-то украли, — сказал боярин.
— Где же она? — спросила его жена.
— Тут где-нибудь. Не видал, Алеша?
Алексей вздрогнул. Само имя князя Теряева было тяжко для его слуха.
— Не знаю, боярин! — ответил он.
— Да беспременно увидим ее. Слышь, она как есть на дороге... Что
это? — вдруг прервал свою речь боярин и насторожился. — Ровно будто
засвистел кто-то? А?..
Они приостановились на дороге. Боярыня испуганно прижалась к мужу.
Замолкли по городам, селам и дорогам звуки жалейки, свирели и гуслей,
звон балалайки, ложек и накр, замолкли веселые песни скоморохов, их сказки
да присказки, словно исчезли и сами скоморохи со своими медведями и
учеными козами, разогнанные властным словом царя Михаила Федоровича. Но не
на радость мирным жителям произошло все это. Вместо музыки послышались по
лесам и дорогам молодецкие посвисты да лихие выкрики; вместо песен да
сказок стали раздаваться ясачные крики*, а веселые скоморохи обратились в
лютых разбойников.
_______________
* Ясачный крик — сторожевой и опознавательный сигнал, сигнал тревоги.
Знакомые нам раскосый Поспелка, Распута, Козел да косолапый Русин
соединились в одну шайку под начальством Злобы, рыжего силача, и
хозяйничали под Коломною. Эта шайка увеличивалась беглыми крестьянами,
иными скоморохами и всяким побродяжным людом, и они дерзали нападать на
большие обозы с товарами.
Добрую неделю ждали они обоза боярина Терехова-Багреева. Прознали
они, что он чуть ли не со всем добром в Москву едет, и решились попытать
свое счастье. Они расположились по двум сторонам дороги еще с ночи в
ожидании боярина. С одной стороны сидел в кустах косолапый Русин с Козлом,
Распутою и еще десятком человек, а с другой — расположился с шестью людьми
Злоба.
— Как свистну трижды, в третий во всю — так и высыпай, ребята! —
приказал Злоба.
— Ладно, свистни только вовремя! — отозвался Распута.
Все они были одеты в липовые лапти да простые сермяги, стянутые у
пояса широким полотенцем, а вооружены кто чем. У гиганта Злобы был
огромный бердыш, у других — у кого нож, у кого кистень, у кого пика, у
кого пищаль.
Позади Злобы зашуршали кусты, и из них показался Поспелка.
— Уф! — проговорил он, вытирая вспотевшее лицо.
— Идут? — торопливо спросил Злоба.
Поспелка кивнул.
— Идут! Сам из колымаги-то вылез, пеший идет, и боярыня с ним, и
девка! Только... того...
— Что еще? — нахмурясь, спросил Злоба.
— Стража при них. Гляди, с полсорока стрельцов да конных столько
же... А челяди этой!
Поспелка лишь махнул рукой.
Злоба тряхнул головой.
— Не знаешь, что ли, боярских стрельцов да холопьев? Гаркни только,
так они вроссыпь! Нас, чай, тоже с полсорока будет! А как идут?
— Впереди эта самая стража, а сзади — челядь, а в средине...
Злоба остановил его.
— Замолол! — презрительно сказал он. — Ты вот что лучше: иди к
нашим, — он показал на другую сторону дороги, — и скажи: как свистну, так
чтобы на охрану бросились прежде всего. А мы сзади поднапрем! Ну! Живее!
Поспелка выскочил из кустов и быстро, как заяц, перебежал дорогу.
Злоба подтянул кушак, засучил рукава сермяги и взял в богатырские руки
свой бердыш.
Обоз показался на дороге и медленно подвигался прямо на них. Злоба с
товарищами притаился. Обоз двигался, не чуя опасности. Злоба увидел
боярина с женою, рядом с ними пешего воина; со смехом пробежала сенная
девушка мимо него. Злоба заложил два пальца в рот и протяжно свистнул.
Этот-то свист и услышал боярин Терехов и спросил о нем Алексея.
— Не иначе, как разбойники, — сказал Алексей, быстро вскакивая на
коня.
В это время свист повторился.
— Семен, меч мой! — закричал Терехов, чувствуя, как вскипела его
кровь.
Маремьяниха всплеснула руками.
— Олюшка! — завопила она. — Олюшка! Дитятко! Беги сюда!
Словно над самым ее ухом раздался в третий раз пронзительный свист, и
дорога огласилась каким-то диким воплем. Грянул залп, а затем послышался
шум битвы.
Семен, весь дрожа от страха, подал меч боярину и бросился под
колымагу. Ольга, вся дрожа, прибежала к отцу, на руке которого повисла
боярыня, и обернула свое побледневшее лицо к месту боя. Она видела, как ее
Алексей махал мечом, скача то в ту, то в другую сторону.
— Мамушка, убьют! — закричала она, но Маремьяниха не поняла ее
возгласа.
— Убьют, ежели слушать не будешь. Беги за мною!
Она потянула за собою Ольгу, и скоро они все укрылись за ольховым
кустом у края дороги. Боярыня бессильная упала на траву. Ольга, сложив на
груди руки, с мукою смотрела на бой, видя только одного Алексея, а сам
боярин с мечом в руке готовился защищать себя и своих близких.
Злоба верно сказал. После первого залпа смутились воины боярина, и
только один Алексей одушевлял их, готовых бежать каждую минуту. Уж очень
стремителен и яростен был натиск разбойников. Стрельцы бросили свои мечи и
бердыши. Косолапый Русин ухватил брошенную долбицу и махал ею, как легким
кистенем, каждым ударом валя человека.
Алексей рубился нещадно. Козел полез ударить его лошадь, но тотчас
покатился с разрубленным плечом.
Вдруг страшный вопль потряс воздух. Алексей обернулся и увидел, как
вся челядь с женщинами и детьми в паническом ужасе бежит к ним, а за ними
с ревом гонятся другие разбойники. Это Злоба ударил в хвост обоза.
Все смешалось. Страшный бердыш Злобы свистел в воздухе, валя людей
рядами. Алексей бросился на Злобу, но предательский нож подсек жилы на
ногах у его лошади. Она вдруг осела на задние ноги, и Алексей покатился на
землю.
— Ах! — вскрикнула Ольга и упала к ногам своего друга.
Маремьяниха, испуганная, подбежала к ней.
— Вяжи его! Не бей! — приказал Злоба, опуская бердыш.
Битва кончилась. Разбитые слуги искали спасения в бегстве,
сопротивлявшиеся были частью перебиты, частью связаны, челядь просила
пощады.
— А где боярин с боярыней? — спросил Злоба. — Найти их!
Разбойники бросились к колымагам и, не найдя в них никого,
рассыпались по дороге.
Скоро раздались крики. Злоба обернулся и увидел боярина с мечом в
руке, а перед ним уже двоих убитых.
— Ах, волк тебя заешь! — проворчал он с усмешкою. — Ишь, жирный пес,
а как сечется. Ну, вы! — обернулся Злоба к перепуганной челяди. — Коли не
хотите по деревьям болтаться, берите его, боярина своего. Только живым,
чур! Ну, разом! О-го-го!
Словно стая псов, бросились прежние холопы на боярина и дали ему
только два раза махнуть мечом. Стоило это двух жизней, но минуту спустя
боярин уже лежал на земле туго связанный, а Маремьяниха неистово ругалась:
— Холопы вы подлые! Вот ужо вам задаст боярин! Нате, на кого руки
подняли! Душегубы вы, разбойники! Боярышню-то оставьте, волчья сыть! Уж и
быть вам на виселице, подлые!.. Чего? Меня? Я вам все глаза выцарапаю!
Троньте только.
Тяжкую картину представляло собою наглое торжество бездельных
скоморохов. Они свернули весь обоз в сторону от дороги и под прикрытием
леса отдыхали, готовясь отъехать в свое становище и там поделить добычу.
Боярская челядь свободной толпою разместилась подле возов и лошадей
вперемежку с разбойниками, которые уже успели достать жбан меда и
упивались им, пересмеиваясь с челядинцами.
— То-то вы, холопьи души, — говорили они, — что баранье стадо! Везут
и снедь всякую, и мед, а жрут толокно, запивают из гнилой лужи. То ли
дело — житье наше. Веселись, душа! Чего мой сапог хочет! Есть и мед, и
брага, и красная девица! Гуляй — не хочу.
— Эй, красавица, садись ближе! — крикнул пьяный, ухватив за подол
девушку.
Та рванулась от него, и тесьмы на ее юбке лопнули.
— Ой, срамота моя!
— Го-го-го! — загудело кругом. — Власий, тащи сюда и другую. Мы их!
— Давай, девки, хоровод водить!
— Вот им у нас раздолье будет, как подуваним их!
Отцы и мужья оскорбляемых женщин хмуро исподлобья глядели на
обидчиков, в то же время и боясь их, а молодые холопы разгоревшимся взором
смотрели на наглые шутки разбойников.
А в стороне от них, у ручья, что бежал между двух старых берез, была
иная картина. На лужайке рядом друг с другом лежали связанные боярин и
Алексей, а подле них сидели рыжий Злоба с косолапым Русином. Тут же
неподалеку, под надзором Козла, Поспелки и Распуты, сидели боярыня,
боярышня и Маремьяниха.
Злоба сказал боярину:
— Слышь, боярин, мы тебе худого не сделаем, с честью отпустим, только
ты нам в Рязань отписочку дай, чтобы нам за тебя и твоих отступного дали.
Дашь пятьсот, можешь и волчонка прихватить с собою. Не дашь — кого-кого, а
его повесим. Беспременно уж повесим!
Боярин молчал, а Алексей сверкал глазами, готовый порвать веревки и
броситься снова в неравную теперь битву.
Ольга с тоскою глядела на него. Угроза повесить Алешу долетела до ее
слуха и сжала ужасом ее сердце.
Вдруг со стороны раздались крики.
— Батюшка, бьют! — заорал один разбойник, бросаясь к Злобе.
Тот бешено вскочил на ноги.
Какие-то всадники мяли его разбойников. Один миг — и на поляну
выскочил на дорогом сером аргамаке юноша-воин; кольчуга блестела у него
как рыбья чешуя, легкий шлем горел звездою, в руке сверкал короткий меч.
Злоба с ревом кинулся на него, но молодой всадник вздыбил коня, и тот
ударил разбойника копытами прямо в грудь; в ту же минуту в правой руке
воина мелькнул чекан*, и косолапый Русин со стоном повалился на землю.
_______________
* Чекан — боевой топор с узким лезвием и молотовидным обухом.
— Так их, так, душегубов! — кричала Маремьяниха. — Его берите! его,
злодея! убежит! — И она вцепилась в Поспелку.
Тот стал рваться от нее и бить ее по голове; но сзади появился
огромный воин на коне; он нагнулся, ухватил Поспелку за ворот и поднял его
на воздух.
Ольга думала, что все это она видит во сне.
Молодой воин соскочил с коня и снял шлем. Черные волосы, остриженные
в скобку, высокий белый лоб, ястребиный нос и яркие серые глаза делали его
лицо прекрасным.
К нему подскочил всадник и, спешась, сказал:
— Разогнали всех, княже, а коих перевязали. Повесить их, что ли?
— Подожди, — ответил молодой воин, — свяжи-ка и тех!
Он указал на лежавших без чувств Злобу и Русина и подошел к боярину и
Алексею.
— Хвала Богу, что поспел со своею помощью, — сказал он, мечом
разрезая путы, — вставай, боярин! — И, к удивлению Терехова, он низко
поклонился ему и прибавил: — Прости Христа ради, что запозднились!
— Что ты, молодец! Господь с тобою! Тебе ли у меня прощения просить,
коли ты всех нас от лютой беды спас? Кто ты, поведай! Было бы ведомо, за
кого Богу молиться.
— Княжой сын Теряев-Распояхин, — ответил молодой воин.
— Миша! — воскликнул боярин. — Да ты ли это, княжий сынок? Ольга,
глянь! Сын нашего князя! Женишок наш!
— Родной ты мой! — бросилась к руке его Маремьяниха.
Только лицо самого князя при этом возгласе затуманилось, и он
исподлобья взглянул в сторону боярышни, которая вдруг потупилась; да
Алеша, сперва с восторгом глядевший на молодого воина, что явился словно
архистратиг, сразу нахмурился и ревниво сжал кулаки. Но боярин с боярынею
не заметили этого; они, забыв о недавней опасности, осыпали князя
вопросами.
Он едва успевал отвечать им.
— Случаем набрел я на вас. Батюшка послал меня к вам навстречу, я и
поехал, да в Коломне остановился, ждать хотел там. А тут мужичонка прибег,
говорит — на обоз напали. Я и поскакал.
— И в самую пору, соколик! — сказала Маремьяниха. — Загубили бы нас
лиходеи. Везти к себе хотели.
— Ну, с ними мы управимся! — сказал князь и вдруг, к их удивлению,
обратился к огромному белокурому воину на незнакомом языке. Тот ответил
ему. Князь обернулся к боярину. — Мы, боярин, обоз сейчас на дорогу
выправим. Дозволь боярыню да боярышню в колымагу посадить, а мы тем часом
суд свой срядим!
— Вестимо, вестимо, князек! Ну, бабы! живо! — заторопил боярин. —
Сажайтесь, что ли! Алеша, подсади!
Алексей порывисто рванулся помогать женщинам. Его глаза умоляюще
взглянули на Ольгу. Она поняла его взгляд и, садясь, крепко сжала его
руку.
— Только твоя! — прошептала она чуть слышно.
Обоз осторожно перевели на дорогу. Тем временем князь и боярин сели
на сломанное дерево, и князь приказал своему слуге:
— Сходи-ка, Ерема, зачерпни воды да полей на голову вот этому! — И он
кивнул на Злобу.
Ерема поспешно исполнил приказание.
Злоба очнулся. Княжьи слуги встряхнули его за плечи.
— Вставай перед князем! Ну, ну!
— Э! вот кто это! — вдруг закричал огромный воин.
Князь с удивлением обернулся.
— Чего ты, Эхе?
— Чего? Это — тот самый, что тебя украл тогда, маленьким! Я видал!
Да! Да!
Злоба сверкнул на него глазами.
— Кого это я крал?
— А князя Теряева?
— Князя? — И Злоба, разинув рот, в ужасе отшатнулся.
— Повесить его! Сейчас повесить! — закричал боярин. — Ах ты, подлая
твоя образина! Лиходей окаянный!
— Повесить! — тихо отдал приказ молодой князь и встал. — И будет,
боярин! — сказал он. — Дать остальным по полусотне плетей да отнять оружие
и взашей.
Скоро обоз двинулся в прежнем порядке.
Не хватало только нескольких человек, убитых в схватке, да иные шли
перевязанные окровавленными тряпками.
— А ты, что же, пеший? — спросил вдруг князь у Алексея.
Тот хотел отвернуться, но не мог устоять против ласкового голоса
князя.
— Коня подо мною убили, — ответил он.
— А мы тебе другого! Эй, Влас, спешься! Дай боярину коня!
Влас быстро спешился и подвел своего коня Алексею. Тот вскочил в
седло.
— Не боярин я, — сказал он, выпрямляясь в седле.
— А кто будешь?
— Кабальный боярина, Алексей Безродный! — ответил Алексей и весь
вспыхнул, но удивление охватило его, когда он услышал слова молодого
князя:
— Все едино. Добрый воин! За что в кабалу пошел?
— За долг покойного батюшки, царство ему небесное.
— Доброе дело! — ответил князь и тихо отъехал к окну боярской
колымаги.
Княжьи слуги окружили Алексея. Тот ехал задумавшись. Вот его
соперник — совсем особенный человек: и красавец собою, и рода княжьего, и
в обращении небывалый.
А в колымаге боярыня и Маремьяниха наперерыв восхищались молодым
князем:
— Вот жених так жених! Ах, и счастливая ты, Олюшка! Хорошо надумал
батюшка! Ах, хорошо!
— Уж чего и лучше! — подсказала Маремьяниха. — И бодр, и умен, и воин
какой! Что бы без него? Пропали бы наши головушки! Ах, и счастливая ты у
нас, Олюшка!
А «счастливая» сидела бледная, безмолвная, с горечью думая о своей
горькой участи. Нет никого для нее краше ее Алеши, и напрасно прельщают ее
и родом знатным, и богатством. А против отцовой воли разве пойдешь?
Особенно теперь! Понимала она ясно, с горькой болью, что нежданное
появление князя в роли избавителя только крепче связало ее тяжелыми
путами.
Понимал это и несчастный Алеша.
Но так же нерадостно чувствовал себя и сам молодой князь. Увидел он
свою невесту, и стало ему горько и за нее, и за себя. И зачем, не
спросясь, поторопились родители связать их обещанием?
III
РОЗЫ И ТЕРНИИ ЛЮБВИ
Злосчастный цирюльник Эдуард Штрассе со своею сестрою Каролиною
поселился в вотчине князя Теряева-Распояхина и вскоре приобрел полное
доверие не только князя, но и княгини, и даже всех челядинцев. Добрый,
ласковый, веселый, много знающий и всегда готовый помочь каждому, он
сначала прослыл ведуном, а потом знатным лекарем; князь, переселившись во
вновь построенный московский дом, перевел с собою и Эдуарда Штрассе, как
домашнего врача, а с ним опять переехала и красавица Каролина.
Оставил у себя тогда князь и храброго капитана Эхе, чтобы обучить
своих людей иноземному строю.
Эти «немчины» оказали неоценимые услуги в деле воспитания молодого
князя Михаила. Сперва княгиня-мать глаз не спускала со своего ненаглядного
и решалась отпускать его только в сопровождении Эхе, невольно чувствуя
простодушную честность и мужество шведа, а потом, видя, с какою любовью
относятся к ее детищу добродушные немцы, и совсем доверила им своего сына.
Князь не только не перечил ей, но одобрительно говорил:
— И хорошо! Мишенька лишь добру от немчинов научится. Народ они до
всего дошлый, а наш Дурад (так все в доме переделали имя Эдуард) ко всему
и добрый.
Михаилу в общении с немцами была дана полная свобода.
Полюбил он их и привязался к ним всею детскою душой. Нравилась ему
ласковая, обходительная Каролина, кормившая его иногда печеньем; еще более
нравился сам Штрассе, который не уставал учить любознательного Михаила,
все показывая ему и разъясняя. И все интересовало маленького князя.
Узнавал он великие вещи: и как какая трава называется, и отчего день с
ночью чередуются, и как живут в иных землях люди, и как дышит всякая
тварь, и какая от кого польза, какой от кого вред.
Не уставал слушать Михаил своего добровольного учителя, и потом,
когда передавал все слышанное своему отцу, тот с удивлением слушал его и
говорил:
— Истинно: учение — свет!
Едва ли не больше всех полюбил Михаил славного Эхе, да и тот
привязался к своему ученику в воинском деле. Выучил его капитан ездить на
коне и управлять им, выучил стрелять из арбалета и пищали, мечом владеть,
кистенем и страшным шестопером*, а рассказами о своих походах воспламенил
его воображение и расположил сердце к воинским подвигам.
_______________
* Шестопер — боевое оружие, род булавы с головкой из шеста
металлических ребер.
Вырос Михаил на диво окружающим. Говорил он на трех языках: русском,
немецком и шведском; знал столько, что смело мог считаться по тому времени
ученым, и при своей красоте был едва ли не первым по отваге и ловкости.
Когда в 1630 году из Москвы послали полковника вербовать солдат в
Швеции, князь отпустил вместе с Эхе и своего сына. Повидал юноша иные
земли и иные порядки, и Филарет сразу отличил его.
— Прославит он род твой, — говорил Шереметев князю.
— Давай Бог! — отвечал с самодовольной улыбкой князь.
И все-таки молодой князь Теряев все еще не был у государственного
дела, не служил даже в ратниках. Князь не раз пенял ему на то, а он
отвечал:
— Нешто не у дел я, батюшка? Глянь, у нас теперь своя рать готовая,
не хуже тех, что Лесли привел! — И все свое время он посвящал то учению со
своими солдатами, которые набирались из княжьих холопов, то учению со
Штрассе, по указанию которого он навез много книг с собою. Свое время он
проводил то в Москве, то в вотчине под Коломною.
И вот однажды озарилась вдруг его жизнь первым счастьем. Полюбилась
ему дворянская дочь Людмила Шерстобитова. Раз зашел кн
...Поділитися у соцмережах
