Абзац: Найповніший URL: https://lib.co.ua/old/fantasy/naumova/NAUMOVA.jsp Марина НАУМОВА Рассказы ЕСЛИ ТЫ ЧЕЛОВЕК... ДВЕРЬ. Это. Марина НАУМОВА ЕСЛИ ТЫ ЧЕЛОВЕК... Шел дождь, надоедливый, как помехи в радиоприемнике. "Дворники" время от времени стряхивали с лобового стекла рябь капель, но дождинки тут же налипали снова, сливались в водяные дорожки, и казалось, что это оживало само стекло, грозясь сползти на капот вместе с холодными струйками. Радио со скрипом и треском пело о счастливой любви, и песня не вписывалась в мокрый пейзаж. Серела, сплетая деревья в единое целое, лесозащитная полоса. Местами ее прорывали раздавшиеся бока полей, такие же серые и унылые. Веером брызг разлетались попавшие под колеса лужи. Дождь шел. Радио пело. Счастливая любовь... разве что лишь она могла отвлечь от серой дождливой тоски, надсадно бьющейся в окна. Мужчине, сидевшему за рулем, было чуть больше тридцати. Он был почти красив и кое-чего в жизни уже добился. Правда, за этот минимум, дающий возможность не опасаться за завтрашний день, пришлось заплатить свободным временем, которого не хватало для устройства личной жизни. Короткие воскресные вечера и не слишком долгие отпуска дарили иногда случайные знакомства, но ни одно из них не стало достаточно серьезным - опять-таки из-за нехватки времени. Постепенно одиночество стало частью привычного для него порядка, и Альберту все менее хотелось его нарушать. Порядок, одиночество, порядок... Лишь смутное опасение, что в жизни можно потерять нечто ценное, предназначенное только ему, заставляло продолжать поиск. Последнее знакомство, непрочное, как все курортные романы, прошумело и ушло в небытие всего пару дней назад. Теперь Альберт возвращался домой. Огорчения он не испытывал - закономерные финалы не вызывают эмоций. Дождь шел. Изредка навстречу выплывали светящиеся круги фар. На притаившийся у обочины черный автомобиль Альберт, скорее всего, не обратил бы внимания, если бы на дорогу не выскочила женщина в желто-зеленом "ядовитом" платье - этот цвет недавно вошел в моду. "Похоже, приключения этого сезона не кончились", - равнодушно подумал Альберт, нажимая на тормоз. Через секунду обладательница "ядовитого" платья вынырнула из дождя возле его окна. Привычным взглядом Альберт окинул ее фигуру - посмотреть было на что. Разглядеть лицо оказалось сложней - ко лбу и щекам прилипли мокрые черные волосы; мешал и дождь. Было в этой молодой женщине что-то неуловимо загадочное. Что именно, Альберт не знал: она произносила самые обычные слова, а для того, чтобы судить о манерах, нескольких секунд явно не хватало. Тем не менее, такое ощущение оставалось и еще больше усилилось, когда Альберт вышел посмотреть, что случилось с мотором ее машины. Марку автомобиля незнакомки он определить не смог, зато поломка была очевидной - Альберта даже удивила несколько неконкретная формулировка: "что-то произошло". "Да не угнала ли она машину?" - мелькнула у него мысль. Незнакомка, полуотвернувшись, стояла рядом. - У вас шатун полетел, - сказал Альберт. - Можете посмотреть. Я помочь ничем не могу. - Мне неприятно, - медленно произнесла она, явно думая о своем. - Что именно? - Неприятно смотреть на его внутренности, - тихо и четко произнесла незнакомка. Альберт не сразу понял, что она имеет в виду. "Может, она иностранка и плохо знает язык?" - решил он и переспросил: - Внутренности? - Да, внутренности, - ответила незнакомка, и Альберт наконец догадался, что речь идет о "внутренностях" автомобиля. Местоимение "его" звучало, как относящееся к человеку. - "Значит-таки не угнала", - подумалось снова. - Может, вас подвезти? - предложил Альберт, поеживаясь от холода. - Нет, спасибо. - Я себе не прощу, если оставлю вас на дороге, - заявил Альберт, распахивая дверцу своей "Волги". - Я останусь здесь. Спасибо, - тем же холодным тоном отозвалась женщина. - Вы же здесь не будете ночевать? Садитесь ко мне. Беру вас на буксир. Она молча подошла к "Волге" и села на переднее сиденье. Мысленно проклиная дождь и холод. Альберт полез в багажник за тросом и внезапно почувствовал чей-то взгляд. Ощущение было неприятным. Незнакомка сидела к нему спиной, однако странное ощущение чужого, невероятно чужого взгляда, не покидало его все время, пока он возился с тросом. ...Она сидела мокрая, растрепанная и смотрела куда-то вперед, в глубь дождя. Альберт устроился за рулем. Его слегка знобило, хотя промок он гораздо меньше попутчицы. - Ну и погода, - для того, чтобы начать разговор, произнес он. - Не скажешь, что сентябрь. - Да, - бесцветно отозвалась она, всматриваясь в дождь. В сумерках ее лицо казалось неестественно бледным, удивительно яркий цвет платья усиливал это впечатление. Альберт включил зажигание. Его глаза невольно снова и снова возвращались к голым коленям незнакомки. Молча пялиться было глупо и не очень прилично, но разговор никак не клеился. - Я довезу вас до ближайшего кемпинга... и, раз уж мы едем вместе, не лучше ли нам представиться друг другу? Я - Альберт, или Алик, если вам так проще. - Карина. - Интересное имя... В честь этого... Карского моря? Что-то я слышал... - Нет. - Что - "нет"? Молчание. Только шумит бьющий в стекло дождь. "Она не для меня", - понял вдруг Альберт и заговорил с ней уже немного по-другому, не как с потенциальной подругой. - Знаете, Карина, меня немного удивило, как вы относитесь к своей машине... Кстати, что это за марка? - Когда-то он был "Мерседесом", - уже более мягким тоном ответила Карина. Она немного расслабилась, откинулась на спинку сиденья и убрала с лица волосы. У нее была своеобразная внешность, из тех, что кажутся очень красивыми одним, оставляя других равнодушными: вытянутое, действительно бледное лицо, без тени загара, на редкость черные глаза, у которых, казалось, не было белков - одна радужка, слившаяся со зрачком - в легкой опушке ресниц и синей тенью внизу, крошечный рот с плотно сжатыми губами. Было похоже, что ее что-то мучает, какое-то давнее горе или болезнь. - Может, вам нужно зеркальце? - предложил Альберт, сообразив, что у Карины нет традиционной женской сумочки. Она странно взглянула на него (ее глаза отсвечивали зеленым, как у кошки) и отрицательно покачала головой. - Впервые вижу женщину, которая не торопится после дождя поправить прическу... Вы, похоже, интересный человек. - А вы? - прозвучало в ответ. Теперь взгляд Карины стал заинтересованно-оценивающим. - Я интересен, как и любой другой. Просто люди делятся на более и менее интересных. И вы принадлежите к первым. - Альберт уже знал, что Карина ему нравиться, по крайней мере, пока, и что лед удалось разбить. В ней было что-то будоражащее (тоже - пока). - Вы уверены? - Карина смерила Альберта еще более оценивающим взглядом. - Да. Ну, хотя бы взять ваш "Мерседес", который похож на все что угодно, кроме "Мерседеса". Можно подумать, что вы относитесь к нему, как к живому существу. - Это так бросается в глаза? - Еще бы! - А если это действительно так? Жить - значит существовать и вести себя. Согласны? - Ради Бога, Карина, я в отпуске и вообще не люблю философии без повода. Если вам так нравится - пусть будет так. Кстати, мы уже почти приехали. Вы здесь никогда не были? - Была. Но с тех пор прошло много времени. - Карина, если вы инопланетянка, признавайтесь сразу! - Увы! Это было бы слишком... интересно. - Нет, не прикидывайтесь. Считайте, что я вас разоблачил. Обычно улыбка Альберта на женщин действовала обезоруживающе, не устояла перед ней и Карина - рассмеялась, но тут же резко прервала смех. Быстро темнело. Пахло соснами, двигались навстречу огни у въезда в кемпинг. - Остановите, - попросила Карина, когда они подъезжали к воротам. - Я останусь здесь. - Но почему? - У меня нет с собой денег. - Тогда я уплачу - ведь это я вас сюда затащил. - Мы лучше переночуем тут. - "Мы"? - Я и он. - Карина кивнула в сторону ползущего на буксире "Мерседеса". - Нет, так не годится. Я же сказал, что уплачу. - Я против. К тому же, там попросят предъявить документы. А их у меня нет. Вообще нет. - Она сказала это спокойно, но нога Альберта невольно нажала на тормоз. - То есть как... нет? - А вот так. Нас не существует. - Нет, подождите. - Что-то было не в порядке со смыслом произнесенной фразы. - Что ты хочешь сказать? - Ничего. Я просто хочу остаться тут. - Ты собрала машину из частей других автомобилей и не зарегистрировала? - Нет... Ты не поймешь. - Она тоже перешла на "ты". - А я не знаю, нужно ли тебе объяснять. - И у тебя ни разу не проверили права? - Мы ни когда не нарушаем правила дорожного движения. Снова "мы" звучало, как относящееся к людям. - Ну ладно, как знаешь, - нехотя сказал Альберт. - Но, по крайней мере, поужинаем вместе... ...Ночью Альберту спалось плохо, хотя никакие тяжелые мысли не мучили его. Скорее всего, сказывалась усталость: спать хотелось еще с утра, но он слишком хорошо убедил себя в обратном. Постепенно дождь стих и только последние капли завершали свой путь по длинным сосновым иглам, четко и звонко оповещая всех о своем падении на жестяную кровлю. За тонкой, едва ли но просвечивающейся стенкой тоже не спали: играли в карты. Тихо потрескивал радиоприемник. Поворочавшись на кровати, провисающей, как гамак, и скрипящей при каждом движении, Альберт, наконец, встал. Спать уже совсем не хотелось. Накинув куртку, он вышел из крошечного фанерного домика. В свете низкого мощного фонаря ярко зеленела уцелевшая трава; сейчас она казалась намного гуще, чем вечером. Неестественно яркими выглядели и закрытые чехлами автомобили; можно было подумать, что это чудаки-туристы пристроились здесь со своими странными палатками. Ближе к ограде появились и настоящие палатки. Света здесь было меньше, и сильный в центре кемпинга запах бензина и солярки отступал перед смешанным ароматом сырости, хвои и намокшего мха. Побродив бесцельно несколько минут, Альберт направился к ограде, за которой должен был стоять "Мерседес" Карины. Здесь было почти темно, и только выбивающийся из щелей палаток свет помогал различать дорогу. Нога Альберта наткнулась на что-то твердое и он чуть не упал. Пошарив перед собой носком ботинка, он убедился, что перед ним лежит кусок ограды, достаточно большой для того, чтобы в образовавшуюся дыру могла въехать машина. "А они еще охраняют вход", - хмыкнул Альберт, и вдруг ему стало очень неуютно. Неясный смутный страх, возникший вначале как неопределенный импульс, вдруг охватил ого. Там, за оградой, его ждала смертельная опасность - Альберт не знал, что вызвало эту уверенность, но ему захотелось бежать подальше от этого места. Ноги слабели, по позвоночнику метались электрические мурашки. Ощущение опасности росло с каждой секундой. Оставаться здесь было нельзя, но уйти не было сил. Страх гипнотизировал, взъерошивал волосы на затылке и заставлял сердце замирать едва ли не после каждого удара. Хотелось плакать, кричать, молить о пощаде неизвестно кого, но крик застревал в горле и неясно даже было, сколько прошло времени с начала предчувствия ужаса: секунда, две, или целый час. Понятие времени потеряло смысл, остались только страх и темнота. Собрав остатки воли, Альберт сделал шаг назад - и тут во тьме вспыхнули огромные глаза, на миг осветив оскаленные металлические зубы, и из леса донеслось рычание. Альберт с воплем кинулся прочь. Кричал он беззвучно. Где-то в глубине рассудок говорил ему, что это были всего лишь автомобильные фары и звук заработавшего мотора, но все остальное - сердце, душа, или что там еще есть у человека, отказывались принять это простое объяснение. Увиденное во тьме не было автомобилем, не могло им быть, в крайнем случае, там находилось чудовище, принявшее вид автомобиля, ночной монстр технологического века. Такого всепоглощающего животного ужаса Альберт не испытывал ни разу в жизни. Он мчался на подкашивающихся ногах, и пространство становилось такой же абстракцией как и время. Он знал, что за ним никто не гонится, но все равно казалось, что спина ощущает дыхание автомобилеподобного монстра. "Не сходи с ума!" - требовал рассудок, но голос его не был слышен. Теперь враждебным казался весь кемпинг - чудовище смотрело на Альберта каждым клочком тьмы, выглядывало из-за каждого домика, заставляло дрожать свет фонаря... Почти в полубреду Альберт ворвался в свою комнатку, ухитрился как-то включить свет, и только тогда смог более или менее взять себя в руки. Страх был с ним - Альберт почти физически ощущал непрочность стен, не способных устоять перед чудовищем с мордой автомобиля, - по крайней мере, теперь можно было попытаться разобраться в своих чувствах. Что с ним такое случилось? Виноваты нервы? Но он обычно на нервы не жаловался. Переутомление? Этого объяснения было явно недостаточно. Дело не в автомобиле - теперь он вновь склонялся к тому, что там находился всего лишь автомобиль. Было что-то другое, заметное только подсознанию. Возможно, он уловил боковым зрением какое-то движение, возможно - услышал странный шум, вспыхнувшие фары довершили эффект. Конечно, и усталость сыграла свою роль... И все-таки - что могло так ужаснуть уравновешенного взрослого мужчину? Что это было? Нервы... А ведь еще раньше, на дороге, ему уже чудился чей-то взгляд, но тогда это было не страшно, а просто неприятно. Может, так сходят с ума? Альберт с сожалением подумал, что у него нет ничего успокаивающего - до сих пор он в таблетках не нуждался. Просить у кого-то означало покинуть пусть ненадежное, но все-таки убежище... Однако рано или поздно конец приходит всему - пришел конец и этой ночи. Посветлело небо за окном, зазвучали по соседству голоса: наступил день. Про Карину Альберт вспомнил не сразу - просто удивительно, как он забыл о том, что она ночевала за оградой. ТАМ. Однако мысль о ней ни разу не пришла ему в голову. "Не знал, что ты такой эгоист", - сказал он себе, направляясь к сторожу. Убедить сторожа в том, что забор не везде цел, оказалось не легким делом, да и сам Альберт уже сомневался в реальности своего ночного приключения. Тем не менее, отыскать дыру вскоре удалось. Ворча и матерясь вполгромкости, сторож шагнул за ограду. Никаких автомобилей напротив дыры не было, и только поодаль, в кустах, поблескивал черный капот. Сторож, продолжая материться, удалился, а Альберт, немного поколебавшись, направился к кустам, словно его тянуло что-то, словно чей-то голос неслышно просил подойти, так же, как гнал ночью. За кустами скрывалась крошечная полянка. Посмотрев в сторону случайно затесавшегося в сосновую компанию дуба, Альберт почувствовал, как по его спине вновь прокатился цепенящий ветерок страха - жалкий отголосок ночного урагана. Под дубом лежала Карина. Оцепенение на этот раз прошло быстро: Карина зашевелилась и подняла голову. Альберт вдруг понял, в чем заключалась странность ее позы - руки Карины были связаны за спиной, и конец веревки исчезал в низких ветвях дуба. К ядовито-зеленому платью пристали иглы и прошлогодние листья, волосы висели спутанными лохмами. - Ты? - спросила она, когда Альберт обрезал веревку брелочным ножичком, и сама себе ответила: - Ты! Значит, судьба. - Что здесь произошло? - К счастью, ничего. Альберт помог ей встать. - В милицию заявлять будешь?.. В ответ Карина рассмеялась, будто не на нее нападали ночью, и Альберту сразу расхотелось задавать вопросы. Даже когда она совершенно серьезно заявила: - А теперь мы поедем к тебе. Альберт вел машину молча. Карина тоже не пробовала начать разговор. От нее пахло лесом и сыростью. Миновал полдень, снова пошел мелкий дождь. Альберт думал о Карине. Что с ней произошло ночью, и почему она так спокойна? Почему шатун в "Мерседесе" вдруг оказался исправным, и почему, тем не менее, она бросила машину в лесу? Кто же она, черт побери, такая? Что означают ее слова: "Значит, судьба"? Какая-то мистика... Потом остался позади и дождь; знакомый пригород полетел навстречу. - А ты не боишься идти домой к незнакомому мужчине? - спросил Альберт, уже поднимаясь по лестнице. - А ты не боишься? - ответила она вопросом на вопрос и, помолчав немного, добавила: - Во всяком случае, я выбрала тебя. От этих слов по спине Альберта пробежал холодок. Его выбрали... Что это значит? То ли, что имел в виду он сам, говоря подобное женщинам? Или нечто другое? В самом слове "выбрала" чудилась какая-то угроза, если не обреченность... Квартира за отпуск запылилась, кое-где в углах появились треугольники паутины. Казалось, она отвыкла от хозяина, стала за это время чужой, и поэтому встречала теперь беспорядком. Альберт покосился в сторону Карины. Стыда за свое жилище он не чувствовал. "Сама навязалась", - неприязненно подумал он, и снова стал перебирать все странности их знакомства. "Может, она просто воровка? Втерлись в доверие, заставила пригласить... Наглость города берет..." Между тем, Карина уверенно сдернула с дивана пыльную клеенку, села, привалившись к подлокотнику, и замерла, как неживая. Альберту показалось, что она перестала дышать. - Я поставлю чайник, - неуверенно произнес он. Карина никак не отреагировала на его слова, Альберт испуганно тронул ее за плечо - и тут же отдернул руку: ее кожа была неестественно холодной и жесткой. Запах сырости приобрел какой-то кладбищенский оттенок. Альберт попятился и выскочил на кухню. Сердце его бешено колотилось, труп в его квартире... В его квартире! Он прижался лбом к стеклу - и тут же отпрянул от окна. Наваждение продолжалось - внизу стоял черный "Мерседес". Тот самый, оставленный в лесу. Вновь горячо - леденящая лава страха пощекотала позвоночник и вцепилась в затылок. И тут сзади послышался шорох. Альберт дернулся, больно ударился о край стола и тут же с облегчением вздохнул. - В чем дело, Бертик? - просто, совсем по-домашнему спросила она. Живая... Он не знал, что изменилось в ней, но сейчас она была удивительно теплой - скорее в психологическом, чем в физическом смысле. Отчужденность, натянутость - все исчезло. Перед Альбертом была просто красивая женщина. - Почему ты ушел? Она взяла его за руку и повела из кухни, как водят детей, но в комнате с ней произошла новая перемена. Теперь от нее шел настоящий жар. Резко повернувшись к Альберту, Карина вцепилась тонкими пальцами в его рубашку и принялась энергично расстегивать ее. Отлетевшая пуговица закатилась под диван, а руки Карины уже жарко шарили по волосатой груди Альберта. Вслед за рубашкой на поп последовали и брюки, а за ними - Каринино платье. Альберт был поражен этим неожиданным натиском, но даже не пробовал сопротивляться. Страстные и вместе с тем томные глаза тянули ого, как бездна, и падение не только леденило душу, но и доводило до восторга. Карина толкнула Альберта на диван (должно быть, странно было бы видеть со стороны, как миниатюрная женщина одним движением сбивает с ног высокого мужчину). С удивлением Альберт отметил, что Карина действительно горячая - ее прикосновения обжигали кожу, оставляя красные следы. Легкое сомнение, что после пережитого у него ничего не получится, почти сразу же прошло. С "технической" стороны с Кариной все вышло замечательно. Альберту казалось, что она уверенно управляет его телом. Это было немного унизительно, но более приятного ощущения ни с одной из женщин Альберт не испытывал. Альберт был поражен, посмотрев потом на часы: ему казалось, что они были вместе всего несколько минут, но судя по циферблату, прошло почти четыре часа. Он чувствовал себя невыносимо уставшим - как много лет назад на школьной вечеринке, когда это у него было в первый раз. Тогда получилось только после нескольких попыток, полных мучительного сомнения: а выйдет ли хоть когда-нибудь? Это уже потом он мог хвастаться перед своими друзьями "выносливостью султана". Сейчас же он был выжат, перевернут и перетряхнут. Устала, похоже, и, Карина - она обмякла, отодвинувшись к стене, и произнесла умиротворенно: - Ну вот, теперь ты совсем мой... А Он уже приехал? - Да, - почему-то шепотом ответил Альберт. Он знал, о ком (то есть, о чем) спрашивает Карина. - Ну что, теперь начнем разговор? Альберт кивнул. Он уже был готов ко всему. - Ты можешь поверить в то, что кажется невозможным, и не считать меня сумасшедшей? - Да, - выдохнул Альберт. Для него уже не существовало невозможного. - Ну что ж... Знаешь, что произошло ночью? Меня никто не связывал - я связала себя сама. Чтобы никого больше не убить... Для того, чтобы у нас было это СЕЙЧАС. А теперь - приготовься... Карина сделала паузу. - Дело в том, что мы с Ним - вампиры. Последние вампиры на земле. Я сама застрелила нескольких оставшихся, как было между нами решено. Теперь есть только я и Он, единственный в своем роде. Он пьет чужой бензин, а я убиваю.. Вампиры не должны существовать. Жизнь за счет чужой жизни - это невыносимо для тех, у кого остался хоть кусочек души. Но не убивать мы не можем. Как только приходит ночь, мы теряем над собой власть. В этом наше давнее проклятие... Тебе не понять, как я мечтала быть человеком... Даже между собой мы не могли сблизиться настолько, чтобы перестать чувствовать себя изгоями. И тогда несколько наших решили покончить с таким существованием. Мы бросили жребий - и исполнение приговора пало на меня. Сперва я застрелила тех, с кем мы сговорились; если кто-то из нас пытался покончить с собой без чужой помощи, ни чего не выходило. Не мы писали правила этой игры, но с ними приходилось считаться... Потом я начала охоту за другими вампирами... Не думаю, что после этой охоты хоть кто-то уцелел: за последние шестьдесят лет я никого не встречала. Только вот Его - это странное создание... Но без меня он не опасен. - Она вздохнула. - Я ведь здесь потому, что ты должен теперь убить меня и поставить точку в этой истории. - Что? - Альберт поперхнулся и закашлялся. - Почему? - Я дам тебе ружье. Оно заряжено серебряными пулями. - Нет... Это дикость, бред, я отказываюсь! Почему я? - Я все рассчитала. Я вижу тебя насквозь - тебе не могут помешать ни совесть, ни жизненные убеждения, лишь страх перед законом, а его можно убить еще большим страхом. - Она заглянула ему в глаза. - Тебя ведь заботит только собственное благополучие. Слова Карины жгли Альберта сильнее прикосновения ее рук, ожоги от которых он чувствовал по всему телу. Она унижала, она насиловала его, насиловала именно сейчас, словами, а не тогда... - Ради благополучия ты бы не убил, потому что боишься его лишиться, - продолжала Карина. - Ты не игрок, и не любишь лишнего риска. Но именно ради сохранения своего благополучия ты убьешь меня - потому что я не оставлю тебе выбора... Видишь, я не взываю к твоей совести, не говорю: "Если ты человек - сделай это, потому что в этом твой долг перед людьми." Я знаю, чего и от кого можно ожидать. А ты - мой! - Карина! Она молча встала с дивана и вышла. Хлопнула, закрываясь, дверь в прихожей. Альберт понял, что дрожит. - Но почему я? - снова простонал он. Звонок испугал его. Потребовалось время, чтобы он смог решиться подойти к двери и посмотреть в "глазок". На лестничной площадке никого не было. С некоторым облегчением он выглянул из квартиры и сглотнул: под ногами лежало старое ружье. Альберт осторожно наклонился к нему и неуверенно потрогал. Ружье как ружье. Альберт осмотрелся еще раз, снова никого не увидел, и, наконец, опасливо взял подложенное Кариной оружие, словно оно могло в любой момент ожить. За соседней дверью завозились. Альберт быстро отступил в прихожую и защелкнул замок. Знакомый и ясный еще вчера мир перевернулся. Ну чем он прогневал Бога, за что ему на голову свалилась эта Карина? Жил как все, никого но трогал... Почему он должен терять все с таким трудом достигнутое из-за каких-то вампиров? А что если ее убийство не может быть расценено законом, как убийство? Что если она обратится в прах, испарится, если в нее выстрелить? Но даже если и так, выстрелы в квартире привлекут внимание соседей, придется оправдываться... А ведь есть еще и статья за незаконное хранение оружия... "Стерва, сука, дрянь!" - проклинал он Карину. Дикая злость овладела им, он с удовольствием избил бы эту девку. Швырнул бы на пол и бил - долго, чем попало; он почему-то был уверен, что она не стала бы кричать. "Пусть только сунется!" - грозил он двери. Избить - и вышвырнуть вон. Довела! А мучительная тоска - ностальгия о беззаботном вчера - уже пронзала его насквозь, жгла мозг и сосала под ложечкой. К вечеру опять стала расти тревога. Легко сказать - избить. Он уже чувствовал на себе ее силу, силу вампира, - когда она заставила его переспать с собой. Что-то низкое и гадкое чудилось теперь в этом. Заставила... Действительно заставила, вопреки его воле. Повалила на диван и влезла сверху - разве это не надругательство над его мужским достоинством? Показала силу... Да, у нее безусловно была сила - темная, нечеловеческая, и потому вдвойне опасная. Скорее уж она сама может его избить... но сделает другое. Она придет ночью, чтобы его убить. Или он - или она. ("Самозащита... Смягчающее обстоятельство?") Он представил себе ее смеющийся рот и клыки (где-то на втором плане были и глаза - темные, серьезные, полные тоски и боли, но блеск зубов не позволял их различить четче). "Наверняка не меньше волчьих..." Он потрогал ружье. Да, защититься можно, но все равно - несправедливо. Почему он должен защищаться? Вечер прошел в напряженном ожидании. Альберт вздрагивал от каждого шороха - враг мог появиться с любой стороны еще до наступления темноты он всюду включил свет и теперь сидел на диване, прижавшись спиной к стене - только стенам он еще доверял. На улице темнело, вместе с темнотой рос и страх. Альберт с силой закусывал губу и не чувствовал боли. Вот сейчас скрипнет дверь... Или хлопнет окно в кухне... Или начнет отворяться балконная дверь... Альберт покосился в ту сторону и похолодел: на балконе кто-то был. Не она - кто-то высокий и белый. Этот высокий размахивал руками, намереваясь разбить стекло. - Ну, ты!.. - Альберт хотел крикнуть, бросить призраку вызов, но вышло что-то вроде сдавленного писка. Белый за окном взмахнул руками, потом бросился на стекло, заставив Альберта вскинуть ружье. И... ни чего не произошло. Альберт наконец понял, что это не призрак, а старый плащ, забытый еще до отпуска на балконе.. В кухне что-то зарычало - Альберт напрягся, но вновь "промазал": это был всего лишь холодильник. Обыденные шумы, на которые обычно не обращаешь внимания, превращались в орудие пытки страхом. Альберт то пробовал молиться, то скрипел зубами, то стонал, не понимая, чем заслужил подобное издевательство. Даже обычный комар, прикоснувшись к щеке, словно ударил током. Для Альберта было загадкой, как он дожил до утра и почти не поседел. Поднявшееся из-за домов солнце казалось ему обманом, рассчитанным на то, что он поверит в утро и высунется из квартиры. Однако солнце светило, часы показывали восемь, под окном матерились и лязгали контейнером мусорщики. Загудела сирена "скорой" и замолкла у самого дома. Альберт нерешительно подошел к балконному окну (плащ так и висел на веревке). Утренний двор был пуст, на месте "Мерседеса" желтел "попугайчик". Милиция и "скорая"? Альберт нахмурился. Значит, не зря он трясся всю ночь! Вниз по лестнице Альберт скатился почти бегом. Милиция толклась на первом этаже. Дверь квартиры слева (расположенной, как и его собственная) была открыта. Альберт решительно шагнул туда. Полный веснушчатый милиционер загородил было ему дорогу, но Альберт все-таки ворвался в квартиру. Ему казалось, что если он не увидит вблизи прикрытые белым трупы, случится что-то непоправимое. - Пустите... я догадываюсь, кто убил. Покажите мне... Хмурый врач приподнял простыню, открыв голову соседа по подъезду. Альберт снова закусил губу, его затошнило. Это не было "обычной для вампиров" маленькой ранкой - из грубо разорванного горла торчали вытянутые сосуды, местами уже подсохшие и пахнущие кровью. - Я... Это она... Карина... Пустите! - Альберт выбежал из квартиры. "Ружье? Где ружье?" Дверь была открыта (неужели забыл закрыть?) Ружье лежало на столе, на самом видном месте. Альберт вцепился в него, как в спасательный круг, и тут занавеска зашевелилась, и на него пошла ОНА. Глаза Карины были пусты, лицо, покрытое потеками крови, ужасало безжизненным выражением. Кровавые пятна на платье казались черными. Альберт отступил, ловя ртом воздух. Новый шаг Карины приблизил ее на расстояние вытянутой руки... Он выстрелил не глядя, наугад. Что-то теплое брызнуло ему в лицо. Мягко упало тело. Лоб Карины был прострелен, края раны почему-то шевелились. "Серебряные пули - разрывные? - тупо подумал он, и услышал топот ног на лестнице. - Специально, стерва, милицию вызвала!" Он, собравшись с духом, перескочил через ее тело (дыра расползлась уже на пол-лица), вылетел на балкон, повис на руках и спрыгнул в палисадник. Он не знал уже, от кого бежит. Скорее всего - от себя... Наконец он добрался до асфальта Он мчал, не разбирая дороги. Что-то огромное черное гналось за ним теперь. Первый удар был слаб - его хватило только на то, чтобы бросить Альберта наземь и дать рассмотреть противника. Это был "Мерседес". На секунду автомобиль замер, рассматривая хищными фарами свою жертву, потом немного отъехал, и вновь ринулся на Альберта. ...А веснушчатый милиционер с удивлением читал странную записку, найденную на столе в квартире Альберта: "Я говорила, что ЭТО сильнее меня, и поэтому пришла к тебе днем. Ночью ты бы погиб. И знай - я счастлива, потому что умру человеком..." Марина НАУМОВА ДВЕРЬ Не надо было открывать этот музей! Или даже не сам музей, зал этот нужно было ликвидировать еще до его открытия. И уж во всяком случае не надо было выставлять там этот горе-экспонат! И всего-то в нем ничего: обыкновенная дверь. Старинная. Тяжелая. Закрытая. Просто закрытая, без веяной мистики. Это сейчас уже Бог знает чего о ней напридумывали. А на самом деле дверь была самой обыкновенной, и не будь она закрыта, никто и внимания на нее не обратил бы. А таи посудите сами: дверь - и вдруг закрыта. Как в незапамятные времена. Это в наш-то просвещенный век! Ясное дело, нашло на всех нездоровое любопытство: зачем? почему? что там, за этой дверью? И хотя возле этой двери уже после первой попытки взлома вывесили табличку, что за ней ничего нет, кроме совершенно пустой комнаты 4х4 метра, в следующую ночь дверь снова чуть не взломали. Первыми взломами, очевидно, занимались дети. Приключений захотелось, вот и схватились за ломики и топоры. Они и взламывать-то толком не умели, только обшивку попортили. Предки на совесть сработали - держалась дверь крепко. Ключ давно сломался, а замок остался. Внушительный замок, если верить рентгеновским снимкам. Такой просто не возьмешь... Ну, а с другой стороны - попорченная обшивка для музея тоже ущерб. Решили закрыть доступ в зал в ночное время, когда за посетителями не проследишь. А как закрыть? Новых дверей понаделали, установили у входа. И вместо одной закрытой двери образовалось сразу пять. Что тут началось! Если есть пять закрытых дверей, попробуй убеди народ, что за ними нет ничего, кроме пустой комнаты 4х4 метра. Количество взломщиков резко возросло. Каждую ночь растаскивали старинные инструменты со стендов и шли на дело. Новые двери разлетались в щепы. Старая стояла. Редчайший экземпляр кувалды оказался безнадежно испорченным. Восстановили двери и выставили еще четыре у зала с инструментами. Не помогло. Ломики и прочее взломщики стали изготавливать своими средствами. Тогда двери установили у входа в музей. Появились охрана и сигнализация. Взломщики не отступали: после недолгого затишья сигнализацию кто-то отключил, а охранники были усыплены неизвестным газом. Музей огородили забором с колючей проволокой. Не помогло. Поставили второй забор. Потом еще один и еще. Закрыли зону вокруг музея герметичным колпаком, но все равно попытки добраться до заветной двери не прекратились. Техника проникновения в запертые помещения совершенствовалась. Количество запертых дверей росло в арифметической прогрессии, количество взломщиков - в геометрической. Гром грянул, когда один историк откопал в архиве чертеж универсальной отмычки и был убит конкурентами. Один атавизм рождал другие. Уже через наделю никто не лез в словарь при слове "драка". Применение технических средств в драках совершенствовалось наряду с запорами и отмычками. В ход шла сложнейшая аппаратура. Часто ею просто били друг друга со голове. На охрану из людей положиться тоже нельзя: от вируса "что там, за дверью?" не был застрахован никто. Ширилась эпидемия. Двери множились. Теперь их строили даже взломщики для защиты от слишком рьяных конкурентов. Эти двери вызывали к жизни новых взломщиков. Вскоре их стало достаточно много, чтобы начать классифицировать. Вот одна из предложенных систем классификации: 1. Взломщики-романтики. Самая древняя из категорий взломщиков. Увлечены самим процессом вскрывания тайн незаконным путем. 2. Взломщики-"технари". Специализируются на поиске новых технических средств и научных путей к запретному плоду. Их идеал: построить "нуль-Т"-канал до заветной комнатки 4х4 метра. Возродили теорию строительства дверей в защитных целях. 3. Взломщики-затворники. Чудаки, придумывающие для себя нереальные, фантастические планы проникновения за дверь N_1 и панически боящиеся, что эти планы кто-то может похитить и реализовать. Обычно пассивны, прячутся от всех и каждого и предаются своим мечтам в одиночестве. Как правило, все их "сверхценные идеи" более неосуществимы, чем "нуль-Т"-канал. 4. Взломщики-чудаки. О технической стороне дела не задумываются, почти как романтики, но относятся к делу не как к творческому процессу поиска чего-либо, а руководствуются будничным лозунгом: "Если есть дверь, должен же ее кто-то взломать". В своей сути - трудяги-идеалисты. 5. Взломщики-спортсмены. Их цель - доказать себе, что они лучше других. Каждый мечтает взломать дверь N_1 непременно первым. Реже претендуют на командное первенство. В средствах неразборчивы. 6. Взломщики-драчуны. Выродившийся подвид "спортсменов". Используют поиск пути к двери для демонстрации своей физической силы и знания старинных приемов драки... Таковы главные категории взломщиков. Помимо них следует отметить довольно многочисленную категорию "взломщиков-массовиков", сражающихся с дверьми "за компанию" и своей идеологической базы не имеющих. Шастают с кем попало, таи смазать, для массовости. Постепенно на эти категории разделилось почти все человечество. Двери взламывали все. Все двери взламывали. Дверь N_1 стояла. О ней сочиняли легенды. В нее верили. Ей поклонялись. Взломщики-бандиты (отпочковавшаяся ветвь взломщиков-драчунов) приносили ей даже человеческие жертвы. За дверь дрались не на жизнь, а на смерть. Одиночки уступали места хорошо вооруженным группировкам. Дети в школе спрашивали уже не "Что такое дверь?", а "Что такое гуманизм?" и "Правда ли, что когда-то на Земле люди жили мирно?". Ответить им никто не мог: по ночам учителя взламывали двери и дрались с ответвлением взломщиков-бандитов - взломщиками-убийцами. Мутанты-крысы, мутанты-собаки и мутанты-комары ели всех взломщиков подряд, невзирая на категорию. Группировки росли. Сперва мир разделился на Север и Юг. Потом рассорились Восток и Запад. За дверь N_1 сражались объединения и синдикаты. Вожаки объявили себя вождями и главами вновь возникающих правительств. Началась подготовка к мировой войне. Мощь каждой страны определялась количеством защищающих правительства дверей и заслонов, а также близостью к двери N_1. Не образумило их даже появление в трехпарсековой припланетной зоне космического флота какой-то обнаглевшей внеземной цивилизации. А если вдуматься, всего этого могло не быть. Стоило только не открывать музей. Или - не открывать этот зал. Или - не выставлять в нем дверь. Или открыть эту дверь, чтобы все видели, что за ней НИЧЕГО, КРОМЕ ПУСТОЙ КОМНАТКИ 4х4 МЕТРА, НЕТ! Или... Марина НАУМОВА ЭТО Это получилось случайно. Честно. Я не хотел. Но я очень сильно сомневаюсь в том, что потусторонние силы вмешались с самого начала: черная тушь пролилась на бумагу сама. Признаться, я предпочитаю работать по старинке: всякие там гелевые ручки штука, может, и прикольная, но ничего по-настоящему толкового нарисовать ими по моему нельзя. Разве что несерьезную халтурку. Правильно говорят: привычка - вторая натура, а я в душе немножко консерватор. В общем, я опрокинул флакончик туши, и тот благополучно залил подготовленную для работы кучу листов мелованной бумаги. Я даже матюгнулся от досады: на некоторых уже были карандашные наброски, и вообще обидно, когда все идет не так. А потом понес выбрасывать и вижу - на одном из листов получилась очень любопытная кляксочка. Вот чем меня всегда изумляла абстрактная и родственная с ней живопись и графика, так это тем, что причина, по которой она что-то задевает в душе (я о хороших работах говорю, а не о подделке, рассчитанной на дураков), всегда оставалась для меня загадкой. Вот если вдуматься: пятна, они пятна и есть. Ан нет: на одни смотришь - обои-обоями, а от других на душе то веселей, то тревожней, то просто какие-то мысли в голове начинают крутиться. Прямо-таки мистика, хотя один мой знакомый утверждает, что, мол, все кроется в особенностях человеческой психики, и что цветовые сочетания воздействуют на подсознание, и тэ дэ, и тэ пэ. Тарабарщина, зато вроде как дает научное боснование. Но - хватит об этом. Главное то, что клякса эта, на мой взгляд, получилась впечатляющей. Если совсем точно - жуткой. Смешно?! а я вот некоторое время глаз не мог от нее оторвать. Сидел, и пялился, как дурак. И вдруг меня такая досада взяла, что не я ее на самом деле нарисовал! Мои собственные картинки не несли и половины того эмоционального заряда, как эта пакость. Я и сам знаю (пусть и не признаюсь никому вслух), что я - не гений. Довольно хороший художник-оформитель. Профи. Вот только что-нибудь необычное, особенное, способное выделить меня из бессчетного числа таких же неприметных профи, увы, мне создать слабо. Это уже другая тема: как я постепенно приходил к такому выводу, и с какой горечью снова и снова обнаруживал, что все мои личные находки и открытия, давно сделаны кем-то задолго до меня. Поначалу я был готов лезть на стенку от разочарования. Потом привык. Смирился. Ну, скажем, почти смирился. Как с тем, что мне вечно не удается скопить нужное количество денег на компьютерные курсы, без которых сейчас не найти приличной работы: постоянного места с нормальной зарплатой и перспективой на будущее. Даже не на сами курсы - на них бы, пожалуй, я еще наскреб бы. Но чтобы научиться компьютерной графике всерьез нужно, чтобы дома стояла машина, и не старье какое-нибудь. Третий "пентюх" как минимум. Тут уж, увы - на нашем уличном "вернисаже" столько не наторгуешь, а для выставок нужны связи и так далее. Это только со стороны кажется, что если ты торгуешь и твои работы покупают, то денег не меряно. Кто так думает, пусть сам попробует. На самом деле, по сравнению со ставкой, к примеру, оформителя в кинотеатре, так на так получится. У меня хоть графика, а у тех, кто маслом работает, еле затраты окупаются. Так, по мере сил и коплю. Ну вот, отвлекся! Вечная песня: быт заедает... На самом деле я ведь о том говорю, что полностью от мечты человеку отказаться сложно. Как и с желанием купить себе компьютер, я все равно втайне всегда надеялся, что однажды меня осенит вдохновение и позволит создать нечто необыкновенное. Пусть другие это не сразу заметят, тогда я хоть сам буду точно знать, что я, Сашка Михайлов, - талантливый человек. Уверенность в себе - великая вещь. Но вместо этого проливается тушь, и сам по себе возникает чуть ли не шедевр, а я здесь вроде бы и ни при чем. Было от чего взбеситься! А потом я подумал: в чем, если разобраться, состоит главный талант художника? Не в том ведь, чтобы правильно линию провести: это голая техника, которой и дебила можно научить. Истинный художник должен уметь замечать в окружающем мире нужные ему образы, вылавливать и доводить до ума. Кто кляксу разглядел-заметил? Я. Значит, имею на нее полное право... Мне почти ничего не пришлось дорисовывать: только зрачки на оставшейся белой полоске. Раз черкнул, два, и у меня мурашки по спине поползли: злобное черное нечто так пронзительно уставилось на меня с листа, что я чуть было не изорвал его в мелкие клочья. Получилось не просто круто: рисунок словно оживал, наполнялся неведомой мрачной силой, чуть ли не гипнотизировал меня. Сама первобытная стихийная злоба глядела на меня с бумаги. Отвратительная, но в то же время неодолимо притягательная настолько, что я как одержимый, вместо того, чтобы поддаться первому естественному порыву, в непонятном пьянящем наитии, подкрасил жуткие глаза красным и желтым, а потом опять долго сидел, выдохшись, будто целую ночь разгружал вагоны, и пялился, пялился, пялился на то, что у меня получилось. Спать в ту ночь я и не пробовал, даже когда глаза начали болеть. ЭТО - я так и не знал, как следует назвать получившийся образ - перебаламутило все мои чувства и мысли. Я одновременно страшно гордился собой и обмирал от какого-то непонятного предчувствия, словно завтра должна была решиться вся моя судьба. И еще мне было страшно. Можете не поверить: страшно от того, что злоба, подобная переполнявшей ЭТО, вообще может существовать в природе. Поневоле вспоминалось о всякой дьявольщине. Что-то протестовало во мне против его существования. Но вы можете себе представить человека, который из немотивированных опасений возьмет и уничтожит свой шедевр, перечеркнет свой шанс? Я - нет. Я хотел, действительно хотел уничтожить ЭТО, но все вместе взятое оказалось намного сильней: я вставил рисунок в рамочку, твердо зная, что возьму его завтра вместе со всеми остальными работами на наш художественный базарчик. Не для того, чтобы продать. Шедевры для того и существуют, чтобы их могли видеть другие, им мало одного зрителя, тем более, когда он является еще и создателем. Да, создателем! Пролившаяся тушь сотворила всего лишь грубую заготовку, как природу глыбу мрамора для скульптора. В ЭТО превратил ее я, и только я. Когда я еще учился в школе, помнится, был довольно популярен афоризм: "Счастье - это когда тебя понимают". Позволю себе маленькую перефразировку: "Для художника счастье - это когда тебя признают". Я никогда не был особо тщеславен. Никогда не стремился вылезать вперед, порой даже в ущерб себе: многие, ничуть не талантливей меня, сделали себе карьеру на постоянной саморекламе. Но никогда прежде я не чувствовал такого упоения, какое получил от реакции "собратьев по кисти" и обычных прохожих на ЭТО. Я не ошибся: мое ЭТО - это было нечто! Клякса с глазами, конечно, тоже не открытие, видал я, кое-кто их штампует по десятку на день, но ведь не такие же кляксы! Не такое воплощение мрака и злобы, от которого мороз по коже дерет!!! Ехидные реплики (не стану уточнять, чьи) тоже были частью признания: "Ты, часом, не под кайфом эту мерзость рисовал?" О плохом или среднем рисунке молчат. Не принято на нашем "вернисаже" почем зря злословить. О среднем - потому что и говорить не о чем. О плохом - потому что тут не худсовет, хочет человек полное фуфло толкнуть - его дело. А вот когда народ со своих мест срывается, подходит, таращится во всю на чужую работу, чтобы потом сказать: "мерзость" - уже признание. Сам согласен: мерзость. Уникальная. Потрясающая. Можно и худшее словечко подобрать. Только ведь речь о содержании картины, о теме, а не о самом ее качестве. Помойка - гадость? Конечно. А если она на картине или фотографии, то вполне может быть гениальным произведением. И вырвавшееся при виде ее смачное ругательство - похвала. Женька, мой давний приятель, тоже как увидел - челюсть отвесил чуть не до кроссовок, сделал квадратные глаза и посоветовал провериться у психиатра, прежде чем полностью перейти на новый жанр. И добавил тут же: - Ну, ты и выдал!!! Так это все - коллеги. Зрители-прохожие-покупатели на ЭТО в осадок похлеще выпадали. Идут себе мимо, взглянут, и - на тебе обалдевшую рожу. Ей-богу, кое-кого из них я с удовольствием бы нарисовал! Некоторые, приглядевшись, чуть ли не шарахались, какой-то мелкий карапуз, прогуливавшийся с мамашей, разрыдался в голос и ринулся удирать. Она его еле отловила, а унять вопли уж не знаю, когда смогла: ор за два квартала еще был слышен. Даже отнюдь не в лучшее для торговли время возле моей экспозиции толклись с утра, тогда как остальная вернисажная братия скучала в гордом одиночестве. И приценивались тоже многие. Я с гордостью отвечал: "Не продается!" Короче, был бы полный кайф, если б не смутный страх, никак не желающий меня отпускать. И - можете не верить - нечто очень похожее на угрызение совести, будто я сейчас совершал нечто недостойное и запретное. Меня распирало от гордости и тошнило от неприятного предчувствия, которое постепенно становилось даже сильней, чем переполнявшее меня с утра счастье. Оно достигло апогея, когда у тротуара остановилась иномарка, из которой вывалил типичный "новый русский" и довольно грубо потребовал назвать цену. Рядом с ним возвышалось два жлоба-охранника. - Не продается. - сообщил я, чувствуя, что с моим желудком что-то происходит: он явно пытался поменяться местами с позвоночником. Этот тип вовсе не был похож на обеспеченных коллекционеров. Среди "новых русских" тоже разные типы попадаются, я далек от того, чтобы всех их считать ограниченными мужланами, но именно этот выглядел мурло - мурлом. Поросячьи глазки, бычья шея с дикарской золотой цепью. - Ты че - гонишь? Сколько? - он явно не привык к отказам. - Уже продано. Я получил аванс, и... - принялся отбрехиваться я. - Сколько? - Простите, не могу!!! - я сорвал ЭТО и быстро засунул в рюкзак. Странное дело: тип, который только что жадно таращился на рисунок, вдруг заморгал. Можно было подумать, что он и сам не понимал, что делает здесь на "вернисаже". Взгляд его стал совсем тупым и сонным. Затем тип посмотрел на часы и торопливо убрался назад в свою машину. Нормальное для торговли время только начиналось, но я принялся убирать всю свою выставку, чувствуя, что больше стоять не смогу. Желудок вернулся на место, но ныл. Трусцой взбегая на свой четвертый этаж, я понял вдруг, что не продал сегодня ни одной работы, что день оказался "пустым", и если я не хочу занимать денег у Женьки, мне следует вернуться на место, оставив ЭТО если не дома, то в рюкзаке: именно из-за него ни один из моих других рисунков никто не видел. Оно настолько забивало все штампованные поделки (в этот миг мне самому все мои работы, регулярно приносящие копейку в дом, казались редкостным дерьмом), настолько заполоняло собой все, что совмещать его показ с торговлей было бессмысленно. Я этого не сделал. Мой рисунок околдовал меня. Полностью подчинил своей воле. И опять я, замирая от ужаса, любовался им весь вечер и был вынужден выжрать поллитру водки, чтоб уснуть, после чего промаялся ночь в кошмарах, в которых доминировал один: ЭТО оживает и сползает с бумаги, разрастаясь на всю комнату... И смутное желание немедленно избавиться от этого рисунка, как бьющаяся об оконное стекло оса, назойливо жужжало в моей голове. ...На следующий день я снова выволок этот проклятый шедевр на улицу. - Ты плохо выглядишь. - сообщил мне Женька, специалист по лепке мордатых кошечек и персонажей китайского гороскопа. - с кем вчера распутничал? - Ни с кем. - буркнул я. - Так, выпил немного с бывшим одноклассником. я не настолько сошел с ума, чтобы признаваться ему, что пьянствовал в одиночку. Народу сегодня ко мне приходило еще больше, многие (как я понял из обрывков разговора) - специально, чтобы увидеть ЭТО. Кто-то сам, кто-то с друзьями. Внимание меня радовало все меньше и меньше: теперь мне мерещилось в нем что-то нездоровое. Гипноз. Я пришел к этой мысли не сразу. Часа четыре перед этим простоял. Потом додумался, и отмел эту мысль: не бывает гипноза без гипнотизера. А шедевры потому и шедевры, что в них таится своя сила... Вот только... своя ли? Уж слишком оно как-то... Взгляды эти... В них было что-то неправильное. Идет человек, смотрит - и меняется на какое-то время. Не просто таращится, как я наивно полагал вчера. Будто тень ложится на лица, нездоровый блеск в глазах появляется. - Сколько стоит? - Не продается! Около трех часов дня у меня взяли интервью. Вершина успеха, о которой можно лишь мечтать. Между прочим, кроме шуток: нашенская пресса уличными художниками интересовалась на моей памяти один лишь раз, и то отнюдь не из-за их произведений, а по причине тяжбы с директором продуктового универсама, пытавшегося оспаривать наше право торговать под его окнами. Дурак - магазин его знают главным образом из-за нашего соседства, так и говорят: "продукты у вернисажа". Мы тогда с пикетом у горисполкома торчали на морозе, потому и попали на газетные страницы и в выпуски местных новостей. О выставках столичных художников и то пишут при оплате, как за рекламу. Некоторым, правда, удалось на халяву покрасоваться, но это уже, как лотерея: теоретически шанс имеется, а практически - везунчиков днем с огнем не сыскать. Молоденькая журналисточка из "Вечерки" как вперилась в ЭТО, так и вопросы свои позабыла. Ну, не совсем, врать не буду: бормотала что-то стандартное, сунув мне диктофон под нос, а сама на меня даже не взглянула. Сомнамбула! Минут через десять после ее ухода я провел эксперимент: когда очередной зевака (интеллигентного вида в поношенной одежде) завороженно застыл возле рисунка, я быстро накинул на ЭТО чехол. Он не возмутился. Не запротестовал. Просто словно проснулся, и возникшее на его лице недоумение типа "Что же я тут забыл?" очень напомнило мне вчерашнего "нового русского". Мне пришлось взять у Алины ("Ваш портрет за десять минут") таблетку валидола. Судорожно глотая мятную слюну, я поклялся себе, что обратно чехол не сниму. Хватит на сегодня. - Скажите, а паучок ваш сколько стоит? - услышал я с облегчением пол часа спустя. - А эта березка? Я назвал цену, чуть превышающую стоимость рамочки: такое облегчение снизошло на меня в этот момент. Вдруг живой взгляд дамы на каблучках-шпильках резко начал стекленеть, и мое сердце тревожно сжалось. - А сколько стоит это? - ЭТО не продается. - деревянным голосом изрек я. Чехла на рисунке не было. Он не упал, сброшенный ветром или силой тяжести. Аккуратно свернутый, он выглядывал из рюкзака! Дома меня ждала всунутая в дверную ручку квитанция за телефон. В этот день я снова ничего не продал. Моя квартира показалась мне вдруг не жилой. Я всегда любил царящий в ней художественный беспорядок - сегодня он больше напоминал мне запустение. Клочки бумаги. Окурки на полу. Пятна на бледном паркете. Бутылки и банки из-под пива, мешающиеся под ногами. Я сбросил рюкзак на диван, поставил рядом баул и поплелся на кухню. Холодильник оказался пуст: я обнаружил в нем только надрезанную луковицу и пустую банку из-под рыбных консервов. В животе заныло: я вспомнил, что последний раз ел... во блин! ... позавчера утром. Разумеется, если не считать вчерашней водки. Я взял пакет, достал из письменного стола деньги, собираясь отправиться в ближайший магазинчик "24 часа", затем у меня закружилась голова, и я вдруг обнаружил, что сижу на стуле и смотрю на ЭТО, прислоненное к спинке дивана. Незаконченные заготовки и черновики белели на столе. Не знаю, как передать охвативший меня ужас: второй день я ничего не заработал, второй день я ничего не нарисовал, второй день я сижу голодным, а ЭТО злобно ухмыляется мне в лицо и дразнит: ну что, гений? Доволен своим творением? Наваждение! ЭТО не могло усмехаться: у него не было рта. Только глаза в черноте. Налитые кровью глаза... ...А куда делась желтизна? - Я тебя уничтожу! - в сердцах зашипел я на рисунок и не смог сдвинуться с места. Липкий, ледяной ужас сковывал меня. Так люди сходят с ума, и... Настойчивый звонок в дверь - и ЭТО меня отпустило. Да, отпустило, потому что секунду назад я был не в состоянии пошевелиться, и вдруг вернулся в реальный мир. Я бегом выскочил в прихожую и раскрыл дверь, забыв спросить "Кто там" - любой человеческое лицо сейчас показалось бы мне избавлением. Пусть грабители, пусть кто угодно... - Здравствуйте. - очень вежливо произнес совершенно незнакомый мне человек в дорогом сером костюме. - Вы - Александр Михайлов, художник, не так ли? - Да, я... Он осторожно (и даже немного брезгливо) переступил через пивную банку. - У вас найдется несколько минут? - Да, конечно, сколько угодно, проходите... Чем обязан? Он прошел в комнату, стараясь не прикасаться к окружающим предметам, в нормальном состоянии меня бы такая манера сильно оскорбила бы. - Ага! - проговорил он, устремляя взгляд на диван. - Вот, значит, оно... Однако! Интересная вещица, ничего не скажешь... Я здесь по поручению одного очень уважаемого человека, которого интересует возможность приобретения этой вашей... Хммм... Картины. Насколько я знаю, вы не хотите продавать работу. Я и сам, признаться, удивлен, но человек, чьи интересы я представляю, готов заплатить за ЭТО. - (он выделил последнее слово особым тоном, в точности так же как мысленно я сам!) - Очень хорошие деньги. Повторяю - очень хорошие. Такие, какие, насколько я знаю, вам не заработать и за год. Но все равно: назовите вашу цену. Не знаю, что со мной сделалось. Я не хотел ЭТО продавать. Я хотел, чтобы ЭТО исчезло из моей жизни: мне больше не хотелось ни признания, ни восхищения, ни известности. Я жаждал не разлучаться с ним не на миг. Я безумно хотел его уничтожить... Я... - Пятьдесят тысяч баксов! - крикнул я, в смутной надежде, что странный незнакомец сейчас возмутиться и уйдет. - Хорошо. - спокойно, как механический болванчик, согласился он. - Нет... - зажмурился я. - Вот деньги. Я приоткрыл рот, чтобы возразить, но язык присох к гортани. Возможно, само ЭТО отдало мне приказ молчать. Я понимал, что сейчас происходит нечто недопустимое, что я ни в коем случае не имею права продавать проклятый рисунок, что надо помешать ему любой ценой... И ничего не делал. Незнакомец торжественно и бережно взял в руки ЭТО, прижал к груди и зашагал к выходу. Несколько денежных пачек, перетянутых крест-накрест резиночками, остались лежать на полосатом покрывале. Как потом оказалось, он забыл закрыть входную дверь. Нет, я забыл - у меня защелка часто не срабатывает, поэтому обычно я, провожая гостей, каждый раз запираю замок сам. "Вот и избавился от наваждения," - подумал я, но радости никакой не почувствовал. Наоборот, мне стало еще неспокойней. Рядом со мной ЭТО было все-таки как бы под контролем. Пусть оно оказалось сильней меня - я ощущал, что все же могу его хоть немного сдерживать, оказывать какое-то влияние... Пусть маленькое и не долгое. Не знаю, точным ли будет сравнение моих чувств с чувствами смертельно больного человека, который сознательно кого-то заразил, но мне приходит на ум именно оно. Мне только в одном смысле полегчало - я смог спокойно добраться до "24 часа", купить водки и батон и вернуться домой. Иными словами, свободу передвижения я приобрел. Зато на душе сумерки сгустились до полного мрака, почти такого же черного, как пролитая тушь. Я вообще-то не водку хотел брать, чего-нибудь посущественней, но настолько было мерзко, что душа возопила об "успокоительном". По-моему, в такой грустной жажде есть нечто общее с гипнозом ЭТОГО, правда с существенным отличием: отказаться от покупки при желании я бы смог. ЭТО воздействовало на меня с такой силой только в первый день. Не спрашивайте, откуда я знаю, но могу поклясться: мощь этой пакости придали любопытные взгляды. Она нарастала постепенно, клянусь! Я грыз батон с жадностью бродячей собаки; ничто не мешало больше моему голоду. Пихал плохо прожаренное тесто в рот, и глотал, чуть не задыхаясь, потом опрокидывал туда же полустаканные глотки отдающего сивухой пойла и снова жрал. И все равно легче не становилось, наоборот, меня пробило на пьяную слезу. Мне было мало этой бутылки, я хотел вырубиться. Я был в этот миг самым несчастным человеком на Земле, не меньше. Человеком, совершившим страшнейшее из преступлений, предавшим свое творение, позволившим посторонним людям лапать его своими взглядами... - Полюбуйтесь на него! Ну, Саня, не ожидал!!! Игорь, проходи - вот он наш герой... И не обращай внимания. Я не помнил, как Женька очутился в моей комнате, да еще с каким-то молоденьким типчиком, но вот уж тут никакой мистики я не ощутил: видно снова дверь осталась не запертой. - Ни сия себе!!! - вякнул Женька, увидев разбросанные по дивану пачки. - Светопреставление! Саня, колись: это тебе инопланетяне подкинули? Игорь, ты не думай - он не всегда такой. - к-какие инопланетяне? - Ха! - Женька расчистил на диване место и плюхнулся так, что пружины заскрипели. - все, заканчивай с конспирацией: твои дружки решили засветиться. - К-какие дружки?! Я совершенно не врубался. - Нет, Игорь, ты видел? - лыбясь во всю харю (объемистую, между прочим) обратился к приятелю Женька. - Санек, тебе человеческим языком говорят: все, их уже все видели, весь город на ушах стоит. Ах да, Сань, познакомься, это - Игорь, корреспондент программы "Наш город". Ты чего такой смурной? Кстати, а где портрет брата по разуму? - К-какого брата? - тупо выдавил я, и вдруг понял, что начинаю резко трезветь. - ну, этого... Кошмарика твоего. Да не дрейфь, никого ты уже не выдашь: сегодня он объявился посреди главной площади. Свидетелей - тьма. - Да. - решил подать голос Игорь. - Совершенно уникальный феномен. Светящийся шар - и выползающая из него тьма. Обвел всех глазами, и растаял, оставив слабонервных биться в истерике, а здравомыслящих - обрывать телефоны у психиатров. Если вы знаете, куда он мог направиться... Что со мной сделалось после этих слов! - Так значит... - пролепетал я, - ЭТО в городе? В городе, да?! - Ну, дурила! А тебе о чем говорят? - Нет! - я был готов заорать во весь голос, но сил не хватало. - Нет!!! - Так где он? Ну, покажи же человеку! Кое-кто из очевидцев однозначно опознал в пришельце твой рисунок... Чего думаешь мы посеред ночи сюда перлись? Показывай давай, и расскажи человеку, что у тебя за делишки с братьями по разуму? - Я... Я продал... У меня... - "Белочка" у тебя! - взорвался Женька. - Что значит - продал? У меня хватило сил только чтобы указать пальцем на деньги. - Игорь - прости, но я не представлял себе, что этот кретин... - Женька потряс кулаком перед моим носом. - Ну, все! Если твой инопланетный приятель тебе башку не свернет, то я уж точно это сделаю!!! ...Где хоть ты его надыбал? Игорь уже что-то строчил в своем блокнотике. - Женька, слушай... - подозреваю, что бормотал я даже еще неразборчивей, чем мне кажется сейчас. - Я ведь... Не видел никогда никаких инопланетян... Тут недоразумение - я сам ЭТО рисовал... Я не этот... - Ага. - (сейчас я догадываюсь, что насчет Игоря у Женьки видно имелись свои планы, так живо он начал выкручиваться). - Игорь, между прочим, Санек занимается путешествиями в астрале. Ну, медитацией. Так что, полагаю, контакт с пришельцами у него состоялся именно там... Игорь вдохновенно застрочил ручкой в блокноте. Я не стал затыкать Женьке рот или заявлять, что никакими астральными путешествиями никогда не занимался и вообще считаю всех, кто в это верит, чокнутыми. Я не стал бы опровергать вообще ничего. ЭТО было в городе. ЭТО вырвалось на свободу!. Такого жестокого похмелья прежде у меня никогда не случалось. Сразу несколько штопоров ввинчивалось в мой череп, желудок стремился выскочить наружу вслед за скудным содержимым, тяжелейшее ощущение вины вбивало в мозги мысль, что самым лучшим выходом для меня будет прямо сейчас подохнуть. Меня мучили слуховые галлюцинации: какой-то хорошо поставленный голос вещал о "фантастическом успехе известного в определенных кругах нашего города экстрасенса и мастера медитации Александра Михайлова". До меня не сразу дошло, что звук как раз галлюцинацией и не был: просо соседи, как всегда, врубили телевизор на полную мощность. Ненавидя самого себя и сгибаясь от головной боли, я подполз на четвереньках к телевизору и получил возможность удостовериться, что я еще не полный псих: вчерашний Игорь, улыбаясь на американский манер (меня всегда бесили такие фальшивые оскалы), скармливал слушателям наспех придуманную Женькой бредятину. Спасибо хоть не дотумкали приволочь вчера с собой телеоператора: те еще вышли бы кадры! К концу выступления он высказал сожаление, что жители нашего города по определенным причинам не смогут больше полюбоваться на провидческий портрет представителя чужой цивилизации. Дальше пошла дискуссия между каким-то университетским членкором и председателем общественной организации, специализировавшейся на коллекционировании сведений о НЛО. "Сволочь!" - обращаясь в первую очередь к самому себе, застонал я. - "Что же ты натворил?" в каждом из нас таиться что-то злое, но кем же надо было мне быть, чтобы выставить его на всеобщее обозрение? Чего мне не хватало? Славы захотел? Ужрись теперь этой славой, и радуйся, если на этом все закончится! Увы, я сильно подозревал, что на самом деле худшее лишь начинается. Я злобно дергал себя за волосы, но на фоне похмельных "штопоров", ощущение от этого было почти приятным. В ушах звенело. Не в ушах - звенел дверной звонок. - Откройте! Милиция!!! Можете не верить - но думаю, мне бы стало лучше, если б в комнату ворвались ОМОНовцы и принялись меня буцать. Шатаясь, я добрел до двери (блин - опять открытой!) и распахнул ее во всю ширь. Их было двое: участковый, которого знал весь дом, и еще один малорослый кадр в гражданском. Ни развал в квартире, ни мой вид ровно никакого впечатления на них не произвели. Забирать меня они не собирались. Их интересовал какой-то неведомый мне Ипатьев. Я никогда не слышал об этом человеке, в чем сразу и признался. В мое искреннее удивление они поверили, и принялись уточнять. Имя-отчество (кажется, Семен Андреевич) мне тоже ровным счетом ничего не сказало. Не было у меня ни одного знакомого с такими данными. - Тогда почему листок с вашим адресом оказался возле трупа человека, с которым, как вы утверждаете, у вас не было никаких контактов? - как обухом по голове выдал следователь. - ЭТО! - выдал я вслух. ЭТО. Оно, не иначе! Я чуял, я ждал чего-то подобного! - Что - это? Объясните! - потребовал следователь. Я принялся нести невразумительную чушь, которая в целом была почти правдой: у меня вчера купили работу с названием "ЭТО", имя покупателя не знаю, но мой адрес у него наверняка был, потому что он пришел торговаться ко мне домой, перед налоговой я отчитаюсь, не беспокойтесь, а больше ничего не знаю, свидетели подтвердят - сидел дома, никуда дальше магазина не отлучался, нигде не был, никого не стрелял и не резал... Участковый поглядел на меня как-то сочувственно и вздохнул. Следователь скорчил рожу. И впрямь, не резали этого неизвестного мне Ипатьева. И не стреляли в него. Просто кто-то ухитрился аккуратненько содрать с него всю кожу... Или - не кто-то, а что-то. - Рисунок! - взмолился я. - У него был рисунок? Его сложно не заметить. Это важно, очень важно, понимаете? В глазах следователя мелькнул было огонек любопытства, но узнав, что меня интересует всего лишь собственная работа (телевизор он по утрам не смотрит, что ли?!), он сразу поскучнел, задал еще пару бессмысленных вопросов и вскоре убрался. ЭТО. Если бы рисунок находился на месте убийства, они бы знали. Наверняка. Он завлек бы их в свою ловушку, ЭТО попутешевствовало бы по их душам, оставило бы следы... "В городе... - взмокая от холодного пота вспомнил я. - Оно - в городе!" ЭТО находилось среди людей. Ничего не подозревающих людей, с наивным любопытством заглядывающих вытолкнутому из моего сволочного подсознания злу в глаза. Ему уже было мало простого внимания. Ему было мало вчерашнего появления в не скованном бумажным листком виде - явись оно в натуральном размере, вряд ли бы его заметила толпа. Значит, ЭТО росло. Оторвавшись от меня, жило своей собственной жизнью. Набирало силы. Убивало... Чтобы получить в качестве кормежки новую порцию зла. Наверняка - поэтому. Именно ЭТО притянуло к себе ту журналистку из "Вечерки": ему требовалась подпитка чужим интересом, вот оно и организовывало себе рекламу. Блесну, наживку над крючком. С этой же целью ЭТО устроило шоу на площади. "Куча свидетелей..." Я чуть не упал, запнувшись о пустую бутылку, когда стремглав кинулся к телефону. Утренняя передача. ЭТО соображало быстрее и лучше меня! - Женька! - что-то вроде мелкого везения на фоне вселенской катастрофы: он был дома. - Срочно! Мне нужен телефон твоего Игоря!!! - а что случилось? - сонно забубнил в трубку Женька. - Он обещал о тебе только хорошее рассказать... - Заткнись! Нельзя и хорошего! Ничего нельзя!!! Эта дрянь... которая ЭТО... Она людей жрет, Женька! - Как - жрет? - Зубками! - гаркнул я. - Гони телефон, если не хочешь... В трубке загудело. Если Женька не принял меня за полностью спятившего, он должен был мне перезвонить мину через пять. Но если и принял, скорей всего все равно перезвонил бы. Я уставился на телефонный аппарат и стал ждать. Я не знал, что еще могу сделать. Звонок раздался через пол часа. Женькин голос я узнал не сразу. - Слушай... - сдавленно и прерывисто зашептала трубка. - Ты не пытался меня разыграть? Точно? Ты правду сказал, что ЭТО ест людей? - Не я. - я уже догадывался, что сейчас услышу. - Следователь. Мне было не до уточнений. -Игорь умер... - жалобно пискнул Женька. - Его убили... Какой-то маньяк, неизвестно кто... Я ничего не знаю, но говорят... - С него содрали кожу? Да?! Я в сердцах швырнул телефон в стену. Мне не нужен был ответ - я его знал. Я содрал со стены зеркало и грохнул его об пол. Я сорвал с петель вешалку и долго топтал ногами тряпки. Заем перешел в комнату и принялся крушить там все подряд. И страх, и ненависть к себе, и все то темное, позволившее ЭТОМУ родиться на свет, как гной через лопнувший нарыв, выплескивались наружу. Я выл как зверь и не чувствовал боли, раня руки об уничтожаемые предметы. Почти с наслаждением я давил пузырьки с тушью и рвал в мелкие клочья рисунки. К чертям все! Весь мир - к чертям!!! Больше я ничего не мог сделать. Все было поздно. Пандора открыла ящик. Джинн вырвался из бутылки. Я выпустил это - обратного хода нет. Я был не властен над ним, пока оно еще находилось рядом. Теперь оно было... Оно было всюду. Я разгромил свою комнату-мастерскую за считанные минуты - часы понадобятся чтобы просто выкинуть хлам, о восстановлении речь не шла. ...Сколько вокруг необратимого! И это тоже - ЭТО. Я мог кричать на каждом углу: "Прекратите!" - меня не стали бы слушать. Я мог бы правдами и неправдами добиваться молчания - запрет только подогрел бы интерес. Заткнуться местные - припрутся из столицы, раструбят на весь мир: "В городе Н. материализовалась картинка, и кушает людей" (вряд ли долго уцелеет версия с инопланетянами). Сенсация! И эту информацию тоже сожрут, и тех, кто ее заглотит потребит ЭТО, о новых жертвах снова объявят, и так без конца... Я могу только оставить записки, которые никому не нужны. Скорей всего - не нужны. Разрушающая сила мощней созидающей: заставить задуматься хоть кого-то не в пример труднее, чем выпустить на волю кучу монстров. Кого я остановлю, если не смог остановить даже себя?! И все равно я пишу. Пишу, и вижу, как оживает в углу за шкафом темнота, как она движется в мою сторону, как прорисовываются в ней алые голодные глазищи, и как ..................... naumova_m@bk.ru URL: https://lib.co.ua/old/fantasy/naumova/NAUMOVA.jsp