Жанр: Электронное издание
Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин.
Сказки.
Богатырь.
БАРАН-НЕПОМНЯЩИЙ.
ВЕРНЫЙ ТРЕЗОР.
ВЯЛЕНАЯ ВОБЛА.
ДЕРЕВЕНСКИЙ ПОЖАР.
КАРАСЬ-ИДЕАЛИСТ.
Коняга.
Либерал.
НЕДРЕМАННОЕ ОКО.
ОРЕЛ-МЕЦЕНАТ.
ПОВЕСТЬ О ТОМ, КАК ОДИН МУЖИК ДВУХ ГЕНЕРАЛОВ ПРОКОРМИЛ.
ПРЕМУДРЫЙ ПИСКАРЬ.
ПУТЕМ-ДОРОГОЮ.
САМООТВЕРЖЕННЫЙ ЗАЯЦ.
СОСЕДИ.
М.Е.Салтыков-Щедрин
БОГАТЫРЬ
В некотором царстве Богатырь родился. Баба-яга его родила, вспоила,
вскормила, выхолила, и когда он с коломенскую версту вырос, сама на покой в
пустыню ушла, а его пустила на все четыре стороны: иди, Богатырь, совершай
подвиги!
Разумеется, прежде всего Богатырь в лес ударился; видит, один дуб
стоит - он его с корнем вырвал; видит, другой стоит - он его кулаком
пополам перешиб; видит, третий стоит и в нем дупло - залез Богатырь в дупло
и заснул.
Застонала мать зеленая дубравушка от храпов его перекатистых; побежали
из лесу звери лютые, полетели птицы пернатые; сам леший так испугался, что
взял в охапку лешачиху с лешачатами - и был таков.
Прошла слава про Богатыря по всей земле. И свои, и чужие, и други, и
супостаты не надивятся на него: свои боятся вообще потому, что ежели не
бояться, то каким же образом жить? А сверх того, и надежда есть:
беспременно Богатырь для того в дупло залег, чтоб еще больше во сне сил
набраться: "Вот ужо проснется наш Богатырь, и нас перед всем миром
восирославит". Чужие в свой черед опасаются: слышь, мол, какой стон по
земле пошел - никак, в "оной" земле Богатырь родился! Как бы он нам звону
не задал, когда проснется!
И все ходят кругом на цыпочках и шепотом повторяют: "Спи, Богатырь,
спи!"
И вот прошло сто лет, потом двести, триста и вдруг целая тысяча. Улита
ехала-ехала да, наконец, и приехала. Синица Хвасталась-хвасталась да и в
самом деле моря не зажгла. Варили-варили мужика, покуда всю сырость из него
не выварили: ау, мужик!
Всё приделали, всё прикончили, друг дружку обворовали начисто - шабаш!
А Богатырь все спит, все незрячими очами из дупла прямо на солнце глядит да
перекатистые храпы кругом на сто верст пущает.
Долго глядели супостаты, долго думали: могущественна, должно быть,
оная страна, в коей боятся Богатыря за то только, что он в дупле спит!
Однако стали помаленьку умом-разумом раскидывать; начали припоминать,
сколько раз насылались на оную страну беды жестокие, и ни разу Богатырь не
пришел на выручку людишкам.
В таком-то году людишки сами промеж себя звериным обычаем передрались
и много народу зря погубили. Горько тужили в ту пору старики, горько
взывали: "Приди, Богатырь, рассуди безвременье наше!" А он вместо того в
дупле проспал. В таком-то году все поля солнцем выжгло да градом выбило:
думали, придет Богатырь, мирских людей накормит, а он вместо того в дупле
просидел. В таком-то году и города, и селенья огнем попалило, не стало у
людишек ни крова, ни одежи, ни ежева; думали: вот придет Богатырь и мирскую
нужду исправит - а он и тут в дупле проспал.
Словом сказать, всю тысячу лет оная страна всеми болями переболела, и
ни разу Богатырь ни ухом не повел, ни оком не шевельнул, чтобы узнать,
отчего земля кругом стоном стонет.
Что ж это за Богатырь такой?
Многострадальная и долготерпеливая была оная сторона и имела веру
великую и неослабную. Плакала - и верила, вздыхала - и верила. Верила, что
когда источник слез и воздыханий иссякнет, то Богатырь улучит минуту и
спасет ее. И вот минута наступила, но не та, которую ждали обыватели.
Поднялись супостаты и обступили страну, в коей Богатырь в дупле спал. И
прямо все пошли на Богатыря. Сперва один к дуплу осторожненько подступил -
воняет; другой подошел - тоже воняет. "А ведь Богатырь-то гнилой!" -
молвили супостаты и ринулись на страну.
Супостаты были жестоки и неумолимы. Они жгли и рубили все, что
попадало навстречу, мстя за тот смешной вековой страх, который внушал им
Богатырь. Заметались людишки, видя лихое безвременье, кинулись навстречу
супостату - глядят, идти не с чем.
И вспомнили тут про Богатыря и в один голос возопили: "Поспешай,
Богатырь, поспешай!"
Тогда совершилось чудо: Богатырь не шелохнулся. Как и тысячу лет тому
назад, голова его неподвижно глядела незрячими глазами на солнце, но уже
тех храпов могучих не испускала, от которых некогда содрогалась мать
зеленая дубравушка.
Подошел в ту пору к Богатырю дурак Иванушка, перешиб дупло кулаком -
смотрит, ан у Богатыря гадюки туловище вплоть до самой шеи отъели.
Спи, Богатырь, спи!
М.Е.Салтыков-Щедрин
БАРАН-НЕПОМНЯЩИЙ
Домашние бараны с незапамятных времен живут в порабощении у человека;
их настоящие родоначальники неизвестны.
Брем
Были ли когда-нибудь домашние бараны "вольными" - история об этом
умалчивает. В самой глубокой древности патриархи уже обладали стадами
прирученных баранов, и затем через все века баран проходит распространенным
по всему лицу земли в качестве животного, как бы нарочито на потребу
человека созданного. Человек, в свою очередь, создает целые особые породы
баранов, почти не имеющие между собою ничего общего. Одних воспитывают для
мяса, других - для сала, третьих - ради теплых овчин, четвертых - ради
обильной и мягкой волны.
Сами домашние бараны, конечно, всего меньше о вольном прародителе
своем помнят, а просто знают себя принадлежащими к той породе, в которой
застал их момент рождения. Этот момент составляет исходную точку личной
бараньей истории, но даже и он постепенно тускнеет, по мере вступления
барана в зрелый возраст. Так что истинно мудрым называется только тот
баран, который ничего не помнит и не сознает, кроме травы, сена и месятки,
предлагаемых ему в пищу.
Однако грех да беда на кого не живет. Спал однажды некоторый баран и
увидел сон. Должно быть, не одну месят-ку во сне видел, потому что
проснулся тревожный и долго глазами чего-то искал.
Стал он припоминать, что такое случилось; но, хоть убей, ничего
вспомнить не мог. Даль какая-то, серебряным светом подернутая, и больше
ничего. Только смутное ощущение этой бесформенной серебряной дали осталось
в нем, но никакого определенного очертания, ни одного живого образа...
- Овца! а овца! что я такое во сне видел? - спросил он лежащую рядом
овцу, которая, яко воистину овца, отроду снов не видала.
- Спи, выдумщик! - сердито отвечала овца. - Не для того тебя из-за
моря привезли, чтоб сны видеть да модника из себя представлять!
Баран был породистый, английский меринос. Помещик Иван Созонтыч
Растаковский шальные деньги за него заплатил и великие на него надежды
возлагал. Но, конечно, не для того он его из-за моря вывез, чтоб от него
поколение умных баранов пошло, а для того, чтоб он создал для своего
хозяина стадо тонкорунных овец.
И в первое время по приезде его на место баран действительно
зарекомендовал себя с самой лучшей стороны. Ни о чем он не рассуждал, ничем
не интересовался, даже не понимал, куда и зачем его привезли, а
просто-напросто жил да поживал. Что же касается до вопроса о том, что такое
баран и какие его права и обязанности, то баран не только никаких пропаганд
по этому предмету не распространял, но едва ли даже подозревал, что
подобные вопросы могут бараньи головы волновать. Но это-то именно и
помогало ему выполнять баранье дело настолько пунктуально и добросовестно,
что Иван Созонтыч и сам нарадоваться на него не мог и соседей любоваться
водил: смотрите!
И вдруг этот сон... Что это был за сон, баран решительно не мог
сообразить. Он чувствовал только, что в существование его вторглось нечто
необычное, какая-то тревога, тоска. И хлев у него, по-видимому, тот же, и
корм тот же, и то же стадо овец, предоставленное ему для
усовершенствования, а ему ни до чего -как будто бы дела нет. Бродит он по
хлеву, как потерянный, и только и дела блеет:
- Что такое я во сне видел? растолкуйте мне, что такое я видел?
Но овцы не высказывали ни малейшего сочувствия к его тревогам и даже
не без ядовитости называли его умником и филозбфом, что, как известно, на
овечьем языке имеет значение худшее, нежели "моветон".
С тех пор как он начал сны видеть, овцы с горечью вспоминали о
простом, шлёнской породы, баране, который перед тем четыре года сряду ими
помыкал, но под конец, за выслугу лет, был определен на кухню и там без
вести пропал (видели только, как его из кухни на блюде с триумфом в
господский дом пронесли). То-то был настоящий служилый баран! Никогда
никаких снов он не видел, никаких тревог не ощущал, а делал свое дело по
точному разуму бараньего устава - и больше ничего знать не хотел. И что же!
его, старого и испытанного слугу, уволили, а на его место определили
какого-то празднолюбца,. мечтателя, который с утра до вечера неведомо о чем
блеет, а они, овцы, между тем ходят яловы!
- Совсем нас этот аглецкой олух не совершенствует! - жаловались овцы
овчару Никите. - Как бы нам за него, за фофана, перед Иваном Созонтычем в
ответе не быть?
- Успокойтесь, милые! - обнадежил их Никита. - Завтра мы его
выстрижем, а потом крапивой высечем - шелковый будет!
Однако расчеты Никиты не оправдались. Барана выстригли, высекли, а он
в ту же ночь опять сон увидел.
С тех пор сны не покидали его. Не успеет он ноги под себя подогнуть,
как дрема уже сторожит его, не разбирая, день или ночь на дворе.
И как только он закроет глаза, то весь словно преобразится, и лицо у
него словно не баранье сделается, а серьезное, строгое, как у старого,
благомысленного мужичка из тех, что в старинные годы "министрами" называли.
Так что всякий, кто ни пройдет мимо, непременно скажет: не на скотном дворе
этому барану место - ему бы бурмистром следовало быть!
Тем не менее сколько он ни подстерегал себя, чтобы восстановить в
памяти только что виденный сон, усилия его по-прежнему оставались
напрасными.
Он помнил, что во сне перед ним проходили живые образы и даже целые
картины, созерцание которых приводило его в восторженное состояние; но как
только бодрственное состояние возвращалось, и образы и картины исчезали
неведомо куда, и он опять становился заурядным бараном. Вся разница
заключалась лишь в том, что прежде он бодро шел навстречу своему бараньему
делу, а теперь ходил ошеломленный, чего-то, сдуру, искал, а чего именно -
сам себе объяснить не мог... Баран, да еще меланхолик, - что, кроме ножа,
может ожидать его в будущем?
Но, кроме перспективы ножа, положение барана и само по себе было
мучительно. Нет боли горшей, нежели та, которую приносят за собой
бессильные порывания от тьмы к свету встревоженной бессознательности.
Пристигнутое внезапной жаждой бесформенных чаяний, бедное, подавленное
существо мечется и изнемогает, не умея определить ни характера этих чаяний,
ни источника их. Оно чувствует, что сердце его объято пламенем, и не знает,
ради чего это пламя зажглось; оно смутно чует, что мир не оканчивается
стенами хлева, что за этими стенами открываются светлые, радужные
перспективы, и не умеет наметить даже признаки этих перспектив; оно
предчувствует свет, простор, свободу - и не может дать ответа на вопрос:
что такое свет, простор, свобода...
По мере учащения снов волнение барана все больше и больше росло.
Ниоткуда не видел он ни сочувствия, ни ответа. Овцы с испугу жались друг к
другу при его приближении; овчар Никита хотя, по-видимому, и знал нечто, но
упорно молчал. Это был умный мужик, который до тонкости проник баранье дело
и признавал для баранов только одну обязательную аксиому.
- Коли ты в бараньем сословии уродился, - говорил он солидно, - в ём,
значит, и живи!
Но именно этого-то баран и не мог выполнить. Именно "сословие"-то его
и мучило, не потому, что ему худо было жить, а потому, что с тех пор, как
он стал сны видеть, ему постоянно чуялось какое-то совсем другое
"сословие".
Он не был в состоянии воспроизвести свои сны, но инстинкты его были
настолько возбуждены, что, несмотря на неясность внутренней тревоги,
поднявшейся в его существе, он уже не мог справиться с нею.
Тем не менее с течением времени тревоги его начали утихать, и он как
будто даже остепенел. Но успокоение это не было последствием трезвого
решения вступить на прежнюю баранью колею, а, напротив, скорее
свидетельствовало об общем обессилении бараньего организма. Поэтому и
пользы от него не вышло никакой.
Баран - очевидно, с предвзятым намерением - с утра до вечера спал, как
будто искал обрести во сне те сладостные ощущения, в восстановлении которых
отказывала ему бодр-ственная действительность...
В то же время он с каждым днем все больше и больше чах и хирел и
наконец сделался до того поразительно худ, что глупые овцы, завидев его,
начинали чихать и насмешливо между собой перешептываться. И по мере того
как неразгаданный недуг овладевал им, лицо его становилось осмысленнее и
осмысленнее. Овчары все до единого жалели об нем. Все знали, что он честный
и бодрый баран и что ежели он не оправдал хозяйских надежд, то не по своей
вине, а единственно потому, что его постигло какое-то глубокое несчастие,
вовсе баранам не свойственное, но в то же время, - как многие инстинктивно
догадывались, - делающее ему лично великую честь.
Сам Иван Созонтыч сочувственно относился к страданиям барана. Не раз
овчар Никита намекал, что самая лучшая развязка в таком загадочном деле -
нож, но Растаковский упорно отклонял это предложение.
- Плакали мои денежки, - говорил он, - но не затем я их платил, чтобы
шкурой его воспользоваться. Пускай своей смертью умрет!
И вот вожделенный момент просияния наступил. Над полями мерцала
теплая, облитая лунным светом июньская ночь; тишина стояла кругом
непробудная; не только люди притаились, но и вся природа как бы застыла в
волшебном оцепенении.
В бараньем загоне все спало. Овцы, понурив головы, дремали около
изгороди. Баран лежал одиноко посередке загона. Вдруг он быстро и тревожно
вскочил. Выпрямил ноги, вытянул шею, поднял голову кверху и всем телом
дрогнул. В этом выжидающем положении, как бы прислушиваясь и всматриваясь,
простоял он несколько минут, и затем сильное, потрясающее блеяние вырвалось
из его груди...
Заслышав эти торжественно-агонизирующие звуки, овцы в испуге
повскакали с своих мест и шарахнулись в сторону.
Сторожевой пес тоже проснулся и с лаем бросился приводить в порядок
всполошившееся стадо. Но баран уже не обращал внимания на происшедший
переполох: он весь ушел в созерцание.
Перед тускнеющим его взором воочию развернулась сладостная тайна его
снов...
Еще минута - и он дрогнул в последний раз. Засим ноги сами собой
подогнулись под ним, и он мертвый рухнул на землю.
Иван Созонтыч был очень смертью его огорчен.
- И что за причина такая? - сетовал он вслух. - Все был баран как
баран, и вдруг словно его осетило... Никита! ты пятьдесят лет в овчарах
состоишь, стало быть, должен дурью эту породу знать: скажи, отчего над ним
такая беда стряслась?
- Стало быть, "вольного барана" во сне увидел, - ответил Никита. -
Увидать-то во сне увидал, а сообразить настоящим манером не мог... Вот он
сначала затосковал, а со временем и издох. Все равно как из нашего брата
бывает...
Но Иван Созонтыч от дальнейшего объяснения уклонился.
- Сие да послужит нам уроком! - похвалил он Никиту. - В другом месте
из этого барана, может быть, козел бы вышел, а по нашему месту такое
правило: ежели ты баран, так и оставайся бараном без дальних затей. И
хозяину будет хорошо, и тебе хорошо, и государству приятно. И всего у тебя
будет довольно: и травы, и сена, и месятки. И овцы к тебе будут ласковы...
Так ли, Никита?
- Это так точно, Иван Созонтыч! - отозвался Никита.
М.Е.Салтыков-Щедрин
ВЕРНЫЙ ТРЕЗОР
Служил Трезорка сторожем при лабазе московского 2-й гильдии купца
Воротилова и недреманным оком хозяйское добро сторожил. Никогда от конуры
не отлучался; даже Живодерки, на которой лабаз стоял, настоящим образом не
видал; с утра до вечера так на цепи и скачет, так и заливается! Caveant
consules! [Пусть будут бдительны консулы! (лат.)]
И премудрый был, никогда на своих не лаял, а все на чужих. Пройдет,
бывало, хозяйский кучер овес воровать, - Трезорка хвостом машет, думает:
много ли кучеру нужно! А случится прохожему по своему делу мимо двора идти
- Трезорка еще где заслышит: ах, батюшки, воры!
Видел купец Воротилов Трезоркину услугу и говорил: "Цены этому псу
нет!" И ежели случалось в лабаз мимо собачьей конуры проходить, непременно
скажет: "Дайте Трезорке помоев!" А Трезорка из кожи от восторга лезет:
"Рады стараться, ваше степенство!., хам-ам! Почивайте, ваше степенство,
спокойно... хам... ам... ам... ам!"
Однажды даже такой случай был: сам частный пристав к купцу Воротилову
на двор пожаловал - так и на него Трезорка воззрился. Такой содом поднял,
что и хозяин, и хозяйка, и дети - все выбежали. Думали, грабят; смотрят -
ан гость дорогой!
- Вашескородие! милости просим! Цыц, Трезорка! Ты это что, мерзавец?
Не узнал? А? Вашескородие, водочки! За-кусить-с.
- Благодарю. Прекраснейший у вас пёсик, Никанор Се-меныч!
благонамеренный!
- Такой пес! такой пес! Другому человеку так не понять, как он
понимает!
- Собственность, значит, признает; а это, по нынешнему времени, ах как
приятно!
И затем, обернувшись к Трезорке, присовокупил:
- Лай, мой друг, лай! Нынче и человек, ежели который с отличной
стороны себя зарекомендовать хочет, - и тот по-пёсьему лаять обязывается!
Три раза Воротилов Трезорку искушал, прежде чем вполне свое имущество
доверил ему. Нарядился вором (удивительно, как к нему этот костюм шел!),
выбрал ночь потемнее и пошел в амбар воровать. В первый раз корочку хлебца
с собой взял, - думал этим его соблазнить, - а Трезорка корочку обнюхал да
как вцепится ему в икру! Во второй раз целую колбасу Трезорке бросил:
"Пиль, Трезорушка, пиль!" - а Трезорка ему фалду оторвал. В третий раз взял
с собой рублевую бумажку замасленную - думал, на деньги пес пойдет; а
Трезорка, не будь прост, такого трезвону поднял, что со всего квартала
собаки сбежались: стоят да дивуются, с чего это хозяйский пес на своего
хозяина заливается?
Тогда купец Воротилов собрал домочадцев и при всех сказал Трезорке:
- Препоручаю тебе, Трезорка, все мои потроха: и жену, и детей, и
имущество - стереги! Принесите Трезорке помоев!
Понял ли Трезорка хозяйскую похвалу, или уж сам собой, в силу собачьей
природы, лай из него, словно из пустой бочки, валил - только совсем он с
тех пор иссобачился. Одним глазом спит, а другим глядит, не лезет ли кто в
подворотню; скакать устанет - ляжет, а цепью все-таки погромыхивает: вот он
я! Накормить его позабудут - он даже очень рад: ежели, дескать, каждый-то
день пса кормить, так он, чего доброго, в одну неделю разопсеет! Пинками
его челядинцы наделят - он и в этом полезное предостережение видит, потому
что, ежели пса не бить, он и хозяина, того гляди, позабудет.
- Надо с нами, со псами, сурьезно поступать, - рассуждал он, - и за
дело бей, и без дела бей - вперед наука! Тогда только мы, псы, настоящими
псами будем!
Одним словом, был пес с принципами и так высоко держал свое знамя, что
прочие псы поглядят-поглядят да и подожмут хвост - куды тебе!
Уж на что Трезорка детей любил, однако и на их искушения не сдавался.
Подойдут к нему хозяйские дети:
- Пойдем, Трезорушка, с нами гулять!
- Не могу.
- Не смеешь?
- Не то что не смею, а права не имею.
- Пойдем, глупый! мы тебя потихоньку... никто и не увидит!
- А совесть?
Подожмет Трезорка хвост и спрячется в конуру, от соблазна подальше.
Сколько раз и воры сговаривались: поднесемте Трезорке альбом с видами
Замоскворечья; но он и на это не польстился.
- Не требуется мне никаких видов, сказал он, - на этом дворе я
родился, на нем же и старые кости сложу - каких еще видов нужно! Уйдите до
греха!
Одна за Трезоркой слабость была: Кутьку крепко любил, но и то не
всегда, а временно.
Кутька на том же дворе жила и тоже была собака добрая, но только без
принципов. Полает и перестанет. Поэтому ее на цепи не держали, а жила она
больше при хозяйской кухне и около хозяйских детей вертелась. Много она на
своем веку сладких кусков съела и никогда с Трезоркой не поделилась; но
Трезорка нимало за это на нее не претендовал: на то она и дама, чтобы
сладенько поесть! Но когда Кутькино сердце начинало говорить, то она
потихоньку взвизгивала и скреблась лапой в кухонную дверь. Заслышав эти
тихие всхлипыванья, Трезорка, с своей стороны, поднимал такой неистовый и,
так сказать, характерный вой, что хозяин, понимая его значение, сам спешил
на выручку своего имущества. Трезорку спускали с цепи и на место его сажали
дворника Никиту. А Трезорка с Кутькой, взволнованные, счастливые, убегали к
Серпуховским воротам.
В эти дни купец Воротилов делался зол, так что когда Трезорка
возвращался утром из экскурсии, то хозяин бил его арапником нещадно. И
Трезорка, очевидно, сознавал свою вину, потому что не подбегал к хозяину
гоголем, как это делают исполнившие свой долг чиновники, а униженно и
поджавши хвост подползал к ногам его; и не выл от боли под ударами
арапника, а потихоньку взвизгивал: mea culpa! mea maxima culpa! [Мои грех!
мои тягчайший грех! (лат.)] В сущности он был слишком умен, чтобы не
понимать, что, поступая таким образом, хозяин упускал из вида некоторые
смягчающие обстоятельства; но в то же время, рассуждая логически, он
приходил к заключению, что ежели его в таких случаях не бить, то непременно
он разопсеет. Но что было особенно в Трезорке дорого, так это совершенное
отсутствие честолюбия. Неизвестно, имел ли он даже понятие о праздниках и о
том, что к праздникам купцы имеют обыкновение дарить верных своих слуг.
Никаноры ли ("сам" именинник), Анфисы ли ("сама" именинница) на дворе - он,
все равно что в будни, на цепи скачет!
- Да замолчи ты, постылый! - крикнет на него Анфиса Карповна. - Знаешь
ли, какой сегодня день!
- Ничего, пусть лает! - пошутит в ответ Никанор Семе-ныч. - Это он с
ангелом поздравляет! Лай, Трезорушка, лай!
Только раз в нем проснулось что-то вроде честолюбия - это когда
бодливой хозяйской корове Рохле по требованию городского пастуха колокол на
шею привесили. Признаться сказать, позавидовал-таки он, когда она пошла по
двору звонить.
- Вот тебе счастье какое, а за что? - сказал он Рохле с горечью. -
Только твоей и заслуги, что молока полведра в день из тебя надоят, а
по-настоящему, какая же это заслуга! Молоко у тебя даровое, от тебя не
зависящее: хорошо тебя кормят - ты много молока даешь; плохо кормят - и
молоко перестанешь давать. Копыта об копыто ты не ударишь, чтоб хозяину
заслужить, а вот тебя как награждают! А я вот сам от себя, motu proprio [По
собственному побуждению (лат.)], день и ночь маюсь, недоем, недосплю, инда
осип от беспокойства, - а мне хоть бы гремушку кинули! Вот, дескать,
Трезорка, знай, что услугу твою видят!3
- А цепь-то? - нашлась Рохля в ответ. - Цепь?!
Тут только он понял. До тех пор он думал, что цепь есть цепь, а
оказалось, что это нечто вроде как масонский знак*. Что он, стало быть,
награжден уже изначала, награжден еше в то время, когда ничего не заслужил.
И что Отныне ему следует только об одном мечтать: чтоб старую,
проржавленную цепь (он ее однажды уже порвал) сняли и купили бы новую,
крепкую.
А купец Воротилов точно подслушал его скромно-честолюбивое вожделение:
под самый Трезоркин праздник купил совсем новую, на диво выкованную цепь и
сюрпризом приклепал ее к Трезоркину ошейнику. Лай, Трезорка, лай!
И залился он тем добродушным, заливистым лаем, каким лают псы, не
отделяющие своего собачьего благополучия от неприкосновенности амбара, к
которому определила их хозяйская рука.
В общем, Трезорке жилось отлично, хотя, конечно, от времени до времени
не обходилось и без огорчений. В мире псов, точно так же как и в мире
людей, лесть, пронырство и зависть нередко играют роль, вовсе им по праву
не принадлежащую. Не раз приходилось и Трезорке испытывать уколы зависти;
но он был силен сознанием исполненного долга и ничего не боялся. И это
вовсе не было с его стороны сомнением. Напротив, он первый готов был бы
уступить честь и место любому новоявленному барбосу, который доказал бы
свое первенство в деле непреоборимости. Нередко он даже с тревогою
подумывал о том, кто заступит его место в ту минуту, когда старость или
смерть положит предел его нестомчивости... Но увы! во всей громадной стае
измельчавших и излаяв-шихся псов, населявших Живодерку, он, по совести, не
находил ни одного, на которого мог бы с уверенностью указать: вот мой
преемник! Так что когда интрига задумала во что бы то ни стало уронить
Трезорку в мнении купца Воро-тилова, то она достигла только одного - и
притом совершенно для нее нежелательного - результата, а именно: вык
...Закладка в соц.сетях
