Наталья ДУРОВА
ИСТОРИЯ МАЛЕНЬКОЙ ФОМКИ
Из сборника "Звери-путешественники"
Белая, в чёрных и серых пятнах, она очень выделялась среди крыс своей
колонии. Все были серые-пресерые и большие, все боялись музыки и света, но
считали себя необыкновенными. Ведь их крысиная колония находилась в самом
настоящем цирке. Круглый барьер, который окаймлял рыхлый опилочный манеж,
служил неплохим жилищем. Здесь крысы построили себе домики, завели погреба,
а ночами они устраивали спортивные игры прямо на манеже. В это время
громадный манеж был в их распоряжении. Иногда они на нём казнили своих
пленников. Это были белые крысы, сбежавшие от дрессировщика на свободу.
Конечно, белые крысы, улрав из клетки, вовсе не думали, что в колонии с ними
так обойдутся. "Какая разница: белый или серый цвет шерсти? — думали
они. — Ведь сердце-то под ней всё равно крысиное".
Но в колонии законы строги. Только серые здесь могут жить. Недаром она
называется "Барьерная серость".
— Мы тоже цирковые, сжальтесь, — рыдали пленники.
Напрасно раздавались вопли. Палач, глядя в красные глаза белых крыс,
только свирепел.
— Ишь, чего захотели, — говорила старая Бормочиха. В колонии она была
главной. — Цирковые! — зловеще пищала она и, прошелестев хвостом,
изрекала: — Только купол у нас один. А жизнь — разная. Подумаешь, у людей
тоже одно небо. Вы же, негодные, всем людям без разбора стараетесь создать
отдых. А мы создаём людям работу. Они ловят нас и ищут всякие порошки, чтобы
избавиться от нашей крысиной колонии. Да, мы, мы создаём им работу!
Обречённые пленники отвечали ей, что такая работа людям не нужна. Но их
никто не слушал. Ведь это была колония "Барьерной серости".
Раньше Фомка тоже кричала вместе со всеми: "Казнить их!" Тогда-она была
ещё маленькой и белые пятна почти не выделялись. Теперь ей год, пятна
разрослись, и она стала пегой. Может быть, потому, похожая и на тех и на
других, она старалась молчать. Но старая Бормочиха не спускала глаз с Фомки,
и внучке приходилось повиноваться. Только для вида Фомка открывала рот
беззвучно.
А вечером, заслышав музыку, она тихонько прокрадывалась к щели и
смотрела представление. Среда всяких животных тут были и крысы, похожие на
пленников. Они творили нечто совершенно невероятное. Вместе с большим усатым
котом они взлетали на самолёте под самый купол.
Фомка не могла скрыть своих восторгов даже от Бормочихи. Она знала, что
бабушка больше всего боится котов и уборщиц.
— Ну и что ж. Кот есть кот. А вот нас сам слон боится, — говорила ей
старуха. Но потом сердилась на Фомку, жалуясь соседкам: — Проглядела я
тогда. Вот дочка и принесла Фомку. Отец-то у неё белый. Понятное дело. Эх,
горе! — Но по-прежнему терпеливо учила Фомку быть осторожной: — На
промысел можно выйти, когда темно, тихо, а сиденья стульев, прижавшись к
спинкам, застыли и стоят навытяжку. Повтори...
Фомка пискливо повторяла за Бормочихой, но, выходя на промысел, она
лакомилась растаявшим мороженым, а после из стаканчика устраивала себе
тумбу. Тут и начиналось для крысят весёлое представление.
Так она и сделала.
На манеже, на высоких подставках, стояло шестнадцать бутылочек. По ним
важно шёл кот, а между бутылок скользили крысы. Потом бутылки убрали,
натянули канат. Крысы вереницей поползли по нему. Кот же, ступая на их
лапки, тоже плавно двигался по канату.
— Хорошо! Ах, как хорошо! — воскликнула Фомка. И, не выдержав,
выскочила из своей щели.
— Ты что же, лентяйка, не репетируешь? Да ещё и вымазалась, —
раздалось над её головой.
"Проследила", — подумала Фомка и подняла голову, чтобы сказать бабушке
"больше не буду".
Вместо бабушки перед ней стоял дрессировщик. Фомка настолько
растерялась, что даже не успела его укусить. Дрессировщик поднял её, посадил
на высокую тумбу. Здесь Фомка окончательно смутилась. Крысы запищали.
Раздалась команда: "Вперёд!", и они, забыв о Фомке, поползли по канату.
Фомка тоже поспешила за ними. Она ползла и думала, что бы такое сделать
необыкновенное. "Они все, эти белые крысы, должны меня признать. Я тоже
храбрая, я не боюсь кота!"
И, увидев над собою кошачью лапу, она впилась в неё зубами.
Кот взвыл, бросился бежать. Канат закачался, но крысы, точно зёрнышки
неспелого колоска, цепко держались.
— Позвольте! Товарищи! За что? Я требую суда. Это оскорбление! —
воскликнул кот.
— Надо разобраться, друг мой кот, она, наверное, новенькая, —
протянула большая белая крыса.
— Ну, знаете ли, если ещё таких три новеньких, я вообще лишусь всех
четырёх лап!
Репетицию остановили. Принесли маленькую клетку. В неё первый пошёл,
прихрамывая, кот, и засеменили крысы.
— Идём, идём, нечего останавливаться, — кто-то подтолкнул Фомку, и она
тоже очутилась в клетке.
Вскоре все были пересажены в другую, большую, клетку, где находился
красивый крысиный дом отдыха. Фомке всё это казались необыкновенным.
Специальные ванночки для купанья. Кормушки, площадки для игр. Вот только
погреба... Где они?
— Зачем? Нам ведь каждое утро и вечер приносят свежие продукты, —
объясняли ей крысы, а другие косились недоверчиво в её сторону. Но Фомке
белые крысы без исключения казались милыми и добрыми. Только кот приводил её
в отчаяние. Он жил в той же клетке, хоть и не ночевал в домике. Кот там не
помещался, поэтому спал на подушке возле дома, и его страшное "кур-р-мяу",
точно вентиляция, не прекращало звучать целые сутки.
Однако кот вовсе не был прибором для охлаждения. Наоборот, зимой он
заменял крысам печку.
— И его не заставляют вас ловить? — удивилась Фомка.
— Что ты? Мы же вместе работаем для людей.
При слове "люди" Фомка опасливо оглянулась по сторонам и, увидев
уборщицу, удивилась. При дневном свете она выглядела совсем иначе. Уборщица
вовсе не была такой огромной и чёрной тенью. У неё были синие глаза и
румяные щёки.
"О! Наверное, мы от темноты стали серыми", — подумала Фомка.
— Ты отдохни, вечером ведь спектакль, — предлагали ей белые крысы.
Фомка попыталась задремать, и, странно, кошачье "кур-р-мяу" сквозь сон
показалось ей музыкой.
А вечером на спектакле Фомка чуть не задохнулась от счастья. Манеж,
будто брильянт, переливался всеми цветами радуги. Фомке даже показалось, что
она сама маленькая грань этого брильянта, которая придаёт ему блеск. Её
лапки радостно вытанцовывали в такт вальса. Фомка нисколько не отличалась от
ведущих артистов-крыс и вскоре даже оказалась в первой пятёрке, поэтому
раньше многих попала на канат. Но здесь, оттого что над ней снова появилась
кошачья лапа, Фомкина голова закружилась, лапки выпустили канат, и она упала
на опилки. Дрессировщик сделал вид, что ничего не случилось, а Фомка
бросилась бежать. Неожиданно свет стал мешать ей. Он бил прямо в глаза.
Фомка, слепая от света, позора и обиды, толкалась мордочкой в барьер, ища
свою щель.
Старая Бормочиха зорко глядела на внучку. Ей хотелось запищать, чтобы
Фомка поняла: "Щель, щель, щель здесь!" — но она сдерживала себя. Из-за
Фомки она не могла рисковать всей колонией. И всё же Бормочиха не выдержала,
когда около щели показался Фомкин хвост. Она высунула голову и, ухватив
Фомку за хвост, втянула её в барьер. После светлого, яркого манежа колония
показалась Фомке ещё более неприглядной: сыро, серо, скользко! Она едва
различала в темноте дорогу и шла за Бормочихой, которую чувствовала по
монотонному шуршанию хвоста.
Бормочиха не бранила внучку. Она шла неторопливо, сопела и двигала
челюстями. Фомка чувствовала себя ещё более виноватой. Первый раз сопение
бабушки казалось ей сдержанным рыданием. Поэтому Фомка не стала ей говорить
своё обычное "больше никогда не буду". Она нагнулась к сухой крысиной лапке
старой Бормочихи и, робко лизнув её, грустно прошептала:
— Прости. Я не смогла. Там так хорошо! Прости.
Бормочиха молчала. Так и вошли они в дом, притихшие, словно перед
крысоловкой.
— Хорошо там, говоришь? Глупа ты, Фомка! Глупа. Не научила я тебя
уму-разуму. Ведь там крысам даже хуже, чем корабельным. Поняла? Корабельная
крыса тонущий корабль покинет, сбежит. Мы же, покуда есть земля, будем живы.
Слышишь, живы. На то мы и есть серые крысы!
Фомка бросилась к бабушке. Скользкий от слизи булыжник подвернулся ей
под ноги, и Фомка тяжело шлёпнулась.
— Ходить даже разучилась. Это всё люди, свет, те белые крысы, — зло
пропищала Бормочиха. — Идём!
Фомка не могла идти. Она спотыкалась, из-под её лапок катились камешки.
Нет-нет да и сталкивалась с бабушкой. Ей мешали бежать скользкие булыжники,
мешали свои собственные глаза, в которых всё ещё стоял большой, необычно
прожитый день. И маленькая Фомка думала:
"Лучше быть дорожным булыжником, чем слизью на булыжнике, которая мешает
движению. Я не останусь. Я не останусь в колонии "Барьерная серость"!"
Фомка никому об этом не сказала, но назавтра вовремя была в манеже на
репетиции.
Вот и вся её история.
Единственное, что я ещё хочу сказать вам, ребята: когда увидите в цирке
на выступлении крыс, поищите среди них пегую крысу. Её действительно зовут
Фомка, и попала она в клетку из циркового барьера.
