Абзац: Полный самый URL: https://lib.co.ua/drama/moemsomerset/rasskazy.jsp Рассказы Сомерсет Моэм. Рассказы Божий суд Видимость и реальность Церковный служитель Сосуд гнева Дождь Гонолулу Санаторий Верная жена Сомерсет Моэм. Божий суд ---------------------------------------------------------------------- Пер. - А.Афиногенова. Авт.сб. "Каталина". Киев, Политиздат, 1990. OCR & spellcheck by HarryFan, 2 April 2001 ----------------------------------------------------------------------- Они терпеливо ждали своей очереди, но терпенье было для них не внове; все трое с мрачной решимостью упражнялись в нем тридцать лет. Их жизнь была длительным приготовлением к этому мгновению, и теперь они предвкушали результат, преисполненные если и не самонадеянности, поскольку при таких внушающих трепет обстоятельствах подобное чувство было бы явно не к месту, то уж во всяком случае надежды и мужества. Среди призывно раскинувшихся перед ними цветущих лугов греха они избрали узкую тернистую тропинку; с высоко поднятой головой, хотя и с разбитыми сердцами, они противостояли искушению, и сейчас, когда путь их был окончен, они ожидали награды. Им незачем было разговаривать друг с другом, ибо каждый знал мысли другого, и все трое испытывали облегчение, наполнявшее их бестелесные души благодарностью. Какие муки терзали бы их, если бы они поддались страсти, казавшейся в то время почти неодолимой, и каким безумием было бы с их стороны ради нескольких лет блаженства пожертвовать вечной жизнью, которая наконец-то ослепительно засияла перед ними! Они чувствовали себя как люди, которые, чудом избежав внезапной и жестокой гибели, восхищенно ощупывают и осматривают себя с ног до головы, с трудом веря в свое спасение. Им не в чем было себя упрекнуть, и потому, когда вскоре за ними явились ангелы и объявили, что час настал, в них окрепла уверенность, что и дальше они пойдут так же, как прошли эту, оставшуюся далеко позади жизнь, с счастливым сознанием выполненного долга. Они стояли чуть в стороне, ибо давка была ужасающая. Страшная война продолжалась, и вот уже несколько лет солдаты всех национальностей, мужчины в полном расцвете прекрасной молодости, непрерывным потоком шествовали на божий суд; были среди них и женщины и дети, чью жизнь загубило насилие или, что еще печальнее, горе, болезни и голод; и в небесных чертогах царила сумятица. Этих трех бледных дрожащих призраков, стоявших в ожидании суда, тоже привела сюда война. Джон и Мэри плыли на пароходе, потопленном торпедой, выпущенной с подводной лодки. А Рут, подорвавшая здоровье ревностной работой, которой она так благородно посвятила себя, услышав о смерти любимого ею всем сердцем человека, быстро угасла и умерла. Джон, сказать по чести, мог бы спастись, если бы не пытался спасти жену. Он ненавидел ее; он ненавидел ее до глубины души тридцать лет; но он всегда был верен своему долгу по отношению к ней, и теперь, в минуту страшной опасности, ему и в голову не могло прийти поступить иначе. Наконец, ангелы, взяв их за руки, повели в тронный зал. Какое-то время всевышний не обращал на них ни малейшего внимания. По правде говоря, он был в плохом настроении. Незадолго до этого пред ним предстал один философ, имевший за плечами долгую жизнь и удостоенный множества почестей, и этот человек заявил прямо в глаза всевышнему, что не верит в него. Разумеется, вовсе не эти слова омрачили чело царя царей, в лучшем случае они могли вызвать у него лишь улыбку; но философ, не слишком благородно, по всей видимости, воспользовавшись прискорбными событиями там внизу, на земле, спросил всевышнего, каким образом, рассуждая беспристрастно, совмещаются его всемогущество с его всеблагостью. - Никто не может отрицать существования зла, - сказал философ нравоучительно. - В таком случае, если бог не в силах предотвратить зло, он не всемогущ, а если он в силах это сделать, но не делает, он не всеблаг. Подобное утверждение было, конечно, не в новинку вседержителю, но он обычно отказывался обсуждать этот вопрос; ибо, хотя он и был всеведущ, ответа на него не знал. Даже господь бог не в состоянии превратить дважды два в пять. А философ, уцепившись за свое преимущество и, как зачастую поступают философы, делая неверный вывод из верной посылки, - философ закончил свою мысль утверждением, которое, учитывая обстоятельства, было в высшей степени абсурдным. - Я не могу верить в бога, - заявил он, - который не является и всемогущим и всеблагим. Поэтому, быть может, всевышний, не без известного облегчения, обратил свои взоры на три смиренно стоявшие перед ним и все еще преисполненные надежд тени. Живые, говоря о себе, говорят чересчур много, даже несмотря на то, что им отпущен такой короткий срок на земле, мертвые же, перед которыми простирается вечность, настолько словоохотливы, что лишь ангелы способны вежливо выслушивать их до конца. Но вот вкратце история, рассказанная этими тремя. Джон и Мэри пять лет состояли в счастливом браке и, пока Джон не встретил Рут, любили друг друга, испытывая, как это и бывает у большинства супругов, друг к другу искреннюю привязанность и взаимное уважение. Рут было восемнадцать, на десять лет моложе его, - очаровательное грациозное существо, красота ее расцвела вдруг и разила без промаха; она отличалась как физическим, так и душевным здоровьем и, проникнутая естественным предвкушением счастья, могла обрести то истинное величие, кое и составляет красоту души. Джон полюбил ее, и она полюбила его. Но страсть, охватившая их, была не обычным земным чувством, то, что переполняло их, было настолько ошеломляющим, что они не сомневались - смысл всей мировой истории сводился лишь к тому, чтобы дать им возможность встретиться. Они любили как Дафнис и Хлоя, или как Паоло и Франческа. Узнав, что любовь их взаимна, они пришли в экстаз, но после первых минут восторга их захлестнуло отчаяние. Они были порядочными людьми и уважали себя, веру, в которой их воспитали, и общество, в котором они жили. Разве может он обмануть невинную девушку? А она, что у нее может быть общего с женатым мужчиной? Потом им стало ясно, что Мэри знает о их любви. То искреннее доверие, с которым она относилась к мужу, было подорвано; она и представить себе не могла, что способна на чувства, крепнувшие в ней теперь, - ревность, страх быть брошенной, гнев, поскольку она больше не властвовала над его сердцем, и странное вожделение души, более мучительное, чем любовь. Она чувствовала, что умрет, если он ее оставит, и в то же время сознавала, что если он полюбил, значит, любовь сама его нашла, он не искал ее специально. Она не упрекала его. Она молила бога дать ей силы и молча проливала горькие слезы. Джон и Рут видели, как она чахнет у них на глазах. Борьба была долгая и упорная. Порой мужество изменяло им, и тогда казалось, что противиться страсти, сжигавшей их до мозга костей, было невозможно. Но они противились. Они боролись с грехом столь же яростно, как Иаков боролся с ангелом божьим, и в конце концов они победили. С разбитыми сердцами, но гордые своей невинностью, они расстались. Они принесли на алтарь господа, словно священную жертву, свои надежды на счастье, радость жизни и красоту мира. Рут любила слишком страстно, чтобы полюбить снова, и потому она, с окаменевшим сердцем, обратилась к господу и добрым делам. Она была неутомима. Она ухаживала за больными и помогала бедным. Она создавала приюты для сирот и возглавляла благотворительные организации. И мало-помалу ее красота, которая теперь была ей безразлична, увяла, и лицо окаменело, как и сердце. Ее вера была неистовой и ограниченной, ее доброта - жестокой, ибо зиждилась не на любви, а на рассудке; она стала деспотичной, нетерпимой и мстительной. А Джон, покорившийся, но мрачный и раздражительный, влачил безрадостное существование и ждал смерти-освободительницы. Жизнь потеряла для него всякий смысл; он внес свою лепту, но, победив, оказался побежденным; единственным чувством, еще жившим в его душе, была неугасимая тайная ненависть к жене. Он был с ней кроток и предупредителен и вел себя так, как подобает христианину и джентльмену. Он исполнял свой долг. Мэри, добрая, преданная, исключительная (это надо признать) жена, ни разу не поставила мужу в вину овладевшее им безумие и все-таки не могла простить ему той жертвы, которую он принес ради нее. Она стала желчной и сварливой. И, ненавидя себя за это, не в силах была удержаться от того, чтобы не говорить ему слов, которые, как она знала, больно ранили его. Она бы охотно пожертвовала жизнью ради него, но мысль о том, что он наслаждался счастьем в то время, как она была такой несчастной, что сотни раз желала умереть, была для нее невыносимой. Так или иначе, теперь она мертва, и они тоже; жизнь, серая и тоскливая, прошла; они не согрешили, и вознаграждение совсем близко. Они закончили свой рассказ, и наступило молчание. В небесных чертогах воцарилась тишина. "Катитесь к дьяволу" - эти слова готовы были сорваться с губ всевышнего, но он не произнес их, ибо разговорный оттенок этого выражения, как он вполне справедливо рассудил, плохо соответствовал торжественности момента. Да и кроме того, подобный приговор не отвечал бы существу дела. Но лик его потемнел. И он спросил себя, неужели же ради этого сотворил он этот мир, где восходящее солнце освещает своими лучами ручьи, сбегая с холмов, и колышутся от полуденного ветерка золотые колосья? - Мне иногда кажется, - промолвил всевышний, - что звезды сияют ярче всего, когда они отражаются в грязной воде придорожных канав. А три тени по-прежнему стояли перед ним, и сейчас, рассказав свою невеселую историю, они испытывали известное удовлетворение. Борьба была тяжкой, но они исполнили свой долг. Всевышний легонько дунул - так, как дуют на горящую спичку, и - глядите-ка! - там, где только что стояли три несчастных духа, не осталось ничего. Всевышний уничтожил их. - Я часто удивляюсь, почему люди полагают, будто я придаю такое важное значение супружеской неверности, - сказал он. - Если бы они повнимательнее читали мои произведения, они бы увидели, что я всегда с симпатией относился именно к этой разновидности человеческих слабостей. И он повернулся к философу, который все еще ждал ответа на свои слова. - Ты не можешь не согласиться, - сказал всевышний, - что в данном случае я очень удачно соединил мое всемогущество с моей всеблагостью. КОММЕНТАРИИ Дафнис и Хлоя - юные влюбленные, пастух и пастушка, герои одноименного романа древнегреческого писателя Лонга (II-III вв. н.э.), которых судьба сначала разлучает и подвергает всяким превратностям, а затем счастливо соединяет. Паоло и Франческа - Франческа из рода Полента из Равенны, отданная замуж за некрасивого Джанчотто Малатеста из Римини, полюбила его брата Паоло, в результате оба они были убиты ее мужем. Произошло это между 1283 и 1286 гг. О трагической истории их любви повествуется в "Божественной комедии" Данте (пятая песня "Ада"). Сомерсет Моэм. Видимость и реальность ---------------------------------------------------------------------- Пер. - И.Влодавская. Авт.сб. "Каталина". Киев, Политиздат, 1990. OCR & spellcheck by HarryFan, 2 April 2001 ----------------------------------------------------------------------- Я не ручаюсь за достоверность этого рассказа, хотя поведал мне его профессор французской литературы одного английского университета, а он был человеком столь благородным, что вряд ли стал бы рассказывать мне то, чего не было. Он имел обыкновение привлекать внимание своих студентов к трем французским писателям, которые, по его мнению, сочетали качества, лежащие в основе французского характера. Читая их, утверждал профессор, вы можете столько узнать о французах, что, будь это в его власти, он бы не доверил тем, кто призван защищать интересы французов, приступать к исполнению своих обязанностей прежде, чем они не сдадут достаточно строгий экзамен по их произведениям. Они - это Рабле с его gauloiseme - особой формой сквернословия, предпочитающего называть лопату не иначе, чем чертовым совком, Лафонтен с его bons sens - не чем иным как здравым смыслом, и, наконец, Корнель с его panache. В словарях это слово переводится как султан на шлеме вооруженного рыцаря, но метафорически скорее означает достоинство и браваду, рисовку и героизм, тщеславие и гордость. Именно le panache заставил французских дворян при Фонтенуа бросить офицерам короля Георга II: "Стреляйте первыми, господа!"; именно le panache исторг с окровавленных уст Кэмбронна при Ватерлоо фразу: "Гвардия умирает, но не сдается"; и это le panache побуждает нищего французского поэта, награжденного Нобелевской премией, великолепным жестом раздать ее. Мой профессор был человеком серьезным и, по его мнению, история эта, столь отчетливо выражая три главных качества французского характера, в высшей степени поучительна. Я назвал ее "Видимость и Реальность" - это заголовок самой значительной, как мне кажется, философской работы, которую моя страна (на благо или во зло) создала в XIX веке. Она нелегка для чтения, но увлекательна. Книга написана отличным языком с изрядной долей юмора и хотя навряд ли неискушенному читателю окажутся доступны некоторые, особенно тонкие суждения, он, тем не менее, испытает острое чувство хождения по туго натянутому интеллектуальному канату над метафизической пропастью. И читатель закроет книжку с утешительным ощущением того, что на все наплевать. Единственным оправданием в использовании названия столь прославленной книги может служить лишь то, что оно так удивительно подходит к моему рассказу. Хотя Лизетта была философом в том же смысле, что и все мы, поскольку ее ум занимали проблемы существования, однако ее чувство реальности было столь сильно, а почитание показной стороны жизни столь искренне, что Лизетту вполне можно было заподозрить в удачном совмещении несовместимого, к чему давно стремились философы. Лизетта была француженкой и несколько часов ежедневно проводила, раздеваясь и одеваясь в одном из самых дорогих и модных ателье Парижа. Приятное занятие для молодой женщины с прелестной фигурой. Короче, она была манекенщицей. Высокий рост позволял ей с изяществом носить шлейф, а ее бедра были столь стройны, что от нее, одетой в спортивный костюм, казалось, исходил аромат вереска. Длинные ноги позволяли ей с особым шиком носить пижамы, а ее тонкая талия и маленькая грудь делали простейшие купальные костюмы предметом восторга. Она могла одевать все, что угодно. Ее манера кутаться в манто из шиншиллы убеждала даже самых благоразумных людей в том, что шиншилла стоит запрашиваемых за нее денег. Толстухи и коротышки, вульгарные женщины и простушки, костлявые и бесформенные, молодые и старые сидели в удобных креслах и, поскольку Лизетта выглядела так мило, покупали одежды, которые ей очень шли. У нее были большие карие глаза, крупный яркий рот и очень светлая, слегка тронутая веснушками кожа. Ей трудно было сохранять ту надменную, замкнутую, холодно безразличную манеру, которая считается обязательной для манекенщицы, когда неспешными шагами она вплывает, разворачивается и, с видом полного презрения к миру, сравнимого только с верблюжьей миной, уплывает. В ее больших карих глазах таился веселый огонек, а алые губы подрагивали, готовые, казалось бы, дайте только повод, растянуться в улыбке. Этот огонек и привлек внимание мсье Реймонда Ле Сюэ. Он сидел в кресле в стиле Людовика XVI рядом с сидевшей в другом кресле женой, уговорившей его пойти с ней на просмотр весенних мод в узком кругу. Это свидетельствовало о добром расположении духа мсье Ле Сюэ, потому что он был чрезвычайно занятым человеком, у которого, как не трудно представить, имелась масса более важных дел, чем сидеть в течение часа и наблюдать, как дюжина молодых красивых женщин демонстрируют на себе волнующее разнообразие костюмов. Ему и в голову не могло прийти, что какой-нибудь из них мог изменить внешность его жены, высокой угловатой пятидесятилетней женщины с чертами лица несколько крупнее обычного. Но мсье Ле Сюэ женился на ней, разумеется, не ради ее внешности. И она всегда, даже в первые упоительные дни медового месяца, понимала это. Он женился на ней, чтобы присоединить процветающий сталелитейный завод, наследницей которого она была, к собственному, равно процветающему заводу локомотивов. Брак оказался удачным. Жена подарила ему сына, который играл в теннис почти как профессионал, танцевал так же хорошо, как жиголо, а в бридже был на равных с самыми опытными игроками; и дочку, которую он был в состоянии обеспечить приданным, достойным самого что ни на есть настоящего принца. У него были основания гордиться своими детьми. Благодаря упорству и умеренной честности мсье Ле Сюэ преуспел настолько, что прибрал к рукам контроль над производством рафинированного сахара, над кинокомпанией, автомобильной компанией и газетой; и, наконец, он смог достаточно раскошелиться, чтоб убедить свободных и независимых избирателей некоего округа послать его в Сенат. Мсье Ле Сюэ был мужчиной приятной полноты и жизнерадостного темперамента с представительной осанкой, аккуратной седой квадратной бородкой, лысой головой и складкой жира на затылке. Даже не глядя на алый значок, украшавший его черный пиджак, было очевидно, что это влиятельная особа. Мсье Ле Сюэ был не из тех, кто медлит, и когда его жена отправилась из ателье играть в бридж, он покинул ее со словами, что хочет размяться и пройтись пешком до Сената, куда призывал его долг перед страной. Так далеко сенатор, однако, не пошел, а стал прогуливаться взад и вперед по глухой улице, на которую, как он справедливо рассудил, молодые женщины выйдут из мастерской в конце рабочего дня. Не прошло и четверти часа, как появление выходивших группами женщин, молодых и хорошеньких, не таких уж молодых и далеко не таких хорошеньких, возвестило о том, что долгожданный момент наступил и через две или три минуты на улицу вышла Лизетта. Сенатор хорошо понимал, что его внешность и возраст едва ли обеспечат ему успех у девушки с первого взгляда, но он так же знал, что его богатство и положение уравновешивают эти изъяны. Лизетта была не одна, что, наверняка смутило бы человека не столь значительного, но сенатора ни на минуту не поколебало. Он подошел к ней, вежливо приподнял шляпу, но не настолько, чтоб обнаружилась лысина и пожелал ей доброго вечера. "Bon soir, mademoiselle", - произнес он с обворожительной улыбкой. Она мельком взглянула на него, поджала свои полные алые губы, только что таившие улыбку, и, продолжая разговаривать с подругой, отвернулась и пошла дальше с уверенным видом полного безразличия. Отнюдь не обескураженный, сенатор пошел вслед за девушками на расстоянии нескольких ярдов. Они прошли по глухой улочке, вышли на бульвар и на площади Мадлен сели в автобус. Сенатор был вполне удовлетворен. Он пришел к ряду обоснованных умозаключений. То, что она возвращалась, по-видимому, домой с подругой, означало, что у нее не было поклонника. То, что она отвернулась в ответ на его приветствие, подтверждало ее порядочность, скромность и хорошее воспитание, что ему всегда нравилось в молодых хорошеньких женщинах. Ее жакет и юбка, простенькая черная шляпка и чулки из искусственного шелка свидетельствовали, что Лизетта была бедна, и, следовательно, добродетельна. В этой одежде она выглядела так же привлекательно, как и в великолепных нарядах, в которых он ее видел перед этим. Сенатор ощутил в своем сердце забавное чувство. Он давно уже не испытывал этого своеобразного ощущения, приятного, и, странным образом, болезненного, но сразу узнал его. - Клянусь богом, это любовь, - пробормотал он. Сенатор уже не надеялся на что-либо подобное в своей жизни и, расправив плечи, уверенным шагом пошел дальше. Он пришел в частное детективное бюро и велел навести справки о молодой особе по имени Лизетта, работающей манекенщицей по такому-то адресу. А затем, вспомнив, что в Сенате обсуждается Американский заем, поехал извозчиком к внушительному зданию, зашел в библиотеку, где у него было любимое кресло, и приятно вздремнул. Через три дня он получил требуемую информацию. Обошлась она недорого. Мадемуазель Лизетта Ларион жила с овдовевшей тетей в двухкомнатной квартире в парижском районе Батиньоль. Ее отец, раненый герой великой войны, содержал табачную лавку в небольшом провинциальном городке на юго-западе Франции. Квартира обходилась в две тысячи франков. Она вела размеренный образ жизни, любила ходить в кино, любовников, судя по всему, не имела; ей девятнадцать лет. Консьержка отзывалась о ней хорошо, а товарки по работе любили ее. Ясно, что Лизетта была в высшей степени пристойной молодой женщиной и сенатор не мог не счесть ее вполне достойной скрасить досуг человека, жаждавшего отдохновения от государственных забот и изнурительного бремени большого бизнеса. Нет необходимости рассказывать в деталях о предпринятых мсье Ле Сюэ шагах к достижению намеченной им цели. Он был слишком важной и обремененной делами фигурой, чтобы самому заниматься этим. Но у него был доверенный секретарь, прекрасно управлявшийся с избирателями, не знавшими за кого голосовать, который наверняка знал, как представить молодой женщине, честной, но бедной, те блага, которые сулила ей в случае удачи дружба с таким человеком, как его хозяин. Доверенный секретарь нанес визит вдовствующей тетушке - мадам Саладен, и сообщил ей, что мсье Ле Сюэ, всегда идущий в ногу со временем, недавно начал интересоваться кинопромышленностью и намерен заняться производством фильма (отсюда явствует, как много может извлечь незаурядный ум из факта, который мог бы счесть незначительным человек заурядный). В ателье мсье Ле Сюэ был поражен внешностью Лизетты и тем, с каким блеском она носила одежды и ему пришло в голову, что она вполне могла бы подойти для той роли, которую он намерен был ей отвести (как все разумные люди, сенатор всегда старался как можно ближе придерживаться истины). Затем, для продолжения знакомства, доверенный секретарь пригласил мадам Саладен и ее племянницу на обед, чтобы сенатор мог удостовериться в способностях Лизетты. Мадам Саладен сказала, что поговорит с племянницей и, что, со своей стороны, считает предложение вполне приемлемым. Когда мадам Саладен изложила Лизетте предложение и изобразила уровень, достоинство и влиятельность их великодушного знакомца, эта молодая особа пренебрежительно пожала хорошенькими плечиками: - Cette vieille carpe, - сказала она, что может быть не совсем точно переведено как "этот старый карп". - Какое значение имеет то, что он старый карп, если он дает тебе роль? - сказала мадам Саладен. - Et ta soeur, - сказала Лизетта. Эта фраза, обозначающая нечто вроде "расскажи своей бабушке" и звучащая довольно невинно и даже безобидно, несколько вульгарна и употребляется воспитанными молодыми женщинами, как мне кажется, только из желания шокировать. Она означает самое решительное неверие и единственный возможный перевод на обиходный язык слишком груб для моего целомудренного пера. - В любом случае, нам следует принять это неожиданное приглашение, - сказала мадам Саладен, - в конце-концов, ты ведь уже не ребенок. - Где он сказал, мы будем обедать? - Шато де Мадрид. Кто не знает, что это самый дорогой в мире ресторан. Для этого были все основания. Еда там была хорошая, погреба знаменитые, а благодаря удобному расположению ресторана поесть в нем прекрасным весенним вечером было одно удовольствие. На щеке Лизетты появилась хорошенькая ямочка, а на крупных алых губах - улыбка. У нее были отличные зубы. - Я могу взять платье в мастерской, - пробормотала она. Несколько дней спустя доверенный секретарь сенатора заехал за ними на такси и отвез мадам Саладен и ее очаровательную племянницу в Булонский лес. В одной из самых удачных моделей фирмы Лизетта выглядела потрясающе, а мадам Саладен - вполне респектабельно в своем собственном черном шелковом платье и шляпке, которую ей смастерила по этому случаю Лизетта. Секретарь представил дам мсье Ле Сюэ, который приветствовал их с милостивым достоинством политика, любезно принимающего жену и дочь какого-нибудь нужного ему избирателя. С присущей ему проницательностью он полагал, что именно так подумают о них сидевшие за соседними столиками люди, которые знали его. Обед прошел очень мило, и не прошло и месяца, как Лизетта перебралась в прелестную маленькую квартирку на удобном расстоянии как от ее места работы, так и от Сената. Она была убрана модным декоратором в современном стиле. Мсье Ле Сюэ пожелал, чтобы Лизетта продолжала работать. Его вполне устраивало, что в то время, которое он посвящал делам, у нее будет чем заниматься, и это убережет ее от глупостей. А он хорошо знал, что женщина, которой днем нечего делать, тратит гораздо больше той, у которой есть занятие. Умный человек учитывает такие вещи. Но мотовство было пороком, неведомым Лизетте. Сенатор был нежен и щедр. Ему понравилось, что Лизетта вскоре начала откладывать деньги. Дом она вела экономно, одежду покупала по оптовым ценам и каждый месяц посылала своему героическому отцу определенную сумму, на которую тот покупал маленькие участки земли. Она продолжала вести спокойный и скромный образ жизни. Мсье Ле Сюэ было приятно удостовериться у консьержки, имевшей сына, которого она хотела устроить на государственную службу, что единственными посетителями Лизетты были ее тетя и одна-две девушки из ателье. Никогда в жизни сенатор еще не был так счастлив. Глубокое удовлетворение доставляла ему мысль о том, что даже в этой жизни добрые дела вознаграждаются, ибо разве не исключительно по доброте своей он согласился сопровождать жену в ателье в тот день, когда в Сенате обсуждали Американский заем и благодаря этому впервые увидел очаровательную Лизетту? Чем больше сенатор узнавал ее, тем больше он к ней привязывался. Она была превосходной подругой, приветливой и жизнерадостной. Ее образ мыслей был пристоен и она умела внимательно слушать, когда он обсуждал с ней деловые государственные вопросы. Она взбадривала его, когда он уставал, и развлекала, когда он бывал удручен. Она радовалась, когда он приходил, а он приходил часто, обычно с пяти до семи, и огорчалась, когда он уходил. У него сложилось впечатление, что он не только ее любовник, но и друг. Иногда они вместе обедали дома, и хорошо продуманное меню и праздничная обстановка заставляли его с особой остротой ощутить обаяние домашнего уюта. Друзья говорили сенатору, что он помолодел на двадцать лет. Он это чувствовал. Он понимал, как ему повезло. Он не мог не осознавать, однако, что жизнью, исполненной честного труда и общественного служения, он заслужил это. Тем большим ударом для сенатора было то, что после почти двух лет безоблачного счастья, неожиданно возвратившись ранним воскресным утром в Париж после встречи с избирателями, рассчитанной на уик-энд, он, отворив квартиру своим ключом и ожидая, поскольку был день отдыха, застать Лизетту в постели, обнаружил ее завтракающей в спальне tete a tete [с глазу на глаз (фр.)] с молодым джентльменом, которого он никогда раньше не видел, в его (сенатора) собственной новой пижаме. Лизетта была поражена, увидев его. Она даже, кажется, вздрогнула. - Tiens [смотри-ка (фр.)], - сказала она. - Откуда ты взялся? Я не ждала тебя сегодня. - Министерство пало, - ответил он машинально. - Меня вызвали. Мне предлагают пост министра внутренних дел. - Это было совсем не то, что он хотел сказать. Сенатор бросил в сторону джентльмена в его пижаме разъяренный взгляд: - Кто этот молодой человек? Крупный алый рот Лизетты расплылся в самой чарующей улыбке. - Мой любовник, - ответила она. - Ты что, меня дураком считаешь? - заорал сенатор. - Я знаю, что он твой любовник. - Тогда зачем ты спрашиваешь? Мсье Ле Сюэ был человеком действия. Он подошел к Лизетте и изо всех сил ударил ее левой рукой по правой щеке, а затем правой рукой по левой щеке. - Скотина! - вскрикнула Лизетта. Он обернулся к молодому человеку, который не без замешательства наблюдал эту сцену насилия и, выпрямившись в полный рост, вытянул драматическим жестом руку и указал пальцем на дверь: - Убирайтесь! - воскликнул он. - Убирайтесь! И властная манера человека, который привык управлять толпой разгневанных налогоплательщиков и кто мановением бровей мог укротить на ежегодном собрании разочарованных держателей акций, была такова, что молодому человеку ничего другого не оставалось, казалось бы, как ретироваться. Однако он стоял на месте, нерешительно, правда, но стоял, бросив в сторону Лизетты умоляющий взгляд и слегка пожав плечами. - Чего вы ждете? - закричал сенатор. - Чтобы я применил силу? - Он не может выйти в своей пижаме, - заметила Лизетта. - Это не его пижама, это моя пижама. - Он ждет свою одежду. Мсье Ле Сюэ оглянулся - позади него на стуле были беспорядочно разбросаны предметы мужской одежды. Сенатор с презрением взглянул на молодого человека. - Можете взять свои вещи, мсье, - сказал он с холодным пренебрежением. Молодой человек собрал все, подобрал лежавшие на полу туфли и быстро покинул комнату. Мсье Ле Сюэ был наделен незаурядным ораторским даром. И никогда он не использовал его лучше, чем в данный момент. Он сказал Лизетте все, что о ней думал. Ничего лестного. Он обрисовал ее неблагодарность самыми черными красками. Он тщательно выбирал самые оскорбительные для нее слова. Он призвал в свидетели все силы неба подтвердить, что никогда еще вера порядочного человека в женщину не была столь грубо попрана. Короче, он сказал все, что подсказывали ему гнев, раненое тщеславие и разочарование. Лизетта и не пыталась оправдаться. Она молча слушала, опустив глаза, и машинально крошила булочку, съесть которую помешал ей приход сенатора. Тот бросил сердитый взгляд на ее тарелку. - Мне так хотелось, чтобы ты первой услышала эту великую новость и я пришел сюда прямо с вокзала. Я рассчитывал позавтракать с тобою, сидя на краю твоей постели. - Бедняжка, ты еще не ел? Я сейчас же велю подать завтрак. - Не желаю я завтракать. - Глупости. При той огромной ответственности, которая теперь на тебя возлагается, ты должен заботиться о своем здоровье. Она позвонила и велела вошедшей горничной принести горячего кофе. Когда кофе был принесен, Лизетта налила его в чашку. Однако сенатор не прикоснулся к ней. Она намазала маслом булочку. Он пожал плечами и начал есть, периодически бросая реплики о вероломстве женщин. Она продолжала молчать. - Хорошо хоть у тебя хватает совести не пытаться оправдываться. Ты ведь знаешь, я не тот человек, чтобы позволить безнаказанно водить себя за нос. Я само великодушие по отношению к тем, кто хорош со мной, и безжалостен с теми, кто плох. Вот допью кофе и навсегда уйду из твоего дома. Лизетта вздохнула. - Теперь я могу сказать, что готовил для тебя сюрприз. Я решил в ознаменование второй годовщины нашего союза выделить тебе сумму денег, достаточную для скромного, но независимого существования, если со мной что-нибудь случится. - Сколько? - хмуро спросила Лизетта. - Миллион франков. Она снова вздохнула. Внезапно что-то мягкое ударило сенатора в затылок и он вздрогнул. - Что это? - воскликнул он. - Он возвращает твою пижаму. Молодой человек открыл дверь, швырнул пижаму в голову сенатору и снова быстро закрыл ее. Сенатор высвободился из шелковых штанов, которые обвились вокруг его шеи. - Что за манеры! Твой приятель, разумеется, необразован? - Конечно, он не обладает твоими достоинствами, - прошептала Лизетта. - А обладает ли он таким же интеллектом? - О, нет. - Он богат? - Ни гроша. - Что же ты, черт побери, в нем нашла? - Он молод, - улыбнулась Лизетта. Сенатор опустил глаза в тарелку и по его щеке в кофе скатилась слеза. Лизетта сочувственно взглянула на него. - Мой бедный друг, в жизни нельзя иметь все. - Я знаю, что я не молод. Но мое положение, богатство, энергия? Я полагал, этого достаточно. Есть женщины, которые предпочитают зрелых мужчин. Есть прославленные актрисы, которые сочли бы честью для себя быть подругой министра. Я слишком хорошо воспитан, чтобы попрекать тебя твоим происхождением, но это же факт, что ты манекенщица и я извлек тебя из квартиры с оплатой всего в две тысячи франков в год. Разве для тебя это не шаг наверх? - Я дочь бедных, но честных родителей, и у меня нет оснований стыдиться своего происхождения, и у тебя нет права упрекать меня только потому, что я зарабатываю себе на жизнь скромным трудом. - Ты любишь этого мальчика? - Да. - А меня нет? - И тебя тоже. Я люблю вас обоих, но я люблю вас по разному. Я люблю тебя, потому что ты выдающийся человек и беседы с тобой поучительны и интересны. Я люблю тебя потому, что ты добр и великодушен. Я люблю его, потому что у него такие большие глаза и волнистые волосы, и он божественно танцует. Это совершенно естественно. - Но ты ведь знаешь, что в моем положении я не могу водить тебя туда, где танцуют и смею предположить, что когда он будет в моем возрасте, у него будет волос не больше, чем у меня. - Вполне возможно, - согласилась Лизетта, хотя вряд ли это имело для нее значение. - А что твоя тетя, почтенная мадам Саладен, скажет тебе, когда узнает, что ты натворила? - Ну, вряд ли это будет для нее сюрпризом. - Ты хочешь сказать, что эта достойная женщина одобряет твое поведение? O tempora, о mores! [О времена, о нравы! (лат.)] И как долго это все продолжается? - Со дня моего поступления в мастерскую. Он разъезжает от крупной лионской фирмы, изготавливающей шелковые ткани. Однажды он появился со своими образцами. Мы друг другу понравились. - Но ведь твоя тетя должна была оградить тебя от искушений, которым подвергается молодая девушка в Париже. Ей не следовало позволять тебе иметь дело с этим молодым человеком. - А я не спрашивала ее разрешения. - Но так можно свести в могилу твоего убеленного сединами отца. Ты не подумала об этом раненом герое, чье служение стране было вознаграждено лицензией на торговлю табаком? Ты забыла, что коль скоро я министр внутренних дел, то она находится под моим контролем? И я вправе отменить ее ввиду твоей вопиющей безнравственности. - Я знаю, ты слишком джентльмен, чтобы поступить так подло. Он сделал рукой жест выразительный, хотя и несколько драматический. - Не бойся, я никогда не опущусь до того, чтобы мстить человеку, имеющему заслуги перед страной, за постыдные деяния существа, которое мое чувство достоинства велит презирать. Сенатор снова принялся за прерванный завтрак. Лизетта не отвечала и между ними царило молчание. Но когда голод был утолен, его настроение изменилось: он начал испытывать скорее жалость к себе, чем гнев против нее, и со странным непониманием женского сердца вознамерился пробудить в Лизетте угрызения совести, представив себя объектом сострадания. - Трудно расставаться с привычкой, с которой так сжился. Для меня было утешением и облегчением приходить сюда, урвав минуту от моих многочисленных обязанностей. Ты хоть немного жалеешь меня, Лизетта? - Конечно. Он глубоко вздохнул. - Никогда бы не подумал, что ты способна на такой обман. - Значит все дело в обмане, - задумчиво произнесла Лизетта. - Интересный народ эти мужчины. Не могут простить, если их проведут. А все потому, что так тщеславны. Придают значение вещам, ровно никакого значения не имеющим. - Ты считаешь не имеющим значения то, что я застаю тебя завтракающей с молодым человеком в моей пижаме? - Если бы он был моим мужем, а ты моим любовником, ты счел бы это вполне естественным. - Разумеется. Потому что тогда бы я его обманывал и мое достоинство не пострадало. - Короче, чтобы спасти положение, мне достаточно выйти за него замуж. В первый момент сенатор не понял. Затем, будучи умным человеком, он уловил смысл сказанного и украдкой взглянул на нее. В ее прелестных глазах мерцал лукавый огонек, который он так любил, а на крупных алых губах блуждало подобие плутовской улыбки. - Не забывай, что как член Сената и как того требуют традиции Республики, я являюсь олицетворением морали и пристойного поведения. - Это тебя очень обременяет? Он погладил свою красивую квадратную бородку жестом, исполненным сдержанности и достоинства. - Ни на йоту, - ответил сенатор, но в выражении, которое он употребил, был тот галльский душок, который наверняка бы шокировал его особенно консервативных сторонников. - А он женится на тебе? - спросил сенатор. - Он обожает меня. Конечно, он женится на мне. Если я скажу ему, что у меня приданое в миллион франков, чего еще ему желать. Мсье Ле Сюэ снова взглянул на нее. Когда в минуту гнева он сказал, что намерен положить на ее имя миллион франков, то сильно преувеличил, желая дать ощутить, во что ей обошлось предательство. Но он был не из тех, кто отступает, когда затронута его честь. - Это намного больше того, на что мог бы рассчитывать молодой человек в его положении. Но если он обожает тебя, то всегда будет при тебе. - Разве я не говорила тебе, что он - коммивояжер? Он может приезжать в Париж только на уик-энды. - Это, конечно же, в корне меняет дело, - сказал сенатор. - Он, естественно, будет удовлетворен тем, что в его отсутствие я буду здесь, чтобы присматривать за тобой. - Вполне удовлетворен, - заметила Лизетта. Чтобы облегчить разговор, она поднялась с места и удобно устроилась на коленях у сенатора. Он нежно сжал ее руку. - Я очень люблю тебя, Лизетта, - сказал сенатор. - Мне бы не хотелось, чтобы ты допустила ошибку. Ты уверена, что он сделает тебя счастливой? - Думаю, что да. - Я наведу соответствующие справки. Я бы никогда не согласился на твой брак с человеком, не обладающим образцовым характером и безупречной нравственностью. Ради нашего же блага нам следует быть уверенными в этом молодом человеке, которого мы намерены ввести в нашу жизнь. Лизетта не возражала. Она знала, что мсье Ле Сюэ во всем любил порядок и методичность. Сенатор собрался уходить. Он хотел сообщить важную новость мадам Ле Сюэ и ему нужно было повидаться с рядом лиц из парламентской группы, в которую он входил. - И вот еще что, - сказал сенатор, нежно прощаясь с Лизеттой. - Если ты выйдешь замуж, я вынужден настаивать, чтобы ты оставила работу. Место жены - дома, и это против моих принципов, чтобы замужняя женщина вырывала хлеб изо рта мужчины. Лизетта представила себе разгуливающего по комнате, покачивающего бедрами и демонстрирующего новейшие модели молодого человека. Он выглядел бы довольно забавно, но принципы сенатора она уважала. - Все будет, как ты пожелаешь, дорогой, - сказала она. Полученная о коммивояжере информация удовлетворила сенатора и по завершении требуемых законом формальностей, воскресным утром состоялась свадьба. Свидетелями были мсье Ле Сюэ, министр внутренних дел, и мадам Саладен. Жених был стройным молодым человеком с прямым носом, красивыми глазами и черными волнистыми волосами, зачесанными прямо ото лба. Он был больше похож на теннисиста, чем на коммивояжера, торгующего шелком. Мэр, под впечатлением августейшего присутствия министра внутренних дел, произнес, как принято во Франции, речь, в которую вложил все свое красноречие. Он начал с того, что новобрачным уже наверняка было известно. Он сообщил жениху, что тот сын почтенных родителей и у него достойная профессия. Он поздравил его с вступлением в брачный союз в возрасте, когда многие молодые люди помышляют только об удовольствиях. Он напомнил невесте, что ее отец был героем великой войны, и его славные раны были вознаграждены концессией на продажу табака. Он поведал ей, что прибыв в Париж, она обеспечила себе пристойное существование, работая в заведении, умножавшем славу французского вкуса и роскоши. Мэр был не лишен наклонностей к литературе и коротко упомянул знаменитых любовников из книг: Ромео и Джульетту, чей короткий, но законный союз был прерван печальным недоразумением; Поля и Виргинию, которая предпочла умереть в море, нежели пожертвовать своей скромностью, сняв с себя одежды; и, наконец Дафниса и Хлою, не вступавших в брачные отношения без благословения законной власти. Мэр был так трогателен, что Лизетта даже обронила несколько слезинок. Он сделал комплимент мадам Саладен, чей личный пример и наставления уберегли ее молодую и красивую племянницу от опасностей, часто подстерегающих юных одиноких девушек в большом городе; и, наконец, он поздравил счастливую пару с честью, которой удостоил их министр внутренних дел, согласившись быть свидетелем на этой церемонии. Свидетельством их собственной благонадежности могло служить то, что этот флагман индустрии и выдающийся государственный деятель нашел время оказать посильную поддержку людям столь скромного положения, и это доказывает не только величие его сердца, но и живое чувство долга. Поступок сенатора показал, что он ценит важность ранних браков, отстаивает неприкосновенность семьи и подчеркивает желательность производства потомства для умножения силы, влияния и величия нашей прекрасной Франции. Это действительно была очень хорошая речь. Свадебный завтрак состоялся в Шато де Мадрид, связанном у мсье Ле Сюэ с сентиментальными воспоминаниями. Как уже упоминалось, среди многих принадлежавших министру (ибо именно так мы должны отныне называть его) деловых предприятий была также и фирма по производству автомобилей. Свадебным подарком жениху была элегантная двухместная машина его собственной фирмы, в которой, по окончании завтрака, молодая чета отправилась в свадебное путешествие. Оно могло продолжаться только в течение уик-энда, так как дела требовали присутствия жениха в Марселе, Тулоне и Ницце. Лизетта поцеловала тетю, поцеловала мсье Ле Сюэ. - Жду тебя в понедельник в пять, - шепнула она. - Буду, - ответил он. Они отъехали, и мсье Ле Сюэ и мадам Саладен какое-то время следили за красивой желтой машиной. - Коль скоро он сделает ее счастливой... - вздохнула мадам Саладен, непривыкшая к шампанскому за завтраком и испытывавшая непонятную меланхолию. - Если он не сделает ее счастливой, он будет иметь дело со мной, - внушительно произнес мсье Ле Сюэ. Подъехал его автомобиль. - До свиданья, дорогая мадам. Вы можете сесть в автобус на авеню Нейи. Он сел в машину и обратившись мыслями к государственным делам, которые ждали его внимания, удовлетворенно вздохнул. Конечно же в его ситуации гораздо пристойнее иметь любовницей не просто скромную манекенщицу из магазина женской одежды, но респектабельную замужнюю женщину. КОММЕНТАРИИ Рабле Франсуа (1494-1553) - французский писатель эпохи Возрождения, автор известного романа "Гаргантюа и Пантагрюэль", отмеченного ярким жизнелюбием, дерзким свободомыслием, неистощимым юмором, сатирой и стилистической раскованностью. Лафонтен Жан (1621-1695) - французский поэт, более всего прославившийся в жанре басни. Корнель Пьер (1606-1684) - французский драматург, автор прославивших его трагедий "Сид", "Гораций", "Цинна", повествующих о благородных героях, преданных долгу и чести и написанных в торжественной, местами не лишенной напыщенности, манере. Фонтенуа - местность в Бельгии, где в 1745 г. армия французского короля Людовика XV сражалась с войском английского короля Георга II. Камбронн Пьер (1770-1842) - французский генерал, командовавший последним каре Старой Гвардии, защищавшей Наполеона в битве при Ватерлоо 18 июня 1815 г. Жиголо (итал.) - наемный танцор. Et ta soeur (франц., простор.) - из припева популярной песенки 1864 г. (Переводится "еще чего" или "расскажи своей бабушке"). O tempora, о mores! (лат.) - "О времена, о нравы!" - восклицание Цицерона из его речи против Катилины. Ромео и Джульетта - юные влюбленные из одноименной трагедии В.Шекспира. Поль и Виргиния - герои одноименного романа французского писателя Бернардена де Сен-Пьера (1737-1814), опубликованного в 1787 г. и пользовавшегося немалой известностью. В романе рассказывается о судьбе и злоключениях двух юных добродетельных существ на лоне природы. Проникнутое лиризмом, отмеченное патетикой и сентиментальной жеманностью в образе мысли героев и стиле изложения, это произведение повлияло на развитие европейского сентиментализма начала XIX в. Сомерсет Моэм. Церковный служитель ---------------------------------------------------------------------- Пер. - Н.Лосева. Авт.сб. "Каталина". Киев, Политиздат, 1990. OCR & spellcheck by HarryFan, 2 April 2001 ----------------------------------------------------------------------- В тот день в послеобеденное время в церкви св.Петра на Невилл-скуэр состоялось крещение, и церковный служитель Алберт Эдвард Форман еще не снял своего одеяния. Новое облачение с такими пышными и жесткими складками, словно оно не сшито из альпаки, а отлито из бронзы, он берег для похорон и венчаний (фешенебельная публика обычно предпочитала проводить эти церемонии в церкви св.Петра на Невилл-скуэр), и сейчас на нем было облачение попроще. Он носил его с глубоким удовлетворением, ибо почитал достойным символом своей должности, а без него (когда снимал его перед уходом домой) испытывал неприятное чувство, будто был полураздет. Не жалея сил, он самолично складывал и гладил его. За шестнадцать лет своей службы в церкви он накопил их множество, но ни разу не решился выбросить изношенные, и все до единого, аккуратно упакованные в оберточную бумагу, они лежали в нижних ящиках его гардероба в спальне. Служитель наводил порядок: накрыл крашеной деревянной крышкой мраморную купель, убрал стул, принесенный для старой больной дамы, и ждал, пока викарий закончит дела в ризнице и он сможет прибраться там и уйти домой. В это время он увидел, что викарий подошел к алтарю, преклонил колена и тут же вышел в проход между скамьями. Он все еще не снял сутаны. "И чего он только канителится? - подумал служитель. - Не знает разве, что мне пора пить чай?" Недавно назначенный викарий был краснолицый, энергичный мужчина лет сорока с небольшим, и Алберт Эдвард все еще вспоминал его предшественника, священника старой школы, который неторопливо читал проповеди серебристым голосом и частенько обедал у знатных прихожан. Ему нравилось в церкви так, как оно было, и он никогда не суетился попусту, не то, что этот новичок, который всюду сует нос. Но Алберт Эдвард - человек терпимый. Церковь св.Петра находилась в очень хорошем районе, и ее прихожане принадлежали к весьма почтенной публике. Новый викарий перешел сюда из Ист-Энда, и едва ли можно было ожидать, что он сразу приноровится к сдержанному поведению своих фешенебельных прихожан. - Одна только сутолока, - пробурчал Алберт Эдвард, - но с течением времени попривыкнет. Когда викарий, продвигаясь по проходу, подошел поближе к служителю и мог заговорить с ним, не повышая голоса более, чем это дозволительно в церкви, он остановился. - Зайдите на минутку в ризницу, Форман. - Непременно, сэр. Викарий подождал, пока он подойдет, и они вместе пошли по проходу. - Очень приятное было крещение, позвольте мне заметить, сэр. Удивительно, что младенец перестал плакать, как только вы его взяли на руки. - Я заметил, что так часто бывает, - сказал викарий, улыбнувшись, - это неудивительно, у меня большая практика. Викарий втайне гордился, что ему почти всегда удавалось утихомирить плачущего младенца, умело держа его, и он не мог не замечать удивленно-восхищенных взглядов матерей и нянюшек, которые наблюдали, как он укладывает младенца на изгиб прикрытой стихарем руки. Служитель знал, что викарию приятно, когда восторгаются его талантом. Викарий первым вошел в ризницу, за ним Алберт Эдвард. Последний с некоторым удивлением увидел там двух церковных старост. Он не заметил, как они вошли. Они любезно кивнули ему. - Добрый день, милорд, добрый день, сэр, - поздоровался он с ними по очереди. Оба престарелые, они исполняли обязанности церковных старост в течение всего времени, что Алберт Эдвард работал служителем этой церкви. Теперь они сидели за красивым столом для трапез, который прежний викарий привез много лет назад из Италии. Викарий сел на свободное кресло между ними. Алберт Эдвард смотрел на них поверх разделявшего их стола и с некоторым беспокойством думал о том, что могло стрястись. Он еще не забыл того случая, когда органист попал в беду и сколько у всех было хлопот, чтобы замять историю. В такой церкви, как церковь св.Петра на Невилл-скуэр, нельзя было допустить скандала. Красное лицо викария выражало решительное благодушие, но двое других казались несколько встревоженными. "Не иначе, как допек их, - подумал про себя служитель, - небось уговорил их что-то сделать, а им неохота. Помяните мое слово, так оно и есть". Но мысли Алберта Эдварда не нашли отражения на его гладко выбритом, исполненном достоинства лице. Он стоял в почтительной позе, но без подобострастия. До того, как занять должность в церкви, он долго был в услужении, но только в очень хороших домах, и держался безупречно. Начал он с посыльного у крупного торговца, затем поднялся постепенно от четвертого до первого лакея, потом в течение года был дворецким у вдовы пэра, и до тех пор, пока не появилась вакансия в церкви св.Петра на Невилл-скуэр, он служил дворецким в доме бывшего посла и имел в своем подчинении двух помощников. Был он высок, сухощав, серьезен и величествен. Он смахивал если не на герцога, то на актера старой школы, традиционно исполнявшего роли герцогов. Он обладал тактом, твердостью и уверенностью в себе. Его репутация была безупречна. Викарий быстро приступил к делу: - Нам придется сказать вам нечто довольно неприятное, Форман. Вы прослужили здесь много лет, и я думаю, его светлость и генерал согласятся со мной, что вы выполняли свои обязанности к вящему удовольствию всех заинтересованных лиц. Оба церковных старосты кивнули. - Но на днях мне стало известно одно поразительное обстоятельство, и я счел своим долгом ознакомить с ним церковных старост. К своему удивлению, я обнаружил, что вы не умеете ни читать, ни писать. На лице служителя не изобразилось никакого смущения. - Прежний викарий знал об этом, сэр, - ответил он. - И говорил, что это не имеет значения, ибо, по его мнению, в мире слишком много ученых людей. - Это самая удивительная вещь, какую мне приходилось слышать, - воскликнул генерал. - Вы хотите сказать, что работаете служителем церкви на протяжении шестнадцати лет и не умеете ни читать, ни писать? - Я пошел в услужение, когда мне было двенадцать лет, сэр. На первом месте повар пытался обучить меня, да, видно, у меня нет способностей, а потом уж так получилось, что и времени не было. В общем-то мне это никогда не мешало. Мне думается, множество нынешних молодых людей тратят зря уйму времени на чтение вместо того, чтобы делать что-нибудь полезное. - Но неужели вам не хочется знать, что творится в мире? - спросил другой церковный староста. - Или написать письмо? - Нет, милорд, мне кажется, я прекрасно обхожусь без этого. А в последние годы в газетах так много картинок, что я неплохо соображаю, что происходит. Моя жена - женщина, можно сказать, ученая, так что, если мне нужно отправить письмо, она пишет его за меня. Другое дело, если бы я заключал пари у букмекеров. Церковные старосты тревожно взглянули на викария и опустили глаза. - Вот что, Форман, я обсудил положение с этими джентльменами, и они вполне согласны со мной, что возникла недопустимая ситуация. В церкви св.Петра на Невилл-скуэр мы не можем иметь служителя, который не умеет читать и писать. Худое, бледное лицо Алберта Эдварда покраснело, он переминался с ноги на ногу, но ничего не ответил. - Поймите меня, Форман, у меня нет к вам никаких претензий. Вы выполняете свои обязанности вполне добросовестно, и я высокого мнения о вашем поведении и ваших способностях, но мы не можем рисковать тем, что из-за вашего прискорбного невежества случится какое-нибудь несчастье. Речь идет о благоразумии и о принципе. - А не могли бы вы овладеть грамотой, Форман? - спросил генерал. - Нет, генерал, боюсь, что не смогу. Уже поздно. Я не молод, как раньше, и если не мог вбить буквы себе в голову, когда был мальчонкой, то не думаю, что мне это удастся сейчас. - Нам не хотелось бы поступить с вами сурово, Форман, - сказал викарий, - но церковные старосты и я приняли твердое решение. Мы даем вам три месяца, и если к концу этого срока вы не научитесь читать и писать, боюсь, вам придется уволиться. Алберт Эдвард никогда не любил нового викария. Он с самого начала считал, что его назначение в церковь св.Петра было ошибкой. Не такой он человек, какой нужен столь почтенным прихожанам. Форман слегка распрямился. Он знает себе цену и не позволит, чтобы им помыкали. - Прошу прощения, сэр, но боюсь, это бесполезно. Старую собаку, как говорится, новым фокусам не научишь. Я прожил много лет, не умея читать и писать, и не стану хвалиться - бахвальство плохая рекомендация, но замечу, что справлялся со своими обязанностями в тех высоких местах, куда провидению угодно было меня направить, и даже если бы я мог обучиться грамоте сейчас, мне вряд ли захотелось бы этого. - В таком случае, Форман, боюсь, вам придется нас покинуть. - Да, сэр, я вполне понимаю. Я с радостью уйду и вручу свою отставку, как только вы найдете мне замену. Но когда Алберт Эдвард со своей обычной вежливостью закрыл дверь церкви за викарием и двумя церковными старостами, он не мог более сохранять вид невозмутимого достоинства, с каким он выдержал нанесенный ему удар, и губы его задрожали. Он медленно вернулся в ризницу и повесил на крючок облачение служителя. Тяжело вздохнул, вспомнив обо всех пышных похоронах и фешенебельных свадьбах, на которых он присутствовал. Потом все прибрал, надел пальто, с шляпой в руке пошел по проходу, запер за собой дверь и побрел через площадь, но, погрузившись в печальные мысли, направился не по улице, которая вела к дому, где его ждала чашка крепкого, хорошо заваренного чая, а свернул в другую сторону. Он шел медленно. На душе было тяжко, и он не знал, что ему теперь делать. Мысль вернуться в услужение ему не улыбалась: после того, как столько лет он был сам себе хозяин, - ибо пусть викарий и церковные старосты говорят, что угодно, но именно он управлял церковью св.Петра на Невилл-скуэр, - он вряд ли мог так низко пасть, чтобы пойти в услужение. У него накопилась кругленькая сумма, но недостаточная для того, чтобы жить ничего не делая, да и жизнь дорожала с каждым годом. Он никогда не задумывался над подобными вопросами. Служители церкви св.Петра, подобно папам римским, занимали свою должность до конца дней своих. Ему часто представлялось, как лестно упомянет викарий в своей проповеди в первое воскресенье после его смерти о долгой беспорочной службе и примерном поведении их покойного служителя Алберта Эдварда Формана. Он глубоко вздохнул. Алберт Эдвард не курил и не пил, но все же позволял себе выпить за обедом стакан пива, а когда уставал - побаловаться сигаретой. Ему пришло в голову, что сигарета успокоила бы его, а поскольку он не носил их с собой, то осмотрелся, ища лавку, где мог бы купить пачку "Голд флейкс". Вблизи лавки не было, и он прошел еще немного. Это была длинная улица со всевозможными магазинами, но на ней не было ни одного, где можно было бы купить сигареты. - Странно, - сказал Алберт Эдвард. Чтобы проверить себя, он прошел всю улицу в обратном направлении. Нет, он не ошибся. Он остановился и задумчиво огляделся. - Вряд ли я единственный человек, который идет по этой улице и хочет закурить, - сказал он себе. - Мне кажется, что небольшая лавочка здесь могла бы преуспевать. Табак и сладости, а? Он вдруг встрепенулся. - Это идея! - воскликнул он. - Странно, что удача сама идет в руки, когда ты этого совсем не ждешь. Он повернул и пошел домой, где выпил ожидавший его чай. - Ты сегодня что-то очень молчалив, Алберт, - заметила его жена. - Я думаю, - отозвался он. Он обдумал вопрос со всех сторон и на следующий день вновь прошелся по этой улице, и ему повезло найти небольшую лавочку, которая сдавалась внаем и как раз отвечала его требованиям. Двадцать четыре часа спустя он снял ее, а когда через месяц навсегда покинул церковь св.Петра на Невилл-скуэр, Алберт Эдвард Форман основал свое дело как владелец табачной и газетной лавки. Его жена считала это позорным падением после должности служителя церкви св.Петра, но он ответил, что надо идти в ногу со временем, церковь уже не та, что была раньше, и отныне он будет воздавать кесарю кесарево. Алберт Эдвард преуспевал настолько, что примерно через год ему пришло в голову завести вторую лавку и отдать ее на попечение управляющего. Он поискал еще одну длинную улицу, на которой не было табачной лавки, и когда нашел такую, а также лавочку, сдававшуюся внаем, он снял ее и завез товар. Она также стала приносить доход. Потом у него возникла идея, что, коль скоро он справляется с двумя лавками, он может справляться и с полудюжиной, так что он стал бродить по Лондону и всякий раз, когда обнаруживал длинную улицу без табачного киоска и пустую лавку, сдававшуюся внаем, он завладевал ею. За десять лет он приобрел не менее десяти лавок и загребал огромные барыши. Он сам обходил все свои лавки по понедельникам, собирая недельную выручку, и относил ее в банк. Однажды утром, когда он протянул кассиру пачку банкнотов и тяжелый мешочек с серебром, кассир сказал, что его хочет видеть управляющий банком. Его провели в кабинет, и управляющий обменялся с ним рукопожатием. - Мистер Форман, я хотел поговорить с вами о деньгах, которые вы храните в нашем банке. Известно ли вам точно, какова общая сумма? - С точностью до фунта нет, сэр, но примерно представляю себе. - Если не считать той суммы, которую вы внесли сегодня, у вас накопилось тридцать с лишним тысяч фунтов. Это очень большая сумма, чтобы просто держать ее в банке, и я полагаю, вам выгоднее было бы вложить капитал в ценные бумаги. - Мне не хотелось бы рисковать, сэр. Я знаю, что в банке держать деньги надежно. - У вас нет оснований для малейшего беспокойства. Мы составим для вас список абсолютно надежных ценных бумаг. Вы будете получать с них более высокий процент, чем тот, какой мы в состоянии вам платить. На достойном лице мистера Формана изобразилось беспокойство. - Я никогда не имел дел с капиталами и акциями, и мне придется оставить все в ваших руках, - сказал он. Управляющий улыбнулся. - Мы обо всем позаботимся сами. Единственное, что вам придется сделать в следующий раз, когда вы придете, это просто подписать трансферты. - Это я, конечно, могу сделать, - сказал Алберт, - но откуда я буду знать, что я подписываю? - Я полагаю, вы сможете прочитать, - чуть-чуть резковато сказал управляющий. Мистер Форман взглянул на него с обезоруживающей улыбкой. - В этом-то и дело, сэр. Не смогу. Знаю, что это звучит нелепо, но никуда не денешься: я не умею ни читать, ни писать, только подписывать свою фамилию, да и этому я научился только когда занялся бизнесом. Управляющий был настолько изумлен, что даже вскочил с места. - В жизни не слыхал ничего более невероятного! - Видите ли, сэр, дело в том, что у меня никогда не было возможности учиться до тех пор, пока не стало слишком поздно, а тогда мне уже и не хотелось. Заупрямился, так сказать. Управляющий смотрел на него как на доисторическое ископаемое. - Вы что же, хотите сказать, что создали это крупное дело и накопили состояние в тридцать тысяч фунтов стерлингов, не умея ни читать, ни писать? Господи, боже мой, дружище, кем бы вы были теперь, если бы умели читать и писать? - Это я могу вам сказать, сэр, - ответил мистер Форман, и легкая улыбка осветила его все еще аристократические черты. - Я был бы служителем церкви св.Петра на Невилл-скуэр. КОММЕНТАРИИ Альпака - мягкая ткань из шерсти ламы. Викарий (от лат. vicarius - заместитель) - помощник епископа по управлению епархией. Стихарь - длинная одежда с широкими рукавами, надеваемая православным духовенством при богослужении. Ризница - место в церкви для хранения риз (парадного облачения служителей церкви) и утвари. Трансферт (от лат. transterre - переносить, переводить) - акт передачи права владения именными ценными бумагами одним лицом другому. Сомерсет Моэм. Сосуд гнева ---------------------------------------------------------------------- Пер. - Н.Лосева. Авт.сб. "Каталина". Киев, Политиздат, 1990. OCR & spellcheck by HarryFan, 2 April 2001 ----------------------------------------------------------------------- На свете не так много книг, содержащих больше фактических данных, чем "Руководства по навигации", изданные Гидрографическим департаментом по указанию специальной комиссии Адмиралтейства. Они представляют собой красивые тома, переплетенные (весьма непрочно) в разного цвета обложки, и самый дорогой из них - дешев. За четыре шиллинга вы можете купить "Лоцию Янцзыцзян", "содержащую описание Янцзыцзян и руководство по навигации от Усуна до самой верхней судоходной точки, включая реки Ханьцзян, Ялунцзян и Миньцзян", а за три шиллинга вы можете получить часть третью "Лоции восточного архипелага", "которая включает описание северо-восточной части Целебеса, проливов Молуккского и Джайлоло, а также морей Банда и Арафурского и северного, западного и юго-западного побережья Новой Гвинеи". Но не очень осмотрительно делать это, если вы человек с установившимися привычками, с которыми вам не хотелось бы расстаться, или у вас есть занятие, прочно удерживающее вас на одном месте. Эти книги, казалось бы столь сухие, уносят вас в увлекательные путешествия духа, их деловой стиль, четкая последовательность, лаконичность изложения материала, строгий практицизм каждой строчки не могут скрыть ту поэтичность, которая, подобно бризу, насыщенному терпкими запахами и вызывающему странное томление всех чувств, стоит вам приблизиться к какому-либо из волшебных островов Восточных морей, наполняет тонким ароматом страницы путеводителей. Они сообщают о якорных стоянках и пристанях, о том, какие припасы можно достать в том или ином месте, где запастись пресной водой, они рассказывают о маяках и буях, о приливах и отливах, о ветрах и погоде, которая вас ожидает. Они дают вам краткую информацию о населении и торговле. И поразительно, что за всеми этими сведениями, изложенными бесстрастно, без лишних слов, вы обнаруживаете так много другого. Чего же именно? Ну, хотя бы таинственность и красоту, романтику и волшебство неведомого. Можно ли, перелистывая страницы обычной книги, наткнуться на такой абзац: "Припасы. Сохранилось много тропической дичи; остров также служит пристанищем для большого числа морских птиц. В лагуне обитают черепахи и водится в изобилии различная рыба, в том числе кефаль, акулы, налимы. Рыболовную сеть нельзя использовать с достаточным эффектом, но имеется рыба, которую можно ловить удочкой. Небольшой запас консервов и спирта хранится в хижине для потерпевших кораблекрушение. Питьевую воду можно брать из родника вблизи пристани". Может ли воображение желать лучшего материала, чем этот, чтобы отправиться в путешествие через пространство и время? В том самом томе, из которого я взял этот абзац, составители с такой же сдержанностью описывают Аласские острова. Они образуют группу или цепь островов, "большей частью низменных и покрытых лесом, простирающихся примерно на 75 миль с запада на восток и на 40 миль с севера на юг". Сведения о них, указывают составители, весьма скудны. Между различными группами островов есть проливы, и некоторые суда проходили через них, но проливы эти недостаточно исследованы, местонахождение подводных рифов еще не установлено, так что рекомендуется ими не пользоваться. Население архипелага составляет примерно 8000 человек, из них 200 - китайцев и 400 - мусульмане. Остальные - язычники. На окруженном рифами главном острове Бару живет голландский резидент. Его белый дом с красной крышей, стоящий на вершине невысокого холма, - наиболее заметный ориентир для судов Голландской королевской почтовой пароходной компании, когда раз в два месяца они заходят сюда по пути в Макасар и раз в месяц - по пути в Мерауке (Голландская Новая Гвинея). В определенный момент мировой истории резидентом на Аласских островах был минхер Эверт Грюйтер. Твердость, с какой он управлял местным населением, смягчалась присущим ему завидным чувством юмора. Он полагал, что занять столь высокий пост в двадцать семь лет было отличной шуткой, и теперь, в возрасте тридцати, она все еще забавляла его. Телеграфной связи между его островами и Батавией не было, и почта доставлялась с такой длительной задержкой, что даже если бы он обратился за советом, то ко времени его получения совет этот стал бы бесполезным, так что Грюйтер со спокойной душой поступал, как считал нужным, и уповал на то, что фортуна поможет избежать неприятностей с властями. Был он очень мал ростом, не более пяти футов четырех дюймов, и чрезвычайно толст, с цветущим цветом лица. Из-за жары он брился наголо, и при безволосом лице голова его казалась круглой и красной, а брови столь белесыми, что их едва можно было различить; маленькие голубые глазки непрестанно бегали. Он знал, что вид его не внушает почтения, но, памятуя о своем высоком положении, одевался с иголочки. Отправлялся ли он к себе в канцелярию, заседал ли в суде, или просто выходил на прогулку, он всегда облачался в белоснежный костюм. Его китель с блестящими медными пуговицами, плотно облегавший фигуру, выдавал то неприятное обстоятельство, что, несмотря на молодость, он уже отрастил круглое, выпирающее брюшко. Его добродушное лицо лоснилось от пота, и он постоянно обмахивался веером из пальмового листа. Но у себя дома мистер Грюйтер предпочитал носить лишь саронг, и в этом одеянии, не совсем прикрывавшем его короткое пухлое белокожее тело, он походил на толстого забавного шестнадцатилетнего подростка. Вставал он рано, к шести часам его уже ждал завтрак. Всегда неизменный. Он состоял из ломтика папайи, холодной глазуньи из трех яиц, тонко нарезанного эдамского сыра и чашки черного кофе. Уписав все это, он закуривал толстую голландскую сигару, читал газеты, если уже не просмотрел их много раз, и затем одевался, чтобы отправиться в канцелярию. Однажды утром, именно в это время к нему в спальную вошел старший бой и доложил, что туан Джонс спрашивает, может ли он его принять. Мистер Грюйтер стоял перед зеркалом. Он уже надел брюки и любовался своей гладкой грудью. Выгнув спину и стараясь подобрать живот, он с большим удовольствием звучно пошлепал себя по груди. Это была грудь настоящего мужчины. Когда бой доложил о посетителе, он заглянул в свои глаза, отраженные в зеркале, и обменялся с ними легкой иронической улыбкой. Он спросил себя, какого черта нужно посетителю. Эверт Грюйтер говорил на английском, голландском и малайском языках с одинаковой легкостью, но думал он на голландском. Ему это нравилось. Он считал голландский язык приятно грубоватым. - Попроси туана подождать и скажи, что я сейчас выйду. Он натянул китель на голое тело, застегнулся на все пуговицы и с важным видом вышел в гостиную. Его преподобие Оуэн Джонс поднялся. - Доброе утро, мистер Джонс, - сказал резидент. - Полагаю, вы заглянули, чтобы пропустить со мной стаканчик джина с содовой прежде, чем я примусь за работу. Мистер Джонс не улыбнулся. - Я пришел к вам в связи с одним печальным обстоятельством, мистер Грюйтер, - ответил он. Резидента не смутила ни серьезность посетителя, ни трагизм, звучавший в его словах. Его маленькие голубые глазки лучились благодушием. - Садитесь, дорогой друг, и возьмите сигару. Мистер Грюйтер прекрасно знал, что преподобный Оуэн Джонс не пьет и не курит, но ему нравилось, может быть, из своеобразного озорства, предлагать тому выпить и закурить при каждой встрече. Мистер Джонс покачал головой. Мистер Джонс возглавлял баптистскую миссию на Аласских островах. Его штаб-квартира была расположена на Бару, самом большом и густонаселенном острове, но в его ведении находились и молитвенные дома на нескольких других островах, где подвизались его туземные помощники. Это был человек лет сорока, высокий, худощавый и меланхоличный, с удлиненным желтоватым лицом, словно сведенным гримасой. Его каштановые волосы уже поседели на висках, а над лбом образовалась залысина. До некоторой степени это придавало ему вид рассеянного интеллектуала. Мистер Грюйтер не любил его, но уважал. Он не любил его за узость взглядов и догматизм. Сам неунывающий язычник, он ценил плотские радости и стремился урвать их как можно больше - насколько позволяли обстоятельства; естественно, его выводил из терпения человек, осуждавший все удовольствия. Он считал, что обычаи страны вполне отвечали потребностям туземного населения, и его раздражали энергичные усилия миссионера разрушить образ жизни, который так хорошо оправдывал себя на протяжении столетий. Уважал же он его честность, усердие и доброту. Мистер Джонс, австралиец валлийского происхождения, был единственным квалифицированным врачом на островах, и отрадно было сознавать, что в случае болезни нет нужды обращаться к китайскому врачу, и никто лучше резидента не знал, сколь полезным может оказаться искусство мистера Джонса в сочетании с присущим ему щедрым милосердием. В случае эпидемии гриппа миссионер работал за десятерых, и разве что тайфун мог помешать ему переезжать с острова на остров, где нуждались в его помощи. Он жил со своей сестрой в маленьком белом домике примерно в полумиле от деревни, и когда резидент прибыл на остров, Джонс поднялся на борт судна и пригласил его остановиться у них, пока дом Грюйтера не приведут в порядок. Резидент принял приглашение, но вскоре увидел, как скромно жила эта пара. Выдержать такое было сверх его сил. Чай и скудная еда три раза в день, а стоило ему закурить сигару, как мистер Джонс вежливо, но твердо попросил, пожалуйста, не курите, поскольку они с сестрой решительно не Одобряли курения. Через двадцать четыре часа мистер Грюйтер переехал в свой дом. Он бежал, охваченный паникой, как из зачумленного города. Резидент любил пошутить и посмеяться, и общаться с человеком, который любую болтовню воспринимал с величайшей серьезностью и не считал возможным улыбнуться даже самому удачному анекдоту, было свыше его сил. Преподобный Оуэн Джонс был человек достойный, но как собеседник просто немыслим. Сестра была еще хуже. Чувство юмора отсутствовало у обоих. Но если миссионер был человеком меланхоличным, выполнявшим свой долг добросовестно, с твердым сознанием безнадежности всего сущего на земле, то мисс Джонс отличалась неистребимой жизнерадостностью. Она смотрела на вещи решительно оптимистически. Со свирепостью ангела мщения она выискивала в своих собратьях доброе начало. Мисс Джонс преподавала в миссионерской школе и помогала брату в его врачебной практике. Когда он делал операции, она вводила обезболивающие средства, и вообще исполняла функции медицинской сестры, сестры-хозяйки и сиделки в крошечной больнице, которую мистер Джонс по собственной инициативе организовал при миссии. Но резидент, этот упрямый коротышка, никогда не упускал возможности потешиться над упорной борьбой преподобного Оуэна со слабостями человеческой натуры и над безжалостным оптимизмом мисс Джонс. Он развлекался как мог. Голландские суда заходили три раза в два месяца на несколько часов, и тогда резидент мог побалагурить с капитаном и старшим механиком. Но настоящим праздником было редкое появление люгера с ловцами жемчуга с острова Четверга или из порта Дарвин. Он стоял у острова два-три дня. Большей частью ловцы жемчуга - грубоватые парни, но зато отчаянные; на борту у них было полно спиртных напитков, и каждый мог порассказать кучу интересных историй. Резидент всех их приглашал к себе домой и угощал превосходным обедом. Прием считался успешным только, если все так напивались, что не могли вернуться ночевать на люгер. Кроме миссионера, на острове Бару жил еще один белый, по прозвищу Рыжий Тед, но он, уж точно, был позором цивилизованного мира. Ничего хорошего о нем не скажешь. Он попросту компрометировал белую расу. И все же резиденту порой приходило в голову, что не будь Рыжего Теда, жизнь на острове была бы совсем невыносимой. Как ни странно, но именно из-за этого негодника мистер Джонс, вместо того чтобы посвящать юных язычников в таинства баптистской веры, явился в столь ранний час с визитом к мистеру Грюйтеру. - Садитесь, мистер Джонс, - сказал резидент. - Чем могу быть полезен? - Видите ли, я пришел поговорить с вами о человеке, которого все зовут Рыжим Тедом. Что вы собираетесь предпринять? - Предпринять? А что случилось? - Разве вы ничего не слышали? Я думал, сержант уже доложил вам. - Мне не нравится, когда мои служащие являются ко мне домой без крайней надобности, - с подчеркнутой важностью сказал резидент. - В отличие от вас, мистер Джонс, я работаю для того, чтобы иметь досуг, и люблю наслаждаться своим досугом без помех. Но мистер Джонс не терпел пустой болтовни, и его не интересовали абстрактные рассуждения. - Вчера вечером произошел отвратительный скандал в одной из китайских лавок. Рыжий Тед разгромил лавку и чуть не убил китайца. - Наверное, опять напился, - спокойно заметил резидент. - Конечно. Разве он бывает в другом состоянии? Послали за полицией, и он набросился на сержанта. Потребовалось шесть человек, чтобы доставить его в тюрьму. - Он здоровенный парень, - заметил резидент. - Я полагаю, вы отправите его в Макасар. Эверт Грюйтер, подобно миссионеру, принял оскорбленный вид, но в глазах его мелькали веселые огоньки. Он был не так глуп и уже догадался, куда клонит мистер Джонс. - К счастью, я облечен достаточными полномочиями, чтобы лично справиться с создавшимся положением, - ответил он. - Вы обладаете властью выслать кого угодно, мистер Грюйтер, и я уверен, что многих неприятностей можно избежать, если бы вам удалось навсегда избавиться от этого человека. - Конечно, я обладаю властью, но убежден, что вы, во всяком случае, не захотите, чтобы я злоупотребил ею. - Мистер Грюйтер, присутствие здесь этого человека - позор. С утра до ночи он пьян, притом доподлинно известно, что он находится в связи то с одной, то с другой туземкой. - Это любопытный факт, мистер Джонс. Я неоднократно слышал, что, хотя злоупотребление алкоголем способствует возникновению плотского желания, оно препятствует его удовлетворению. То, что вы мне рассказываете о Рыжем Теде, видимо, не подтверждает эту теорию. Лицо миссионера вспыхнуло. - В данный момент у меня нет желания обсуждать вопросы физиологии, - холодно произнес он. - Поведение этого человека наносит неисчислимый урон престижу белой расы, и его пример серьезно подрывает наши постоянные усилия приучить жителей этих островов к менее порочному образу жизни. Он совсем пропащий человек. - Прошу прощения за вопрос, но предпринимали ли вы попытки перевоспитать его? - Как только он появился здесь, я сделал все возможное, чтобы установить с ним контакт. Он отвергал все мои поползновения. Когда вспыхнул первый скандал, я пришел к нему и поговорил с ним начистоту. Он только бранился. - Вряд ли кто-нибудь больше, чем я, ценит ту замечательную работу, которую вы и другие миссионеры проводите на этих островах, но уверены ли вы, что всегда следуете своему призванию с должным тактом? Резидент остался доволен этой формулировкой. Чрезвычайно вежливая, она тем не менее содержала упрек, как он полагал, заслуженный. Миссионер Джонс с грустью посмотрел на него. Его печальные карие глаза светились искренностью. - Был ли Иисус тактичен, когда взял бич и выгнал менял из храма? Нет, мистер Грюйтер. Такт - это отговорка, которой нерадивые пользуются, чтобы уклониться от выполнения своего долга. Слова преподобного Джонса вызвали у резидента внезапную потребность осушить бутылочку пива. Миссионер с серьезным видом наклонился к нему. - Мистер Грюйтер, прегрешения этого человека известны вам так же хорошо, как и мне. Нет надобности напоминать вам о них. Для него нет оправданий. Теперь он перешел все границы. Более удобного момента, чем этот, у вас не будет. Я прошу вас использовать свою власть и раз и навсегда изгнать его отсюда. Глаза резидента заблестели ярче, чем обычно. Надо же, как интересно получается! Про себя он отметил, что человеческие существа значительно забавнее, когда нет необходимости воздавать им хвалу или осуждать их. - Но, мистер Джонс, правильно ли я вас понял? Вы просите, чтобы я дал вам обещание выслать этого человека до того, как выслушаю обвинения против него и узнаю, что он может сказать в свою защиту? - Не знаю, как он может оправдаться. Резидент поднялся со стула и ухитрился придать своим пяти футам и четырем дюймам известное достоинство. - Я нахожусь здесь для того, чтобы отправлять правосудие в соответствии с законами голландского правительства. Позвольте заметить вам, что я весьма удивлен вашей попыткой повлиять на выполнение мною судейских функций. Миссионер был слегка сбит с толку. Ему никогда и в голову не приходило, что этот коротышка, самонадеянный юнец, на десять лет моложе его, помыслит занять такую позицию. Он было раскрыл рот, чтобы объясниться и принести извинения, но резидент остановил его, подняв свою маленькую пухлую руку. - Мне пора идти на службу, мистер Джонс. Будьте здоровы. Ошеломленный миссионер поклонился и, не произнеся ни слова, покинул комнату. Он бы крайне удивился, если бы увидел, что стоило ему выйти, как резидент широко ухмыльнулся и показал нос его преподобию Оуэну Джонсу. Несколькими минутами позже резидент спустился к себе в канцелярию. Старший клерк, голландец-полукровка, изложил ему свою версию вчерашнего скандала. Она в общем совпадала с рассказом мистера Джонса. Суд заседал сегодня. - Вы будете разбирать дело Рыжего Теда первым, сэр? - спросил клерк. - Не вижу для этого оснований. Есть два или три дела, слушание которых было перенесено с прошлого заседания. Я рассмотрю дело Теда в надлежащем порядке. - Я подумал, поскольку он белый, может, вы хотели бы поговорить с ним наедине, сэр? - Величие закона в том, что он не знает различий между белыми и цветными, мой друг, - произнес мистер Грюйтер несколько напыщенно. Суд помещался в большой квадратной комнате с деревянными скамьями, на которых вперемежку сидели местные жители различного происхождения - полинезийцы, буги, китайцы, малайцы; все они встали, когда открылась дверь и сержант объявил о прибытии резидента. Он вошел вместе с клерком и занял место за полированным сосновым столом, стоявшим на небольшом возвышении. За его спиной висела большая гравюра с изображением королевы Вильгельмины. Он быстро разделался с полдюжиной дел, и затем ввели Рыжего Теда. Арестованный стоял у скамьи подсудимых, в наручниках, между двумя стражниками. Резидент посмотрел на него с суровым видом, но в глазах его сверкали веселые искорки. Рыжий Тед мучился с похмелья. Он стоял, слегка покачиваясь и тупо уставившись перед собой. Он был еще молод, лет тридцати, чуть выше среднего роста, довольно полный, с обрюзгшим красным лицом и копной курчавых рыжих волос. Он не вышел из потасовки невредимым. Под глазом темнел огромный синяк, разбитые губы распухли. На нем были шорты цвета хаки, очень грязные и рваные, а разодранная фуфайка держалась на плечах просто чудом. Сквозь огромную дыру виднелась густая поросль рыжих волос, покрывавших его грудь, а также кожа поразительной белизны. Резидент пробежал глазами список проступков арестованного и перешел к свидетельским показаниям. После того, как он выслушал их и увидел китайца, которому Рыжий Тед разбил голову бутылкой, после того, как услышал возбужденный рассказ сержанта, который был сбит с ног, когда пытался арестовать Теда, после того, как были описаны опустошения, произведенные Рыжим Тедом, который в пьяной ярости крушил все, что попадало под руку, резидент повернулся к подсудимому и обратился к нему по-английски: - Ну, Рыжий, что ты можешь сказать в свое оправдание? - Я был пьян. Ничего не помню. Раз говорят, что я чуть его не убил, наверное, так и было. А убытки я возмещу, пусть только дадут мне срок. - Ты возместишь, - сказал резидент, - но срок тебе дам я. Он с минуту молча смотрел на Рыжего Теда. Преотвратительный субъект. Совсем пропащий человек. Он был ужасен. Нельзя было не содрогнуться от отвращения, глядя на него, и если бы мистер Джонс не был таким назойливым, то сейчас резидент непременно отдал бы приказ о его высылке. - С тех пор как ты появился на островах. Рыжий, от тебя одни неприятности. Ты - позор для общества. Ты - неисправимый бездельник. Тебя не раз подбирали на улице мертвецки пьяным. Ты устраиваешь дебош за дебошем. Ты безнадежен. В последний раз, когда тебя доставили сюда, я предупредил: снова арестуют, поступлю с тобой по всей строгости. Теперь ты перешел все границы и получишь за это сполна. Я осуждаю тебя на шесть месяцев принудительных работ. - Меня? - Тебя. - Ей-богу, я убью вас, когда выйду. Он разразился потоком непристойных и богохульных ругательств. Мистер Грюйтер слушал с презрительной миной. Ведь по-голландски можно ругаться похлеще, чем по-английски, и среди бранных выражений не было ни одного, которое резидент не мог бы перекрыть. - Умолкни, - приказал он. - Я от тебя устал. Резидент повторил свой приговор по-малайски, и отбивавшегося осужденного увели. За второй завтрак мистер Грюйтер сел в превосходном настроении. Просто удивительно, какой занимательной может стать жизнь, если проявить немного изобретательности. Есть люди в Амстердаме и даже в Батавии и Сурабайе, которые считают его острова местом ссылки. Им невдомек, как здесь приятно и сколько забавного он в состоянии извлечь из такого, казалось бы, безнадежного материала. Его спрашивали, неужели ему не скучно без клуба, скачек и кино, без танцев, что устраиваются раз в неделю в казино, и без общества голландских женщин. Нисколько. Он любил комфорт. Прочная мебель в той комнате, где он сейчас сидел, вполне удовлетворяла его своей солидностью. Он любил читать французские романы фривольного содержания и с наслаждением поглощал их один за другим, не смущаясь мыслью, что это пустая трата времени. Ему представлялось величайшей роскошью попусту тратить время. А когда его молодое воображение обращалось к любовным помыслам, старший бой приводил в дом миниатюрное темнокожее, с блестящими глазами создание в саронге. Он старательно избегал постоянной связи, полагая, что перемены сохраняют молодость души. Он наслаждался свободой и не был обременен чувством ответственности. Жара его не удручала, и обливание по нескольку раз в день холодной водой доставляло ему почти эстетическое удовольствие. Он играл на фортепьяно. Он писал письма друзьям в Голландию. И у него не возникало потребности в беседах с интеллектуалами. Он любил посмеяться, а для этого достаточно было поговорить с дураком и вовсе не обязательно с профессором философии. Себя же он считал очень мудрым человеком. Как все добрые голландцы на Дальнем Востоке, он начинал ленч со стаканчика голландского джина, отличавшегося едким застарелым запахом, который не всякому был по вкусу, но мистер Грюйтер предпочитал его любому коктейлю. Потягивая джин, он, кроме прочего, чувствовал, что поддерживает традиции своей нации. Затем следовало неизменное голландское блюдо из риса. Оно подавалось ежедневно. Грюйтер наполнял глубокую тарелку рисом, и три боя, прислуживавших ему, по очереди подавали ему кэрри, другие приправы, яичницу. Вслед за тем каждый из них приносил еще по одному блюду: бекон, бананы, рыбу под маринадом, так что вскоре на его тарелке вырастала высокая пирамида. Он все это перемешивал и приступал к трапезе. Ел он неторопливо, с удовольствием. За едой выпивал бутылку пива. Пока он ел, он ни о чем не думал. Все его внимание было обращено на гору еды, стоявшей перед ним, и он уничтожал ее с радостной сосредоточенностью. Это блюдо никогда ему не надоедало. Опустошив глубокую тарелку, он утешался мыслью, что завтра его опять ждет то же самое. Для него это блюдо было столь же непременным, как хлеб для остальных людей. Прикончив пиво, он закурил сигару. Бой подал ему чашку кофе. Он откинулся в кресле и позволил себе насладиться размышлениями. Он был доволен тем, что приговорил Рыжего Теда к шести месяцам принудительных работ - наказание, которого тот вполне заслужил. Грюйтер с улыбкой представил себе, как Рыжий работает на строительстве дорог вместе с другими заключенными. Было бы глупо выслать с острова единственного человека, с которым можно было иногда поговорить по душам. Кроме того, торжество, которое испытал бы миссионер от его высылки, повредило бы характеру этого джентльмена. Рыжий Тед был плут и прохвост, но резидент симпатизировал ему. Они распили вдвоем множество бутылок пива, и когда к нему являлись искатели жемчуга из порта Дарвин и устраивалась попойка на всю ночь, то они славно надирались вместе. Резиденту нравилась беспечность, с какой Рыжий Тед проматывал бесценное сокровище жизни. Некогда Рыжий Тед забрался на судно, следовавшее из Мерауке в Макасар. Капитан даже не представлял себе, как тому удалось пробраться на борт, но так или иначе Рыжий Тед прокатился третьим классом вместе с туземцами и сошел на берег на Алласких островах, потому что ему понравился их вид. Мистер Грюйтер подозревал, что их привлекательность заключалась в принадлежности к голландским владениям и, следовательно, в том, что они находились вне британской юрисдикции. Однако документы у него были в полном порядке, так что не было никаких причин запретить ему остаться. Он сказал, что закупает перламутр для одной австралийской фирмы, но вскоре выяснилось, сколь несерьезны его торговые дела. Пьянство отнимало у него так много времени, что для других занятий его не хватало. Ежемесячно ему выплачивалась сумма из расчета два фунта стерлингов в неделю, регулярно поступавшая из Англии. Резидент предполагал, что эта сумма будет переводиться ему лишь до тех пор, пока он находится вдали от тех, кто ее посылал. Во всяком случае этих денег было недостаточно, чтобы обеспечить ему свободу передвижения. Рыжий Тед о себе не распространялся. Резидент выяснил, что он англичанин - это он прочитал в его паспорте, где значилось его имя - Эдвард Уилсон, - и что он проживал в Австралии, но почему покинул Англию и что делал в Австралии, он не имел понятия. Не мог он также точно определить, к какому классу принадлежал Рыжий Тед. Когда вы видели его в грязной фуфайке, потрепанных штанах и старом тропическом шлеме на голове в кругу искателей жемчуга и слышали его речь, грубую, непристойную и безграмотную, вам приходило в голову, что он, наверное, простой матрос, сбежавший со своего судна, или чернорабочий, но стоило увидеть его почерк, и вы с удивлением обнаруживали, что это человек не без образования, а если вам доводилось побывать с ним наедине, когда он пропустит несколько рюмок, но еще не пьян, он мог заговорить о таких материях, о которых ни матрос, ни чернорабочий, вероятно, и слыхом не слыхивали. Резидент, человек довольно чуткий, замечал, что Рыжий Тед разговаривает с ним не как подчиненный с начальником, а как равный с равным. Под большую часть ежемесячного денежного перевода он брал взаймы, и когда получал деньги, китайцы, которым он задолжал, были уже тут как тут, а остаток денег он продолжал пропивать. И вот тогда-то с ним приключались всякие неприятности, ибо во хмелю он становился буйным и совершал проступки, из-за которых попадал в руки полиции. До сих пор мистер Грюйтер довольствовался тем, что держал его в тюрьме, пока тот не протрезвится, и делал ему внушение. Когда Рыжий Тед оставался без денег, он выклянчивал выпивку у кого придется. Ром, бренди, арак - ему все годилось. Два-три раза мистер Грюйтер устраивал его на работу на плантации, принадлежащие китайцам, на том или другом из островов, но он там долго не задерживался и через несколько недель возвращался на Бару. Казалось просто чудом, что он как-то умудрялся поддерживать существование. Само собой разумеется, у него был свой способ. Он быстро усвоил различные диалекты, на которых говорили на островах, и знал, как рассмешить туземцев. Они его ни во что не ставили, но уважали его физическую силу, и им нравилось его общество. В результате он никогда не оставался без еды или ночлега. Странным было то (и это больше всего оскорбляло чувства преподобного Оуэна Джонса), что он мог вертеть женщиной, как хотел. Резидент никак не мог понять, что они в нем находили. Он обращался с женщинами пренебрежительно и довольно грубо, брал то, что они могли ему дать, и, видимо, не испытывал ни малейшей благодарности. Он использовал женщин для удовольствия, а потом бросал их с полным безразличием. Два раза из-за этого он нарывался на неприятности, и мистеру Грюйтеру пришлось осудить одного разгневанного отца за то, что тот ночью воткнул нож в спину Рыжему Теду, а брошенная им китаянка пыталась отравиться опиумом. Однажды мистер Джонс явился к резиденту в великом смятении из-за того, что этот бродяга совратил одну из его новообращенных. Резидент согласился, что это весьма прискорбно, но мог лишь посоветовать мистеру Джонсу получше присматривать за юными особами. Однако резиденту стало не по себе, когда он обнаружил, что девушка, которая ему нравилась и с которой он встречался в течение нескольких недель, все это время была весьма благосклонна к Рыжему Теду. Вспомнив об этом случае, резидент снова улыбнулся: неплохо, что Рыжий Тед проведет шесть месяцев на принудительных работах. Ведь не так уж часто удается, выполняя свой прямой долг, отплатить тому, кто сыграл с вами злую шутку. Несколько дней спустя мистер Грюйтер отправился на прогулку, чтобы размяться и заодно проверить, продвинулась ли работа, которую он велел сделать, и тут он увидел группу заключенных, работавших под присмотром тюремного надзирателя. Среди них он заметил Рыжего Теда. Он был в тюремном саронге, выцветшей малайской куртке и в старом тропическом шлеме. Они ремонтировали дорогу, и Рыжий Тед держал в руках тяжелую кирку. Проход был узким, и резидент увидел, что ему предстоит пройти буквально на расстоянии фута от Рыжего Теда. Грюйтер вспомнил его угрозу. Он знал, что Рыжий Тед - человек необузданного нрава, а его реплика в суде ясно показала, что он отнюдь не считал вынесенный резидентом приговор, обрекший его на шесть месяцев принудительных работ, милой шуткой. И если бы Рыжий Тед вдруг набросился на него с киркой, ничто на этом свете не могло бы его спасти. Конечно, надзиратель тут же пристрелил бы Рыжего, но голова резидента уже была бы проломлена. У него неприятно заныло под ложечкой, едва он поравнялся с заключенными. Они работали парами в нескольких футах один от другого. Он собрал всю свою волю, чтобы не ускорить и не замедлить шаг. Когда он проходил мимо Рыжего Теда, тот воткнул свою кирку в землю и поднял на него глаза. Поймав его взгляд, он подмигнул. Резидент едва сдержал улыбку и с важностью официального лица проследовал дальше. Но это подмигивание, столь ехидное и озорное, доставило ему удовольствие. Будь он багдадским халифом, а не мелким чиновником на службе голландской короны, он тотчас бы освободил Рыжего Теда, велел рабам омыть и надушить его, а затем, облаченного в златотканые одежды, пригласил бы на пиршество. Рыжий Тед вел себя примерно, и когда месяца через два резиденту надо было послать группу заключенных на один из отдаленных островов для выполнения какой-то работы, он включил в эту группу Рыжего Теда. Тюрьмы там не было, так что десяток арестантов, отправленных под наблюдением надзирателя, разместились у туземцев и по окончании дневных трудов жили как свободные люди. Работы там хватало, и Рыжий Тед мог пробыть на острове до конца срока. Резидент повидал его перед отправкой. - Послушай, Рыжий, - сказал он, - вот тебе десять гульденов, сможешь там купить себе табаку. - А не могли бы вы добавить еще немного? Ведь мне приходит ежемесячно по восемь фунтов. - Я полагаю, этого достаточно. Я буду сохранять поступающие для тебя переводы, и когда вернешься, получишь кругленькую сумму. Тогда сможешь поехать, куда захочешь. - Мне по душе здесь, - ответил Рыжий Тед. - Ну и ладно. Как только вернешься, приведи себя в порядок и приходи ко мне домой. Разопьем бутылочку пива. - Отлично. Поболтаем всласть! Тут на сцену выступает его величество случай. Остров, на который отправили Рыжего Теда, назывался Мапутити, и, подобно остальным, был скалистым, густо порос лесом и окружен рифами. На нем имелось две деревни: одна среди кокосовых пальм на берегу моря, как раз напротив прохода среди рифов, другая - в центре острова возле озера с солоноватой водой. Некоторая часть жителей второй деревни была обращена в христианство. Связь с Бару осуществлялась катером, который время от времени заходил на различные острова и перевозил пассажиров и продукты. Но местные жители были мореходами, и если возникала срочная необходимость связаться с Бару, они снаряжали прау и проплывали на ней примерно пятьдесят миль, разделявших эти острова. Случилось так, что за две недели до истечения срока, на который был осужден Рыжий Тед, обращенный в христианство старейшина деревни, что находилась на берегу озера, внезапно заболел. Туземные средства ему не помогали, и он корчился в муках. Гонцы были отправлены на Бару просить помощи у миссионера. Но, к несчастью, в это время мистера Джонса свалил приступ малярии, посему он лежал в постели и не мог передвигаться. Он обсудил ситуацию с сестрой. - Похоже на острый приступ аппендицита, - сказал он. - Ты не можешь ехать, Оуэн, - заявила сестра. - Но не могу же я допустить, чтобы человек умер. У мистера Джонса была высокая температура - 104 градуса. Страшно болела голова. Всю ночь он бредил. Глаза его лихорадочно блестели, и сестра чувствовала, что он сохраняет сознание лишь огромным усилием воли. - В таком состоянии ты не можешь оперировать. - Конечно, нет. Тогда должен ехать Хассан. Хассан был аптекарем. - Ты не можешь это доверить Хассану. Он никогда не решится оперировать на свою ответственность. И туземцы не позволят ему. Поеду я. Хассан останется здесь и присмотрит за тобой. - А ты сумеешь удалить аппендикс? - Почему бы нет? Я видела, как ты это делаешь. Да и сама делала множество мелких операций. Мистер Джонс чувствовал, что до него уже не совсем доходит то, что говорит сестра. - Катер здесь? - Нет, он ушел на один из островов. Но я могу поехать в прау, на которой прибыли гонцы. - Ты? Я имел в виду не тебя. Ты не можешь никуда ехать. - Я поеду, Оуэн. - Куда поедешь? - спросил он. Она поняла, что у него мутится сознание, заботливо положила руку на его горячий лоб, дала ему лекарство. Он что-то пробормотал, и ей стало ясно, что он даже не сознает, где находится. Конечно, она очень тревожилась за него, но знала, что его болезнь не опасна и она может оставить брата на попечение боя, который помогал ей ухаживать за больным, и туземца-аптекаря. Она выскользнула из комнаты, уложила в дорожную сумку туалетные принадлежности, ночную рубашку и одежду на смену. Небольшой ящичек с хирургическими инструментами, бинтами и антисептическими средствами был всегда наготове. Она передала вещи туземцам, прибывшим с Мапутити, и велела аптекарю сообщить брату об ее отъезде, когда он придет в себя. Главное, чтобы он о ней не беспокоился. Она надела тропический шлем и отправилась в путь. Миссия находилась в полумиле от деревни. Мисс Джонс шла быстро. В конце причала ожидала прау с шестью гребцами. Она заняла место на корме, и туземцы, отчалив, быстро заработали веслами. Между рифами море было спокойным, но когда они миновали мелководье, их встретили волны. Но мисс Джонс не впервые совершала путешествие такого рода, притом она верила в хорошие мореходные качества прау. Был полдень, и солнце нещадно палило с раскаленного неба. Ее тревожила лишь одна мысль: если они не сумеют приехать до наступления темноты, а потребуется срочная операция, ей придется делать ее при свете фонарей "молния". Мисс Джонс оставалось совсем немного до сорока. Ничто в ее облике не предвещало той решимости, какую она только что проявила. Ее фигуре была свойственна какая-то странная вялая грация, и казалось, она может покачнуться даже от легкого ветерка; это смахивало на притворство, поэтому сильный характер, который вы вскоре обнаруживали в мисс Джонс, производил чудовищное впечатление. Она была высокой, плоскогрудой и чрезвычайно худой. Ее удлиненное лицо приобретало желтоватый цвет, и она мучилась от тропического лишая. Прямые каштановые волосы были гладко зачесаны назад. Маленькие серые глазки, слишком близко посаженные, придавали ее лицу недовольное выражение. Нос ее, длинный и тонкий, имел красноватый оттенок. Она часто страдала несварением желудка. Но эта немощь не могла умалить ее непоколебимой решимости во всем находить светлую сторону. Твердо убежденная в том, что в мире царит зло и люди невыразимо порочны, она извлекала каждую кроху благопристойности, какую могла в них обнаружить, со скромной гордостью фокусника, вытаскивающего кролика из шляпы. Она отличалась быстротой, находчивостью, компетентностью. Прибыв на остров, она сразу поняла, что не может терять ни минуты, если хочет спасти жизнь старейшины. С большими трудностями, показав одному из туземцев, как ввести анестезирующее средство, она сделала операцию и потом в течение трех дней ухаживала за больным с усердием, скрывавшим тревогу. Все шло очень хорошо, и она подумала, что вряд ли брат лучше справился бы с задачей. Она пробыла на острове до тех пор, пока не сняла швы, и стала готовиться к отъезду. У нее были все основания гордиться тем, что она не впустую потратила время. Она успела оказать медицинскую помощь тем, кто в ней нуждался, укрепила в вере маленькую христианскую общину, усовестила слабых духом и посеяла добрые семена в тех местах, где при содействии божественного провидения они могли пустить корни. Катер, прибывший с одного из соседних островов, пристал к берегу ближе к вечеру, но поскольку был период полнолуния, они надеялись достичь Бару до полуночи. Ее вещи принесли на пристань, и все провожавшие вновь и вновь благодарили ее. Собралась небольшая толпа. Катер загрузили мешками с копрой, но мисс Джонс была привычна к ее резкому запаху, и он ее совсем не беспокоил. Она нашла себе местечко поудобнее и ожидала отплытия, переговариваясь с благодарными жителями. Мисс Джонс была единственным пассажиром. Внезапно из-за деревьев, окружавших прибрежную деревушку, появилась группа туземцев, и она заметила среди них одного белого, одетого в тюремный саронг и малайскую куртку. У него были длинные рыжие волосы. Она сразу узнала Рыжего Теда. Его сопровождал полицейский. Они обменялись рукопожатием, потом Рыжий Тед пожал руки провожавшим его деревенским жителям. Они принесли связки фруктов и кувшин, содержавший, как полагала мисс Джонс, арак, и все это погрузили на катер. Она обнаружила, к своему удивлению, что Рыжий Тед едет вместе с ней. Его срок истек, и пришло предписание отправить его на Бару этим катером. Он метнул на нее быстрый взгляд, но не кивнул - впрочем, в этот момент мисс Джонс отвернулась - и ступил на палубу. Машинист запустил двигатель, и вот они уже шли извилистым фарватером через лагуну. Рыжий Тед взобрался на груду мешков с копрой и закурил сигарету. Мисс Джонс игнорировала его. Конечно, она его хорошо знала. У нее екнуло сердце, когда она подумала, что он возвращается на Бару и вновь будет учинять скандалы и пьянствовать, вновь станет угрозой для женщин, бельмом на глазу всех порядочных людей. Ей было известно о шагах, предпринятых ее братом, чтобы выдворить этого типа, и ее выводил из себя резидент, который не желал выполнить свой прямой долг. Когда они миновали мелководье и вышли в открытое море. Рыжий Тед вытащил пробку из кувшина с араком и, приложившись к горлышку, сделал порядочный глоток. Потом он передал кувшин двум машинистам, составлявшим весь экипаж катера. Один из них был средних лет, другой - юноша. - Я не хочу, чтобы вы пили, пока мы находимся в пути, - строго сказала мисс Джонс старшему из них. Тот улыбнулся и отхлебнул из горлышка. - Немного арака еще никому не повредило, - ответил он и передал кувшин своему подручному, который тоже выпил. - Если вы будете продолжать пить, я пожалуюсь резиденту, - сказала мисс Джонс. Старший что-то буркнул - она не разобрала что, но подозревала, что нечто грубое, - и вернул кувшин Рыжему Теду. Прошло немногим более часа. Море было гладким как зеркало, и солнце садилось в ослепительном блеске. Оно зашло за один из островов и на несколько минут превратило его в фантастический небесный город. Мисс Джонс обернулась, чтобы полюбоваться этим зрелищем, и ее сердце преисполнилось благодарности за красоту мира. - И только человек порочен, - процитировала она про себя. Они плыли на восток. Вдали виднелся небольшой остров, мимо которого они должны были пройти совсем близко. Он был необитаем. Скалистый островок, покрытый густыми зарослями девственного леса. Машинист зажег фонари. Опустилась ночь, и мгновенно на небе вспыхнули мириады звезд. Луна еще не взошла. Вдруг раздалось легкое дребезжание, и катер странно завибрировал. Мотор грохотал. Старший машинист передал руль своему подручному и полез в люк. Катер замедлил ход. Мотор заглох. Мисс Джонс спросила юношу, что случилось, но тот сам не знал. Рыжий Тед слез с груды мешков с копрой и скользнул в люк. Когда он вновь появился, ей хотелось спросить его, что же все-таки произошло, но гордость не позволила ей это сделать. Она сидела неподвижно, погруженная в мысли. Набежала длинная волна, и катер слегка качнуло. Наконец появился машинист и запустил двигатель. Хотя он издавал невообразимый грохот, катер пришел в движение. Он вибрировал от носа до кормы. Они шли очень медленно. Очевидно, что-то было неисправно, но мисс Джонс была скорее раздражена, чем встревожена. Катер мог идти со скоростью шести узлов, но сейчас они еле ползли. Такими темпами они не скоро доберутся до Бару, не раньше, чем далеко за полночь. Машинист, все еще возившийся с двигателем, что-то крикнул парню у руля. Они говорили на языке буги, который мисс Джонс плохо понимала. Через некоторое время она заметила, что они изменили курс и, видимо, направляются к необитаемому островку, который они должны были миновать с подветренной стороны. - Куда мы направляемся? - с внезапным испугом спросила мисс Джонс у рулевого. Он указал на островок. Она поднялась, пошла к люку и позвала машиниста. - Вы не идете к Бару? Почему? В чем дело? - Мы не сможем добраться до Бару, - ответил тот. - Но вы должны. Я требую. Я приказываю вам идти к Бару. Машинист пожал плечами. Он повернулся к ней спиной и опять скользнул в люк. Тогда с ней заговорил Рыжий Тед. - Сломалась одна из лопастей винта. Он считает, что мы сможем дотянуть лишь до этого островка. Нам придется там заночевать, а утром, когда начнется отлив, он поставит новый винт. - Я не могу провести ночь на необитаемом острове с тремя мужчинами, - воскликнула она. - Многие женщины были бы в восторге от этого. - Я требую, чтобы мы шли к Бару. Во что бы то ни стало мы должны прийти туда сегодня ночью. - Не волнуйтесь, подруга. Нам необходимо пристать к берегу, чтобы установить новый винт, и на острове нам будет неплохо. - Как вы смеете так говорить со мной! Вы слишком развязны. - Все будет о'кей. У нас много еды, и мы перекусим, когда пристанем. Вы глотнете арака и почувствуете себя бодрой и веселой. - Какая наглость! Если вы не пойдете к Бару, я добьюсь, чтобы вас снова упрятали в тюрьму. - Мы не пойдем к Бару. Не можем. Причалим к этому островку, и если вам это не нравится, можете прыгнуть в воду и добираться вплавь. - Ох, как же вы поплатитесь за это. - Заткнись, старая корова, - рявкнул Рыжий Тед. Мисс Джонс задохнулась от гнева, но сдержала себя. Даже здесь, посреди океана, она должна сохранять достоинство и не опускаться до перебранки с этим гнусным негодяем. Катер с отчаянно тарахтевшим мотором продолжал ползти. Наступила непроглядная тьма, и мисс Джонс уже не различала очертаний острова, к которому они плыли. Охваченная негодованием, она сидела с плотно сжатыми губами, нахмурив брови; она не привыкла, чтобы ей противоречили. Вскоре взошла луна, и мисс Джонс увидела фигуру Рыжего Теда, развалившегося на мешках с копрой. Мерцающий огонек его сигареты казался странно зловещим. Теперь остров смутно вырисовывался на фоне неба. Они приблизились к нему, и машинист направил катер к берегу. Внезапно мисс Джонс судорожно вздохнула. Ей открылась истина, и гнев сменился страхом. Сердце бешено колотилось. Ее охватила дрожь, она почувствовала дурноту. Ей все стало ясно. Был ли сломанный винт специально подстроенной уловкой, или это действительно несчастный случай? Она не могла ответить с уверенностью, но, так или иначе, она была уверена, что Рыжий Тед воспользовался удобным моментом. Он изнасилует ее. Она знала его натуру. Он помешан на женщинах. Именно так он поступил с девушкой из миссии, таким милым маленьким существом, замечательной швеей; они бы подали на него в суд и добились его осуждения на долгие годы тюрьмы, если бы, к несчастью, невинная крошка сама не возвращалась к нему много раз и не пожаловалась на дурное обращение лишь после того, как он бросил ее ради другой. Они с братом все же говорили об этом резиденту, но тот отказался что-либо предпринять и при этом заявил в своей обычной грубой манере, что даже если все рассказанное девушкой правда, ему кажется, что то, что с ней произошло, не было для нее так уж неприятно. А она - белая женщина. Но есть ли хоть какой-нибудь шанс, что он пощадит ее? Никакого. Она знает, что такое мужчины. Все же надо держать себя в руках, сохранять присутствие духа. Она должна быть смелой. Мисс Джонс решила дорого продать свою добродетель, а если он убьет ее - ну, что ж, лучше умереть, чем уступить. И если она умрет, она найдет покой в объятиях Иисуса. На мгновение сияющий свет ослепил ее, и она узрела чертоги Небесного Отца. Они представлялись ей грандиозным и роскошным строением - некой помесью кинотеатра и железнодорожного вокзала. Машинисты и Рыжий Тед спрыгнули с катера и, стоя по пояс в воде, столпились вокруг сломанного винта. Воспользовавшись тем, что они заняты, мисс Джонс достала из дорожной сумки ящичек с хирургическими инструментами, вынула из него четыре скальпеля и рассовала их по карманам. Пусть только Рыжий Тед коснется ее, она без колебаний вонзит скальпель ему в сердце. - Ну-ка, мисс, вылезайте, - сказал Рыжий Тед. - На берегу вам будет лучше, чем на борту. Она тоже так думала. По крайней мере там у нее будет свобода действий. Не говоря ни слова, она перелезла через мешки с копрой. Он протянул ей руку. - Я не нуждаюсь в вашей помощи, - сказала она холодно. - Ну и убирайтесь к черту, - ответил он. Нелегко было выбраться из катера, не приоткрыв ноги, но, проявив редкую изобретательность, она все же справилась с этой задачей. - Чертовски повезло, что у нас есть еда. Мы разведем костер, и вам лучше перекусить и глотнуть арака. - Я ничего не хочу. Только оставьте меня в покое. - Да мне-то что, хотите голодать - сделайте милость. Она промолчала и с высоко поднятой головой пошла вдоль берега, сжимая самый большой скальпель в кулаке. Луна освещала ей путь. Мисс Джонс искала место, где можно было спрятаться. Густой лес подступал к самому берегу, но из боязни темноты (в конце концов, она всего лишь женщина) она не рискнула углубиться в чащобу. Мало ли какие дикие звери или ядовитые змеи прячутся там! Кроме того, инстинкт ей подсказывал, что лучше не выпускать этих трех прохвостов из вида, тогда, если они пойдут в ее сторону, она будет наготове. Вскоре она нашла небольшое углубление в почве. Огляделась. Мужчины, казалось, были заняты своим делом и не видели ее. Она скользнула в ямку. Ее закрывал от них большой камень, она же могла следить за ними. Она видела, что они пошли к катеру и вернулись с вещами. Затем разожгли костер. В его отблеске она четко различала, как, сидя вокруг костра, они ели и передавали друг другу кувшин с араком. Теперь они перепьются. Что же тогда будет с ней? Она могла бы еще справиться с Рыжим Тедом, хотя его сила и ужасала ее, но против трех мужчин она была бы бессильна. Ей пришла в голову безумная мысль подойти к Рыжему Теду, упасть перед ним на колени и умолять пощадить ее. В нем должна пробудиться искорка порядочности; она всегда верила, что даже в самом плохом человеке есть доброе начало. Ведь была же у него мать, может быть, и сестра. А, да что толку взывать к ослепленному похотью пьяному человеку? Она почувствовала страшную слабость и боялась расплакаться. Нет, это никуда не годится. Надо взять себя в руки. Она прикусила губу и следила за ними, как тигр за добычей, нет, скорее как овечка, застывшая перед тремя голодными волками. Они подбросили дров в костер, и она видела Рыжего Теда в его саронге на фоне разгоревшегося пламени. Возможно, натешившись ею, он передаст ее двум остальным. Как сможет она вернуться к брату, если с ней приключится такое? Разумеется, он посочувствовал бы ей, но сможет ли он относиться к ней, как прежде? Это разобьет его сердце. А может быть, он подумает, что она не оказала должного сопротивления. Для его же спокойствия, наверное, было бы лучше ничего ему не говорить. Естественно, мужчины будут молчать, ведь за это им грозит двадцать лет тюрьмы. А что если у нее будет ребенок? Мисс Джонс инстинктивно в ужасе стиснула пальцы и чуть не порезалась скальпелем. Но ее сопротивление только приведет их в ярость. - Что же делать? - воскликнула она. - Чем я провинилась? Она пала на колени и стала молить бога о спасении. Молилась долго и истово. Напомнила богу, что она девственница, и упомянула на тот случай, если это ускользнуло из божественной памяти, сколь высоко ценил такое состояние святой Павел. Потом украдкой снова выглянула из-за камня. Трое мужчин курили, костер затухал. Наступило время, когда следовало ожидать, что бесстыдные помыслы Рыжего Теда обратятся к женщине, которая находилась в его власти. У нее чуть не вырвался крик, ибо Рыжий Тед вдруг поднялся и направился в ее сторону. Все ее мышцы напряглись, и хотя сердце неистово колотилось, она продолжала сжимать скальпель в руке. Но Рыжий Тед отправился по другой надобности. Мисс Джонс покраснела и отвернулась. Он медленно вернулся назад, опустился рядом с другими и снова приложился к кувшину с араком. Присев за камнем, мисс Джонс напряженно следила за ними. Разговор у костра постепенно смолк, и вскоре она скорее угадала, чем увидела, что оба туземца, завернувшись в одеяла, улеглись спать. Она поняла: Рыжий Тед дожидался именно этого. Когда они крепко уснут, он осторожно, не производя шума, чтобы не разбудить их, подкрадется к ней. То ли он не хочет делить ее с другими, то ли, сознавая подлость своего поступка, предпочитает скрыть его от них. В конце концов, он белый мужчина, а она белая женщина. Не может же он пасть столь низко, чтобы позволить туземцам изнасиловать ее. Его замысел, ставший теперь столь очевидным, подсказал ей одну идею: как только она увидит, что он крадется к ней, она закричит, закричит так громко, что разбудит обоих машинистов. Она вспомнила, что у старшего, хотя он одноглазый, доброе лицо. Однако Рыжий Тед не двигался. Она чувствовала бесконечную усталость и испугалась, что теперь у нее не хватит сил оказать ему сопротивление. Она пережила слишком много. На минуту она закрыла глаза. Когда она их открыла, сиял яркий день. Она, должно быть, крепко заснула, измученная переживаниями, и не знала даже, что давно уже рассвело. Испугавшись, она хотела подняться, но что-то удерживало ее ноги. Она взглянула и обнаружила, что укрыта двумя пустыми мешками из-под копры. Кто-то приходил ночью и набросил их на нее. Рыжий Тед! Она слегка вскрикнула. Ужасная мысль пронзила ее мозг: он изнасиловал ее во сне. Нет, это невозможно. А ведь она была полностью в его власти. Беззащитная. И он пощадил ее. Краска залила ее лицо. Она поднялась на ноги, потянулась и привела в порядок одежду. Скальпель выпал из ее руки, и она подняла его, захватила мешки из-под копры, вышла из своего укрытия и направилась к катеру. Он покачивался на мелководье. - Живее, мисс Джонс, - сказал Рыжий Тед. - Мы уже закончили работу. Я как раз собирался вас разбудить. Она не смела поднять на него глаза и чувствовала, что покраснела, как рак. - Хотите банан? - предложил он. Молча она взяла плод. Мисс Джонс была очень голодна и съела банан с удовольствием. - Станьте на этот камень, и вы сможете подняться на катер, не замочив ноги. Мисс Джонс от стыда готова была провалиться сквозь землю, но послушно последовала его совету. Он подал ей руку - о боже, не рука, а железные тиски, никогда бы ей не сладить с ним - и помог ей перейти на катер. Машинист запустил мотор, и вскоре они вышли из лагуны. Через три часа они были на Бару. В тот же вечер, уже официально освобожденный, Рыжий Тед явился к резиденту домой. Сняв тюремную одежду, он снова облачился в потрепанную фуфайку и шорты цвета хаки, которые были на нем в момент ареста. Он постригся, и теперь его кудрявые волосы облегали голову как маленькая яркая шапочка. За это время он похудел - прежней дряблости как не бывало - и выглядел моложе и лучше. Мистер Грюйтер с дружелюбной улыбкой на круглом лице поздоровался с ним за руку и предложил сесть. Бой принес две бутылки пива. - Рад, что ты не забыл о моем приглашении, Рыжий, - сказал резидент. - Как я мог забыть! Целых полгода мечтал об этом. - Твое здоровье. Рыжий Тед. - Ваше здоровье, резидент. Они опорожнили стаканы, и резидент хлопнул в ладоши. Бой принес еще две бутылки. - Надеюсь, ты не держишь на меня зла за срок, который я тебе присудил. - Не бойтесь! Я тогда психанул, но потом отошел. Знаете, я неплохо провел там время. Столько славных девочек на том острове, резидент. Съездили бы как-нибудь поглядеть. Может, какая подойдет. - Ты, Рыжий, неисправим. - Не говорите. - Хорошее пиво, а? - Отличное. - Давай еще выпьем. Денежные переводы Рыжему Теду приходили каждый месяц, и у резидента накопилось для него пятьдесят фунтов стерлингов. После возвращения убытков, причиненных им в китайской лавке, оставалось еще больше тридцати фунтов. - У тебя. Рыжий, целая куча монет. Ты должен найти им полезное применение. - Собираюсь, - ответил Рыжий. - Надо их истратить. Резидент вздохнул. - Ну что ж, деньги для того и существуют, я полагаю. Резидент поделился с гостем новостями. За последние полгода мало что произошло. Время на Аласских островах не имело большого значения, остальной мир вообще никакого. - Где-нибудь воюют? - спросил Рыжий Тед. - Нет. Я во всяком случае не заметил. Харри Джервис нашел чудесную крупную жемчужину. Говорит, что запросит за нее тысячу фунтов. - Надеюсь, он их получит. - А Чарли Маккормак женится. - Всегда был слегка мешком ушибленный. Внезапно появился бой и сказал, что мистер Джонс спрашивает, может ли он зайти. Еще до того, как резидент ответил, мистер Джонс вошел. - Долго вас не задержу, - сказал он. - Я весь день разыскивал этого доброго человека, и когда узнал, что он у вас, я подумал, что вы не будете возражать, если я зайду. - Как чувствует себя мисс Джонс? - вежливо поинтересовался резидент. - Надеюсь, ночь под открытым небом ей не повредила. - Она, естественно, немного прихворнула. Повысилась температура, и я заставил ее лечь в постель, но думаю, ничего серьезного. Двое мужчин встали, когда вошел миссионер, и теперь он, подойдя к Рыжему Теду, протянул ему руку. - Хочу поблагодарить вас. Вы поступили благородно. Моя сестра права, всегда следует искать добро в своих собратьях; боюсь, что раньше я был к вам несправедлив. Прошу прощения. Он говорил весьма торжественно. Рыжий Тед смотрел на него с изумлением. Он не мог помешать миссионеру пожать его руку, и тот все еще не отпускал ее. - О чем, черт возьми, вы толкуете? - Моя сестра была в ваших руках, и вы ее пощадили. Я считал вас воплощением зла, и теперь мне стыдно. Она была беззащитна, целиком в вашей власти. Вы сжалились над ней. От всего сердца благодарю вас. Ни моя сестра, ни я никогда этого не забудем. Да благословит и хранит вас господь. Голос мистера Джонса слегка дрогнул, и он отвернулся. Потом отпустил руку Рыжего Теда и быстро пошел к двери. Рыжий Тед ошеломленно глядел ему вслед. - О чем это он толкует? Резидент расхохотался. Он пытался сдержать себя, но чем больше старался, тем больше его разбирал смех. Он весь трясся, и видно было, как под саронгом вздрагивают складки его жирного живота. Он откинулся на спинку кресла и раскачивался из стороны в сторону. Смеялось не только его лицо, он хохотал всем телом, и даже его толстые ляжки весело тряслись. От смеха у него закололо в груди. Рыжий Тед хмуро смотрел на него и, поскольку не понимал причины смеха, начал сердиться и схватил за горлышко пустую пивную бутылку. - Если вы не прекратите смеяться, я проломлю вашу дурацкую башку, - закричал он. Резидент отер лицо. Глотнул пива. Он вздыхал и постанывал, потирая заболевшие бока. - Он тебя благодарил за то, что ты пощадил добродетель мисс Джонс, - наконец с трудом проговорил он. - Я? - вскричал Рыжий Тед. Мысль проделала достаточно долгое путешествие в его голове, но когда, наконец, он уловил ее, то пришел в неописуемую ярость. Из его глотки хлынул мощный поток таких богохульных и грязных ругательств, какие поразили бы даже бывалого матроса. - Эта старая корова, - наконец проговорил он. - Да за кого он меня принимает? - У тебя такая репутация: все знают, что ты гроза для девиц. Рыжий, - хихикнул резидент. - Да я бы к ней не притронулся ни за какие коврижки. Мне бы в голову не пришло. Какое нахальство! Я сверну его чертову шею. Послушайте, дайте мне мои деньги, я собираюсь напиться. - Не могу тебя осуждать, - сказал резидент. - Старая корова! - повторял Рыжий Тед. - Экая старая корова! Он был потрясен и возмущен. Слова миссионера действительно задели его чувство порядочности. Резидент вручил ему деньги и дал подписать необходимые документы. - Можешь пойти и напиться, - сказал он, - но предупреждаю, если что-нибудь натворишь, на этот раз получишь двенадцать месяцев. - Ничего не натворю, - угрюмо бросил Рыжий Тед. Он страдал из-за несправедливой обиды. - Это оскорбление! - кричал он. - Подлое оскорбление - вот что это такое! Он ушел от резидента, бормоча про себя: "Грязная свинья, грязная свинья". Рыжий Тед пропьянствовал целую неделю. Мистер Джонс снова явился к резиденту. - Мне очень больно слышать, что бедняга снова на дурном пути, - сказал он. - Мы с сестрой ужасно расстроены. Боюсь, что было не очень мудро дать ему сразу так много денег. - Это его деньги. Я не имел права их задерживать. - Юридического права, может быть, у вас и не было, но ведь существует и моральное. Он поведал резиденту историю той страшной ночи на острове. Женский инстинкт подсказал мисс Джонс, что Рыжий Тед, распаленный похотью, хотел овладеть ею, и тогда, чтобы защитить себя, она вооружилась скальпелем. Джонс рассказал резиденту, как она молилась, плакала, пряталась. Ее страдания были безмерны, и она сознавала, что не переживет позора. Она сидела и нервно раскачивалась, и каждую минуту ждала, что он подойдет. На помощь нечего было надеяться. В конце концов она заснула. Бедняжка была измотана вконец, ей пришлось пережить больше, чем человек способен вынести, а когда она проснулась, то обнаружила, что накрыта мешками из-под копры. Он увидел ее спящей, и, несомненно, ее невинность, самая ее беспомощность растрогали его, и у него не хватило духу тронуть ее. Он тихонько прикрыл ее двумя мешками и молча, бесшумно ушел. - Из этого видно, что где-то в глубине души у него осталось что-то чистое. Моя сестра считает, что наш долг - спасти его. Мы обязаны что-нибудь для него сделать. - На вашем месте я отложил бы это до тех пор, пока он не промотает все деньги, - сказал резидент, - а тогда, если он не попадет в тюрьму, можете делать что угодно. Но Рыжий Тед не хотел, чтобы его спасали. Недели две спустя после того, как срок его заключения истек, он сидел на табуретке перед входом в китайскую лавку и тупо смотрел на улицу, как вдруг увидел мисс Джонс. Он уставился на нее, и вновь его охватило изумление. Он стал тихо бормотать, надо полагать, нечто весьма непочтительное. Но увидев, что мисс Джонс заметила его, тут же отвернулся; тем не менее он чувствовал на себе ее взгляд. Она шла быстро, но по мере приближения благоразумно замедлила шаг. Подумав, что она собирается остановиться и заговорить с ним, он поспешно встал и вошел в лавку. Минут пять, по крайней мере, он не решался выйти. Полчаса спустя появился мистер Джонс собственной персоной. Он направился прямо к Рыжему Теду и, подойдя, протянул руку. - Как поживаете, мистер Эдвард? Моя сестра сказала, что я найду вас здесь. Рыжий Тед бросил на миссионера угрюмый взгляд и не взял протянутой руки. На приветствие мистера Джонса он не ответил. - Мы были бы очень рады, если бы вы пожаловали к нам на обед в ближайшее воскресенье. Моя сестра отменная стряпуха и приготовит для вас настоящий австралийский обед. - Идите к черту, - буркнул Рыжий Тед. - Не очень-то вы любезны, - сказал миссионер, но при этом усмехнулся, давая понять, что он не обижен. - Вы ведь бываете у резидента время от времени, почему бы вам не зайти к нам? Приятно иногда поговорить с белыми людьми. Кто старое помянет, тому и глаз вон. Уверяю вас, мы окажем вам самый радушный прием. - У меня нет приличной одежды, не в чем выйти, - мрачно изрек Рыжий Тед. - Какое это имеет значение? Приходите, в чем есть. - Не приду. - Но почему? Должна же у вас быть какая-то причина? Рыжий Тед всегда говорил то, что думал. Он не стеснялся сказать то, что хотелось бы любому из нас, когда мы получаем приглашение, которое нам не по душе. - Просто не хочу. - Жаль. Сестра будет весьма разочарована. Желая показать, что он ни в малейшей степени не обижен, мистер Джонс дружелюбно помахал рукой и пошел прочь. Сорок восемь часов спустя в дом, где квартировал Рыжий Тед, таинственным образом прибыл пакет, в котором оказался парусиновый костюм, тенниска, пара носков и кое-какая обувь. Он не привык получать подарки и при первой же встрече с резидентом спросил, не он ли послал ему эти вещи. - Никоим образом, - ответил резидент, - мне дела нет до твоего гардероба. - Кто же тогда? - Убей, не знаю. Время от времени у мисс Джонс возникала необходимость зайти по делу к мистеру Грюйтеру, и вскоре после этого она утром пришла к нему в кабинет. Женщина она была деловая, и хотя обычно ее цель состояла в том, чтобы заставить его сделать то, от чего он уклонялся, она не отнимала у него времени зря. Поэтому он был несколько удивлен, когда выяснилось, что она пришла по пустяку. Он сказал, что не намерен заниматься этим вопросом, и мисс Джонс не стала, как обычно, уговаривать его, а почла отказ за окончательный. Она встала и, как бы вспомнив в последнюю минуту, сказала: - Да, мистер Грюйтер, мой брат очень хочет, чтобы к нам пришел поужинать один человек - его все называют Рыжим Тедом, - и я послала ему записочку с приглашением на послезавтра. Но мне кажется, что он немного стесняется, и я подумала, не придете ли вы вместе с ним. - Очень мило с вашей стороны. - Брат считает, что мы обязаны что-нибудь сделать для бедняги. - Женское влияние и все такое, - притворно серьезно проговорил резидент. - Может быть, вы его уговорите прийти? Я уверена, что он согласится, если вы убедите его, а потом и сам будет приходить. Нельзя допустить, чтобы такой молодой человек окончательно погиб. Резидент посмотрел на нее. Она была выше его на несколько дюймов. Он находил ее совсем непривлекательной. По странной ассоциации, она напоминала ему мокрое белье, повешенное на веревку для просушки. Глаза его поблескивали, но он сохранял невозмутимый вид. - Сделаю все от меня зависящее, - пообещал он. - Сколько ему лет? - спросила мисс Джонс. - По паспорту тридцать один год. - А как его настоящая фамилия? - Уилсон. - Эдвард Уилсон, - тихо повторила она. - Удивительно, что, несмотря на его образ жизни, он еще такой сильный, - пробормотал резидент. - Силен как бык. - Рыжие иногда бывают очень сильными, - сказала мисс Джонс с придыханием. - Вы совершенно правы, - согласился резидент. И тут без всякой видимой причины мисс Джонс покраснела. Она поспешно распрощалась и покинула кабинет. - Ну и ну! - воскликнул резидент. Теперь ему стало ясно, кто послал Рыжему Теду новую одежду. Он встретил его в тот же день и спросил, не получал ли он послания от мисс Джонс. Рыжий Тед достал из кармана скомканную бумажку и протянул ему. Это было приглашение. Оно гласило: "Дорогой мистер Уилсон! Мы с братом были бы очень рады, если бы вы пришли к нам поужинать в ближайший четверг в 7:30. Резидент любезно обещал прийти. У нас есть несколько новых пластинок из Австралии, которые, уверена, вам понравятся. Боюсь, что я была не очень приветлива, когда мы в последний раз виделись с вами, но тогда я мало вас знала, и я достаточно разумный человек, чтобы признать свою ошибку. Надеюсь, вы меня простите и позволите мне стать вашим другом. Искренне ваша - Марта Джонс". Резидент отметил, что она называет Рыжего Теда мистер Уилсон и упоминает о его, резидента, обещании прийти, так что, когда она сказала ему, что уже пригласила Рыжего Теда, она несколько предвосхитила события. - И что ты собираешься делать? - Никуда я не пойду, если вы об этом. Надо же, такое нахальство! - Но надо ответить на письмо. - И не подумаю. - Послушай, Рыжий, надень новую одежду, которую ты получил, и сделай одолжение мне лично - пожалуйста, приди. Мне тоже надо пойти, но, черт побери, не покинешь же ты меня в беде. Ну, один раз, что, от тебя кусок отвалится? Рыжий Тед подозрительно посмотрел на резидента, но у того был серьезный вид и говорил он искренне; откуда было ему знать, что голландец чуть не лопался от смеха. - Какого лешего я им сдался? - Не знаю. Наверное, мечтают пообщаться с тобой. - А выпить дадут? - Нет, но ты приходи ко мне к семи часам, и мы перед уходом выпьем по маленькой. - Ну, ладно, - угрюмо согласился Рыжий Тед. Резидент с довольным видом потирал пухлые руки. Он ждал много забавного от предстоящего вечера. Но когда наступил четверг и настало семь часов, Рыжий Тед был мертвецки пьян, и резиденту пришлось идти одному. Он сказал миссионеру и его сестре чистую правду. Мистер Джонс покачал головой. - Боюсь, Марта, все без толку. Парень безнадежен. Мисс Джонс промолчала, и резидент заметил, как две слезинки скатились по ее длинному, тонкому носу. Она закусила губу. - Нет безнадежных людей. В каждом человеке есть что-то доброе. Я буду молиться за него по вечерам. Не пристало сомневаться в могуществе божьем. Быть может, мисс Джонс права, но божественное провидение избрало весьма странный способ достигнуть своих целей. Рыжий Тед запил горькую. Он доставлял столько неприятностей, что даже резидент потерял терпение и пришел к выводу, что не может больше допустить пребывания Рыжего Теда на острове. Он решил выслать его со следующим судном, которое зайдет в Бару. Но в это время какой-то житель умер при таинственных обстоятельствах после того, как побывал на одном из островов, и резиденту стало известно, что на том же острове умерли еще несколько человек. Он послал китайца, занимавшего официальный пост врача этой группы островов, разобраться в причинах и вскоре получил сведения, что смертные случаи вызваны холерой. Еще два человека умерли на Бару, и ему стало ясно, что начинается эпидемия. Резидент отчаянно бранился. Он бранился по-голландски, по-английски и по-малайски. Потом опорожнил бутылку пива и выкурил сигару. После этого у него возникла одна мысль. Он знал, что врач-китаец бесполезен. Это был маленький нервный человек с Явы, и туземцы откажутся подчиняться его приказам. Резидент, будучи человеком действия, хорошо представлял себе, что следует предпринять, но он не в состоянии был сделать все сам. Он не любил мистера Джонса, но в данный момент благодарил судьбу за то, что тот находится на острове, и немедленно послал за ним. Миссионер явился вместе с сестрой. - Вы знаете, по какому поводу я вызвал вас, мистер Джонс? - спросил резидент без обиняков. - Да, я ждал, что вы за мной пошлете. Вот почему моя сестра пришла вместе со мной. Мы готовы предоставить в ваше распоряжение все, чем располагаем. Нет надобности говорить, что моя сестра не менее компетентна, чем мужчина. - Я знаю. С радостью приму ее помощь. Они принялись без дальнейших отлагательств обсуждать меры, которые следовало принять. Надо было соорудить больничные хижины и карантинные станции, заставить жителей деревень на островах соблюдать надлежащие предосторожности. Во многих случаях жители зараженных деревень брали воду из тех же колодцев, что и не пораженные инфекцией, и в каждом случае трудности надо было преодолевать в зависимости от обстоятельств. Необходимо было послать на острова людей, которые отдавали бы приказы и могли бы обеспечить их выполнение. Хуже всего было то, что туземцы не станут подчиняться другим туземцам и приказы туземных полицейских, которые сами не уверены в своей компетентности, несомненно, будут игнорироваться. Мистеру Джонсу лучше было оставаться на Бару, где население наиболее многочисленно и особенно нужна его медицинская помощь. Что касается мистера Грюйтера, то, поскольку его официальные обязанности требовали постоянного контакта со штаб-квартирой, он не мог лично посещать все остальные острова. Придется ехать мисс Джонс, но туземцы на некоторых отдаленных островах были дикими и коварными. У резидента уже возникало с ними много неприятностей, и ему не хотелось подвергать ее опасности. - Я не боюсь, - заявила она. - Не сомневаюсь. Но если вам перережут горло, мне придется туго, притом нас так мало, что я не хочу рисковать потерей вашей помощи. - Тогда пусть со мной поедет мистер Уилсон. Он знает туземцев лучше, чем кто-либо, и может говорить на всех диалектах. - Рыжий Тед? - резидент с недоумением смотрел на нее. - У него только что был очередной приступ белой горячки. - Я знаю, - ответила она. - Вы очень много знаете, мисс Джонс. Несмотря на серьезность момента, мистер Грюйтер не мог не улыбнуться. Он пристально посмотрел на нее, но она невозмутимо встретила его взгляд. - Ничто так не выявляет скрытых качеств человека, как чувство ответственности, и я полагаю, нечто подобное может сделать человека и из него. - Ты считаешь разумным на много дней вверить себя субъекту с такой дурной репутацией? - спросил миссионер. - Я вверяю себя богу, - сказала она серьезно. - По вашему мнению, он принесет пользу? - спросил резидент. - Вы ведь знаете, что он собой представляет. - Я уверена в этом. - Вспыхнув, она добавила: - В конце концов никто не знает лучше меня, что он умеет владеть собой. Резидент прикусил губу. - Я пошлю за ним. Он отправил с запиской сержанта, и через несколько минут Рыжий Тед стоял перед ним. Он казался больным. Очевидно, недавний приступ был тяжелой встряской, и нервы его были вконец расшатаны. Его одежда превратилась в лохмотья, и он неделю не брился. Вид он имел самый непотребный. - Послушай, Рыжий, - сказал резидент, - речь идет об эпидемии холеры. Мы должны заставить туземцев принять меры предосторожности и хотим, чтобы ты нам помог. - Какого лешего я должен помогать? - Никаких причин для этого нет. Кроме филантропии. - Не выйдет, резидент. Я не филантроп. - Тогда вопрос исчерпан. Все. Можешь идти. Но когда Рыжий Тед повернулся к двери, его остановила мисс Джонс. - Это было мое предложение, мистер Уилсон. Видите ли, меня хотят послать на Лабобо и Сакунчи, а туземцы там такие дикие, что я боюсь ехать одна. Я подумала, если вы тоже поедете, мне будет спокойнее. Он взглянул на нее с крайней неприязнью. - А мне-то что, если вам перережут глотку? Мисс Джонс посмотрела на него, и ее глаза наполнились слезами. Она расплакалась. Он стоял, тупо уставившись на нее. - Конечно, вы не обязаны ехать, - она взяла себя в руки и вытерла глаза. - Глупо с моей стороны. Ничего со мной не случится. Я поеду одна. - Дурацкая идея - женщине ехать на Лабобо! Она слабо улыбнулась ему: - Это, конечно, так, но, понимаете, это моя работа, и я ничего не могу поделать. Простите, если я обидела вас, попросив поехать со мной. Забудьте об этом. Полагаю, с моей стороны было неправильно просить вас подвергать себя такому риску. Наверное, целую минуту Рыжий Тед смотрел на нее, переминаясь с ноги на ногу. Казалось, лицо его почернело. - А, проклятье! Пусть будет по-вашему, - проговорил он, наконец. - Поеду с вами. Когда вы хотите выехать? Они отправились на следующий день с лекарствами и дезинфицирующими средствами на правительственном катере. Мистер Грюйтер должен был выехать в прау в другом направлении, как только уладит все дела на Бару. Эпидемия свирепствовала в течение четырех месяцев. Хотя делалось все возможное, чтобы локализовать ее, она вспыхивала на одном острове за другим. Резидент был занят с утра до ночи. Не успевал он вернуться на Бару с того или иного острова, где надо было срочно что-то предпринимать, как ему приходилось снова выезжать в другое место. Он распределял продовольствие и медикаменты, подбадривал смертельно напуганных крестьян. Он все держал под контролем, работал как вол. Рыжего Теда он ни разу не видел, но знал от мистера Джонса, что эксперимент удался сверх ожиданий. Бездельник ведет себя примерно. Умеет ладить с туземцами. С помощью лести, иногда непреклонности, другой раз пуская в ход кулаки, он сумел заставить их принять меры, необходимые для их собственной безопасности. Мисс Джонс могла поздравить себя с успехом своей затеи. Но резидент слишком устал, чтобы воспринимать это как нечто забавное. Когда эпидемия сошла на нет, он ликовал, потому что из населения в восемь тысяч человек умерло всего шестьсот. Наконец наступил момент, когда он смог объявить, что во всем районе нет ни одного случая холеры. Однажды вечером он сидел в своем саронге на веранде и читал французский роман со счастливым сознанием, что снова можно наслаждаться жизнью. Вошел старший бой и доложил, что пришел Рыжий Тед. Резидент встал и крикнул, чтобы тот вошел. Он уже стосковался по обществу и как раз подумывал, что неплохо бы напиться вечером, но одному пить скучно, и он с сожалением отказался от своего намерения. А тут бог послал Рыжего Теда. Ей-же-ей, веселый предстоит вечерок. После этих четырех месяцев они заслужили такое скромное развлечение. Рыжий Тед вошел в комнату. На нем был чистый белый парусиновый костюм, он был гладко выбрит и казался совсем другим человеком. - Привет, Рыжий, да ты выглядишь так, будто провел месяц на курорте, а не ухаживал за туземцами, умирающими от холеры. А костюм! Одет прямо с иголочки! Рыжий Тед улыбнулся смущенно. Старший бой принес две бутылки пива и наполнил стаканы. - Угощайся, Рыжий, - сказал резидент, беря свой стакан. - Я лучше не буду пить. Спасибо. Резидент поставил свой стакан и с изумлением уставился на Рыжего Теда. - Почему? Что случилось? Разве тебя не мучит жажда? - Не откажусь от чашки чая. - От чашки чего? - Я бросил пить. Мы с Мартой женимся. - Рыжий! У резидента глаза полезли на лоб. Он почесал бритый затылок. - Ты не можешь жениться на мисс Джонс, - сказал он. - Никто не может жениться на мисс Джонс. - Нет, я женюсь. За этим я и пришел к вам. Оуэн обвенчает нас, но мы хотим зарегистрироваться и по голландскому закону. - Ничего себе шуточки, Рыжий. В чем великая идея? - Она так захотела. Влюбилась в меня в ту ночь, что мы провели на острове, когда сломался винт. Она неплохая бабенка, когда поближе ее узнаешь. Это ее последний шанс, понимаете, и мне хочется сделать ей приятное. Ей нужно, чтобы кто-то о ней заботился, это уж точно. - Рыжий, Рыжий, не успеешь ты моргнуть глазом, как она сделает из тебя миссионера. - Не вижу в этом ничего плохого, если у нас будет своя маленькая миссия. Она говорит, что я чудо как умею ладить с туземцами. Могу, говорит, за пять минут добиться больше толка от туземца, чем Оуэн за целый год. Никогда, говорит, не встречала человека с таким обаянием, как у меня. Вроде жалко похоронить такой дар. Резидент молча смотрел на него и несколько раз медленно покачал головой. Да, обвела его вокруг пальца, ничего не скажешь. - Я уже семнадцать человек обратил в веру, - сказал Рыжий Тед. - Ты? Вот уж не знал, что ты такой ревностный христианин. - Я сам точно не знал, но когда я побеседовал с ними и они побрели в лоно, как стадо овец, я просто обалдел. Провалиться мне на этом месте, сказал я, все-таки в этом что-то есть. - Тебе надо было тогда изнасиловать ее. Рыжий. Я бы не обошелся с тобой слишком сурово. Дал бы тебе не больше трех лет, а три года пролетят - и не заметишь. - Послушайте, резидент, вы часом не проговоритесь, что я об этом и не помышлял. Женщины такие обидчивые, и если она узнает, жуть как расстроится! - Я знал, что она положила на тебя глаз, но чтобы все так кончилось... - Резидент стал возбужденно ходить взад и вперед по веранде. - Послушай меня, старик, - заговорил он после раздумья, - мы с тобой не раз отлично проводили время, и друг есть друг. Я вот что придумал: одолжу тебе катер, а ты сможешь уехать и спрятаться на одном из островов, отсидишься там, пока не придет следующее судно, а я тогда скажу, чтобы оно замедлило ход и взяло тебя на борт. У тебя сейчас есть один-единственный шанс - бежать без оглядки. Рыжий Тед покачал головой: - Не пойдет, резидент. Я знаю, что вы говорите это из лучших побуждений, но я собираюсь жениться на окаянной бабе, и точка. Вам не понять, какая это радость - заставить этих паскудных грешников покаяться, прийти ко Христу. И, черт побери, она так делает пудинг с патокой - ничего подобного не едал с самого детства. Резидент расстроился. Этот пьяный бездельник составлял всю его компанию на островах, и он не хотел его терять. Он обнаружил, что даже питает к нему определенную симпатию. На следующий день он отправился к миссионеру. - Действительно ваша сестра собирается замуж за Рыжего Теда? - спросил он. - Никогда в жизни не слышал ничего более невероятного. - Тем не менее это так. - Вы должны что-нибудь предпринять. Это безумие! - Моя сестра - совершеннолетняя и имеет право поступать, как ей заблагорассудится. - Не хотите ли вы сказать, что одобряете этот поступок? Вы же знаете Рыжего Теда. Он - бродяга, двух мнений быть не может. Вы ей объяснили, как она рискует? Я хочу сказать, что убеждать грешников покаяться и все такое прочее - это прекрасно, но есть же границы. Помните, леопард никогда не меняет своих пятен. И тут впервые в жизни резидент заметил веселую усмешку в глазах миссионера. - Моя сестра очень решительная особа, мистер Грюйтер, - сказал он. - С той ночи, что они провели на острове, он уже был обречен. Резидент раскрыл рот. Он был удивлен не менее пророка Валаама, когда господь разверз уста его ослицы и она спросила Валаама, что такого она сделала, что он трижды ее ударил. Значит, мистер Джонс иногда все-таки спускается на землю. - О, боже! - пробормотал резидент. Они не успели продолжить разговор, как в комнату стремительно вошла мисс Джонс. Она сияла и помолодела на десять лет. Щеки ее рдели, а нос почти совсем утратил красный оттенок. - Вы пришли поздравить меня, мистер Грюйтер? - спросила она, двигаясь оживленно, как молодая девушка. - Вот видите, я все-таки была права. В каждом человеке скрыто что-то хорошее. Вы и представить себе не можете, как великолепен был Эдвард в течение всего этого ужасного периода. Он просто герой. Он святой. Даже я была поражена. - Надеюсь, вы будете очень счастливы, мисс Джонс. - Уверена, что буду. Мне не пристало сомневаться в этом. Ибо нас свел господь бог. - Вы так думаете? - Я знаю. Разве вы не понимаете? Если бы не холера, Эдвард никогда не нашел бы себя. Если бы не холера, мы никогда не узнали бы друг друга. Никогда я не видела, чтобы рука божья проявилась столь явственно. Резидент подумал, что прием, с помощью которого эту парочку свели вместе, не такой уж безобидный, если при этом умерло шестьсот человек, однако, не будучи особо сведущ в деяниях всемогущего, он воздержался от замечаний. - Вы ни за что не угадаете, где мы собираемся провести медовый месяц, - сказала мисс Джонс лукаво. - На Яве. - А вот и нет. Если вы одолжите нам катер, мы поедем на тот остров, куда нам пришлось высадиться. Он будит в нас обоих самые нежные воспоминания. Именно там я впервые поняла, какой прекрасный и добрый человек Эдвард. Именно там я хочу вознаградить его. У резидента перехватило дыхание. Он поспешно вышел, так как боялся, что, если немедленно не выпьет бутылку пива, с ним случится припадок. Никогда в жизни не был он так потрясен. КОММЕНТАРИИ Резидент (от лат. residentis - пребывающий) - в данном случае чиновник, возглавляющий колониальную администрацию в определенном регионе. Язычник - так часто называют верующих, поклоняющихся не одному богу (монотеизм), а многим (политеизм). В церковной литературе язычниками называют поклонников всех дохристианских религий - древних египтян, греков и т.д. Сорока - род одежды народов Индонезии: кусок ткани в виде юбки, обернутой вокруг бедер. Туан (малайск.) - господин. Люгер (нем., гол.) - трехмачтовое парусное судно. Буги - одна из малайских народностей, населяющих остров Целебес. Вильгельмина (1880-1962) - королева Нидерландов с 1890 по 1948 гг. Арак - крепкий спиртной напиток, изготовляемый жителями Океании из риса или пальмового сока. Прау - индонезийское судно из дерева. ...104 градуса по Фаренгейту - соответствует 40ь по Цельсию. ...сколь высоко ценил такое состояние святой Павел - имеется в виду высказывание апостола Павла о предпочтительности девственного состояния, как особо угодного богу: "Безбрачным же и вдовам говорю: хорошо им оставаться как я. ...Посему выдающий замуж свою девицу поступает хорошо; а не выдающий поступает лучше" (Коринфянам I, 7; 8, 38). С этим положением связан обет безбрачия служителей католической церкви - целибат. Он был удивлен не менее пророка Валаама - имеется в виду библейская притча об ослице пророка Валаама, которая остановилась на дороге при виде ангела господня, а когда хозяин стал ее бить, отверз господь уста ослицы, и она сказала Валааму: что я тебе сделала, что ты бьешь меня вот уже третий раз" (Чисел, 22; 38). Сомерсет Моэм. Дождь ---------------------------------------------------------------------- Пер. - И.Гурова. Авт.сб. "Каталина". Киев, Политиздат, 1990. OCR & spellcheck by HarryFan, 2 April 2001 ----------------------------------------------------------------------- Скоро время ложиться, а завтра, когда они проснутся, уже будет видна земля. Доктор Макфейл закурил трубку и, опираясь на поручни, стал искать среди созвездий Южный Крест. После двух лет на фронте и раны, которая заживала дольше, чем следовало бы, он был рад поселиться на год в Тихой Апии, и путешествие уже принесло ему заметную пользу. Так как на следующее утро некоторым пассажирам предстояло сойти в Паго-Паго, вечером на корабле были устроены танцы, и в ушах у доктора все еще отдавались резкие звуки пианолы. Теперь, наконец, на палубе воцарилось спокойствие. Неподалеку он увидел свою жену, занятую разговором с Дэвидсонами, и неторопливо направился к ее шезлонгу. Когда он сел под фонарем и снял шляпу, оказалось, что у него огненно-рыжие волосы, плешь на макушке и обычная для рыжих людей красноватая веснушчатая кожа. Это был человек лет сорока, худой, узколицый, аккуратный и немного педант. Он говорил с шотландским акцентом, всегда негромко и спокойно. Между Макфейлами и Дэвидсонами - супругами-миссионерами - завязалась пароходная дружба, возникающая не из-за близости взглядов и вкусов, а благодаря неизбежно частым встречам. Больше всего их объединяла неприязнь, которую все четверо испытывали к пассажирам, проводившим дни и ночи в курительном салоне за покером, бриджем и вином. Миссис Макфейл немножко гордилась тем, что они с мужем были единственными людьми на борту, которых Дэвидсоны не сторонились, и даже сам доктор, человек застенчивый, но отнюдь не глупый, в глубине души чувствовал себя польщенным. И только потому, что у него был критический склад ума, он позволил себе поворчать, когда они в этот вечер ушли в свою каюту. - Миссис Дэвидсон говорила мне, что не знает, как бы они выдержали эту поездку, если бы не мы, - сказала миссис Макфейл, осторожно выпутывая из волос накладку. - Она сказала, что, кроме нас, им просто не с кем было бы здесь познакомиться. - По-моему, миссионер - не такая уж важная птица, чтобы чваниться. - Это не чванство. Я очень хорошо ее понимаю. Дэвидсонам не подходит грубое общество курительного салона. - Основатель их религии не был так разборчив, - со смешком заметил доктор. - Сколько раз я просила тебя не шутить над религией, - сказала его жена. - Не хотела бы я иметь твой характер, Алек. Ты ищешь в людях только дурное. Он искоса посмотрел на нее своими бледно-голубыми глазами, но промолчал. Долгие годы супружеской жизни убедили его, что ради мира в семье последнее слово следует оставлять за женой. Он кончил раздеваться раньше ее и, забравшись на верхнюю полку, устроился почитать перед сном. Когда на следующее утро доктор вышел на палубу, земля была совсем близко. Он жадно смотрел на нее. Узкая полоска серебряного пляжа сразу сменялась крутыми горами, вплоть до вершин покрытыми пышной растительностью. Среди зелени кокосовых пальм, спускавшихся почти к самой воде, виднелись травяные хижины самоанцев и кое-где белели церквушки. Миссис Дэвидсон вышла на палубу и остановилась рядом с доктором. Она была одета в черное, на шее - золотая цепочка с крестиком. Это была маленькая женщина с тщательно приглаженными тусклыми каштановыми волосами и выпуклыми голубыми глазами за стеклами пенсне. Несмотря на длинное овечье лицо, она не казалась простоватой, а, наоборот, настороженной и энергичной. У нее были быстрые птичьи движения. Самым примечательным в ней был голос - высокий, металлический, лишенный всякой интонации; он бил по барабанным перепонкам с неумолимым однообразием, раздражая нервы, как безжалостное жужжание пневматического сверла. - Вы, наверное, чувствуете себя почти дома, - сказал доктор Макфейл с обычной слабой, словно вымученной улыбкой. - Видите ли, наши острова непохожи на эти - они плоские. Коралловые. А эти - вулканические. Нам осталось еще десять дней пути. - В здешних краях это то же, что на родине - соседний переулок, - пошутил доктор. - Ну, вы, разумеется, преувеличиваете, однако в Южных морях расстояния действительно кажутся другими. В этом отношении вы совершенно правы. Доктор Макфейл слегка вздохнул. - Я рада, что наша миссия не на этом острове, - продолжала она. - Говорят, здесь почти невозможно работать. Сюда заходит много пароходов, а это развращает жителей; и, кроме того, здесь стоят военные корабли, что дурно влияет на туземцев. В нашем округе нам не приходится сталкиваться с подобными трудностями. Ну, разумеется, там живут два-три торговца, но мы следим, чтобы они вели себя как следует, а в противном случае мы их так допекаем, что они бывают рады уехать. Поправив пенсне, она устремила на зеленый остров беспощадный взгляд. - Стоящая перед здешними миссионерами задача почти неразрешима. Я неустанно благодарю бога, что по крайней мере это испытание нас миновало. Округ Дэвидсона охватывал группу островов к северу от Самоа; их разделяли большие расстояния, и ему нередко приходилось совершать на пироге далекие поездки. В таких случаях его жена оставалась управлять миссией. Доктор Макфейл вздрогнул, представив себе, с какой неукротимой энергией она, вероятно, это делает. Она говорила о безнравственности туземцев с елейным негодованием, но не понижая голоса. Ее понятия о нескромности были несколько своеобразными. В самом начале их знакомства она сказала ему: - Представьте себе, когда мы только приехали, брачные обычаи на наших островах были столь возмутительны, что я ни в коем случае не могу вам их описать. Но я расскажу миссис Макфейл, а она расскажет вам. Затем он в течение двух часов смотрел, как его жена и миссис Дэвидсон, сдвинув шезлонги, вели оживленный разговор. Прохаживаясь мимо них, чтобы размяться, он слышал возбужденный шепот миссис Дэвидсон, напоминавший отдаленный рев горного потока, и, видя побледневшее лицо и полураскрытый рот жены, догадывался, что она замирает от блаженного ужаса. Вечером, когда они ушли к себе в каюту, она, захлебываясь, передала ему все, что услышала. - Ну, что я вам говорила? - торжествуя, вскричала миссис Дэвидсон на следующее утро. - Ужасно, не правда ли? Теперь вас не удивляет, что я сама не осмелилась рассказать вам все это? Несмотря даже на то, что вы доктор. Миссис Дэвидсон пожирала его глазами. Она жаждала убедиться, что достигла желаемого эффекта. - Не удивительно, что вначале у нас опустились руки. Не знаю, поверите ли вы, когда я скажу, что во всех деревнях нельзя было отыскать ни одной порядочной девушки. Она употребила слово "девушка" в строго техническом значении. - Мы с мистером Дэвидсоном обсудили положение и решили, что в первую очередь надо положить конец танцам. Эти туземцы жить не могли без танцев. - В молодости я и сам был не прочь поплясать, - сказал доктор Макфейл. - Я так и подумала вчера вечером, когда услышала, как вы приглашали миссис Макфейл на тур вальса. Я не вижу особого вреда в том, что муж танцует с женой, но все же я была рада, когда она отказалась. Я считаю, что при данных обстоятельствах нам лучше держаться особняком. - При каких обстоятельствах? Миссис Дэвидсон бросила на него быстрый взгляд сквозь пенсне, но не ответила. - Впрочем, у белых это не совсем то, - продолжала она, - хотя я вполне согласна с мистером Дэвидсоном, когда он говорит, что не понимает человека, который может спокойно стоять и смотреть, как его жену обнимает чужой мужчина, и я лично ни разу не танцевала с тех пор, как вышла замуж. Но туземные танцы - совсем другое дело. Они не только сами безнравственны, они совершенно очевидно приводят к безнравственности. Однако, благодарение богу, мы с ними покончили, и вряд ли я ошибусь, если скажу, что в нашем округе уже восемь лет как танцев нет и в помине. Теперь пароход приблизился ко входу в бухту, и миссис Макфейл тоже поднялась на палубу. Пароход круто повернул и медленно вошел в гавань. Это была большая, почти замкнутая бухта, в которой мог свободно поместиться целый флот, а вокруг нее отвесно уходили ввысь зеленые горы. У самого пролива, там, куда с моря еще достигал бриз, виднелся окруженный садом дом губернатора. С флагштока лениво свисал американский флаг. Они миновали два-три аккуратных бунгало и теннисный корт и причалили к застроенной складами пристани. Миссис Дэвидсон показала Макфейлам стоявшую ярдах в трехстах от стенки шхуну, на которой им предстояло отправиться в Апию. По пристани оживленно сновали веселые добродушные туземцы, собравшиеся со всего острова, кто - поглазеть, а кто - продать что-нибудь пассажирам, направляющимся дальше, в Сидней; они принесли ананасы, огромные связки бананов, циновки, ожерелья из раковин или зубов акулы, чаши для кавы и модели военных пирог. Среди них бродили аккуратные, подтянутые американские моряки с чисто выбритыми, веселыми лицами; в стороне стояла кучка портовых служащих. Пока выгружали багаж, Макфейлы и миссис Дэвидсон разглядывали толпу. Доктор Макфейл смотрел на кожу детей и юношей, пораженную фрамбезией - уродливыми болячками, напоминавшими застарелые язвы, и его глаза блестели от профессионального интереса, когда он впервые в жизни увидел больных слоновой болезнью - огромные бесформенные руки, чудовищные волочащиеся ноги. И мужчины и женщины были в лава-лава. - Очень неприличный костюм, - сказала миссис Дэвидсон. - Мистер Дэвидсон считает, что его необходимо закрепить в законодательном порядке. Как можно требовать от людей нравственности, если они носят только красную тряпку на чреслах? - Костюм весьма подходящий для здешнего климата, - отозвался доктор, вытирая пот со лба. Теперь, когда они очутились на суше, жара, несмотря на ранний час, стала невыносимой. Закрытый со всех сторон горами, Паго-Паго задыхался. - На наших островах, - продолжала миссис Дэвидсон своим пронзительным голосом, - мы практически искоренили лава-лава. В них ходят только несколько стариков. Все женщины носят длинные балахоны, а мужчины - штаны и рубашки. В самом начале нашего пребывания там мистер Дэвидсон написал в одном из отчетов: "Обитатели этих островов по-настоящему проникнутся христианским духом только тогда, когда всех мальчиков старше десяти лет заставят носить штаны". Миссис Дэвидсон, птичьим движением повернув голову, взглянула на тяжелые серые тучи, которые, клубясь, поднимались над входом в бухту. Упали первые капли дождя. - Нам лучше где-нибудь укрыться, - сказала она. Они последовали за толпой под большой навес из гофрированного железа, и начался ливень. Они простояли там некоторое время, а затем к ним присоединился мистер Дэвидсон. Правда, на пароходе он несколько раз вежливо побеседовал с Макфейлами, но, не разделяя любви своей жены к обществу, большую часть времени проводил за чтением. Это был молчаливый, мрачный человек, и чувствовалось, что, стараясь быть любезным, он только выполняет возложенный на себя долг христианина; характер у него был замкнутый, чтобы не сказать - угрюмый. Его внешность производила странное впечатление. Он был очень высок и тощ, с длинными, словно развинченными руками и ногами, впалыми щеками и торчащими скулами; при такой худобе его полные чувственные губы казались особенно удивительными. Он носил длинные волосы. Его темные, глубоко посаженные глаза были большими и печальными, а красивые руки с длинными пальцами наводили на мысль о большой физической силе. Но особенно поражало вызываемое им ощущение скрытого и сдерживаемого огня. В нем было что-то грозное и смутно тревожное. Это был человек, с которым дружеская близость невозможна. Теперь он принес неприятную новость. На острове свирепствовала корь - болезнь для канаков очень серьезная и часто смертельная, - один из матросов шхуны, на которой они должны были плыть дальше, тоже заболел. Его свезли на берег и положили в карантинное отделение госпиталя, но из Апии по телеграфу отказались принять шхуну, пока не будет установлено, что больше никто из команды не заразился. - Это означает, что нам придется пробыть здесь не меньше десяти дней. - Но ведь меня ждут в Апии, - сказал доктор Макфейл. - Ничего не поделаешь. Если на шхуне больше никто не заболеет, ей разрешат отплыть с белыми пассажирами, туземцам же всякие плавания запрещены на три месяца. - Здесь есть отель? - спросила миссис Макфейл. - Нет, - с тихим смешком ответил Дэвидсон. - Так что же нам делать? - Я уже говорил с губернатором. На приморском шоссе живет торговец, который сдает комнаты, и я предлагаю, как только кончится дождь, пойти посмотреть, нельзя ли там устроиться. Не ждите особых удобств. Нам повезет, если мы найдем себе постели и крышу над головой. Но дождь все не ослабевал, и в конце концов они тронулись в путь, накинув плащи и взяв зонтики. Поселок состоял из нескольких служебных зданий, двух лавочек и кучки туземных хижин, ютившихся среди плантаций и кокосовых пальм. Дом, о котором шла речь, находился в пяти минутах ходьбы от пристани. Это был стандартный дом в два этажа, с большой верандой на каждом и с крышей из гофрированного железа. Его владелец, метис по фамилии Хорн, женатый на туземке, вечно окруженной смуглыми детишками, торговал в лавке на нижнем этаже консервами и ситцем. В комнатах, которые он им показал, почти не было мебели. У Макфейлов стояла только старая расшатанная кровать под рваной москитной сеткой, колченогий стул и умывальник. Они оглядывались по сторонам в полном унынии. Дождь все лил и лил, не переставая. - Я достану только самое необходимое, - сказала миссис Макфейл. Когда она распаковывала чемодан, в комнату вошла миссис Дэвидсон. Она была полна кипучей энергии. Безрадостная обстановка совершенно на нее не подействовала. - Я посоветовала бы вам как можно скорее взять иголку и заняться починкой москитной сетки, - сказала она, - иначе вы всю ночь не сомкнете глаз. - А здесь много москитов? - спросил доктор Макфейл. - Сейчас как раз сезон для них. Когда вас пригласят в Апии на вечер к губернатору, вы увидите, что всем дамам дают наволочки, чтобы они могли спрятать в них свои... свои нижние конечности. - Ах, если бы этот дождь прекратился хоть на минуту! - сказала миссис Макфейл. - При солнце мне было бы веселее наводить здесь уют. - Ну, если вы собираетесь ждать этого, вам придется ждать долго. Паго-Паго - пожалуй, самое дождливое место на всем Тихом океане. Видите ли, горы и бухта притягивают влагу, а кроме того, сейчас вообще время дождей. Она взглянула поочередно на Макфейла и на его жену, стоявших с потерянным видом в разных концах комнаты, и поджала губы. Она чувствовала, что ей придется за них взяться. Такая беспомощность вызывала в ней только раздражение, но при виде беспорядка у нее всегда начинали чесаться руки. - Вот что: дайте мне иголку с ниткой, и я заштопаю вашу сетку, пока вы будете распаковывать вещи. Обед подадут в час. Доктор, вам следовало бы сходить на пристань приглядеть, чтобы ваш багаж убрали в сухое помещение. Вы же знаете, что такое туземцы - они вполне способны сложить его там, где его будет поливать дождь. Доктор снова надел плащ и спустился по лестнице. В дверях стоял мистер Хорн. Он разговаривал с боцманом привезшего их парохода и пассажиркой второго класса, которую доктор Макфейл несколько раз видел во время плавания. Боцман, приземистый, сморщенный и необыкновенно грязный человек, кивнул ему, когда он проходил мимо. - Скверное дело вышло с корью, а, доктор? - сказал он. - Вы как будто уже устроились? Доктор Макфейл подумал, что боцман слишком фамильярен, но он был застенчив, да и обижаться было не в его характере. - Да, мы сняли комнату на втором этаже. - Мисс Томпсон собирается плыть с вами в Апию, вот я и привел ее сюда. Боцман большим пальцем указал на свою спутницу. Это была женщина лет двадцати семи, полная, с красивым, но грубым лицом, в белом платье и большой белой шляпе. Ее жирные икры, обтянутые белыми бумажными чулками, нависали над верхом белых лакированных сапожек. Она льстиво улыбнулась Макфейлу. - Этот типчик хочет содрать с меня полтора доллара в день за какую-то конуру, - сказала она хриплым голосом. - Послушай, Джо, я же тебе говорю, что она моя хорошая знакомая, - сказал боцман, - и больше доллара в день платить не может, ну и нечего тебе запрашивать больше. Торговец был жирный, любезный и всегда улыбался. - Ну, если вы так ставите вопрос, мистер Суон, я посмотрю, нельзя ли что-нибудь устроить. Я поговорю с миссис Хорн, и если мы решим, что можно сделать скидку, то сделаем. - Со мной этот номер не пройдет, - сказала мисс Томпсон. - Мы покончим все это дело сейчас. Я плачу за эту комнатушку доллар в день и ни шиша больше. Доктор Макфейл улыбнулся. Его восхищала наглость, с какой она торговалась. Сам он был из тех людей, которые всегда платят столько, сколько с них требуют. Он предпочитает переплачивать, лишь бы не торговаться. Хорн вздохнул. - Хорошо, ради мистера Суона я согласен. - Вот это разговор, - сказала мисс Томпсон. - Ну, так заходите, и вспрыснем это дело. Берите мой чемоданчик, мистер Суон, в нем найдется неплохое виски. Заходите и вы, доктор. - Благодарю вас, но мне придется отказаться, - ответил он. - Я иду на пристань приглядеть за багажом. Он вышел под дождь. Над бухтой проносились косые полосы ливня, и противоположного берега почти не было видно. Он встретил несколько туземцев, одетых только в лава-лава; в руках у них были большие зонты. Они держались прямо, и их неторопливая походка была очень красива; проходя мимо, они улыбались ему и здоровались с ним на непонятном языке. Он вернулся к самому обеду; стол для них был накрыт в гостиной торговца. Это была парадная комната, которой пользовались только в торжественных случаях, и вид у нее был нежилой и грустный. Вдоль стен были аккуратно расставлены стулья, оббитые узорным плюшем, а на потолке висела позолоченная люстра, завернутая от мух в желтую папиросную бумагу. Дэвидсона не было. - Он пошел с визитом к губернатору, - объяснила миссис Дэвидсон, - и его, наверное, оставили там обедать. Маленькая девочка-туземка внесла блюдо бифштексов по-гамбургски, а через некоторое время в комнату вошел сам хозяин, чтобы узнать, всем ли они довольны. - Кажется, у нас появилась новая соседка, мистер Хорн? - сказал доктор Макфейл. - Она только сняла комнату, - ответил торговец. - Столоваться она у меня не будет. Он поглядел на обеих женщин с заискивающей улыбкой. - Я поместил ее внизу, чтобы она вам не мешала. Она вас не побеспокоит. - Она приехала на нашем пароходе? - спросила миссис Макфейл. - Да, мэм, во втором классе. Она едет в Апию. Получила там место кассирши. - А! Когда торговец ушел, Макфейл сказал: - Ей, наверное, скучно обедать одной у себя в комнате. - Если она ехала вторым классом, то, надо полагать, это ее вполне устраивает, - сказала миссис Дэвидсон. - Я не совсем представляю себе, кто бы это мог быть. - Я проходил мимо, когда боцман привел ее сюда. Ее фамилия Томпсон. - Не она ли вчера танцевала с боцманом? - спросила миссис Дэвидсон. - Пожалуй, - сказала миссис Макфейл. - Я еще тогда подумала: кто она такая? Она показалась мне чересчур развязной. - Да, ничего хорошего, - согласилась миссис Дэвидсон. Они заговорили о другом, а после обеда разошлись, чтобы вздремнуть, так как утром встали непривычно рано. Когда они проснулись, небо было по-прежнему затянуто серыми тучами, но дождь перестал, и они решили пройтись по шоссе, которое американцы провели вдоль берега бухты. Когда они вернулись, их встретил Дэвидсон - он тоже только что вошел в дом. - Нас могут задержать на две недели, - недовольно сказал он. - Я возражал, но губернатор говорит, что ничего нельзя сделать. - Мистеру Дэвидсону не терпится вернуться к своей работе, - сказала его жена, обеспокоенно поглядев на него. - Мы отсутствовали целый год, - подтвердил он, меряя шагами веранду. - Миссия оставлена на миссионеров-туземцев, и я очень боюсь, что они все запустили. Это весьма достойные люди, я ни в чем не могу их упрекнуть: богобоязненные, благочестивые, истинные христиане - их христианство посрамило бы многих и многих так называемых христиан у нас на родине, - но до крайности бездеятельные. Они могут проявить твердость один раз, два раза, но быть твердыми всегда они не могут. Когда оставляешь миссию на миссионера-туземца, то, каким бы надежным он ни казался, через некоторое время непременно начнутся злоупотребления. Мистер Дэвидсон остановился у стола. Его высокая сухопарая фигура и бледное лицо с огромными сверкающими глазами были очень внушительны, пламенные жесты и звучный низкий голос дышали глубочайшей искренностью. - Я знаю, что мне предстоит большая работа. Я стану действовать - и действовать безотлагательно. Если дерево сгнило, оно будет срублено и предано огню. А вечером, после заменявшего ужин позднего чая, пока они сидели в чопорной гостиной - дамы с вязаньем, а доктор с трубкой, - миссионер рассказал им о своей работе на островах. - Когда мы приехали туда, они совершенно не понимали, что такое грех, - говорил он. - Они нарушали заповеди одну за другой, не сознавая, что творят зло. Я бы сказал, что самой трудной задачей, стоявшей передо мной, было привить туземцам понятие о грехе. Макфейлы уже знали, что Дэвидсон провел пять лет на Соломоновых островах еще до того, как познакомился со своей будущей женой. Она была миссионером в Китае, и они встретились в Бостоне, куда приехали во время отпуска на съезд миссионеров. После брака они получили назначение на эти острова, где и трудились с тех пор на ниве господней. Разговаривая с мистером Дэвидсоном, доктор и его жена каждый раз удивлялись мужеству и упорству этого человека. Он был не только миссионером, но и врачом, и его помощь в любое время могла потребоваться на одном из островов группы. В сезон дождей даже вельбот - ненадежное средство передвижения по бушующим валам Тихого океана, а за ним часто присылали просто пирогу, и тогда опасность бывала очень велика. Если его звали к больному или раненому, он никогда не колебался. Десятки раз ему приходилось всю ночь напролет вычерпывать воду, чтобы избежать гибели, и порою миссис Дэвидсон уже теряла надежду вновь его увидеть. - Иногда я просто умоляю его не ездить, - сказала она, - или хотя бы подождать, пока море немного утихнет, но он ничего не слушает. Он упрям, и, если уж примет решение, его ничто не может остановить. - Как мог бы я учить туземцев уповать на господа, если бы сам страшился уповать на него? - вскричал Дэвидсон. - Но я не страшусь, не страшусь. Присылая за мной в час беды, они знают, что я приеду, если это в человеческих силах. И неужели вы думаете, что господь оставит меня, когда я творю волю его? Ветер дует по его велению, и бурные волны вздымаются по его слову. Доктор Макфейл был робким человеком. Он так и не сумел привыкнуть к визгу шрапнели над окопами, и, когда он оперировал раненых на передовых позициях, по его лбу, затуманивая очки, катился пот - так напряженно он заставлял слушаться свои дрожащие руки. Он поглядел на миссионера с легким трепетом. - Я был бы рад, если бы мог сказать, что никогда не боялся. - Я был бы рад, если бы вы могли сказать, что верите в бога, - возразил Дэвидсон. Почему-то в этот вечер мысли миссионера то и дело возвращались к первым дням их пребывания на островах. - Порой мы с миссис Дэвидсон смотрели друг на друга, а по нашим щекам текли слезы. Мы работали без устали дни и ночи напролет, но труд наш, казалось, не приносил никаких плодов. Я не знаю, что бы я делал без нее. Когда у меня опускались руки, когда я готов был отчаяться, она ободряла меня и поддерживала во мне мужество. Миссис Дэвидсон потупила глаза на вязанье, и ее худые щеки слегка порозовели. Она не могла говорить от избытка чувств. - Нам не от кого было ждать помощи. Мы были одни среди тьмы, и тысячи миль отделяли нас от людей, близких нам по духу. Когда уныние и усталость овладевали мной, она откладывала свою работу, брала Библию и читала мне, и мир нисходил в мою душу, как сон на глаза младенца, а закрыв наконец священную книгу, она говорила: "Мы спасем их вопреки им самим". И я чувствовал, что господь снова со мной, и отвечал: "Да, с божьей помощью я спасу их. Я должен их спасти". Он подошел к столу и стал перед ним, словно перед аналоем. - Видите ли, безнравственность была для них так привычна, что невозможно было объяснить им, как дурно они поступают. Нам приходилось учить их, что поступки, которые они считали естественными, - грех. Нам приходилось учить их, что не только прелюбодеяние, ложь и воровство - грех, но что грешно обнажать свое тело, плясать, не посещать церкви. Я научил их, что девушке грешно показывать грудь, а мужчине грешно ходить без штанов. - Как вам это удалось? - с некоторым удивлением спросил доктор Макфейл. - Я учредил штрафы. Ведь само собой разумеется, что единственный способ заставить человека понять греховность какого-то поступка - наказывать его за этот поступок. Я штрафовал их, если они не приходили в церковь, и я штрафовал их, если они плясали. Я штрафовал их, если их одежда была неприлична. Я установил тариф, и за каждый грех приходилось платить деньгами или работой. И в конце концов я заставил их понять. - И они ни разу не отказались платить? - А как бы они это сделали? - спросил миссионер. - Надо быть большим храбрецом, чтобы осмелиться противоречить мистеру Дэвидсону, - сказала его жена, поджимая губы. Доктор Макфейл тревожно поглядел на Дэвидсона. То, что он услышал, глубоко возмутило его, но он не решался высказать свое неодобрение вслух. - Не забывайте, что в качестве последней меры я мог исключить их из церковной общины. - А они принимали это близко к сердцу? Дэвидсон слегка улыбнулся и потер руки. - Они не могли продавать копру. И не имели доли в общем улове. В конечном счете это означало голодную смерть. Да, они принимали это очень близко к сердцу. - Расскажи ему про Фреда Олсона, - сказала миссис Дэвидсон. Миссионер устремил свои горящие глаза на доктора Макфейла. - Фред Олсон был датским торговцем и много лет прожил на наших островах. Для торговца он был довольно богат и не слишком-то обрадовался нашему приезду. Понимаете, он привык делать там все, что ему заблагорассудится. Туземцам за их копру он платил, сколько хотел, и платил товарами и водкой. Он был женат на туземке, но открыто изменял ей. Он был пьяницей. Я дал ему возможность исправиться, но он не воспользовался ею. Он высмеял меня. Последние слова Дэвидсон произнес глубоким басом и минуты две молчал. Наступившая тишина была полна угрозы. - Через два года он был разорен. Он потерял все, что накопил за двадцать пять лет. Я сломил его, и в конце концов он был вынужден прийти ко мне, как нищий, и просить у меня денег на проезд в Сидней. - Видели бы вы его, когда он пришел к мистеру Дэвидсону, - сказала жена миссионера. - Прежде это был крепкий, бодрый мужчина, очень толстый и шумный; а теперь он исхудал, как щепка, и весь трясся. Он сразу стал стариком. Дэвидсон ненавидящим взглядом посмотрел за окно во мглу. Снова лил дождь. Вдруг внизу раздались какие-то звуки; Дэвидсон повернулся и вопросительно поглядел на жену. Это громко и хрипло запел граммофон, выкашливая разухабистый мотив. - Что это? - спросил миссионер. Миссис Дэвидсон поправила на носу пенсне. - Одна из пассажирок второго класса сняла здесь комнату. Наверное, это у нее. Они замолкли, прислушиваясь, и вскоре услышали шарканье ног - внизу танцевали. Затем музыка прекратилась и до них донеслись оживленные голоса и хлопанье пробок. - Должно быть, она устроила прощальный вечер для своих знакомых с парохода, - сказал доктор Макфейл. - Он, кажется, отходит в двенадцать? Дэвидсон ничего не ответил и поглядел на часы. - Ты готова? - спросил он жену. Она встала и свернула вязанье. - Да, конечно. - Но ведь сейчас рано ложиться? - заметил доктор. - Нам еще надо заняться чтением, - объяснила миссис Дэвидсон. - Где бы мы ни были, мы всегда перед сном читаем главу из Библии, разбираем ее со всеми комментариями и подробно обсуждаем. Это замечательно развивает ум. Супружеские пары пожелали друг другу спокойной ночи. Доктор и миссис Макфейл остались одни. Несколько минут они молчали. - Я, пожалуй, схожу за картами, - сказал наконец доктор. Миссис Макфейл посмотрела на него с некоторым сомнением. Разговор с Дэвидсонами оставил у нее неприятный осадок, но она не решалась сказать, что, пожалуй, не стоит садиться за карты, когда Дэвидсоны в любую минуту могут войти в комнату. Доктор Макфейл принес свою колоду, и его жена, почему-то чувствуя себя виноватой, стала смотреть, как он раскладывает пасьянс. Снизу по-прежнему доносился шум веселья. На следующий день немного прояснилось, и Макфейлы, осужденные на две недели безделья в Паго-Паго, принялись устраиваться. Они сходили на пристань, чтобы достать из своих чемоданов книги. Доктор сделал визит главному врачу флотского госпиталя и сопровождал его при обходе. Они оставили свои визитные карточки у губернатора. На шоссе они повстречали мисс Томпсон. Доктор снял шляпу, а она громко и весело крикнула ему: "С добрым утром, доктор!" Как и накануне, она была в белом платье, и ее лакированные белые сапожки на высоких каблуках и жирные икры, нависающие над их верхом, как-то не вязались с окружающей экзотической природой. - Признаться, я не сказала бы, что ее костюм вполне уместен, - заметила миссис Макфейл. - Она мне кажется очень вульгарной. Когда они вернулись домой, мисс Томпсон играла на веранде с темнокожим сынишкой торговца. - Поговори с ней, - шепнул доктор жене. - Она здесь совсем одна, и просто нехорошо ее игнорировать. Миссис Макфейл была застенчива, но она привыкла слушаться мужа. - Если не ошибаюсь, мы соседи, - сказала она довольно неуклюже. - Просто жуть застрять в такой дыре, правда? - ответила мисс Томпсон. - И я слыхала, что мне еще повезло с этой комнатенкой. Не хотела бы я жить в туземной хибаре, а кое-кому приходится попробовать и этого. Не понимаю, почему здесь не заведут гостиницы. Они обменялись еще несколькими словами. Мисс Томпсон, громкоголосая и словоохотливая, явно была склонна поболтать, но миссис Макфейл быстро истощила свой небогатый ассортимент общих фраз и сказала: - Пожалуй, нам пора домой. Вечером, когда они собрались за чаем, Дэвидсон, войдя, сказал: - Я заметил, что у этой женщины внизу сидят двое матросов. Непонятно, когда она успела с ними познакомиться. - Она, кажется, не очень разборчива, - отозвалась миссис Дэвидсон. Все они чувствовали себя усталыми после пустого, бестолкового дня. - Если нам придется провести две недели таким образом, не знаю, что с нами будет, - сказал доктор Макфейл. - Необходимо заполнить день различными занятиями, распределенными по строгой системе, - ответил миссионер. - Я отведу определенное число часов на серьезное чтение, определенное число часов на прогулки, какова бы ни была погода - в дождливый сезон не приходится обращать внимание на сырость, - и определенное число часов на развлечения. Доктор Макфейл боязливо поглядел на своего собеседника. Планы Дэвидсона подействовали на него угнетающе. Они снова ели бифштекс по-гамбургски. По-видимому, повар не умел готовить ничего другого. Зато внизу заиграл граммофон. Дэвидсон нервно вздрогнул, но ничего не сказал. Послышались мужские голоса. Гости мисс Томпсон подхватили припев, а вскоре зазвучал и ее голос - громкий и сиплый. Раздались веселые крики и смех. Наверху все четверо старались поддерживать разговор, но невольно прислушивались к звяканью стаканов и шуму сдвигаемых стульев. Очевидно, пришли еще гости. Мисс Томпсон устраивала вечеринку. - Как только они там помещаются? - неожиданно сказала мисс Макфейл, перебивая своего мужа и миссионера, обсуждавших какую-то медицинскую проблему. Эти слова показали, о чем она думала все это время. Дэвидсон поморщился, и стало ясно, что, хотя он говорил о науке, его мысли работали в том же направлении. Вдруг, прервав доктора, который довольно вяло рассказывал о случае из своей фронтовой практики во Фландрии, он вскочил на ноги с громким восклицанием. - Что случилось, Альфред? - спросила миссис Дэвидсон. - Ну, конечно же! Как я сразу не понял? Она из Йуэлеи. - Не может быть. - Она села на пароход в Гонолулу. Нет, это несомненно. И она продолжает заниматься своим ремеслом здесь. Здесь! Последнее слово он произнес со страстным возмущением. - А что такое Йуэлеи? - спросила миссис Макфейл. Сумрачные глаза Дэвидсона обратились на нее, и его голос задрожал от отвращения. - Чумная язва Гонолулу. Квартал красных фонарей. Это было позорное пятно на нашей цивилизации. Иуэлеи находился на окраине города. Вы пробирались в темноте боковыми улочками мимо порта, переходили шаткий мост, попадали на заброшенную дорогу, всю в рытвинах и ухабах, и затем вдруг оказывались на свету. По обеим сторонам дороги располагались стоянки для машин, виднелись табачные лавки и парикмахерские, сняли огнями и позолотой бары, в которых гремели пианолы. Всюду чувствовалось лихорадочное веселье и напряженное ожидание. Вы сворачивали в один из узких проулков направо или налево - дорога делила Иуэлеи пополам - и оказывались внутри квартала. Вдоль широких и прямых пешеходных дорожек тянулись домики, аккуратно выкрашенные в зеленый цвет. Квартал был распланирован, как дачный поселок. Эта респектабельная симметрия, чистота и щеголеватость выглядели отвратительной насмешкой, ибо никогда еще поиски любви не были столь систематизированы и упорядочены. Несмотря на горевшие там и сям фонари, дорожки были погружены во мрак, если бы не свет, падавший на них из открытых окон зеленых домиков. По дорожкам прогуливались мужчины, разглядывая женщин, сидевших у окон с книгой или шитьем и чаще всего не обращавших на прохожих ни малейшего внимания. Как и женщины, мужчины принадлежали ко всевозможным национальностям. Среди них были американские матросы с кораблей, стоявших в порту; военные моряки с канонерок, пьяные и угрюмые; белые и черные солдаты из расположенных на острове частей; японцы, ходившие по двое и по трое; канаки; китайцы в длинных халатах и филиппинцы в нелепых шляпах. Все они были молчаливы и словно угнетены. Желание всегда печально. - На всем Тихом океане не было более вопиющей мерзости, - почти кричал Дэвидсон. - Миссионеры много лет выступали с протестами, и наконец за дело взялась местная пресса. Полиция не желала ударить палец о палец. Вы знаете их обычную отговорку. Они заявляют, что порок неизбежен и, следовательно, самое лучшее, когда он локализован и находится под контролем. Просто им платили. Да, платили. Им платили хозяева баров, платили содержатели притонов, платили сами женщины. В конце концов они все-таки были вынуждены принять меры. - Я читал об этом в газетах, которые пароход взял в Гонолулу, - сказал доктор Макфейл. - Иуэлеи, это скопище греха и позора, перестал существовать в день нашего прибытия туда. Все его обитатели были переданы в руки властей. Не понимаю, как я сразу не догадался, кто такая эта женщина. - Теперь, когда вы об этом заговорили, - сказала миссис Макфейл, - я вспоминаю, что она поднялась на борт за несколько минут до отплытия. Помню, я еще подумала, что она поспела как раз вовремя. - Как она смела явиться сюда! - негодующе вскричал Дэвидсон. - Я этого не потерплю! Он решительно направился к двери. - Что вы собираетесь делать? - спросил Макфейл. - А что мне остается? Я собираюсь положить этому конец. Я не позволю превращать этот дом в... в... Он искал слово, которое не оскорбило бы слуха дам. Его глаза сверкали, а бледное лицо от волнения побледнело еще больше. - Судя по шуму, там не меньше четырех мужчин, - сказал доктор. - Не кажется ли вам, что идти туда сейчас не совсем безопасно? Миссионер бросил на него исполненный презрения взгляд и, не говоря ни слова, стремительно вышел из комнаты. - Вы плохо знаете мистера Дэвидсона, если думаете, что страх перед грозящей ему опасностью может помешать ему исполнить свой долг, - сказала миссис Дэвидсон. На ее скулах выступили красные пятна; она нервно сжимала руки, прислушиваясь к тому, что происходило внизу. Они все прислушивались. Они услышали, как он сбежал по деревянным ступенькам и распахнул дверь. Пение мгновенно смолкло, но граммофон все еще продолжал завывать пошлый мотивчик. Они услышали голос Дэвидсона и затем звук падения какого-то тяжелого предмета. Музыка оборвалась. Очевидно, он сбросил граммофон на пол. Затем они опять услышали голос Дэвидсона - слов они разобрать не могли, - затем голос мисс Томпсон, громкий и визгливый, затем нестройный шум, словно несколько человек кричали разом во всю глотку. Миссис Дэвидсон судорожно вздохнула и еще крепче стиснула руки. Доктор Макфейл растерянно поглядывал то на нее, то на жену. Ему не хотелось идти вниз, но он опасался, что они ждут от него именно этого. Затем послышалась какая-то возня. Шум стал теперь более отчетливым. Возможно, Дэвидсона тащили из комнаты. Хлопнула дверь. Наступила тишина, и они услышали, что Дэвидсон поднимался по лестнице. Он прошел к себе. - Пожалуй, я пойду к нему, - сказала миссис Дэвидсон. Она встала и вышла из комнаты. - Если я вам понадоблюсь, кликните меня, - сказала миссис Макфейл и, когда жена миссионера закрыла за собой дверь, прибавила: - Надеюсь, с ним ничего не случилось. - И что он суется не в свое дело? - сказал доктор Макфейл. Они просидели несколько минут в молчании, и вдруг оба вздрогнули: внизу снова вызывающе завопил граммофон и хриплые голоса принялись с издевкой выкрикивать непристойную песню. На следующее утро миссис Дэвидсон была бледна. Она жаловалась на головную боль и выглядела постаревшей. Она сказала миссис Макфейл, что миссионер всю ночь не сомкнул глаз и был страшно возбужден, а в пять часов встал и ушел из дому. Во время вчерашнего столкновения его облили пивом, и вся его одежда была в пятнах и дурно пахла. Но когда миссис Дэвидсон заговорила о мисс Томпсон, в ее глазах вспыхнул мрачный огонь. - Она горько пожалеет о том дне, когда насмеялась над мистером Дэвидсоном, - сказала она. - У мистера Дэвидсона чудесное сердце, и не было человека, который, придя к нему в час нужды, ушел бы не утешенным, но он беспощаден к греху, и его праведный гнев бывает ужасен. - А что он сделает? - спросила миссис Макфейл. - Не знаю, но ни за какие сокровища мира не захотела бы я очутиться на месте этой твари. Миссис Макфейл поежилась. В торжествующей уверенности маленькой миссис Дэвидсон было что-то пугающее. Они собирались в это утро совершить прогулку и вместе спустились по лестнице. Дверь в нижнюю комнату была открыта, и они увидели мисс Томпсон в замызганном халате - она что-то разогревала на жаровне. - Доброе утро! - окликнула она их. - Как мистер Дэвидсон? Ему полегчало? Они прошли мимо молча, подняв головы, словно не замечая ее. Но когда она насмешливо захохотала, обе покраснели. Миссис Дэвидсон, не выдержав, обернулась. - Не смейте заговаривать со мной, - взвизгнула она. - Если вы посмеете меня оскорбить, вас вышвырнут отсюда. - Я ведь не приглашала мистера Дэвидсона навестить меня, как по-вашему? - Не отвечайте ей, - поспешно прошептала миссис Макфейл. Они заговорили только тогда, когда она уже не могла их услышать. - Бесстыжая дрянь! - вырвалось у миссис Дэвидсон. Она задыхалась от ярости. Возвращаясь с прогулки, они встретили мисс Томпсон, которая направлялась к набережной. Она была в своем обычном одеянии. Огромная белая шляпа с безвкусными яркими цветами была оскорбительна. Проходя мимо, мисс Томпсон весело окликнула их, и два американских матроса, стоявшие неподалеку, широко ухмыльнулись, когда дамы ответили ей ледяным взглядом. Едва они добрались до дому, как снова пошел дождь. - Надо полагать, ее наряд порядком пострадает, - сказала миссис Дэвидсон со жгучим сарказмом. Дэвидсон пришел, когда они уже доедали обед. Он промок насквозь, но не захотел переодеваться. Он сидел в угрюмом молчании, почти не прикоснувшись к еде, и не отрываясь следил за косыми струями дождя. Когда миссис Дэвидсон рассказала ему о двух встречах с мисс Томпсон, он ничего не ответил. Только по еще более помрачневшему лицу можно было догадаться, что он ее слышал. - Как вы думаете, не следует ли потребовать, чтобы мистер Хорн выселил ее? - спросила миссис Дэвидсон. - Нельзя же допускать, чтобы она над нами издевалась. - Но ведь ей больше некуда идти, - сказал доктор. - Она может поселиться у какого-нибудь туземца. - В такую погоду туземная хижина - вряд ли удобное жилье. - Я много лет жил в туземной хижине, - сказал миссионер. Когда темнокожая девочка принесла жареные бананы - их ежедневный десерт, - мистер Дэвидсон обратился к ней: - Узнайте у мисс Томпсон, когда я могу к ней зайти. Девочка робко кивнула и вышла. - Зачем тебе нужно заходить к ней, Альфред? - спросила его жена. - Это мой долг. Я ничего не хочу предпринимать, пока не дам ей возможность исправиться. - Ты ее не знаешь. Она тебя оскорбит. - Пусть оскорбляет. Пусть плюет на меня. У нее есть бессмертная душа, и я должен сделать все, что в моих силах, чтобы спасти ее. В ушах миссис Дэвидсон все еще звучал насмешливый хохот проститутки. - Она пала слишком низко. - Слишком низко для милосердия божьего? - Его глаза неожиданно засияли, а голос стал мягким и нежным. - О нет. Пусть грешник погряз в грехе более черном, чем сама пучина ада, но любовь господа нашего Иисуса все же достигнет до него. Девочка вернулась с ответом. - Мисс Томпсон приказала кланяться, и, если только преподобный Дэвидсон придет не в рабочие часы, она будет рада видеть его в любое время. Эти слова были встречены гробовым молчанием, а доктор поспешил подавить улыбку. Он знал, что его жене не понравится, если он сочтет наглость мисс Томпсон забавной. До конца обеда все молчали. Потом дамы встали и взяли свое вязанье (миссис Макфейл трудилась над очередным шарфом - с начала войны она связала их бесчисленное множество), а доктор закурил трубку. Но Дэвидсон не двинулся с места и только рассеянно глядел на стол. Через некоторое время он поднялся и, не говоря ни слова, вышел из комнаты. Они услышали его шаги на лестнице и вызывающее "войдите", которым мисс Томпсон ответила на его стук. Он оставался у нее около часа. А доктор Макфейл смотрел в окно. Этот дождь начинал действовать ему на нервы. Он не был похож на английский дождик, который мягко шелестит по траве: он был беспощаден и страшен, в нем чувствовалась злоба первобытных сил природы. Он не лил, он рушился. Казалось, хляби небесные разверзлись; он стучал по железной крыше с упорной настойчивостью, которая сводила с ума. В нем была затаенная ярость. Временами казалось, что еще немного - и вы начнете кричать; а потом вдруг наступала страшная слабость - словно все кости размягчались, - и вас охватывала безнадежная тоска. Когда миссионер снова вошел в гостиную, Макфейл повернул к нему голову и обе женщины подняли глаза от рукоделия. - Я сделал все, что мог. Я призывал ее раскаяться. Она закоснела во зле. Он умолк, и доктор Макфейл увидел, как его глаза потемнели, а бледное лицо стало суровым и непреклонным. - Теперь я возьму бичи, которыми господь наш Иисус выгнал продающих и покупающих из храма всевышнего. Он начал ходить взад и вперед по комнате. Его рот был крепко сжат, черные брови сдвинуты. - Если бы она скрылась на краю света, я и там настиг бы ее. Вдруг он резко повернулся и вышел. Они услышали, как он снова спустился вниз. - Что он собирается делать? - спросила миссис Макфейл. - Не знаю. - Миссис Дэвидсон сняла пенсне и протерла стекла. - Когда он трудится во славу божию, я никогда не задаю ему вопросов. Она вздохнула. - Что с вами? - Он себя убивает. Он не знает, что значит щадить себя. О первых результатах деятельности миссионера доктор Макфейл узнал от метиса-торговца, в доме которого они жили. Он окликнул доктора, когда тот проходил мимо лавки, и вышел на крыльцо поговорить с ним. На его жирном лице была тревога. - Преподобный Дэвидсон напустился на меня за то, что я сдал комнату мисс Томпсон, - сказал он. - Но ведь я же не знал, кто она, когда договаривался с ней. Когда люди хотят снять у меня комнату, я интересуюсь только одним - есть ли у них чем платить. А она заплатила мне за неделю вперед. Доктор Макфейл предпочел не высказывать своего мнения. - В конце концов это ваш дом. Мы вам очень благодарны, что вы нас приютили. Хорн посмотрел на него с некоторым сомнением. Он еще не решил, насколько доктор Макфейл сочувствует миссионеру. - Миссионеры всегда стоят друг за друга, - начал он неуверенно. - Если они разозлятся на торговца, можно сразу прикрывать дело. - Он потребовал, чтобы вы ее выгнали? - Нет. Он сказал, что, пока она будет вести себя прилично, он не может этого требовать. Он сказал, что не хочет поступать несправедливо по отношению ко мне. Я обещал, что посетители к ней больше ходить не будут. Я ей только что об этом объявил. - И как же она это приняла? - Обругала меня. Торговец смущенно поежился. Разговор с мисс Томпсон не доставил ему никакого удовольствия. - Ну, я думаю, она сама куда-нибудь переедет. Вряд ли она захочет оставаться здесь, если ей нельзя будет приглашать гостей. - Переехать ей некуда, только к какому-нибудь туземцу, а из них ее теперь никто не примет, раз она не в ладах с миссионерами. Доктор Макфейл посмотрел на непрерывно струящийся дождь. - Пожалуй, нет смысла дожидаться, чтобы прояснилось. Вечером в гостиной Дэвидсон стал рассказывать им о давних днях, когда он учился в колледже. Он был беден и смог закончить курс только благодаря тому, что подрабатывал в каникулы. Внизу было тихо. Мисс Томпсон сидела в своей комнатушке одна. И вдруг заиграл граммофон. Она завела его назло, стараясь забыть о своем одиночестве, но подпевать было некому, и музыка звучала тоскливо. Это был словно зов о помощи. Дэвидсон и бровью не повел. Не меняя выражения, он продолжал свой рассказ. Граммофон все играл. Мисс Томпсон ставила одну пластинку за другой. Казалось, темнота и безмолвие пугали ее. Ночь была безветренной и душной. Макфейлы легли, но долго не могли уснуть. Они лежали рядом и с открытыми глазами слушали злобное пение москитов над сеткой. - Что это? - вдруг прошептала миссис Макфейл. Из-за деревянной перегородки до них донесся голос - голос Дэвидсона. Он звучал не затихая, монотонно и торжественно. Миссионер молился вслух. Он молился о душе мисс Томпсон. Прошло два-три дня. Теперь, когда они встречали мисс Томпсон на шоссе, она не приветствовала их с иронической сердечностью и не улыбалась: словно не замечая их, она угрюмо приходила мимо, задрав голову и хмуря подведенные брови. Торговец рассказал Макфейлу, что она пыталась найти другую комнату, но не смогла. Каждый вечер она проигрывала все свои пластинки, но это притворное веселье уже никого не обманывало. Бойкие мелодии звучали надрывно, словно фокстрот отчаяния. Когда она завела граммофон в воскресенье, Дэвидсон послал к ней Хорна с просьбой немедленно прекратить музыку, поскольку сегодня - день господень. Граммофон умолк, и в доме воцарилась тишина, нарушаемая только ровным стуком дождя по железной крыше. - Мне кажется, она все больше нервничает, - сказал торговец Макфейлу на следующий день. - Она не знает, что задумал мистер Дэвидсон, и боится. Макфейл уже видел ее в это утро и сразу заметил, что вся ее самоуверенность исчезла. Вид у нее был затравленный. Хорн искоса поглядел на него. - Вы, наверно, не знаете, что мистер Дэвидсон предпринял по этому поводу? - осторожно спросил он. - Не имею ни малейшего представления. Вопрос Хорна смутил доктора - ему и самому казалось, что миссионер занят какой-то таинственной деятельностью. Ему чудилось, что Дэвидсон упрямо и осторожно плетет сеть вокруг этой женщины, чтобы, когда все будет готово, внезапно затянуть веревку. - Он велел мне передать ей, - сказал торговец, - что, если он ей понадобится, пусть она в любое время пошлет за ним, и он непременно придет. - И что же она ответила? - Ничего не ответила. Я не дожидался. Я только сказал ей то, что он велел сказать, и ушел. Я боялся, что она примется плакать. - Одиночество действует на нее угнетающе, - сказал доктор. - А тут еще дождь! От этого у кого угодно разыграются нервы, - продолжал он сердито. - Что он, никогда не прекращается на этом чертовом острове? - В дождливый сезон льет почти без передышки. У нас в год выпадает триста дюймов осадков. Все дело в форме бухты. Можно подумать, что она притягивает дождь со всего океана. - Черт бы побрал эту бухту с ее формой, - сказал доктор. Он почесал место, укушенное москитом. Его душило раздражение. Когда дождь кончался и выглядывало солнце, остров превращался в оранжерею, полную влажных, тяжелых, удушливых испарений, и вас охватывало странное ощущение, что все кругом яростно растет. А в туземцах, которых считают беззаботными и счастливыми, как дети, благодаря их татуировке и крашеным волосам, начинало сквозить что-то зловещее; и, услышав за спиной шлепанье их босых ног, вы инстинктивно оборачивались. Вы чувствовали, что в любую минуту они могут оказаться рядом и молниеносно всадить вам между лопаток длинный нож. Как знать, какие черные мысли прячутся за их широко расставленными глазами? Они чем-то напоминали изображения на стенах египетских храмов, и от них веяло древним ужасом. Миссионер приходил и снова уходил. Он был занят, но чем - Макфейлы не знали. Хорн сказал доктору, что он каждый день посещает губернатора, и как-то раз Дэвидсон сам заговорил о нем. - Он производит впечатление человека решительного, но на поверку оказывается, что у него нет никакой твердости. - Другими словами, он не желает безоговорочно подчиняться вашим требованиям? - шутливо сказал доктор. Миссионер не улыбнулся. - Я требую только одного - чтобы он поступил, как должно. Прискорбно, что есть люди, которым приходится напоминать об этом. - Но ведь могут быть разные мнения, что считать должным. - Если бы у больного началась гангрена ступни, могли бы вы равнодушно смотреть, как кто-то раздумывает, ампутировать ее или нет? - Гангрена - вещь вполне реальная. - А грех? Что именно сделал Дэвидсон, скоро перестало быть тайной. Все четверо только что пообедали, дамы и доктор собирались по обыкновению пойти прилечь, пока не спадет жара, - Дэвидсон презирал эту изнеживающую привычку. Внезапно дверь распахнулась, и в комнату ворвалась мисс Томпсон. Она обвела всех взглядом и затем шагнула к Дэвидсону. - Что ты, погань, наплел на меня губернатору? Она заикалась от бешенства. На секунду воцарилась тишина. Затем миссионер пододвинул ей стул. - Садитесь, пожалуйста, мисс Томпсон. Я давно надеялся еще раз побеседовать с вами. - Сволочь ты поганая. Она обрушила на него поток гнусных и оскорбительных ругательств. Дэвидсон не спускал с нее внимательного взгляда. - Меня не трогает брань, которой вы сочли нужным осыпать меня, мисс Томпсон, - сказал он, - но я прошу вас не забывать, что здесь присутствуют дамы. Теперь к ее гневу уже примешивались слезы. Лицо ее покраснело и распухло, словно ее что-то душило. - Что случилось? - спросил доктор Макфейл. - Ко мне заходил какой-то тип и сказал, чтобы я убиралась отсюда со следующим пароходом. Блеснули ли глаза миссионера? Его лицо оставалось невозмутимым. - Едва ли вы могли ожидать, что при данных обстоятельствах губернатор разрешит вам остаться здесь. - Это твоя работа, - взвизгнула она. - Нечего вилять. Это твоя работа. - Я не собираюсь вас обманывать. Я действительно убеждал губернатора принять меры, единственно совместные с его долгом. - Ну что ты ко мне привязался? Я же тебе ничего не сделала. - Поверьте, даже если бы вы причинили мне вред, я не питал бы к вам ни малейшего зла. - Да что я, хочу, что ли, остаться в этой дыре? Я привыкла жить в настоящих городах! - В таком случае я не понимаю, на что вы, собственно, жалуетесь. С воплем ярости она выбежала из комнаты. Наступило короткое молчание. Потом заговорил Дэвидсон. - Очень приятно, что губернатор все-таки решился действовать. Он слабоволен и без конца тянул и откладывал. Он говорил, что здесь она, во всяком случае, больше двух недель не пробудет, а потом уедет в Апию, которая находится в британских владениях и к нему отношения не имеет. Миссионер вскочил и зашагал по комнате. - Просто страшно становится при мысли, как люди, облеченные властью, стремятся уклониться от ответственности. Они рассуждают так, словно грех, творимый не у них на глазах, перестает быть грехом. Самое существование этой женщины - позор, и что изменится, если ее переправят на другой остров? В конце концов мне пришлось говорить прямо. Дэвидсон нахмурился и выставил подбородок. Он весь дышал неукротимой решимостью. - Я вас не совсем понимаю, - сказал доктор. - Наша миссия пользуется кое-каким влиянием в Вашингтоне. Я сказал губернатору, что жалоба на его халатность вряд ли принесет ему большую пользу. - Когда она должна уехать? - спросил доктор. - Пароход из Сиднея в Сан-Франциско зайдет сюда в следующий вторник. Она отплывет на нем. До вторника оставалось пять дней. Когда на следующий день Макфейл возвращался из госпиталя, куда он от нечего делать ходил почти каждое утро, на лестнице его остановил метис. - Извините, доктор Макфейл. Мисс Томпсон нездорова. Вы к ней не зайдете? - Разумеется. Хорн проводил доктора в ее комнату. Она сидела на стуле, безучастно сложив руки, и смотрела перед собой. На ней было ее белое платье и большая шляпа с цветами. Макфейл заметил, что ее кожа под слоем пудры кажется желтовато-землистой, а глаза опухли. - Мне очень жаль, что вы прихворнули, - сказал он. - А, да я вовсе не больна. Я это просто сказала, чтобы повидать вас. Меня отсылают на пароходе, который едет во Фриско. Она поглядела на него, и он заметил, что в ее глазах внезапно появился испуг. Ее руки судорожно сжимались и разжимались. Торговец стоял в дверях и слушал. - Да, я знаю, - сказал доктор. Она глотнула. - Ну, мне не очень-то удобно ехать сейчас во Фриско. Вчера я ходила к губернатору, но меня к нему не пустили. Я видела секретаря, и он сказал, что я должна уехать с этим пароходом и никаких разговоров. Ну, я решила все-таки добраться до губернатора и сегодня утром ждала у его дома, пока он не вышел, и заговорила с ним. Сказать по правде, он не очень-то хотел со мной разговаривать, но я от него не отставала, и наконец он сказал, что позволит мне дождаться парохода в Сидней, если преподобный Дэвидсон будет согласен. Она замолчала и с тревогой посмотрела на доктора Макфейла. - Я не вижу, чем я, собственно, могу вам помочь, - сказал он. - Да я подумала, может, вы согласитесь спросить его. Господом богом клянусь, я буду вести себя тихо, если он позволит мне остаться. Я даже никуда из дому не буду выходить, если это ему нужно. Всего-то две недели. - Я спрошу его. - Он не согласится, - сказал Хорн. - И не надейтесь. - Скажите ему, что я могу получить в Сиднее работу - то есть честную. Ведь я не многого прошу. - Я сделаю, что смогу. - Сразу придете сказать мне, как дела? Мне надо знать твердо, а то я себе просто места не нахожу. Это поручение пришлось доктору не слишком по вкусу, и он - что, вероятно, было для него характерно - не стал выполнять его сам. Он рассказал жене о разговоре с мисс Томпсон и попросил ее поговорить с миссис Дэвидсон. По его мнению, требование миссионера было неоправданно суровым, и он считал, что не случится ничего страшного, если мисс Томпсон разрешат остаться в Паго-Паго еще на две недели. Но его дипломатия привела к неожиданным результатам. Миссионер сам явился к нему. - Миссис Дэвидсон сказала мне, что вы имели беседу с мисс Томпсон. Такая прямолинейность вызвала у доктора Макфейла раздражение, как у всякого застенчивого человека, которого заставляют пойти в открытую. Он почувствовал, что начинает сердиться, и покраснел. - Не вижу, какая разница, если она уедет в Сидней, а не в Сан-Франциско, и раз она обещала вести себя здесь прилично, то, по-моему, незачем портить ей жизнь. Миссионер устремил на него суровый взгляд. - Почему она не хочет вернуться в Сан-Франциско? - Я не спрашивал, - запальчиво ответил доктор. - Я считаю, что лучше всего поменьше совать нос в чужие дела. Возможно, этот ответ был не слишком тактичен. - Губернатор отдал распоряжение, чтобы ее отправили с первым же пароходом. Он только выполнил свой долг, и я не стану вмешиваться. Ее присутствие здесь - угроза для острова. - Я считаю, что вы злой и жестокий человек. Дамы с тревогой посмотрели на доктора, но они напрасно боялись, что вспыхнет ссора, - миссионер только мягко улыбнулся. - Мне очень грустно, что вы считаете меня таким, доктор Макфейл. Поверьте, мое сердце обливается кровью от жалости к этой несчастной, но ведь я только стараюсь выполнить свой долг. Доктор ничего не ответил. Он угрюмо посмотрел в окно. Дождь утих, и на другом берегу бухты среди деревьев можно было разглядеть хижины туземной деревушки. - Я, пожалуй, воспользуюсь тем, что дождь перестал, и пройдусь немного, - сказал он. - Прошу вас, не сердитесь на меня за то, что я не могу выполнить ваше желание, - сказал Дэвидсон с печальной улыбкой. - Я вас очень уважаю, доктор, и не хотел бы, чтобы вы думали обо мне дурно. - Ваше мнение о самом себе, наверное, столь высоко, что мое вас не очень огорчит, - отрезал доктор. - Сдаюсь! - засмеялся Дэвидсон. Когда доктор Макфейл, сердясь на себя за неоправданную грубость, спустился с лестницы, мисс Томпсон поджидала его у приоткрытой двери своей комнаты. - Ну, - сказала она, - вы с ним говорили? - Да, но, к сожалению, он отказывается что-нибудь сделать, - ответил доктор, смущенно отводя глаза. И тут же, услышав рыдание, он бросил на нее быстрый взгляд. Он увидел, что ее лицо побелело от ужаса, и испугался. Вдруг ему в голову пришла новая мысль. - Но пока не отчаивайтесь. Я считаю, что с вами поступают безобразно, и сам пойду к губернатору. - Сейчас? Он кивнул. Ее лицо просветлело. - Вы меня здорово выручите. Если вы замолвите за меня словечко, он наверняка позволит мне остаться. Я, ей-богу, ничего такого себе не позволю, пока я тут. Доктор Макфейл сам не понимал, почему он вдруг решил обратиться к губернатору. Он был совершенно равнодушен к судьбе мисс Томпсон, но миссионер задел его за живое, а раз рассердившись, он долго не мог успокоиться. Он застал губернатора дома. Это был крупный, красивый мужчина, бывший моряк, со щеточкой седых усов над верхней губой и в белоснежном мундире. - Я пришел к вам по поводу женщины, которая сняла комнату в одном доме с нами, - сказал доктор. - Ее фамилия Томпсон. - Я уже слышал о ней вполне достаточно, доктор Макфейл, - ответил губернатор, улыбаясь. - Я распорядился, чтобы она выехала в следующий вторник, и больше ничего сделать не могу. - Я хотел просить вас, нельзя ли разрешить ей подождать парохода из Сан-Франциско, чтобы она могла уехать в Сидней. Я поручусь за ее поведение. Губернатор продолжал улыбаться, но глаза его сузились и стали серьезными. - Я был бы очень рад оказать вам услугу, доктор, но приказ отдан и не может быть изменен. Доктор изложил дело со всей убедительностью, на какую был способен, но губернатор совсем перестал улыбаться. Он слушал угрюмо, глядя в сторону. Макфейл увидел, что его слова не производят никакого впечатления. - Мне очень неприятно причинять неудобства даме, но мисс Томпсон придется уехать во вторник, и говорить больше не о чем. - Но какая разница? - Извините меня, доктор, но я обязан объяснять свои решения только моему начальству. Макфейл внимательно посмотрел на него. Он вспомнил намек Дэвидсона на пущенную им в ход угрозу и почувствовал в поведении губернатора какое-то непонятное смущение. - Черт бы побрал Дэвидсона. И что он сует нос не в свое дело! - с жаром воскликнул он. - Говоря между нами, доктор, я не стану утверждать, что у меня сложилось особенно благоприятное мнение о мистере Дэвидсоне, но не могу не признать, что он имел полное право указать мне на опасность, которую представляет пребывание женщины, подобной мисс Томпсон, на острове, где военнослужащие живут среди туземного населения. Он поднялся, и доктор Макфейл тоже был вынужден встать. - Прошу извинить меня. Мне надо кое-чем заняться. Кланяйтесь, пожалуйста, миссис Макфейл. Доктор ушел от него в полном унынии. Он знал, что мисс Томпсон будет ждать его, и, чтобы не пришлось самому сообщать ей о своей неудаче, вошел в дом с черного хода и осторожно, как преступник, прокрался по лестнице. За ужином он чувствовал себя неловко и говорил мало, зато миссионер был очень оживлен и общителен. Доктору Макфейлу показалось, что взгляд Дэвидсона несколько раз останавливался на нем с добродушным торжеством. Неожиданно ему пришло в голову, что Дэвидсон знает о его безрезультатном визите к губернатору. Но откуда? В той власти, которой обладал этот человек, было что-то зловещее. После ужина доктор увидел на веранде Хорна и вышел к нему, сделав вид, что хочет поболтать с ним. - Она спрашивает, говорили ли вы с губернатором, - шепнул торговец. - Да. Он отказал. Мне ужасно жаль, но я больше ничего сделать не могу. - Я так и знал. Они боятся идти против миссионеров. - О чем вы разговариваете? - весело спросил Дэвидсон, подходя к ним. - Я как раз говорил, что вряд ли вам удастся выехать в Апию раньше чем через три недели, - без запинки ответил торговец. Он ушел, а они вернулись в гостиную. После еды мистер Дэвидсон посвящал один час развлечениям. Вскоре послышался робкий стук в дверь. - Войдите, - сказала миссис Дэвидсон своим пронзительным голосом. Дверь осталась закрытой. Миссис Дэвидсон встала и открыла ее. На пороге стояла изменившаяся до неузнаваемости мисс Томпсон. Это была уже не нахальная девка, которая насмехалась над ними на шоссе, а измученная страхом женщина. Ее волосы, всегда тщательно уложенные в прическу, теперь свисали космами. На ней были шлепанцы и заношенные, измятые блузка и юбка. Она стояла в дверях, не решаясь войти; по лицу ее струились слезы. - Что вам надо? - резко спросила миссис Дэвидсон. - Можно мне поговорить с мистером Дэвидсоном? - прерывающимся голосом сказала она. Миссионер встал и подошел к ней. - Входите, входите, мисс Томпсон, - сказал он сердечным тоном. - Чем я могу служить вам? Она вошла. - Я... я извиняюсь за то, что наговорила вам тогда, и за... за все остальное. Я, наверное, была на взводе. Прошу у вас прощения. - О, это пустяки. У меня спина крепкая и не переломится от пары грубых слов. Она сделала движение к нему, отвратительное в своей приниженности. - Вы меня разделали вчистую. Совсем сломали. Вы не заставите меня вернуться во Фриско? Его любезность мгновенно исчезла, голос стал суровым и жестким. - Почему вы не хотите возвращаться туда? Она вся съежилась. - Да ведь там у меня родня. Не хочу я, чтобы они меня видели вот такой. Я поеду, куда вы скажете. Только не туда. - Почему вы не хотите возвращаться в Сан-Франциско? - Я же вам сказала. Он наклонился вперед, устремив на нее огромные сверкающие глаза, словно стараясь заглянуть ей в самую душу. Вдруг он резко перевел дыхание. - Исправительный дом. Она взвизгнула и, упав на пол, обхватила его ноги. - Не отсылайте меня туда. Господом богом клянусь, я стану честной. Я все это брошу. Она выкрикивала бессвязные мольбы, и слезы ручьями катились по накрашенным щекам. Он наклонился к ней и, приподняв ее голову, заглянул ей в глаза. - Так, значит, исправительный дом? - Я смылась, а то бы меня зацапали, - отрывисто шептала она. - Если я попадусь быкам, мне припаяют три года. Он отпустил ее, и она, снова упав на пол, разразилась отчаянными рыданиями. Доктор Макфейл встал. - Это меняет дело, - сказал он. - Теперь вы не можете требовать, чтобы она вернулась туда. Она хочет начать жизнь снова, не отнимайте же у нее этой последней возможности. - Я хочу предоставить ей ни с чем не сравнимую возможность. Если она раскаивается, пусть примет свое наказание. Она не уловила истинного смысла его слов и подняла голову. В ее опухших от слез глазах мелькнула надежда. - Вы меня отпустите? - Нет. Во вторник вы отплывете в Сан-Франциско. У нее вырвался стон ужаса, перешедший в глухой, хриплый визг, в котором не было уже ничего человеческого. Она стала биться головой об пол. Доктор Макфейл кинулся ее поднимать. - Ну, ну, так нельзя. Пойдите к себе и прилягте. Я дам вам лекарство. Он поднял ее и кое-как отвел вниз. Он был очень зол на миссис Дэвидсон и на свою жену за то, что они не захотели вмешаться. Метис стоял на площадке, и с его помощью доктору удалось уложить ее на кровать. Она стонала и судорожно всхлипывала. Казалось, она вот-вот лишится чувств. Доктор сделал ей укол. Злой и измученный, он поднялся в гостиную. - Я наконец уговорил ее лечь. Обе женщины и Дэвидсон сидели так же, как он их оставил. Очевидно, пока его не было, они не разговаривали и не шевелились. - Я ждал вас, - сказал Дэвидсон странным, отсутствующим голосом. - Я хочу, чтобы вы все помолились вместе со мной о душе нашей заблудшей сестры. Он взял с полки Библию и сел за обеденный стол. Посуда после ужина еще не была убрана, и, чтобы освободить место, ему пришлось отодвинуть чайник. Сильным голосом, звучным и глубоким, он прочел им главу, в которой говорится о том, как к Христу привели женщину, взятую в прелюбодеянии. - А теперь преклоните вместе со мной колени и помолимся о душе возлюбленной сестры нашей Сэди Томпсон. Он начал с жаром молиться, прося бога сжалиться над грешницей. Миссис Макфейл и миссис Дэвидсон встали на колени, закрыв лицо руками. Захваченный врасплох, доктор неуклюже и неохотно последовал их примеру. Миссионер молился с яростным красноречием. Он был в исступлении, по его щекам струились слезы. А снаружи лил дождь, лил не ослабевая, с упорной злобой, в которой было что-то человеческое. Наконец миссионер умолк. На мгновение воцарилась тишина, потом он сказал: - А теперь прочтем "Отче наш". Они прочитали эту молитву и вслед за ним поднялись с колен. Лицо миссис Дэвидсон стало бледным и умиротворенным. На душе у нее, видимо, было легко и спокойно. Но доктора и миссис Макфейл внезапно охватило смущение. Они не знали, куда девать глаза. - Я, пожалуй, спущусь поглядеть, как она себя чувствует, - сказал доктор Макфейл. Когда он постучал к ней, дверь открыл Хорн. Мисс Томпсон сидела в качалке и тихонько плакала. - Почему вы встали? - воскликнул доктор. - Я же велел вам лежать. - Мне не лежится. Я хочу видеть мистера Дэвидсона. - Бедняжка, зачем вам это? Вы не сможете его убедить. - Он сказал, что придет, если я за ним пошлю. Макфейл кивнул торговцу. - Сходите за ним. Они молча ждали, пока Хорн поднимался наверх. Дэвидсон вошел. - Извините, что я попросила вас спуститься сюда, - сказала она, мрачно глядя на него. - Я ожидал, что вы пошлете за мной. Я знал, что господь услышал мою молитву. Секунду они глядели друг на друга, потом она отвела глаза. Она смотрела в сторону все время, пока говорила. - Я вела грешную жизнь. Я хочу покаяться. - Хвала господу! Он внял нашим молитвам! Он повернулся к Макфейлу и торговцу. - Оставьте меня наедине с ней. Скажите миссис Дэвидсон, что наши молитвы были услышаны. Они вышли и закрыли за собой дверь. - Мда-а-а! - сказал торговец. В эту ночь доктор Макфейл никак не мог заснуть; когда миссионер прошел к себе, он поглядел на часы. Было два. И все-таки Дэвидсон лег не сразу - через разделявшую их деревянную перегородку доктор слышал, как он молится, пока сам наконец не уснул. Когда они встретились на следующее утро, вид миссионера удивил доктора. Дэвидсон был бледнее, чем обычно, и выглядел утомленным, но глаза его пылали нечеловеческим огнем. Казалось, его переполняла безмерная радость. - Вы не могли бы теперь же спуститься к Сэди? - сказал он. - Боюсь, что ее тело еще не нашло исцеления, но ее душа - ее душа преобразилась. Доктор чувствовал себя расстроенным и опустошенным. - Вы долго пробыли у нее вчера, - сказал он. - Да. Ей трудно было остаться одной, без меня. - Вы так и сияете, - сказал доктор раздраженно. В глазах Дэвидсона засветился экстаз. - Мне была ниспослана величайшая милость. Вчера я был избран вернуть заблудшую душу в любящие объятия Иисуса. Мисс Томпсон сидела в качалке. Постель не была убрана. В комнате царил беспорядок. Она не позаботилась одеться и сидела в грязном халате, кое-как зашпилив волосы в пучок. Ее лицо распухло и оплыло от слез, хотя она обтерла его мокрым полотенцем. Вид у нее был неряшливый и неприглядный. Когда доктор вошел, она безучастно посмотрела на него. Она была совсем разбита и измучена. - Где мистер Дэвидсон? - спросила она. - Он скоро придет, если он вам нужен, - кисло ответил доктор. - Я зашел узнать, как вы себя чувствуете. - А, да ничего со мной нет. Не беспокойтесь обо мне. - Вы что-нибудь ели? - Хорн принес мне кофе. Она беспокойно посмотрела на дверь. - Вы думаете, он скоро придет? Мне не так страшно, когда он со мной. - Вы все-таки уезжаете во вторник? - Да, он говорит, что я должна уехать. Пожалуйста, скажите ему, чтобы он пришел поскорее. Вы ничем мне помочь не можете. Кроме него, мне теперь никто не может помочь. - Очень хорошо, - сказал доктор Макфейл. Следующие три дня миссионер почти все время проводил у Сэди Томпсон. Он встречался с остальными только за столом. Доктор Макфейл заметил, что он почти ничего не ест. - Он не щадит себя, - жаловалась миссис Дэвидсон. - Он того и гляди заболеет. Но он не думает о себе. Сама она тоже побледнела и осунулась. Она говорила миссис Макфейл, что совсем не спит. Когда миссионер уходил от мисс Томпсон и поднимался к себе, он молился до полного изнеможения, но даже и после этого засыпал лишь ненадолго. Часа через два он вставал, одевался и шел гулять на берег. Ему снились странные сны. - Сегодня утром он сказал мне, что видел во сне горы Небраски, - сообщила миссис Дэвидсон. - Любопытно, - сказал доктор Макфейл. Он вспомнил, что видел их из окна поезда, когда ехал по Соединенным Штатам. Они напоминали огромные кротовые кучи, округлые и гладкие, и круто поднимались над плоской равниной. Доктор Макфейл вспомнил, что они показались ему похожими на женские груди. Лихорадочное возбуждение, снедавшее Дэвидсона, было невыносимо даже для него самого. Но всепобеждающая радость поддерживала его силы. Он с корнем вырывал последние следы греха, еще таившиеся в сердце бедной женщины. Он читал с ней Библию и молился с ней. - Это просто чудо, - сказал он как-то за ужином. - Это истинное возрождение. Ее душа, которая была чернее ночи, ныне чиста и бела, как первый снег. Я исполнен смирения и трепета. Ее раскаяние во всем, содеянном ею, прекрасно. Я не достоин коснуться края ее одежды. - И у вас хватит духа послать ее в Сан-Франциско? - спросил доктор. - Три года американской тюрьмы! Мне кажется, вы могли бы избавить ее от этого. - Как вы не понимаете! Это же необходимо. Неужели вы думаете, что мое сердце не обливается кровью? Я люблю ее так же, как мою жену и мою сестру. И все время, которое она проведет в тюрьме, я буду испытывать те же муки, что и она. - А, ерунда! - досадливо перебил доктор. - Вы не понимаете, потому что вы слепы. Она согрешила и должна пострадать. Я знаю, что ей придется вытерпеть. Ее будут морить голодом, мучить, унижать. Я хочу, чтобы кара, принятая ею из рук человеческих, была ее жертвой богу. Я хочу, чтобы она приняла эту кару с радостным сердцем. Ей дана возможность, которая ниспосылается лишь немногим из нас. Господь неизреченно добр и неизреченно милосерд. Дэвидсон задыхался от волнения. Он уже не договаривал слов, которые страстно рвались с его губ. - Весь день я молюсь с ней, а когда я покидаю ее, я снова молюсь, весь отдаваясь молитве, молюсь о том, чтобы Христос даровал ей эту великую милость. Я хочу вложить в ее сердце столь пылкое желание претерпеть свою кару, чтобы, даже если бы я предложил ей не ехать, она сама настояла бы на этом. Я хочу, чтобы она почувствовала в муках тюремного заключения смиренный дар, который она слагает к ногам благословенного Искупителя, отдавшего за нее жизнь. Дни тянулись медленно. Все обитатели дома, думавшие только о несчастной, терзающейся женщине в нижней комнате, жили в состоянии неестественного напряжения. Она была словно жертва, которую готовят для мрачного ритуала какой-то кровавой языческой религии. Ужас совершенно парализовал ее. Она ни на минуту не отпускала от себя Дэвидсона; только в его присутствии к ней возвращалось мужество, и она в рабском страхе цеплялась за него. Она много плакала, читала Библию и молилась. Порой, дойдя до полного изнеможения, она впадала в апатию. В такие минуты тюрьма действительно казалась ей спасением - по крайней мере это была конкретная реальность, которая положила бы конец ее пытке. Ее смутный страх становился все более мучительным. Отрекшись от греха, она перестала заботиться о своей внешности и теперь бродила по комнате в пестром халате, неумытая и растрепанная. В течение четырех дней она не снимала ночной рубашки, не надевала чулок. Вся комната была замусорена. А дождь все лил и лил с жестокой настойчивостью. Казалось, небеса должны были уже истощить все запасы воды, но он по-прежнему падал, прямой и тяжелый, и с доводящей до исступления монотонностью барабанил по крыше. Все стало влажным и липким. Стены и лежавшие на полу башмаки покрыла плесень. Бессонными ночами сердито ныли москиты. - Если бы дождь перестал хоть на день, еще можно было бы терпеть, - сказал доктор. Все как избавления ждали вторника, когда должен был прийти пароход из Сиднея. Напряжение становилось невыносимым. Жалость и негодование были вытеснены из души доктора Макфейла единственным желанием - поскорее отделаться от несчастной. Приходится принимать неизбежное. Он чувствовал, что, когда этот пароход наконец отчалит, ему станет легче дышать. На борт ее должен был доставить чиновник канцелярии губернатора. Он зашел вечером в понедельник и попросил мисс Томпсон собраться к одиннадцати часам следующего утра. У нее был Дэвидсон. - Я присмотрю, чтобы все было готово. Я сам намерен проводить ее. Мисс Томпсон молчала. Когда доктор Макфейл задул свечу и осторожно забрался под москитную сетку, он испустил вздох облегчения. - Ну, слава богу, все кончилось. Завтра в это время ее здесь уже не будет. - Миссис Дэвидсон тоже будет рада. Она говорит, что он совсем замучил себя, - сказала миссис Макфейл. - Она изменилась до неузнаваемости. - Кто? - Сэди. Я бы не поверила, что возможно. Невольно проникаешься смирением. Доктор Макфейл не ответил и вскоре уснул. Он был очень утомлен и спал крепче обычного. Его разбудило чье-то прикосновение. Он испуганно вскочил и увидел рядом с кроватью Хорна. Торговец приложил палец к губам и поманил его за собой. Обычно он носил парусиновый костюм, но на этот раз был бос и одет только в лава-лава, как туземец. От этого он неожиданно стал похож на дикаря, и доктор, выбираясь из постели, заметил, что все его тело покрыто татуировкой. Хорн вышел на веранду. Доктор Макфейл слез с кровати и последовал за ним. - Не шумите, - шепнул торговец. - Вы очень нужны. Накиньте на себя что-нибудь и наденьте башмаки. Доктор подумал, что случилось что-то с мисс Томпсон. - В чем дело? Захватить инструменты? - Скорее, ради бога, скорее. Доктор Макфейл прокрался в спальню, надел поверх пижамы плащ и сунул ноги в туфли на резиновой подошве. Он вернулся к торговцу, и они на цыпочках спустились по лестнице. Наружная дверь была открыта, перед ней стояли несколько туземцев. - В чем дело? - повторил доктор. - Пойдемте, - сказал Хорн. Он вышел, и доктор последовал за ним. Туземцы кучкой шли позади. Они пересекли шоссе и вышли к пляжу. Ярдах в двадцати пяти доктор заметил группу туземцев, толпившихся вокруг чего-то, лежавшего у самой воды. Они ускорили шаг; туземцы расступились перед доктором. Торговец тащил его вперед. Затем он увидел труп, лежавший наполовину в воде, наполовину на песке, - труп Дэвидсона. Доктор Макфейл нагнулся - он был не из тех, кто теряется в трудную минуту, - и перевернул его. Горло было перерезано от уха до уха, а правая рука все еще сжимала роковую бритву. - Он совсем остыл, - сказал доктор. - Он умер уже довольно давно. - Один из них только что заметил его - по дороге на работу, - пришел и сказал мне. Как вы думаете, он сам это сделал? - Да. Надо послать за полицией. Хорн сказал что-то на местном наречии, и двое юношей пустились бежать со всех ног. - Его нельзя трогать до прихода полиции, - добавил доктор. - Я не позволю отнести его в мой дом. Я не хочу, чтобы он лежал в моем доме. - Вы сделаете то, что вам скажут, - резко ответил доктор. - Но я полагаю, его отправят в морг. Они стояли и ждали. Торговец достал из складок своей лава-лава две папиросы и протянул одну доктору. Они курили и глядели на труп. Доктор не мог понять, что произошло. - Как, по-вашему, почему это он? - спросил Хорн. Доктор пожал плечами. Вскоре подошли с носилками туземные полицейские под командой белого матроса, а за ними два морских офицера и флотский врач. Они принялись деловито распоряжаться. - Надо бы поставить в известность его жену, - сказал один из офицеров. - Раз вы, пришли, я пойду домой и оденусь. Я позабочусь, чтобы ей сообщили. По-моему, ей не стоит на него смотреть, пока его не приведут в порядок. - Пожалуй, да, - сказал флотский врач. Когда доктор Макфейл поднялся к себе, его жена кончала одеваться. - Миссис Дэвидсон страшно беспокоится о муже, - сказала она, едва увидев его. - Он не ложился всю ночь. Она слышала, как он ушел от мисс Томпсон в два часа, но он вышел из дому. Если он столько времени гулял, то, конечно, будет смертельно измучен. Доктор Макфейл рассказал ей о несчастье и попросил осторожно подготовить миссис Дэвидсон. - Но почему он это сделал? - спросила она в ужасе. - Не знаю. - Я не могу. Не могу. - Надо. Она испуганно посмотрела на него и вышла. Он слышал, как она вошла в комнату миссис Дэвидсон. Подождав минуту, чтобы собраться с силами, он начал бриться и одеваться. Потом сел на кровать и стал ждать жену. Наконец она вернулась. - Она хочет видеть его. - Его отнесли в морг. Нам, пожалуй, следует проводить ее. Как она это приняла? - По-моему, ее словно оглушило. Она не плакала. Но она дрожит как осиновый лист. - Нужно пойти немедленно. Когда они постучались, миссис Дэвидсон сразу вышла к ним. Она была очень бледна, но не плакала. В ее спокойствии доктору почудилось что-то неестественное. Не обменявшись ни единым словом, они молча пошли по шоссе. Когда они приблизились к моргу, миссис Дэвидсон заговорила: - Я хотела бы побыть с ним одна. Они отступили в сторону. Туземец открыл перед ней дверь и закрыл ее, когда она вошла. Они сели и стали ждать. Подошли несколько белых и шепотом заговорили с ними. Доктор снова рассказал о трагедии все, что знал. Наконец дверь тихо отворилась, и миссис Дэвидсон вышла. - Теперь можно идти, - сказала она. Ее голос был ровен и строг. Доктор Макфейл не понял выражения ее глаз. Ее бледное лицо было сурово. Они шли медленно, не нарушая молчания, и наконец приблизились к повороту, за которым находился дом Хорна. Миссис Дэвидсон ахнула, и все трое остановились как вкопанные. Их слух поразили немыслимые звуки. Граммофон, который столько времени молчал, хрипло и громко играл разухабистую песенку. - Что это? - испуганно вскричала миссис Макфейл. - Идемте, - сказала миссис Дэвидсон. Они поднялись на крыльцо и вошли в переднюю. Мисс Томпсон стояла в дверях своей комнаты, болтая с матросом. В ней произошла внезапная перемена. Это уже не была насмерть перепуганная женщина последних дней. Она облачилась в свой прежний наряд: на ней было белое платье, над лакированными сапожками нависали обтянутые бумажными чулками икры, волосы были уложены в прическу, и она надела свою огромную шляпу с яркими цветами. Ее щеки были нарумянены, губы ярко накрашены, брови черны, как ночь. Она стояла выпрямившись. Перед ними была прежняя наглая девка. Увидев их, она громко, насмешливо захохотала, а затем, когда миссис Дэвидсон невольно остановилась, набрала слюны и сплюнула. Миссис Дэвидсон попятилась, и на ее щеках запылали два красных пятна. Потом, закрыв лицо руками, она бросилась вверх по лестнице. Доктор Макфейл был возмущен. Оттолкнув мисс Томпсон, он вбежал в ее комнату. - Какого черта вы себе позволяете? - закричал он. - Остановите эту штуку. Он подошел к граммофону и сбросил пластинку. - А ну, лекарь, не распускай рук. Что тебе понадобилось в моей комнате? - То есть как? - закричал он. - То есть как? Она подбоченилась. В ее глазах было неописуемое презрение, а в ответе - безграничная ненависть: - Эх вы, мужчины! Поганые свиньи. Все вы одинаковы. Свиньи! Свиньи! Доктор Макфейл ахнул. Он понял. КОММЕНТАРИИ ...после двух лет на фронте - события, описываемые в рассказе происходят после первой мировой войны. Апия, Паго-Паго и др. географические названия - действие происходит на островах Океании. Пианола (англ. - pianola) - механическое пианино, созданное в конце XIX в., вытесненное затем граммофоном. Миссионер (от лат. missio - посылка, поручение) - человек, посвятивший себя обращению инаковерующих в свою веру. Лава-лава - вид одежды туземцев: у мужчин - набедренная повязка, у женщин - кусок ткани, обернутый вокруг туловища. Канаки - уроженцы островов Океании. Их труд часто использовался колонизаторами на плантациях сахарного тростника. Метис (от франц. metis - смешанный) - отпрыск межрасового брака. Обычно метисами называли тех, кто рождался от брака европейцев и индейцев в Америке. Копра (португ. copra) - высушенная мякоть кокосового ореха используемая для добывания кокосового масла, технических целей и корма скоту. Если я попадусь быкам... - быками в США называют на Жаргоне полицейских. ...к Христу привели женщину, взятую в прелюбодеянии... - речь идет об эпизоде из Евангелия от Иоанна. Когда книжники и фарисеи привели к Христу "женщину взятую в прелюбодеянии", чтоб он осудил ее, и напомнили ему закон Моисея побивать таких камнями, Христос им ответил: "Кто из вас без греха, первый брось на нее камень". И когда они, устыдившись, разошлись, Иисус сказал ей: "И Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши" (Иоанна, 8; 3-11). ...бичи, которыми господь наш Иисус выгнал продающих и покупающих из Храма всевышнего - пастор Дэвидсон, используя изустный эпизод из Евангелия об изгнании мытарей из храма, выразил тем самым свое намерение перейти к решительным действиям. Сомерсет Моэм. Гонолулу ---------------------------------------------------------------------- Пер. - О.Тихомирова. Авт.сб. "Каталина". Киев, Политиздат, 1990. OCR & spellcheck by HarryFan, 2 April 2001 ----------------------------------------------------------------------- Мудрый путешественник странствует лишь в своем воображении. Один старый француз (точнее савояр) написал книгу под названием "Voyage autour de ma chambre" ["Путешествие вокруг моей комнаты" (фр.)]. Я не читал этой книги и даже не знаю, о чем она, но ее заглавие будоражит мою фантазию. Подобным образом я мог бы совершить кругосветное путешествие. Икона, стоящая на каминной полке, может перенести меня в Россию с ее бескрайними березовыми рощами и куполами белых церквей. Катит свои волны широкая Волга, и на краю беспорядочно разбросанной деревни, в пивнушке сидят и выпивают бородатые мужики в грубых тулупах. Я стою на невысоком холме, с которого Наполеон впервые смотрел на Москву, и вижу этот огромный город. Я спущусь вниз и увижу людей, которых я знаю значительно ближе, чем многих моих друзей, - Алешу и Вронского и многих других. Мой взгляд упал на фарфоровую безделушку, и я почувствовал острый аромат Китая. Меня несут в паланкине по узкой тропке меж рисовых полей, или же я огибаю гору, поросшую деревьями. Мои носильщики весело болтают в это ясное утро, пробираясь по тропе с нелегкой ношей, и время от времени до меня доносится далекий, таинственный, глухой удар монастырского колокола. На улицах Пекина пестрая толпа, расступающаяся, чтобы дать дорогу каравану мягко ступающих верблюдов, которые несут груз шкур и неведомых снадобий из каменистых пустынь Монголии. В Англии, в Лондоне, зимой бывают предвечерние часы, когда тяжелые облака низко нависают над городом, и свет такой тусклый, что сердце болезненно сжимается, но тогда, посмотрев в окно, вы можете увидеть купы кокосовых пальм на берегу кораллового острова. И вот вы идете по берегу, и солнце зажигает серебристый песок таким ослепительным светом, что вам больно смотреть. Над головой щебечут пичужки, и неумолчный прибой разбивается о рифы. Самые прекрасные путешествия - это те, которые вы совершаете, сидя у камина, ибо тогда вы не утрачиваете иллюзий. Впрочем, есть люди, которые добавляют в кофе соль. Они говорят, что это придает особый привкус, необычный и чарующий аромат. Точно так же есть места, окруженные ореолом романтики, взглянув на которые мы испытываем неизбежное разочарование, но это придает им своеобразную пикантность. Вы ожидали увидеть нечто прекрасное, а сложившееся у вас впечатление неизмеримо более сложно, чем может дать простое созерцание красоты. Это подобно слабостям великих людей, которые делают их менее замечательными, но зато более интересными. К Гонолулу я совсем не был подготовлен. Он так далеко находится от Европы, столь долгое путешествие нужно проделать до него от Сан-Франциско, такие таинственные и чарующие ассоциации связаны с его именем, что я сначала с трудом верил своим глазам. Я, конечно, не предполагал, что в своем воображении создал точную картину того, что меня ожидает, но то, что я обнаружил, явилось большой неожиданностью. Гонолулу - типичный западный город. Лачуги соседствуют с каменными особняками; за полуразрушенным остовом дома следует шикарный магазин с сияющими витринами; электрические трамваи грохочут по улицам; а по мостовым несутся автомобили - "бьюики", "паккарды", "форды". Магазины переполнены всевозможными плодами американской цивилизации. В каждом третьем доме - банк, в каждом пятом - агентство пароходной компании. Невообразимая смесь людей заполняет улицы. Американцы, несмотря на климат, носят черные пиджаки, высокие накрахмаленные воротнички, соломенные шляпы, мягкие шляпы и котелки. Канаки, светло-коричневые, с курчавыми волосами, довольствуются лишь рубашкой и парой брюк, а вот метисы щеголяют яркими галстуками и лакированными кожаными штиблетами. Японцы с подобострастными улыбками вышагивают в чистых и аккуратных белых парусиновых костюмах, а их жены в национальных одеждах семенят шага на два позади с детишками, привязанными за спиной. Японские дети в ярких платьицах с бритыми головками похожи на причудливых кукол. Можно встретить и китайцев. Мужчины, упитанные и цветущие, выглядят чудно в американских костюмах, но женщины очаровательны, с туго зачесанными черными волосами, уложенными столь тщательно и аккуратно, что невозможно даже на минуту представить их в беспорядке, их туники и брюки - белые, бледно-голубые или черные - чисты и опрятны. Наконец, попадаются филиппинцы, мужчины в огромных соломенных шляпах, женщины в ярко-желтых муслиновых платьях с большими пышными рукавами. Это - место встречи Востока и Запада. Здесь соприкасаются необычайная новизна и невообразимая древность. И если вы не обнаружили ожидаемой романтики, вы все же прикоснулись к чему-то своеобразному и таинственному. Все эти странные люди живут рядом друг с другом, говорят на разных языках, по-разному думают; они верят в разных богов и по-разному оценивают мир; лишь две страсти у них общие - любовь и голод. И порой, глядя на них, вы ощущаете их мощную жизненную силу. Хотя воздух столь нежен, а небо такое голубое, вы чувствуете, не знаю почему, - горячую страсть, которая трепетно пульсирует в толпе. Хотя полисмен-туземец, стоящий на углу на возвышенной площадке, указывающий белой дубинкой направление транспорту, создает атмосферу респектабельности, вы не можете отделаться от впечатления, что эта респектабельность - лишь поверхность, под которой тьма и тайна. Вас охватывает трепет, замирает сердце, совсем как в ночном лесу, когда тишину вдруг нарушит глухой настойчивый удар барабана. Вы можете ожидать всего что угодно. Я остановился на странностях Гонолулу лишь потому, что, как мне кажется, это дает отправную точку истории, которую я хочу рассказать. Это история о первобытном суеверии, и меня поразило то, что подобные пережитки сохранились в цивилизованной стране, хотя, быть может, и не отличающейся самостоятельной культурой, но все же достаточно развитой. Трудно поверить, что в городе, где так привычны телефоны, трамваи и ежедневные газеты, могут происходить столь невероятные вещи: даже мысль об этом кажется несуразной. И друг, который показывал мне Гонолулу, был так же необычен, как и сам город, поразивший меня сразу же своими удивительными чертами. Он был американец, звали его Уинтером, я передал ему рекомендательное письмо из Нью-Йорка. Это был человек в возрасте между сорока и пятьюдесятью, с поредевшими черными волосами, седыми на висках, с резкими чертами худощавого лица. Его глаза поблескивали за стеклами больших очков в роговой оправе, благодаря которым он казался несколько застенчивым, но вовсе не забавным. Он был высоким и очень худым. Он родился в Гонолулу, его отец держал магазин, в котором продавался трикотаж и всевозможные товары, от теннисной ракетки до брезента, словом, все, что мог потребовать любой модник. Это был процветающий бизнес, и я легко могу понять негодование старика Уинтера, когда его сын, отказавшись войти в дело, объявил свое решение стать актером. Мой друг провел двадцать лет на сцене, иногда в Нью-Йорке, но чаще в бродячих труппах, поскольку не обладал большим талантом; но наконец, будучи неглупым, пришел к заключению, что лучше продавать носки и подтяжки в Гонолулу, чем играть маленькие роли в Кливленде, Огайо. Он бросил сцену и занялся бизнесом. Я думаю, после долгих лет рискованного существования он сполна наслаждается, разъезжая в большом автомобиле и живя в прекрасном доме рядом с площадкой для гольфа; и я не сомневаюсь, что, войдя теперь в компанию отца, он ведет дело компетентно. Однако совсем порвать с искусством он все же не смог и, оставив сцену, занялся живописью. Он взял меня к себе в студию и показал свои работы. Вообще-то они были неплохими, однако я ожидал совсем другого. Он не рисовал ничего, кроме натюрмортов, очень маленьких картин, быть может, восемь на десять; и писал их очень нежно, тщательно отделывая. У него проявлялось очевидное пристрастие к деталям. Его фрукты напоминали вам фрукты на картинах Гирландайо. Отдавая должное его терпению, вы в то же время не могли отделаться от впечатления ловкости художника. Я предлагаю, что его несостоятельность как актера объясняется тем, что его игре, изучению которой он уделил много времени и сил, никогда не хватало ни смелости, ни широты, столь необходимых для успеха у публики. Меня забавляло, как он с видом собственника и в то же время иронично показывал мне город. В глубине души он полагал, что ни один город в Соединенных Штатах не может сравниться с Гонолулу, но вполне ясно хотел показать свое насмешливое к нему отношение. Он водил меня вокруг разных зданий и переполнялся удовлетворением, когда я выражал свое восхищение их архитектурой. Он показывал мне дома богачей. - Это дом Стабса, - говорил он. - Его строительство обошлось в сто тысяч долларов. Стабсы - одно из наших славнейших семейств. Старший Стабс появился здесь как миссионер больше семидесяти лет назад. Он слегка замялся и глянул на меня блестящими глазами через большие круглые очки. - Все наши лучшие семьи - семьи миссионеров, - сказал он. - Вы еще не совсем гонолулец, если ваш отец или дед не обращали язычников. - Неужели? - Знаете ли вы Библию? - Разумеется, - ответил я. - Там есть высказывание о том, что отцы ели кислый виноград, а у детей оскомина на зубах. Я полагаю, в Гонолулу это звучит по-иному. Отцы принесли христианство канакам, а дети захватили их землю. - Небеса помогают тем, кто помогает себе сам, - пробормотал я. - Конечно, так. С тех пор как жители этого острова восприняли христианство, они больше ничего не восприняли. Короли давали миссионерам землю, запасая сокровища на небесах. Это, конечно, было хорошей инвестицией. Один миссионер оставил этот бизнес - я полагаю, что можно вполне назвать это бизнесом, никого не обижая, - и стал земельным агентом, но это исключение. В основном же коммерческой стороной предприятия интересовались уже их сыновья. О, это замечательно иметь отца, который пришел сюда пятьдесят лет назад распространять веру. Он взглянул на свои часы. - Ого! Они остановились. Значит, как раз время выпить по коктейлю. Мы помчались по великолепному шоссе, обрамленному красным пурпурным покрывалом цветущей мальвы, и вернулись в город. - Вы еще не побывали в баре "Юниэн"? - Пока нет. - Отправимся туда. Я знал, что это одна из достопримечательностей Гонолулу, и входил туда с живым любопытством. Вы попадаете в бар через узкий переулок, идущий от Кинг-стрит, заполненный деловыми конторами, так что жаждущие души, возможно, поддерживают с ними связь лишь ради того, чтобы заглянуть в салун. Это большая квадратная комната с тремя входами, напротив, во всю стену, тянется стойка, а в углах отгорожены два маленьких кабинета. Легенда утверждает, что они были построены для короля Калакауа, чтобы тот мог пить, скрытый от глаз своих подданных. Приятно думать, что, быть может, пару раз этот черный как смоль властитель сидел за бутылкой с Робертом Луисом Стивенсоном. Во всяком случае на стене висел его портрет, написанный маслом, в богатой золотой раме; впрочем, тут также были две гравюры с изображением королевы Виктории. Кроме того, на стене были старинные гравюры восемнадцатого века (одна из них, бог знает откуда взявшаяся здесь, воспроизводит театральную декорацию Де Уайльда) и олеографии из рождественского приложения к "Графику" и "Иллюстрейтид Лондон ньюс" двадцатилетней давности. Все это дополнялось рекламными плакатами виски, джина, шампанского и пива, наконец, фотографиями бейсбольных команд и туземных оркестров. Казалось, это место не имеет никакого отношения к тому современному, энергичному миру, который я оставил за стенами этого заведения на яркой бурлящей улице, и принадлежит к ушедшему и увядающему. Отдавало позавчерашним днем. Тусклое и мутноватое освещение создавало атмосферу тайны, и можно было вообразить, что это самое подходящее место для всякого рода темных дел. Я вспомнил более мрачные времена, когда жизнь была в руках безжалостных людей и жестокие деяния расцвечивали их монотонное существование. Когда я вошел, бар был достаточно заполнен. Возле стойки кучка бизнесменов обсуждала дела, в углу сидели два канака за бутылкой виски. Два или три человека, вероятно, торговцы, играли в кости. Остальная публика явно состояла из моряков - капитанов, первых помощников и инженеров. За стойкой деловито смешивали коктейли "Гонолулу", которыми славилось это заведение, два одетых в белое метиса, темнокожие, толстые, гладко выбритые, с курчавыми черными волосами и большими блестящими глазами. Уинтер, казалось, был знаком чуть ли не со всеми присутствующими. Когда мы подошли к стойке, невысокий толстый человек в очках, стоящий в отдалении от других, предложил ему выпить. - Да нет, капитан, лучше присоединяйтесь к нам, - сказал Уинтер. Он повернулся ко мне. - Я хочу вас познакомить с капитаном Батлером. Мы обменялись рукопожатием, потом разговорились. Однако мое внимание отвлекалось окружающей обстановкой, я не очень слушал своего собеседника, и, выпив по коктейлю, мы разошлись. Когда на обратном пути мы с Уинтером снова сидели в машине, он сказал: - Я рад, что мы наткнулись на Батлера. Я хотел, чтобы вы с ним встретились. Что вы о нем думаете? - Не знаю даже, что можно о нем думать, - ответил я. - Верите ли вы в сверхъестественное? - Я в этом не уверен, - усмехнулся я. - Весьма странная вещь произошла с Батлером год или два назад. Вы должны расспросить его об этом. - Какого рода история? Уинтер оставил мой вопрос без ответа. - Я сам себе не могу объяснить это. Но сомневаться в фактах не приходится. Вас интересуют подобные вещи? - Подобные чему? - Ну, заклинания, магия и все такое. - Я ни с чем подобным не сталкивался. Уинтер на мгновение умолк. - Я собирался рассказать вам эту историю. Но лучше, чтобы вы услышали ее из уст самого капитана. Что у вас намечено на вечер? - Пока ничего. - Отлично. Я постараюсь повидаться с капитаном и договориться о встрече на его судне. Уинтер рассказал кое-что о нем. Капитан Батлер провел всю свою жизнь на Тихом океане. Он знавал лучшие времена: служил старшим офицером, а потом и капитаном на пассажирском судне, курсировавшем вдоль побережья Калифорнии. Однако судно потерпело крушение, утонуло несколько пассажиров. - Я полагаю, он был пьян, - сказал Уинтер. Конечно, организовали расследование, капитана лишили удостоверения, и он решил отправиться подальше. Несколько лет он болтался в Южных морях, но теперь он командовал лишь небольшой шхуной, которая плавала между Гонолулу и другими островами архипелага. Шхуна принадлежит китайцу, для которого тот факт, что у шкипера нет удостоверения, служит веским основанием платить ему меньше, ну а иметь у себя на службе белого человека всегда было престижно. Теперь, кое-что услышав о нем, я попытался вспомнить, как он выглядел. Я припомнил его круглые очки и круглые голубые глаза за их стеклами и так постепенно мысленно воссоздал его облик. Это был маленький человек, округлый, пухлый, с круглым, подобным луне, лицом и маленьким толстым носом. У него были короткие блестящие волосы и чисто выбритое красное лицо, пухлые руки с ямочками на суставах пальцев и короткие толстые ноги. Это был жизнерадостный человек, а его трагическое прошлое, казалось, должно было оставить на нем шрамы. Хотя ему было года тридцать четыре или тридцать пять, он выглядел значительно моложе. Узнав все это, особенно же о катастрофе, которая так резко разрушила его жизнь, я пообещал себе, что, когда вновь с ним увижусь, буду значительно внимательнее к нему. Очень любопытно наблюдать различные эмоциональные реакции у разных людей. Некоторые люди, пройдя грозные сражения, опасность неминуемой смерти и невообразимые ужасы, сохраняют свой дух незатронутым, в то время как для других дрожащая лунная дорожка на пустынном море или пение птицы в лесной чаще может явиться причиной потрясения столь сильного, что целиком переворачивает их жизнь. Свидетельствует ли это о силе или слабости, недостатке воображения или же неустойчивости характера? Я не знаю. Когда я вызвал в своем воображении сцену кораблекрушения, с пронзительными криками тонущих, со всем ее ужасом, а затем последовавшее тяжелейшее испытание - расследование, глубокое горе тех, кто потерял близких, и резкие высказывания газет в адрес капитана, которые ему пришлось прочитать, его стыд и позор, я вдруг с неприятным чувством вспомнил, как капитан Батлер в разговоре со мной с открытым бесстыдством распространялся о гавайских школьницах, об Йуэлен, районе красных фонарей, и о своих удачных авантюрах. Он охотно смеялся, а мне казалось, что после пережитого он никогда не должен был засмеяться вновь. Я вспомнил его красивые белые зубы - пожалуй, единственное, что его украшало. Он начал интересовать меня, и, думая о его веселой бесшабашности, я совершенно забыл о той истории, из-за которой я должен был с ним снова встретиться. Я хотел увидеть его скорее для того, чтобы разобраться в нем, понять, что он за человек. Уинтер все устроил, и после обеда мы отправились к причалу. Нас уже ожидала корабельная шлюпка, и мы поплыли. Шхуна стояла на якоре по ту сторону гавани, неподалеку от волнолома. Мы пристали к шхуне, и я услышал звуки юкэлеле. Мы вскарабкались по лестнице. - Видимо, он у себя в каюте, - сказал Уинтер, идущий впереди. Каюта была маленькая, грязная, с неприбранными постелями, у одной стены был закреплен стол, а вдоль всех стен шла широкая скамья, на которой спали, по всей вероятности, пассажиры, достаточно неблагоразумные, чтобы отправиться в путешествие на таком судне. От керосиновой лампы исходил мутноватый свет. Туземная девушка играла на юкэлеле, а Батлер полулежал, положив ей голову на плечо и обняв рукой за талию. - Вы уж простите, что побеспокоили вас, капитан, - шутливо сказал Уинтер. - Хорошо сделали, что пришли, - сказал Батлер, приподнимаясь и пожимая нам руки. - Чем могу быть полезен? Сгущалась теплая ночь, через открытую дверь на почти совсем синем небе виднелись бесчисленные звезды. Капитан Батлер был в майке, обнажавшей его пухлые белые руки, и невероятно грязных штанах. Ноги его были босы, зато кудрявую голову украшала чрезвычайно старая и потерявшая какую-либо форму фетровая шляпа. - Позвольте вас представить моей девушке. Разве она не первый сорт? Мы пожали руку действительно очень хорошенькой девушке. Она была гораздо выше капитана, и даже "мамаше Хаббард", этому балахону, который миссионеры последнего поколения напялили на сопротивлявшихся туземок в интересах благопристойности, не удавалось скрыть красоту ее форм. Трудно было предположить, что с годами она может стать тучной, ибо сейчас она была полна грации и изящества. Ее шоколадная кожа была шелковисто-нежной, глаза - прекрасны. Ее густые и мягкие черные волосы обвивали голову тугой косой. Приветствуя нас, она была очаровательно естественна и обнажала в улыбке маленькие белые ровные зубы. Без всякого сомнения, она была необыкновенно привлекательной. И легко было видеть, что капитан был влюблен в нее по уши. Он не мог оторвать от нее глаз и все время норовил коснуться ее. Его было легко понять; странным казалось другое: девушка отвечала ему взаимностью. Ее глаза светились нежностью, и губы слегка приоткрывались, как будто она с трудом сдерживает вздох страсти. Это волновало. И даже немного трогало, и я ничего не мог поделать с этим ощущением. Какое чудо создало эту влюбленную пару? Я уже жалел, что Уинтер меня привел сюда. И мне стало казаться, что грязная каюта преобразилась и теперь представлялась самым подходящим и естественным местом, где могла проявиться вся чрезмерность страсти. Я думал, что никогда не забуду эту шхуну из гавани Гонолулу, стоящую под погрузкой среди других судов и, однако же, под этим огромным звездным небом столь далекую от всего мира. И я представлял этих возлюбленных плывущими вместе через пустынные просторы Тихого океана от одного зеленого холмистого острова к другому. Легкий ветер романтики нежно овеял мое лицо. И все же Батлер был самым неподходящим человеком в мире для романтической истории, трудно было увидеть, чем он мог вызвать любовь. В той одежде, какая была сейчас на нем, он выглядел еще толще, чем всегда, а его круглые очки придавали его лицу вид жеманного херувима. Он больше напоминал пропившегося священника. Его речь была приправлена причудливыми американизмами, и именно поэтому, не в состоянии воспроизвести ее без утраты живости, я намереваюсь пересказать историю, которую несколько позже мне поведал Батлер, своими собственными словами. К тому же он не способен завершить фразу, не употребив при этом крепких выражений, и хотя они были вполне приличными и могли оскорбить разве что женское ухо, в напечатанном виде все же они выглядели бы грубовато. Капитан был веселым человеком, и, быть может, этим объясняется его успех в любовных делах; ибо женщины (большинство из них - легкомысленные создания) с трудом выносят мужчин, которые относятся к ним слишком серьезно, и редко оказывают сопротивление шуту, способному вызвать у них смех. Их чувство юмора примитивно. Диана Эфесская всегда готова отбросить свое благоразумие ради красноносого комедианта, севшего на собственную шляпу. Я полагал, что капитан Батлер обладал шармом. Если бы я не знал трагической истории о кораблекрушении, я бы считал его самым беззаботным существом в мире. Как только мы вошли, наш хозяин позвонил в колокольчик, и теперь появился кок-китаец, неся стаканы и несколько бутылок содовой. На столе уже стояла бутылка виски и пустой стакан капитана. Когда я увидел китайца, я буквально вздрогнул: никогда не встречал я более уродливого человека. Он был невысоким, но зато толстым и к тому же некрасиво хромал. Одет он был в куртку и штаны, некогда белые, а теперь невероятно грязные; копну из торчащих седых волос венчала старая твидовая охотничья шляпа. Она выглядела бы уморительно на голове любого китайца, здесь же она представлялась просто чудовищной. Его широкое квадратное лицо было плоским, как если бы его приплюснули мощным ударом кулака, и покрыто глубокими оспинами; но самым отвратительным в его облике была ярко выраженная заячья губа, которая никогда не оперировалась, так что она поднималась углом к самому носу, обнажая огромный желтый клык. Это было ужасно. Он пришел с сигаретой в углу рта, и это, не знаю почему, придавало его лицу дьявольское выражение. Он разлил виски и откупорил бутылку содовой. - Не пролей, Джон, - сказал капитан. Тот ничего не ответил и подал стакан каждому из нас. Затем вышел. - Вижу, вы загляделись на моего китайца, - сказал Батлер с усмешкой на жирном, лоснящемся лице. - Не хотелось бы с ним встретиться темной ночью, - сказал я. - Он на самом деле грубоват, - согласился капитан с каким-то странным удовлетворением. - Но у него есть прекрасное качество. Готов в этом поклясться перед всем миром: стоит на него взглянуть - и тебя тут же потянет на выпивку. Мой взгляд упал на тыкву, висевшую на стене прямо над столом, и я стал ее разглядывать. Я давно охотился за старой тыквой, и эта была получше, чем я где-либо до сих пор встречал. - Мне ее подарил вождь одного из островов, - сказал капитан, наблюдая за мной. - Я оказал ему услугу, а он захотел меня отблагодарить. - Он это сделал лучшим образом, - заметил я. Я раздумывал, как осторожнее предложить капитану Батлеру продать мне ее, ведь вряд ли у него мог быть запас таких тыкв. Вдруг, как бы прочитав мои мысли, он сказал: - Я бы не продал ее и за десять тысяч долларов. - Еще бы, - добавил Уинтер. - Это было бы преступлением. - Почему? - удивился я. - Это целая история, - ответил Уинтер. - Не так ли, капитан? - Ну конечно. - Хотелось бы услышать ее. - Ночь еще слишком юная, - сказал капитан. Ночь уже явно созрела, когда Батлер удовлетворил мое любопытство, а между тем мы выпили порядочно виски, пока он живописал свои похождения в стародавние времена в Сан-Франциско и Южных морях. Наконец девушка уснула. Она свернулась калачиком на скамье, положив лицо на смуглую руку, и ее грудь мягко поднималась и опускалась вместе с дыханием. Во сне она выглядела печальной, но полной мрачной красоты. Он нашел ее на одном из островов архипелага, среди которых плавал на своей старой ветхой шхуне в поисках груза. Канаки не любят работать, и работящие китайцы и ловкие японцы прибрали торговлю в свои руки. У ее отца был клочок земли, на котором он выращивал бананы и таро, и лодка, на которой он выходил ловить рыбу. Он был каким-то дальним родственником помощника капитана и однажды пригласил Батлера в свой маленький невзрачный домик провести свободный вечер. Они взяли с собой бутылку виски и юкэлеле. Капитан не отличался застенчивостью и, когда увидел девушку, приударил за ней. Он бегло говорил на туземном наречии, ему не составило труда быстро преодолеть застенчивость девушки. Они провели вечер, танцуя и распевая песни, и кончилось тем, что оказались сидящими рядом, причем капитан обнимал ее за талию. Случилось так, что им пришлось задержаться на острове на несколько дней, и капитан, не любивший торопиться, не прилагал усилий, чтобы сократить время стоянки. Ему было весьма неплохо в маленькой уютной гавани, ну а впереди еще была долгая жизнь. По утрам и вечерам он плавал вокруг своего судна. На берегу была бакалейная лавка, где матросы могли опрокинуть стаканчик виски, и большую часть дня он проводил здесь за игрой в криббедж с хозяином-метисом. Вечером капитан со своим помощником отправлялся в дом, где жила красивая девушка, и они пели песни и рассказывали истории. Отец девушки сам предложил Батлеру взять ее с собой. Они по-дружески обсуждали дело, а девушка, прильнув к капитану, поощряла его пожатием руки и нежной улыбкой. Он уже полюбил ее, к тому же подумывал о семейном очаге. На море порой становится тоскливо, и как было бы славно иметь рядом с собой на этой старой посудине такое очаровательное маленькое создание. Посмотрев на дело практически, он обнаружил, что она могла бы и быть полезной, скажем, штопать ему носки и следить за бельем. Ему основательно надоело получать вещи, обращенные китайцем в лохмотья во время стирки, туземцы стирают гораздо лучше, а капитан, сходя на берег в Гонолулу, любил покрасоваться в элегантном полотняном костюме. Остановка была лишь за ценой. Отец хотел двести пятьдесят долларов, а капитан, не отличавшийся большим достатком, не мог тут же выложить такую сумму. Но он был широкой натурой, да и рядом было нежное лицо девушки, и не захотел торговаться. Он предложил дать сто пятьдесят долларов сразу же, а оставшуюся сотню через три месяца. Каждая сторона выдвигала свои доводы, и в этот вечер к соглашению не пришли, но капитан загорелся идеей и спать спокойно уже не мог. Снилась любимая девушка, и он пробуждался каждый раз от ощущения, будто к его губам прикасались ее мягкие чувственные губы. Наутро он себя проклинал за то, что, когда в последний раз был в Гонолулу, проиграл за ночь в покер столь нужные ему наличные. И если накануне ночью он был влюблен в девушку, то этим утром он обезумел от страсти. - Слушай, Бэнанес, - сказал он помощнику, - я должен получить эту девушку. Ступай и скажи старику, что я принесу ему гроши сегодня вечером. Я считаю, что мы будем готовы отплыть на рассвете. Мне непонятно, почему помощнику дали такое эксцентричное имя. Вообще-то его звали Уилер, но, хотя он носил эту английскую фамилию, в нем не было ни капли белой крови. Это был высокий, хорошо сложенный человек, правда, со склонностью к полноте, и с гораздо более темной кожей, чем обычно бывает у гавайцев. Он был далеко не молод, и его густые курчавые волосы уже поседели. На его верхние передние зубы были надеты золотые коронки. Он ими очень гордился. Он заметно косил, и это придавало его лицу некоторую угрюмость. Капитан, любивший хорошую шутку, находил в нем неистощимый источник для юмора и тем не менее сомневался, стоит ли смеяться над дефектом Бэнанеса, поскольку видел, что тот легко раним. Не в пример большинству туземцев Бэнанес был молчалив, и капитан Батлер мог бы его невзлюбить, если бы человек с таким добрым характером был способен невзлюбить кого-нибудь. Капитану нравилось находиться в море с теми, с кем можно поболтать, он был разговорчивым, общительным существом, и каково же ему было жить изо дня в день рядом с таким парнем, который никогда не раскрывает рта, - да впору только спиться! Чего он только ни делал, чтобы раскачать помощника! Он немилосердно вышучивал его - но что хорошего смеяться в одиночку, и капитан пришел к выводу, что ни пьяный, ни трезвый Бэнанес не был подходящей компанией для белого человека. Однако он был хорошим моряком, и капитан был достаточно практичен, чтобы знать цену помощника, которому можно доверять. Ему нередко случалось во время плаванья вернуться с берега на корабль в таком виде, что он был годен лишь на то, чтобы свалиться на койку, и очень важно было знать, что он может там остаться, пока не проспится после попойки, ибо на Бэнанеса можно было положиться. Но парень он был необщительный, а было бы таким удовольствием с кем-нибудь поболтать. Так что девушка была очень кстати. Кроме того, он не стал бы так напиваться, сходя на берег, если бы знал, что здесь, на борту, когда он вернется, его будет ждать очаровательная малютка. Он пошел к своему приятелю лавочнику и за джином с содовой попросил у него взаймы. Лавочнику порой может понадобиться какая-нибудь услуга от капитана, и поэтому после пятнадцатиминутного разговора вполголоса (вовсе незачем трубить на весь свет о своих делах) капитан набил карманы своих брюк пачками денег и той же ночью вернулся на корабль вместе с девушкой. Все, к чему устремлялся в своих помыслах капитан Батлер, свершилось наяву. Пить он не бросил, но пьянствовать прекратил. Провести вечер с приятелями недурно, если две-три недели не появлялся в городе, но так же приятно было вернуться к своей малышке; он представлял, как он входит в свою каюту и застает ее сладко спящей, как склоняется над ней и она медленно раскрывает глаза и протягивает к нему руки: это было замечательно! Он понял, что выгодно употребил свои деньги и, будучи щедрым человеком, смог теперь делать девушке подарки: подарил ей гребни в серебряной оправе для ее длинных волос, золотую цепочку, искусственный рубин на палец. Все-таки здорово жить на свете! Пролетел год, целый год, а она ему не надоела. Он был не из тех, кто копается в своих чувствах, но это было настолько удивительно, что привлекло его внимание. Должно быть, что-то чудесное заключалось в этой девушке. Капитан и без посторонней помощи мог сообразить, что привязался к девушке, чего никогда ранее с ним не случалось, и порой у него появлялась мысль, что вовсе неплохо было бы на ней жениться. Однажды помощник не явился ни к обеду, ни к чаю. Во время обеда Батлер не обратил внимания на его отсутствие, но за чаем он спросил китайца-кока: - Где помощник? Он не придет к чаю? - Нет хотеть чай, - ответил кок. - Не заболел ли он? - Не знаю. На следующий день Бэнанес вернулся, но был он более мрачным, чем когда-либо, и капитан поинтересовался у девушки, не знает ли она, в чем дело. Она улыбнулась и пожала своими прелестными плечами. Она рассказала капитану, что Бэнанес влюбился в нее и огорчен ее отказом. Капитан обладал хорошим чувством юмора и не был ревнивым; ему показалось невероятно смешным, что Бэнанес мог влюбиться. У мужчины, столь косоглазого, как он, слишком мало шансов на взаимность. Во время чая капитан весело его поддразнивал. Делая вид, что он говорит в воздух, так, чтобы у помощника не возникло уверенности, что он все знает, капитан нанес ему несколько чувственных ударов. Девушке, однако, все это не представлялось столь же смешным, и она вскоре попросила капитана прекратить шутки. Батлера удивила ее серьезность. Она пояснила, что он не знает ее народа. Когда в них возбуждается страсть, они способны на все. Она была слегка испугана. Для Батлера это было таким абсурдом, что он искренне расхохотался. - Если он будет докучать тебе, ты только пригрози, что скажешь мне. Это отрезвит его. - Я думаю, лучше выгнать его совсем. - Ну это уж дудки. Я понимаю толк в моряках, и он моряк хороший. Но если он не оставит тебя в покое, я устрою ему хорошенькую взбучку, так, чтобы отбить охоту навсегда. Может быть, девушка обладала мудростью, не свойственной ее полу. Она знала, что бесполезно спорить с мужчиной, если он уже для себя все решил, ибо это лишь увеличит его сопротивление, и приняла все как есть. И теперь на грязной шхуне, прокладывающей свой путь через спокойное море, меж цветущих островов, назревала мрачная, напряженная драма, о которой маленький толстый капитан и не подозревал. Сопротивление девушки так разожгло Бэнанеса, что он перестал быть человеком, он был полон одним слепым желанием. Его любовь к ней выражалась не в ласке или радости, но в какой-то мрачной и дикой ярости. Ее презрение сменилось ненавистью, и, когда он обращался к ней с мольбой, она отвечала с горькой и, резкой злобой. Но борьба шла невидимая, молчаливая, и когда капитан спросил ее немного позже, оставил ли Бэнанес ее в покое, девушка солгала. Но однажды ночью, когда они стояли у Гонолулу, Батлер вернулся с берега как раз вовремя. Они отплывали на рассвете. Бэнанес на берегу наглотался туземной водки и был пьян. Капитан, налегая на весла, услышал звуки, поразившие его. Он вскарабкался по трапу. И увидел Бэнанеса, который старался взломать дверь каюты: он проклинал девушку, грозился ее убить, если она не впустит его. - Ты что, черт возьми, вытворяешь! - закричал Батлер. Помощник отпустил ручку двери, бросил на капитана взгляд, полный дикой ненависти, и, ни слова не говоря, хотел уйти. - Постой. Так что ты собирался сделать с этой дверью? Помощник все еще молчал. Он смотрел на капитана с мрачной бессмысленной яростью. - Я отучу тебя от твоих дрянных штучек, грязный косоглазый ниггер, - сказал капитан. Он был на добрый фут ниже помощника и не мог с ним потягаться, но он рассчитывал на поддержку туземной команды, и кроме того, у капитана был удобный кастет. Быть может, это не оружие, каким должен пользоваться джентльмен, но ведь капитан Батлер не был джентльменом. Не привык он и иметь дела с джентльменами. Прежде чем Бэнанес мог что-нибудь сообразить, правая рука капитана выстрелила, и кулак со стальным кольцом угодил ему прямо в челюсть. Он грохнулся, как бык под топором. - Это ему урок, - сказал капитан. Бэнанес не шевельнулся. Девушка отперла каюту и вышла. - Он умер? - Нет. Он позвал пару матросов и приказал отнести помощника на его койку. Он с удовлетворением потер руки, и его круглые голубые глаза сверкнули за стеклами очков. Но девушка была странно молчалива. Она обвила капитана руками, как бы стараясь защитить его от незримой беды. Прошло два или три дня, пока Бэнанес поднялся на ноги, и когда он вышел из своей каюты, можно было видеть, что лицо его распухло и все в ссадинах. Несмотря на темную кожу, синяки были хорошо заметны. Батлер заметил, как он осторожно пробирался вдоль палубы, и окликнул его. Помощник молча направился к нему. - Послушай-ка, Бэнанес, - сказал капитан, закрепляя очки на вспотевшем носу - жара стояла страшная. - Я не собираюсь тебя выгонять за это, но ты теперь должен знать, что если я бью - я бью больно. Не забывай этого и прекрати заниматься грязными делишками. Потом он протянул руку и озарил помощника добродушной светлой улыбкой, в которой таилось обаяние капитана. Помощник взял протянутую руку, и его распухшие губы расплылись в дьявольской ухмылке. По мнению капитана, инцидент был окончательно исчерпан, и, когда они втроем сидели за обедом, он опять стал подшучивать над появившимся Бэнанесом. Тот ел с трудом, и его распухшее лицо еще больше было перекошено от боли, так что производил он действительно весьма отталкивающее впечатление. Этим вечером, когда капитан сидел на верхней палубе, покуривая трубку, его сотрясла дрожь. - Не понимаю, чего это меня знобит в такую ночь, - пробормотал он. - Может, я подхватил лихорадку? Целый день какое-то недомогание было. Перед сном он принял хинин, и на следующее утро ему стало лучше, хотя и чувствовал он себя слегка ослабевшим, как после порядочной попойки. - Видимо, с печенью не в порядке, - подумал капитан и принял таблетку. Его совсем покинул аппетит в тот день, а к вечеру ему стало и вовсе скверно. Он прибегнул еще к одному средству, какое знал, - выпить две-три стопки горячего виски, но и это не оказалось действенным, и, когда на следующее утро он глянул в зеркало, совсем не узнал себя. - Если я не поправлюсь к нашему возвращению на Гонолулу, придется позвать доктора Дэнби. Он-то меня поднимет на ноги. Он уже не мог есть. Во всем теле он ощущал чрезвычайную вялость. Спал он крепко, но пробуждался совсем не отдохнувшим, наоборот, он чувствовал странное изнурение. И этому маленькому энергичному человеку, которому и в голову не могло прийти валяться в постели, приходилось прилагать огромные усилия, чтобы подняться со своей койки. Через несколько дней он обнаружил, что не в силах преодолеть охватившую его слабость, и решил отлежаться. - Бэнанес может присмотреть за судном, - сказал он. - Он теперь в норме. Он про себя рассмеялся, вспомнив, как часто ему приходилось валяться безмолвным бревном в своей койке после ночной попойки с приятелями. Это было до того, как он обрел свою девушку. Он улыбнулся ей и пожал ее руку. Девушка была озадачена и встревожена. Он заметил, что она беспокоится за него, и старался ее утешить. За всю свою жизнь он не болел и дня, так что через неделю он будет в полном порядке. - Я хочу, чтобы ты выгнал Бэнанеса, - сказала она. - Я чувствую, что он всему виной. - Ну, подобной глупости я не сделаю, кто тогда поведет судно? Я понимаю толк в моряках, и он моряк хороший. - Его голубые глаза, теперь как бы выцветшие, с пожелтевшими белками, блеснули. - Уж не думаешь ли ты, малышка, что он пытался меня отравить? Она не ответила, но, поговорив раза два с коком-китайцем, сама взяла на себя главную заботу о питании капитана. Но он ел очень мало, и ей с огромным трудом удавалось уговорить его выпить чашку супа раза два-три в день. Было очевидно, что он очень болен, он быстро терял в весе, его упитанная физиономия побледнела и осунулась. Он не испытывал никакой боли, но с каждым днем нарастала слабость и апатия. Слабость его изнуряла. Их плавание продолжалось на этот раз около четырех недель, и к приходу в Гонолулу капитан был не на шутку встревожен своим состоянием. Он не вставал с постели уже две недели и чувствовал себя слишком слабым, чтобы подняться и отправиться к доктору. Он послал ему письмо с просьбой прийти на судно. Врач осмотрел его, но никак не мог объяснить его состояние. Температура была нормальной. - Послушайте, капитан, - сказал он. - Я буду с вами совершенно откровенным. Я не знаю, что с вами, обследование, которое я провел, не позволяет мне установить диагноз. Вы должны отправиться в больницу, так чтобы мы держали вас под наблюдением. Никаких органических нарушений у вас нет, в этом я уверен, и, я полагаю, несколько недель в больнице приведут вас в порядок. - Я не собираюсь покидать мое судно. Китайцы-владельцы были странноватые типы, сказал он; если он оставит судно из-за болезни, хозяин судна может выгнать его, а ему никак нельзя терять работу. Пока он остается здесь, он застрахован контрактом, да и помощник у него первоклассный. К тому же он не хочет расстаться с девушкой. Никто не пожелал бы лучшей сиделки; если кто и мог бы вытащить его из болезни, то это лишь она. Все люди смертны, и единственное, в чем он нуждается, - чтобы его оставили в покое. Он и слушать не желал увещеваний врача, и наконец доктор уступил. - Я выпишу вам рецепт, - сказал он неуверенно, - и посмотрим, станет ли вам лучше. А пока лучше оставайтесь в постели. - Об этом не стоит беспокоиться, док, - отвечал капитан. - Я чувствую себя не сильнее кошки. Но он верил в рецепт доктора так же мало, как сам доктор, и, когда остался один, утешался тем, что поджег его своей сигарой. А развлечься чем-нибудь ему было необходимо, поскольку сигара ему казалась безвкусной, и он курил потому лишь, что хотел себя убедить, что не слишком-то он болен. Вечером несколько друзей, хозяев грузовых пароходов, прослышав, что он болен, пришли его навестить. Они обсуждали его состояние за бутылкой виски и ящиком филиппинских сигар. Один из них припомнил, как с его помощником приключилась подобная же странность и ни один врач в Соединенных Штатах не сумел его вылечить. И тут он прочитал в газете рекламу какого-то патентованного лекарства и подумал, что было бы невредно попробовать его. И окреп и выздоровел всего после двух бутылок этого средства. Но болезнь придала капитану Батлеру новую и странную прозорливость, и пока они говорили, он, казалось, читал их мысли. Они считали, что он умирает. И как только они ушли от него, капитану стало страшно. Девушка увидела его беспомощность. И решила воспользоваться удобным случаем. Она убеждала его пригласить туземного лекаря, и он решительно отказывался, но теперь она буквально умоляла его. Он слушал с тревогой в глазах. Он колебался. Было очень странным, что доктор-американец не смог сказать, что с ним такое. Но он не хотел, чтобы она подумала, что он напуган. Если он позволит проклятому ниггеру прийти осмотреть себя, то лишь затем, чтобы успокоить ее. Он сказал ей, пусть поступает как хочет. Туземный лекарь пришел на следующую ночь. Капитан лежал один, в полудреме, каюта освещалась смутным светом керосиновой лампы. Дверь мягко отворилась, и на цыпочках вошла девушка. Она оставила дверь открытой, и кто-то тихо проскользнул вслед за ней. Капитан улыбнулся этой таинственности, но он был таким слабым, что улыбка оказалась не больше, чем слабым мерцанием в его глазах. Лекарь был маленький старичок, очень худой и морщинистый, с совершенно лысой головой и обезьяньим лицом. Он смахивал на сучковатое и согнувшееся старое дерево. Он мало походил на человека, но его глаза были яркими, и в полутьме казалось, что они вспыхивают красноватым пламенем. На нем были грязные хлопчатобумажные штаны, дангари, а верхняя часть тела оставалась обнаженной. Он присел на корточки и минут десять смотрел на капитана. Затем ощупал ладони его рук и ступни ног. Девушка испуганными глазами следила за его действиями. Не было произнесено ни слова. Потом лекарь попросил дать какую-нибудь вещь из одежды капитана. Девушка протянула ему старую фетровую шляпу, которую капитан постоянно носил; лекарь, крепко держа шляпу обеими руками, опустился обратно на пол и, раскачиваясь назад и вперед, тихо забормотал какую-то тарабарщину. Наконец он издал слабый вздох и выронил шляпу. Он извлек из кармана своих штанов старую трубку и зажег ее. Девушка приблизилась к нему и села рядом. Он что-то прошептал ей, и она сильно вздрогнула. Несколько минут они торопливо вполголоса говорили, а затем оба поднялись. Она дала ему денег и открыла дверь. Он выскользнул так же бесшумно, как и вошел. Девушка тут же вернулась к капитану и склонилась прямо к его уху: - Это враг молится о твоей смерти. - Не болтай чепухи, деточка, - раздраженно сказал капитан. - Это правда. Истинная правда! Вот почему американский доктор не способен ничего сделать. А наши люди могут. Я видела, как они это делают. Я думала, что ты в безопасности, раз ты белый человек. - У меня нет врага. - А Бэнанес? - С какой стати он будет молиться о моей смерти? - Ты должен был его прогнать до того, как он начал вредить. - Ну, я полагаю, если меня всего-навсего сглазил Бэнанес, то я через несколько дней поднимусь и ко мне вернется аппетит. Она некоторое время молчала и пристально смотрела на капитана. - Неужели ты не понимаешь, что умираешь? - наконец произнесла она. То же самое думали и приходившие его навещать два шкипера, только они не говорили это вслух. Мурашки пробежали по бледному лицу капитана. - Доктор говорит, что у меня нет ничего серьезного. Я должен только вылежаться и буду здоров. Она приблизила свои губы к самому уху капитана, как бы опасаясь, что ее может подслушать воздух. - Ты умираешь, умираешь, умираешь. Ты уйдешь вместе со старым месяцем. - Ну, это еще неизвестно. - Ты умрешь со старым месяцем, если Бэнанес не умрет прежде. Он был не из робкого десятка и уже пришел в себя, ошарашенный на минуту смыслом ее слов, а в особенности той страстностью и таинственностью, с какими они были произнесены. Снова улыбка промелькнула в его глазах. - Я думаю, у меня еще есть шанс, малышка. - Остается двенадцать дней до новолуния. Что-то в ее тоне насторожило его. - Послушай, девочка моя, все это - чепуха. Я не верю ни одному твоему слову. Но я не хочу, чтобы ты проделывала свои обезьяньи трюки с Бэнанесом. Он не красавец, нет, но он первоклассный помощник. Капитан мог бы сказать ей и больше, но он смертельно устал. Он внезапно почувствовал страшную слабость и впал в обморочное состояние. В это время суток он всегда чувствовал себя хуже. Он прикрыл глаза. Девушка с минуту продолжала за ним наблюдать, а потом выскользнула из каюты. Почти полная луна проложила серебристый путь через темное море. Она лила свой свет с безоблачного неба. Девушка смотрела на луну с ужасом, ведь она знала, что с ее исчезновением должен умереть человек. Его жизнь была в ее руках. Она могла спасти его, она одна могла спасти его, но враг был коварен, и она тоже должна быть коварной. Она почувствовала, что кто-то смотрит на нее, и не оборачивалась; скованная внезапным страхом, она по тени догадалась, что на нее устремлены пылающие глаза помощника капитана. Она не знала, что он способен предпринять; если бы он мог прочитать ее мысли, она бы уже погибла, и с отчаянным усилием она выкинула все из головы. Лишь смерть помощника спасла бы ее возлюбленного, и она готова была осуществить убийство. Она знала, что если заставить человека посмотреть в тыкву, наполненную водой, а затем разбить его отражение, он должен умереть, как от удара молнии, ибо отражение - это его душа. Но никто лучше помощника не знал об этой опасности, так что на свое отражение он взглянул бы лишь в том случае, если бы величайшей хитростью усыпили его малейшие подозрения. Ни в коем случае он не должен знать, что у него есть враг, который следит за ним, дабы привести его к гибели. Она знала, что делать. Но времени оставалось мало, времени было ужасно мало. Она поняла, что помощник ушел. Она вздохнула свободнее. Два дня спустя они отплыли. Оставалось десять дней до новолуния. На капитана Батлера было страшно смотреть. От него остались лишь кожа да кости, он не мог двигаться без посторонней помощи. Говорил он с трудом. Но девушка все еще не отважилась что-нибудь предпринять. Она знала, что должна быть терпеливой. Помощник коварен, очень коварен. Они подошли к одному маленькому острову архипелага и разгрузились, и теперь оставалось всего семь дней до решающего события. Наступил момент действовать. Девушка принесла несколько вещей из каюты, которую занимала с капитаном, и связала их в узел. Она отнесла узел в каюту на палубе, где они с Бэнанесом ели, и в обед, когда она вошла, он быстро обернулся, и она увидела, что он разглядывает вещи. Никто из них ничего не говорил, но-она знала, что Бэнанес охвачен подозрениями. Она готовилась покинуть судно. Он насмешливо смотрел на нее. Постепенно, словно стремясь, чтобы капитан не догадался о ее намерениях, она перетащила в эту каюту все свои вещи и кое-что из одежды капитана и все это связала в узлы. Наконец Бэнанес прервал молчание. Он указал рукой на мужской костюм, лежащий на палубе. - Что ты собираешься делать с этим? Она пожала плечами. - Я собираюсь вернуться на свой остров. Он рассмеялся, отчего его уродливое лицо перекосилось. Капитан умирал, и она задумала сбежать со всем, что могла унести в руках. - А что ты сделаешь, если я скажу, что ты не можешь взять эти вещи? Они принадлежат капитану. - Тебе-то от них какая польза, - ответила девушка. Там на стене висела выдолбленная тыква. Это была та самая тыква, которую я увидел, войдя в каюту, и о которой мы говорили. Девушка сняла ее. Тыква была вся в пыли, и девушка, наполнив ее водой из кувшина, стала мыть ее руками. - А что ты собираешься делать с этим? - Я могу ее продать за пятьдесят долларов. - Если ты хочешь ее взять, то должна заплатить мне. - Чего ты хочешь? - Ты знаешь, чего я хочу. Легкая улыбка скользнула по ее губам. Девушка бросила быстрый взгляд на него и тут же отвернулась. Он тяжело дышал, охваченный желанием. Она приподняла плечи, как бы недоумевая. В диком прыжке он подскочил к ней и заключил в объятия. Она рассмеялась. Она обвила своими нежными, мягкими руками его шею и сладострастно отдалась ему. Когда наступило утро, она разбудила его. Ранние солнечные лучи врывались в каюту. Он прижал ее к груди. Потом он сказал ей, что капитан протянет самое большее день-два и хозяину судна не так-то легко будет найти другого белого капитана. Если Бэнанес согласится получать меньше денег, он получит это место, и девушка могла бы остаться с ним. Он смотрел на нее влюбленными глазами. Девушка прильнула к нему. Она целовала в губы, на чужеземный манер, так, как ее учил целоваться капитан. И пообещала остаться. Бэнанес был опьянен счастьем. Итак, теперь или никогда. Она поднялась и пошла к столу, чтобы причесаться. Зеркала не было, и она гляделась в свое отражение в воде, налитой в тыкву. Она прибрала свои роскошные волосы. Потом пригласила Бэнанеса подойти. Она указала на тыкву. - Там что-то на дне, - сказала она. Машинально, без тени подозрения, Бэнанес стал вглядываться в воду. Его лицо отражалось на гладкой поверхности. В мгновение ока она сильно ударила по воде обеими руками, окунув их до дна, так что вода выплеснулась через край. Отражение разлетелось на мелкие кусочки. Бэнанес отпрянул с хриплым криком и посмотрел на девушку. Она стояла перед ним с выражением торжествующей ненависти на лице. Ужас засветился в его глазах. Его грубые черты исказились в агонии, и, как если бы приняв сильный яд, он с глухим стуком громыхнулся на палубу. Жуткая судорога сотрясла его тело, и он затих. Она с безразличием склонилась над ним. Положила руку ему на сердце и затем оттянула его нижнее веко. Он был мертв. Она вошла в каюту, где лежал капитан Батлер. На его щеках появилась легкая краска, и он удивленно на нее посмотрел. - Что случилось? - прошептал он. Это были первые слова, произнесенные им за двое суток. - Ничего не случилось, - ответила она. - Я чувствую себя как-то странно. Потом его глаза закрылись, и он погрузился в сон. Он проспал весь день и всю ночь и, когда проснулся, попросил есть. Через две недели он поправился. Мы с Уинтером возвращались на берег уже под утро, порядочно набравшись виски с содовой. - Что вы думаете об всем этом? - спросил Уинтер. - Вот это вопрос! Если вы хотите спросить, могу ли я предложить какое-нибудь объяснение этому, то отвечу - нет, не могу. - Капитан верит каждому слову этой истории. - Это ясно, но меня здесь больше всего заинтересовало вовсе не то, правда ли это и что все это означает; меня крайне интересует, что такое произошло с подобным человеком. Меня удивляет, чем мог этот маленький, в общем-то заурядный человек возбудить такую страсть в этом очаровательном создании. Когда я смотрел на нее, засыпающую под звуки голоса капитана, рассказывающего эту историю, у меня мелькнула мысль о силе любви, способной творить чудеса. - Но это вовсе не та девушка, - сказал Уинтер. - Черт возьми, что вы хотите сказать? - Вы не обратили внимания на кока? - Разумеется. Большего урода я в жизни не видел. - Именно потому Батлер и взял его. Та девушка сбежала с китайцем-коком в прошлом году. Это новый кок. Он у него всего около двух месяцев. - Ну и ну, будь я проклят! - Он полагает, что при таком коке-страшилище может не опасаться за девушку. Но я бы на его месте не обольщался. В этом китайце что-то есть. И когда он из кожи вон лезет, чтобы угодить женщине, он способен многого добиться. КОММЕНТАРИИ Гирландайо Доменико (настоящее имя ди Томазо Бигорди) (1449-1494) - итальянский художник эпохи Возрождения, писавший портреты современников, фрески на евангельские сюжеты, в том числе и в Сикстинской капелле. Ясность композиции, спокойная торжественность и нарядность стиля сочетались в его картинах с разнообразием жанровых и бытовых деталей. ...отцы ели кислый виноград, а у детей оскомина на зубах... - ссылка на библейскую мысль о детях, расплачивающихся за грехи родителей (Иеремии, 31; 29). Стивенсон Роберт Льюис (1850-1894) - известный английский писатель, автор романов "Остров сокровищ", "Катриона", "Владетель Баллантре", "Черная стрела" и др. Болея туберкулезом, жил с 1890 г. на островах Самоа. Диана Эфесская - богиня луны, охоты и целомудрия в мифологии древних римлян, отождествлявшаяся с греческой богиней Артемидой. Эфесская - от названия города Эфеса, где в ее честь был воздвигнут храм. Юкелеле - род гавайской гитары. Сомерсет Моэм. Санаторий ---------------------------------------------------------------------- Пер. - В.Хинкис. Авт.сб. "Каталина". Киев, Политиздат, 1990. OCR & spellcheck by HarryFan, 2 April 2001 ----------------------------------------------------------------------- Первые шесть недель Эшенден провел в санатории, не вставая с постели. Он видел лишь доктора, наведывавшегося к нему утром и вечером, нянек, ухаживавших за ним, и горничную, приносившую ему еду. Заболев туберкулезом, Эшенден обратился в Лондоне к специалисту-легочнику, и, поскольку в Швейцарию он по некоторым причинам поехать не мог, врач порекомендовал ему санаторий на севере Шотландии. Но вот наступил долгожданный день - доктор разрешил Эшендену встать. После полудня няня помогла ему одеться и сойти вниз, на веранду, подложила под спину подушки, укутала пледами и предоставила ему наслаждаться солнечными лучами, струившимися с безоблачного неба. Была середина зимы. Санаторий стоял на вершине холма, откуда открывался широкий вид на заснеженные окрестности. По всей веранде в шезлонгах лежали люди, одни тихо беседовали, другие читали. То и дело кто-нибудь начинал задыхаться от кашля, а потом украдкой бросал взгляд на свой носовой платок. Перед тем как уйти, няня заученно бодрым тоном обратилась к человеку, лежавшему в соседнем шезлонге. - Вот, познакомьтесь, пожалуйста, с мистером Эшенденом, - сказала она. А затем повернулась к Эшендену: - Это мистер Маклеод. Он и мистер Кембл живут здесь дольше всех. По другую сторону от Эшендена лежала красивая девушка, рыженькая, с ярко-голубыми глазами; она не была накрашена, но губы ее ярко алели, а на щеках играл румянец. Это лишь подчеркивало необычайную белизну ее кожи. Кожа у нее была восхитительная, хоть и ясно было, что эта нежная белизна - следствие тяжелой болезни. Девушка была одета в меховое пальто и закутана в пледы, оставлявшие открытым только лицо, невероятно худое, до того худое, что нос, в сущности, совсем небольшой, все же казался крупноватым. Она дружелюбно взглянула на Эшендена, но промолчала, а он, чувствуя себя неловко среди незнакомых людей, ждал, пока с ним заговорят. - Вам сегодня, видно, в первый раз позволили встать? - осведомился Маклеод. - Да. - Где ваша комната? Эшенден ответил. - Маловата. Я знаю здесь все комнаты. Семнадцать лет я в санатории. Моя комната самая удобная, и я имею на нее все права, можете не сомневаться. Кембл старается выжить меня, сам хочет туда перебраться, но я и не подумаю уступить: с какой стати, я приехал на шесть месяцев раньше его. Маклеод казался непомерно длинным в своем шезлонге; кожа его плотно обтягивала кости, щеки ввалились, а под впалыми висками и скулами легко угадывалась форма черепа; на изможденном лице с большим костлявым носом выделялись огромные глаза. - Семнадцать лет - немалый срок, - заметил Эшенден, чтобы как-то поддержать разговор. - Время летит быстро. И мне здесь нравится. Бывало, каждые год-два я уезжал отсюда на лето, но потом бросил. Теперь мой дом тут. Есть у меня брат и две сестры, но они обзавелись семьями, и я стал им в тягость. Вот поживете здесь годик-другой, а потом захотите вернуться к нормальной жизни - и увидите, как трудно снова попасть в колею. Старые друзья пошли своими дорогами, и у вас не осталось с ними ничего общего. Везде какая-то сумасшедшая спешка. Много шуму из ничего, вот что это такое. Суета, толчея. Нет, здесь куда спокойнее. Я с места не двинусь, пока меня не вынесут отсюда ногами вперед. Лондонский специалист сказал Эшендену, что если он некоторое время последит за своим здоровьем, то совершенно поправится, и теперь Эшенден с любопытством взглянул на Маклеода. - Что вы делаете здесь целыми днями? - спросил он. - Делаю? Когда болеешь туберкулезом, забот целая куча, милейший. Я меряю температуру, потом взвешиваюсь. Потихоньку одеваюсь. Завтракаю, читаю газеты и иду гулять. Потом отдыхаю. После второго завтрака играю в бридж и снова отдыхаю, потом обедаю. Снова играю в бридж и ложусь спать. Здесь неплохая библиотека, можно получить и все новинки, но на чтение у меня почти не остается времени. Я беседую с людьми. Каких только людей здесь не встретишь! Они приходят и уходят. Порой уходят, воображая, что излечились, но по большей части возвращаются назад, а порой уходят в лучший мир. Я проводил многих и надеюсь проводить еще больше, прежде чем уйду сам. Девушка, сидевшая по другую сторону от Эшендена, внезапно вмешалась в разговор: - Должна вам сказать, мало кто способен так от души радоваться похоронам, как мистер Маклеод. Маклеод хихикнул. - Не знаю, право, но, по-моему, было бы противоестественно, если бы я не говорил себе: ну что ж, слава богу, что это его, а не меня спроваживают на тот свет. Тут он вспомнил, что следует представить Эшендена девушке. - Вы, кажется, не знакомы... мистер Эшенден - мисс Бишоп. Она англичанка, но славная девушка. - А вы давно здесь? - осведомился Эшенден. - Всего два года. И пробуду только до весны. Доктор Леннокс говорит, что через несколько месяцев я совсем окрепну и вполне смогу уехать домой. - Ну и глупо, - пробурчал мистер Маклеод. - От добра добра не ищут - вот как я рассуждаю. Между тем на веранде показался человек; он медленно ковылял, опираясь на палку. - Глядите, вон майор Темплтон. - В голубых глазах мисс Бишоп засветилась улыбка; когда он приблизился, она сказала: - Рада вас видеть снова на ногах. - Ах, пустое! Легкая простуда. Теперь я чувствую себя превосходно. Едва произнеся эти слова, майор закашлялся. Он тяжело оперся на палку. Но когда приступ прошел, весело улыбнулся. - Никак не избавлюсь от этого распроклятого кашля, - сказал он. - Курить надо поменьше. Доктор Леннокс велит бросить совсем, но где там: я все равно не могу себя заставить. Это был рослый, красивый человек с несколько театральной внешностью, смуглым, но болезненным лицом, чудесными темными глазами и аккуратными черными усиками. На нем была шуба с каракулевым воротником. Вид у него был щеголеватый и, пожалуй, чуточку слишком эффектный. Мисс Бишоп представила ему Эшендена. Майор Темплтон сделал несколько любезных слов непринужденным и сердечным тоном, а потом предложил девушке пойти прогуляться; ему было предписано каждый день ходить до какого-то определенного места в лесу за санаторием и обратно. Маклеод поглядел им вслед. - Любопытно, есть ли между ними что-нибудь, - сказал он. - Говорят, до болезни Темплтон был не последним сердцеедом. - Глядя на него, трудно себе это представить, - заметил Эшенден. - Ну, не скажите. Я тут чего только не перевидал за эти годы. Мог бы рассказать вам бездну всяких историй. - Так за чем дело стало? Маклеод ухмыльнулся: - Ладно, я расскажу вам кое-что. Года три или четыре назад здесь жила одна темпераментная дамочка. Муж навещал ее каждые две недели, по субботам, души в ней не чаял, всякий раз прилетал самолетом из Лондона, но доктор Леннокс был убежден, что она путается здесь с кем-то, только не мог доискаться, с кем. И вот как-то вечером, когда все мы легли спать, он велел покрыть пол перед ее дверью тонким слоем краски, а наутро осмотреть все ночные туфли. Ловко, правда ведь? Тот молодчик, на чьих туфлях оказалась краска, вылетел отсюда в два счета. Доктору приходится быть строгим, ничего не поделаешь. Он не хочет, чтобы о санатории пошла дурная слава. - А Темплтон давно здесь? - Месяца три. Он почти не вставал с постели все это время. Его песенка спета. Айви Бишоп будет последней дурой, если влюбится в него. У нее все шансы выздороветь. Я ведь многих перевидал здесь, у меня глаз наметанный. Мне довольно взглянуть на человека, чтобы определить, выздоровеет он или нет, а если нет, мне ничего не стоит предсказать, сколько он протянет. Ошибаюсь я редко. Темплтону осталось жить не больше двух лет. Маклеод бросил на Эшендена испытующий взгляд, и Эшенден, поняв значение этого взгляда, хоть и пытался внушить себе, что это его только забавляет, невольно ощутил некоторую тревогу. Глаза Маклеода лукаво блеснули. Он отлично понимал, что творится в душе у Эшендена. - Вы-то поправитесь. Стал бы я откровенничать с вами, не будь я в этом уверен! Не имею ни малейшего желания, чтобы доктор Леннокс выставил меня отсюда за то, что я нагоняю страх божий на его пациентов. Пришла няня, чтобы снова уложить Эшендена в постель. Хотя Эшенден просидел на веранде всего час, он устал и с удовольствием снова ощутил прохладное прикосновение простынь. Вечером зашел доктор Леннокс. Он взглянул на температурный листок. - Недурно, недурно, - сказал он. Доктор Леннокс был маленький, живой и очень добродушный человечек. Вполне знающий врач и неплохой делец, он страстно увлекался рыбной ловлей. Как только наступал рыболовный сезон, он с легкой душой сваливал заботу о больных на своих помощников; больные хотя и высказывали неудовольствие, но охотно лакомились свежей семгой, которая разнообразила их рацион. Доктор, говоривший с сильным шотландским акцентом, любил поболтать и теперь, стоя у кровати Эшендена, осведомился, беседовал ли он с кем-нибудь из больных. Эшенден рассказал, что няня познакомила его с Маклеодом. Доктор Леннокс рассмеялся. - Это наш старожил. Ему известно о санатории и о больных больше, чем мне самому. Откуда он все узнает, для меня загадка, но от него не укрывается ни одна интимная подробность. Во всем санатории не найти старой девы, у которой был бы более тонкий нюх на всякие пикантные происшествия. Он рассказал вам о Кембле? - Он упомянул это имя. - Они с Кемблом ненавидят друг друга. Смешно, не правда ли? Оба прожили здесь семнадцать лет и в лучшем случае имеют одно здоровое легкое на двоих. Они видеть друг друга спокойно не могут. Я отказался выслушивать их бесконечные жалобы. Комната Маклеода расположена прямо над комнатой Кембла, а Кембл играет на скрипке. Маклеод приходит в бешенство. По его словам, он выслушивает одни и те же мелодии вот уже пятнадцать лет, а Кембл уверяет, что Маклеод просто не способен отличить одну мелодию от другой. Маклеод хочет, чтобы я запретил Кемблу играть, но, что поделаешь, это его право, лишь бы он не играл в те часы, когда больные отдыхают. Я предложил Маклеоду переехать в другую комнату, но он отказался. Говорит, что Кембл играет нарочно, чтобы выжить его из лучшей комнаты во всем санатории, и уверяет, что этот номер не пройдет. Не странно ли, что два пожилых человека только о том и думают, как бы отравить друг другу существование? Никак не угомонятся. Едят за одним столом, вместе играют в бридж, и дня не проходит без скандала. Я даже грозил выгнать обоих, если они не образумятся. На короткое время это помогало. Они не хотят уезжать. Они пробыли здесь так долго, что ни одной душе нет до них дела, они не в силах вернуться к прежней жизни. Как-то, несколько лет назад, Кембл вздумал уехать месяца на два. Он вернулся через неделю; сказал, что не может выдержать шума, а при виде стольких людей на улице его охватывает ужас. В странном мирке очутился Эшенден, когда состояние его стало улучшаться и он мог ближе познакомиться с другими обитателями санатория. Однажды доктор Леннокс разрешил ему завтракать в столовой. Это была большая комната с низким потолком и огромными окнами; окна всегда были распахнуты настежь, и в погожие дни солнце заливало всю столовую. Эшенден застал там множество людей, и ему не сразу удалось разобраться в своих впечатлениях. Люди были такие разные - молодые, пожилые и совсем старые. Одни, подобно Маклеоду и Кемблу, провели в санатории много лет и не собирались покидать его до конца жизни. Другие приехали всего несколько месяцев назад. Одна старая дева, некая мисс Аткин, имела обыкновение проводить здесь каждую зиму, а на лето уезжать к друзьям и родственникам. Она уже вполне поправила свое здоровье и могла бы вообще обходиться без лечения, но санаторная жизнь ей нравилась. За долгие годы она приобрела здесь известное положение, стала почетным библиотекарем и пользовалась дружбой самой экономки. Она всегда рада была посплетничать с кем угодно, но доверчивого новичка вскоре предупреждали, что каждое его слово становится известно доктору Ленноксу. Доктору ведь не мешало знать, что его пациенты не ссорятся между собой, всем довольны, ведут себя благоразумно и выполняют его указания. Мало что укрывалось от зоркого глаза мисс Аткин, и обо всем она сообщала экономке, а та - доктору Ленноксу. Поскольку мисс Аткин в течение стольких лет каждую зиму приезжала в санаторий, она сидела за одним столом с Маклеодом и Кемблом наравне со старым генералом, которому отвели там место из уважения к его высокому чину. Стол этот ничем не отличался от остальных, и место, где он стоял, было ничуть не лучше всякого другого, но, поскольку он предназначался для старожилов, сидеть здесь считалось за особую честь, и некоторые пожилые дамы были глубоко уязвлены тем, что мисс Аткин, которая уезжает каждое лето на четыре или пять месяцев, занимает почетное место, тогда как они, хоть и живут в санатории круглый год, принуждены сидеть за другими столами. Был здесь старый чиновник индийской службы, который прожил в санатории дольше всех, не считая Маклеода и Кембла; в свое время этот человек управлял целой провинцией, а теперь он нетерпеливо ждал смерти Маклеода или Кембла, чтобы занять место за почетным столом. Эшенден познакомился и с Кемблом. Это был долговязый, костлявый мужчина, лысый и тощий - в чем только душа держится; когда он, съежившись, сидел в кресле, то странным образом походил на злобного горбуна из кукольного спектакля. Был он резкий, обидчивый и раздражительный. Первым делом он осведомился у Эшендена: - Вы любите музыку? - Да. - Здесь никто в ней ни черта не смыслит. Я играю на скрипке. Если угодно, заходите как-нибудь ко мне, я вам сыграю. - Не ходите, - вмешался Маклеод, слышавший их разговор. - Это пытка. - Как вы грубы! - вскричала мисс Аткин. - Мистер Кембл играет очень мило. - В этой дыре не найти человека, способного отличить одну ноту от другой, - заявил Кембл. Маклеод удалился с презрительным смехом. Мисс Аткин попыталась загладить неловкость: - Не обращайте внимания на слова мистера Маклеода. - Вот еще! Я у него в долгу не останусь, будьте покойны. До самого вечера он без конца наигрывал один и тот же мотив. Маклеод стучал в пол, но Кембл не унимался. Маклеод послал горничную сказать, что у него болит голова и он просит мистера Кембла прекратить игру; Кембл ответил, что имеет полное право играть, а если мистеру Маклеоду это не по вкусу - что ж, очень жаль. На следующий день при встрече они наговорили друг другу резкостей. Эшендена посадили за один стол с красивой мисс Бишоп, Темплтоном и бухгалтером из Лондона, по имени Генри Честер. Это был коренастый, широкоплечий, жилистый человечек, меньше всего похожий на туберкулезного. Болезнь обрушилась на него словно мгновенный удар из-за угла. Это был самый заурядный человек лет сорока, женатый, отец двоих детей. Жил он в скромном лондонском предместье. Каждое утро он уезжал в Сити [деловой район Лондона] и прочитывал утреннюю газету; каждый вечер приезжал из Сити и прочитывал вечернюю газету. У него не было других интересов, кроме работы и семьи. Дело свое он любил; он зарабатывал достаточно, чтобы жить безбедно, каждый год откладывал небольшую сумму, по субботам и воскресеньям играл в гольф, в августе ездил отдохнуть недели на три на восточное побережье, всегда на один и тот же курорт. Вот дети подрастут, женятся, он устроит на свое место сына, а сам поселится с женой в маленьком деревенском домике, где и проживет на покое до тех пор, пока не пробьет его час. Как и многие тысячи ему подобных, он ничего больше не желал от жизни. Это был средний англичанин. А потом случилась беда. Он простудился, играя в гольф, затем появилась боль в груди и кашель, от которого он никак не мог избавиться. Он всегда был крепкого здоровья и терпеть не мог лечиться, но в конце концов поддался уговорам жены и согласился идти к врачу. Он был поражен, поражен до глубины души, когда узнал, что у него каверны в обоих легких и единственная возможность сохранить жизнь - уехать в санаторий. Специалист, к которому Честер сразу же обратился, сказал, что он, вероятно, сможет вернуться к работе через год-другой, но два года прошло, и доктор Леннокс посоветовал ему выкинуть эту мысль из головы по крайней мере еще на год. Он показал ему бацилл в его мокроте и рентгеновский снимок, где затемнения свидетельствовали об активном процессе. Честер совсем упал духом. Он считал, что судьба сыграла с ним жестокую и несправедливую шутку. Это было бы объяснимо, если бы он вел разгульную жизнь, пьянствовал, волочился за женщинами, мало спал. Тогда он получил бы по заслугам. А так... Какая чудовищная несправедливость! Лишенный духовных запросов, равнодушный к книгам, он способен был только размышлять о своем здоровье. Это перешло в манию. Он напряженно следил за симптомами. Пришлось отобрать у него градусник, потому что он мерил температуру десять раз на дню. Он вбил себе в голову, что доктора относятся к его состоянию слишком равнодушно, и, чтобы привлечь к себе их внимание, старался с помощью всяких ухищрений сделать так, чтобы термометр показывал угрожающе высокую температуру; а когда его уличали в обмане, он стал угрюмым и раздражительным. Но по натуре это был живой, общительный человек, и порой, забыв о своих горестях, он весело болтал и смеялся; потом внезапно вспоминал о болезни, и в глазах его появлялся страх перед смертью. В конце каждого месяца его жена приезжала на день или два и останавливалась в гостинице по соседству. Доктор Леннокс не особенно жаловал родственников своих пациентов - их посещения волновали и расстраивали больных. Трогательно было глядеть, с каким нетерпением Генри Честер ждал приезда жены; но, странное дело, в ее присутствии он почему-то казался вовсе не таким уж счастливым. Миссис Честер была маленькая, приятная, живая женщина, некрасивая, но не лишенная изящества и столь же заурядная, как и ее муж: стоило только взглянуть на нее, и становилось ясно, что она хорошая жена и мать, бережливая хозяйка, милое, тихое существо, которое исполняет свой долг и никому не мешает. Ее вполне удовлетворяла та скучная замкнутая жизнь, которую она вела столько лет, и единственным ее развлечением было кино, а единственным бурным переживанием - дешевая распродажа в лондонских универмагах; ей никогда в голову не приходило, что ее существование однообразно. Другой жизни она и вообразить не могла. Эшендену понравилась миссис Честер. Он с интересом слушал ее болтовню о детях и домике в лондонском предместье, о соседях и мелочных заботах. Однажды он встретил ее на дороге. Честер из-за каких-то лечебных процедур остался в санатории, и она гуляла одна. Эшенден предложил пройтись вместе. Они поговорили о том о сем. Потом она внезапно спросила, как он находит ее мужа. - По-моему, он поправляется. - Ах, я так беспокоюсь... - Не забывайте, туберкулез - болезнь затяжная. Наберитесь терпения. Они прошли еще немного, и тут Эшенден заметил, что она плачет. - Не надо расстраиваться, - сказал он мягко. - Ах, вы не представляете себе, что мне приходится переносить, когда я приезжаю сюда. Я знаю, что не должна рассказывать об этом, но ведь я могу вам довериться, правда? - Конечно. - Я люблю его. Я к нему привязана. Я пожертвовала бы ради него всем на свете. Мы никогда не ссорились, никогда даже не спорили, ни разу. А теперь он меня ненавидит, и это разбивает мне сердце. - Что вы, не может быть... Ведь когда вас здесь нет, он только о вас и говорит. И с такой любовью! Он к вам очень привязан. - Да, когда меня здесь нет. Но когда я здесь, перед ним, здоровая и полная сил, тут-то на него и находит. Ему ужасно тяжело, что он болен, а я здорова. Он боится смерти и ненавидит меня за то, что я останусь жить. Мне приходится все время быть начеку; о чем бы я ни заговорила - о детях ли, о будущем, - все выводит его из себя, и он бросает мне горькие, обидные слова. Когда я заговариваю о делах, которые мне предстоит сделать дома, или о том, что я сменила кого-нибудь из прислуги, это его бесит. Он жалуется, что я обращаюсь с ним так, словно уже не принимаю его в расчет. Раньше мы жили дружно, а теперь я чувствую, что между нами выросла глухая стена. Я знаю, его винить нельзя, причиной всему болезнь, ведь он такой хороший и ласковый, воплощенная доброта, - когда он был здоров, я не знала человека более мягкого; а теперь я просто боюсь навещать его и уезжаю с чувством облегчения. Заболей я туберкулезом, он очень опечалился бы, но я знаю, где-то в глубине души он бы обрадовался. Он смог бы примириться со мной, примириться со своей участью, если б знал, что и я скоро умру. Иногда он мучит меня разговорами о том, что я буду делать, когда его не станет; я прихожу в отчаяние и умоляю его замолчать, а он отвечает, что я не должна лишать его этого невинного удовольствия: ведь он так скоро умрет, а я могу еще долгие годы жить и не знать горя. Ах, это просто невыносимо - столько лет мы любили друг друга, а теперь все кончается так отвратительно, так ужасно. Миссис Честер села на придорожный камень и дала волю слезам. Эшенден глядел на нее с жалостью, но не мог найти слов утешения. Все, что он услышал, не было для него неожиданностью. - Дайте мне сигарету, - попросила она наконец. - Я не хочу, чтобы глаза у меня покраснели и опухли, а то Генри догадается, что я плакала, и подумает, будто мне сообщили о нем дурные новости. Разве смерть так страшна? Неужели все мы так безумно боимся смерти? - Не знаю, - отозвался Эшенден. - Когда умирала моя мать, она, мне кажется, прощалась с жизнью без сожаления. Она знала, что нет никакой надежды, и даже слегка подшучивала над смертью. Но она была уже старая женщина. Миссис Честер овладела собой, и они двинулись дальше. Некоторое время они шли молча. - Вы не измените своего мнения о Генри после всего, что я вам рассказала? - спросила она наконец. - Разумеется, нет. - Он был хорошим мужем и отцом. Я никогда не встречала лучшего человека. До болезни, поверьте, ни одна жестокая или бесчестная мысль не могла прийти ему в голову. Разговор этот заставил Эшендена задуматься. Его часто упрекали в том, что он слишком низкого мнения о человеческой природе. А все потому, что он не всегда судил о своих ближних в соответствии с общепринятыми нормами. Не раз, когда другие приходили в ужас, он только улыбался, огорченно вздыхал или пожимал плечами. Конечно, кто мог ожидать, что этот добрый, ничем не примечательный человечек затаил столь злобные и недостойные мысли; но разве дано нам предвидеть, как низко человек способен пасть и как высоко вознестись? Вся беда в скудости его идеалов. Генри Честеру на роду было написано вести заурядную жизнь, подверженную лишь обычным превратностям, и, когда несчастье неожиданно обрушилось на него, он оказался безоружным. Он был подобен кирпичу, который изготовлен на большом заводе для того, чтобы занять свое место среди миллионов других кирпичей, но оказался с изъяном и поэтому не пошел в дело. Ведь и кирпич, будь у него разум, мог бы крикнуть: в чем я провинился, почему я не могу выполнять свою скромную задачу, почему меня отделили от других кирпичей, моей опоры и поддержки, и выбросили на свалку? И не вина Генри Честера, если он не мог найти в себе силы, чтобы безропотно переносить несчастье. Не каждому дано обрести утешение в искусстве или философии. Трагедия нашего времени в том и состоит, что эти простые души утратили веру в бога, на которого уповали, и надежду на загробную жизнь и счастье, которого они лишены в этом мире; взамен же они не нашли ничего. Говорят, что страдание облагораживает человека. Но это не так. Как правило, оно делает человека мелочным, раздражительным и эгоистичным. Впрочем, здесь, в санатории, люди не слишком страдали. На определенной стадии туберкулеза появляется легкая лихорадка, которая скорее возбуждает, чем угнетает, и больной оживляется, обретает надежду, видит будущее в розовом свете; но при всем этом мысль о смерти постоянно живет в подсознании. Она подобна зловещему лейтмотиву, пронизывающему игривую оперетку. Сквозь веселые, ласкающие слух арии и танцевальные ритмы нет-нет да прорываются какие-то трагические ноты, которые угрожающе бьют по нервам; мелочные повседневные интересы, пустяковые обиды и пошлые заботы отступают на задний план; от боли и ужаса сжимается сердце, и страх смерти снисходит на душу, подобно тому, как тишина, предвещающая тропический ливень, снисходит на джунгли. Вслед за Эшенденом в санатории появился юноша лет двадцати. Моряк, младший лейтенант, он служил на подводной лодке и заболел тем, что в романах принято называть "скоротечной чахоткой". Это был высокий, красивый юноша с вьющимися каштановыми волосами, голубыми глазами и ласковой улыбкой. Эшенден виделся с ним два или три раза на веранде, и они обменялись поклонами. Это был веселый парень. Он болтал о музыкальных ревю и кинозвездах; читал в газетах сообщения о футбольных матчах и состязаниях боксеров. А потом юношу уложили в постель, и Эшенден больше его не видел. Вызвали родственников, и через два месяца его не стало. Он умер без жалоб. Он понимал, что с ним происходит, не больше, чем какое-нибудь животное. Несколько дней санаторием владело то же тягостное чувство, какое бывает в тюрьме после казни одного из заключенных; а потом словно по уговору, повинуясь инстинкту самосохранения, все выбросили мысль о юноше из головы: жизнь с ее неизменным распорядком, с питанием три раза в день, гольфом на миниатюрной площадке, принудительным отдыхом, ссорами и обидами, сплетнями и мелочными неприятностями пошла своим чередом. Кембл, к ярости Маклеода, все так же пиликал на своей скрипке модную песенку и трогательную мелодию "Энни Лори". Маклеод все так же бахвалился своим искусством игры в бридж и сплетничал насчет здоровья и нравственности других. Мисс Аткин все так же злословила. Генри Честер все так же жаловался, что доктора уделяют ему мало внимания, и сетовал на судьбу, которая с ним, человеком праведной жизни, сыграла такую подлую шутку. Эшенден все так же читал и со снисходительным любопытством наблюдал за причудами своих страдающих братьев. Он сблизился с майором Темплтоном. Темплтону было на вид немногим больше сорока, и в свое время он служил в королевской гвардии, но после войны ушел в отставку. Человек весьма состоятельный, он стал жить в свое удовольствие. В сезон он участвовал в скачках, в сезон стрелял куропаток, в сезон травил лис. А когда все сезоны кончались, ехал в Монте-Карло. Он рассказывал Эшендену, какие крупные суммы выигрывал и проигрывал в баккара. Он был не прочь приволокнуться за женщинами и, если верить его рассказам, делал это не без успеха. Он любил хорошо поесть и выпить. Он знал по имени метрдотелей всех лучших лондонских ресторанов. Он был членом полдюжины клубов. Много лет он вел бесполезную, пустую жизнь самовлюбленного эгоиста, ту жизнь, которая в будущем, быть может, станет немыслима, но ему тем не менее жилось легко и беззаботно. Однажды Эшенден полюбопытствовал, как бы поступил Темплтон, если бы можно было все начать сначала, и тот ответил, что поступил бы точно так же. Это был интересный собеседник, веселый и беззлобно насмешливый, он скользил по поверхности явлений - не будучи способен на большее - легко, свободно и уверенно. У него всегда находился комплимент для поблекших старых дев и шутка для вспыльчивых пожилых джентльменов, потому что хорошие манеры сочетались в нем с врожденной красотой души. В легкомысленном мире людей, которые имеют больше денег, чем могут истратить, он чувствовал себя так же уверенно и свободно, как среди фешенебельных особняков Мэйфэра [один из наиболее фешенебельных жилых районов Лондона]. Он был из тех, кто всегда готов заключить пари, помочь другу или дать десятку нищему. Пусть он сделал не так уж много добра, зато и зла сделал немного. Баланс его жизни сводился к нулю. Но общаться с ним было куда приятнее, чем со многими обладателями более цельных характеров и достойных качеств. Теперь он был тяжело болен. Он умирал и знал это. Он относился к своему положению с такой же легкой улыбчивой беззаботностью, как и ко всему на свете. Он порядком покутил на своем веку и ни о чем не жалеет, правда, ему здорово не повезло - схватил туберкулез, но черт возьми, никто не вечен: ведь с таким же успехом он мог погибнуть от вражеской пули или сломать себе шею, беря барьер. Всю жизнь он придерживался правила: уплати проигрыш и забудь о нем. За свои деньги он получил достаточно и теперь готов прикрыть лавочку. Вся его жизнь была сплошным праздником, но всякий праздник рано или поздно кончается, и на другой день не имеет особого значения, уехал ли ты домой на рассвете или исчез, когда веселье было в разгаре. В отношении морали он стоял ниже всех обитателей санатория, но зато один только он с искренней беспечностью принимал неизбежное. Он открыто презирал смерть, предоставляя другим считать его легкомыслие неприличным или восхищаться его мужественным спокойствием. Поселившись в санатории, он меньше всего предполагал, что здесь его ожидает такая любовь, какой он никогда в жизни не испытывал. Романов у него было множество, но настоящего - ни одного. Он довольствовался благопристойно продажной любовью хористок и мимолетными связями с женщинами не слишком строгого нрава, которых встречал в знакомых домах. Он всегда стремился избежать всякой привязанности, которая угрожала бы его свободе. Его единственной целью в жизни было - получить возможно больше удовольствия, и там, где дело касалось женщин, бесконечное разнообразие его вполне устраивало и ничуть не смущало. К женщинам его влекло постоянно. Даже с пожилыми дамами он не мог разговаривать без ласкового блеска в глазах и нежности в голосе. Он готов был на все, лишь бы угодить им. Они знали об этой его слабости, были приятно польщены и испытывали к нему безотчетное доверие, совершенно, впрочем, неоправданное. Однажды он обронил замечание, поразившее Эшендена своей проницательностью. - Всякий мужчина, знаете ли, может добиться женщины, это невелика хитрость; но только мужчина, уважающий женщину, может расстаться с ней, не унижая ее. За Айви Бишоп он начал ухаживать просто в силу привычки. Она была моложе и красивее других женщин в санатории. На самом деле она была не так молода, как показалось Эшендену при первом знакомстве, ей было двадцать девять, но последние восемь лет она кочевала из одного санатория в другой, в Швейцарии, Англии и Шотландии, и тепличный образ жизни помог девушке сохранить юную внешность, так что с виду ей вполне можно было дать лет двадцать. Весь свой жизненный опыт она приобрела в этих лечебных заведениях и любопытным образом сочетала в себе поразительную наивность с не менее поразительной искушенностью. В сердечных делах для нее не было тайн. В нее влюблялось множество мужчин самых различных национальностей; она принимала их ухаживания спокойно и слегка насмешливо и всегда находила в себе довольно твердости, если они пытались зайти слишком далеко. Была в ней сила характера, удивительная в столь хрупком существе, и, когда доходило дело до игры в открытую, она умела высказать все, что думала, в ясных, холодных и решительных выражениях. Айви была не прочь пофлиртовать с Джорджем Темплтоном. Она понимала, что это лишь игра, и хотя бывала с ним очень мила, однако ее шутливая непринужденность не оставляла сомнений в том, что она раскусила Темплтона и отнюдь не намерена смотреть на их отношения серьезнее, чем он сам. Подобно Эшендену, Темплтон каждый вечер ложился в шесть и обедал в своей комнате, а потому виделся с Айви только днем. Они совершали вместе маленькие прогулки, в другое же время редко оставались наедине. За завтраком завязывался общий разговор между Айви, Темплтоном, Генри Честером и Эшенденом, но ясно было, что не мужчин Темплтон так усердно старается развлечь. Эшендену казалось, что Темплтон уже не просто волочится за Айви от скуки, что его чувство становится глубже и искреннее. Трудно было понять, подозревает ли Айви об этом и принимает ли происходящее близко к сердцу. Стоило Темплтону сказать что-либо более интимное, чем приличествовало случаю, как она отвечала ироническим замечанием, вызывавшим общий смех. Смеялся и Темплтон, но вид у него был не веселый. Теперь ему уже не хотелось, чтобы Айви считала его легкомысленным повесой. Чем ближе узнавал Эшенден Айви Бишоп, тем больше она ему нравилась. Было что-то трогательное в ее болезненной красоте, в прозрачной коже, в худом лице с огромными и необычайно голубыми глазами; было что-то трогательное и в ее участи: ведь подобно многим другим обитателям санатория она, по сути дела, осталась одна на свете. Мать ее вела светскую жизнь, сестры вышли замуж; они лишь формально интересовались молодой женщиной, которая жила вдали от них вот уже восемь лет. Они писали, время от времени приезжали навестить ее, но теперь их мало что связывало. Айви мирилась с этим без горечи. Она со всеми была в дружеских отношениях, всегда готова сочувственно выслушать любые жалобы и сетования. Особенно ласкова она была с Генри Честером и старалась как могла ободрить его. - Ну, мистер Честер, - сказала она как-то за завтраком, - месяц кончается, завтра приедет ваша жена. А до тех пор вам предстоит провести время в приятном ожидании. - Нет, в этом месяце она не приедет, - тихо ответил он, глядя в тарелку. - Какая жалость! Но почему же? Надеюсь, дети здоровы? - Доктор Леннокс считает, что так будет лучше для меня. Водворилось молчание. Айви тревожно взглянула на Честера. - Какая досада, старина, - заметил Темплтон с присущей ему сердечностью. - Почему вы не послали Леннокса ко всем чертям? - Ему лучше знать, что нужно для моего здоровья. Айви снова взглянула на него и перевела разговор на другое. Позже Эшенден понял, что она сразу заподозрила истину. На следующий день Эшенден и Честер вышли прогуляться вдвоем. - Как жаль, что ваша жена не приедет, - сказал Эшенден. - Вам ведь, наверно, очень хотелось бы повидать ее. - Очень. Он бросил на Эшендена косой взгляд. Эшенден почувствовал, что Честеру хочется что-то сказать ему, но он не может собраться с духом. Честер сердито передернул плечами. - Я сам во всем виноват. Это я попросил Леннокса написать, чтобы она не приезжала. У меня больше нет сил. Целый месяц жду ее, а когда она приезжает - я ее ненавижу. Понимаете, я так страдаю из-за этой мерзкой болезни. Она же полна сил, здоровья, энергии. Когда я вижу в ее глазах жалость, я готов сойти с ума. Что ей до меня? Кому есть дело до больного человека? Все только притворяются, но в душе рады-радешеньки, что сами здоровы. Наверно, я рассуждаю по-свински? Эшенден вспомнил, как миссис Честер сидела на придорожном камне и плакала. - А вы не боитесь причинить ей огорчение, если запретите ей приезжать сюда? - Что ж поделаешь. У меня у самого довольно огорчений. Эшенден не нашелся, что ответить, и некоторое время они шли молча. Внезапно раздражение Честера прорвалось. - Вам легко быть благородным и бескорыстным, вам не грозит смерть. А я умру, но, черт возьми, я не хочу умирать. С какой стати? Это несправедливо. Время шло. В санатории, где так мало пищи для ума, всем вскоре стало известно, что Джордж Темплтон влюбился в Айви Бишоп. Труднее было дознаться, каковы ее чувства. Все видели, что Темплтон ей нравится, однако общества его она не искала и как будто даже избегала оставаться с ним наедине. Время от времени какая-нибудь из пожилых дам пробовала вызвать Айви на компрометирующие признания, но та при всей своей бесхитростности оказалась достойным противником. Она игнорировала намеки, а на прямые вопросы отвечала недоверчивым смехом. В конце концов все дамы пришли в бешенство. - Она не настолько глупа, чтобы не видеть, что он от нее без ума! - Как она смеет так играть его чувствами! - Доктор Леннокс обязан сообщить об этом ее матери. Но больше всех негодовал Маклеод. - Это просто смешно. Ведь, в сущности, к чему все может привести? У него не легкие, а решето, да и ей похвастаться нечем. Кембл, напротив, высказался насмешливо и цинично: - Пусть наслаждаются жизнью, пока могут. Держу пари, здесь дело нечисто, только все шито-крыто, и я их не виню. - Пошляк! - вспылил Маклеод. - Ах, оставьте. Темплтон не такой человек, чтобы возиться с девчонкой, если у него нет какой-то цели, и она тоже не вчера родилась, поверьте. Эшенден, который часто бывал в обществе Темплтона и Айви, знал гораздо больше других. Темплтон как-то разоткровенничался. Он сам над собой иронизировал. - Нелепо в моем возрасте влюбиться в порядочную девушку. Меньше всего ожидал этого от себя. Но что толку отрицать, я влюблен по уши; будь я здоров, я завтра же сделал бы ей предложение. Никогда не думал, что девушка может быть так мила. Мне всегда казалось, что иметь дело с девушками - я хочу сказать с порядочными девушками - ужасно скучно. Но с ней не скучно, она умница, большая умница. И вдобавок хороша собой. Бог мой, какая кожа! А волосы... Но не это повергло меня в прах. Знаете, что меня покорило? Смешно, да и только. Меня, старого распутника... Добродетель. Стоит мне только подумать об этом, и я готов хохотать, как гиена. Меньше всего я искал этого в женщинах, и вот, пожалуйста, никуда не денешься - она чиста, и я чувствую себя последним червем. Вы удивлены? - Нисколько, - ответил Эшенден. - Вы не первый старик, покоренный невинностью. Это обычная сентиментальность, свойственная пожилому возрасту. - Ах, язва! - рассмеялся Темплтон. - Что она вам сказала? - Бог мой, уж не думаете ли вы, что я ей признался? Я не обмолвился с ней ни единым словом, которого не мог бы сказать при всех. А вдруг я умру через полгода, и кроме того, что я могу предложить такой девушке? Эшенден к этому времени был уже совершенно уверен, что Айви Бишоп влюблена в Темплтона не меньше, чем тот в нее. От него не укрылся ни румянец, заливавший ее щеки, когда Темплтон входил в столовую, ни ласковые взгляды, которые она украдкой на него бросала. Ее улыбка приобретала какую-то особенную нежность, когда она слушала его воспоминания о прошлом. Эшендену казалось, что она безмятежно греется в лучах его любви, подобно тому как больные на веранде, среди снеговых гор, греются в горячих лучах солнца; но вполне возможно, что она ни о чем ином даже не помышляет, и, уж конечно, не его дело сообщать Темплтону то, что она, по-видимому, желает скрыть. Потом произошло событие, нарушившее однообразие санаторной жизни. Хотя Маклеод и Кембл вечно ссорились, они играли в бридж вместе, потому что до приезда Темплтона были лучшими игроками в санатории. Они перебранивались без умолку и во время игры и между робберами, но за долгие годы каждый до тонкости изучил игру другого и испытывал острое удовольствие от выигрыша. Обыкновенно Темплтон отказывался составить им компанию; прекрасный игрок, он тем не менее предпочитал играть с Айви, а Маклеод и Кембл единодушно считали, что это одно баловство, Айви принадлежала к числу тех игроков, которые, сделав ошибку, влекущую за собой проигрыш целого роббера, говорят со смехом: "Невелика беда - одной взяткой меньше". Но однажды у Айви болела голова, она осталась в своей комнате, и Темплтон согласился играть с Кемблом и Маклеодом. Эшенден сел четвертым. Хотя был конец марта, несколько дней кряду шел снег, и они играли на веранде, открытой с трех сторон холодному ветру, в меховых пальто, шапках и перчатках. Ставки были слишком незначительны, чтобы побудить такого игрока, как Темплтон, играть осторожно, а потому он то и дело зарывался. Но играл он настолько лучше остальных, что почти всегда ухитрялся отобрать свои взятки или на худой конец садился без одной. Всем везло, и чаще обычного объявлялся малый шлем; игра проходила бурно, и Маклеод с Кемблом без устали пререкались. В половине шестого начался последний роббер, так как в шесть по звонку все должны были разойтись на отдых. Этот роббер протекал в упорной борьбе, обе стороны шли на штраф, ибо Маклеод и Кембл были противниками и каждый старался не дать выиграть другому [малый шлем, большой шлем, роббер - термины карточной игры]. Без десяти шесть игра подходила к концу, оставалась последняя сдача. Темплтон играл с Маклеодом, а Эшенден - с Кемблом. Маклеод назначил две трефы, Эшенден спасовал, Темплтон показал сильную поддержку, и Маклеод назначил большой шлем. Кембл дублировал, Маклеод редублировал. Услышав это, игроки с других столов побросали карты и столпились около Маклеода, после чего игра шла при гробовом молчании небольшой кучки зрителей. Лицо Маклеода побледнело от волнения, на лбу проступили капли пота. Руки его тряслись. Кембл стал мрачнее тучи. Маклеод вынужден был дважды прорезать, и оба раза удачно. Под конец он заставил противников прокинуться и взял тринадцатую взятку. Зрители зааплодировали. Маклеод, гордый победой, вскочил на ноги. Он погрозил Кемблу кулаком. - Где вам в карты играть, скрипач несчастный! - крикнул он. - Большой шлем, с дублем и редублем! Всю жизнь я мечтал о нем, и вот он мой! Мой! Мой! Он задыхался. Его шатнуло, и он медленно повалился на стол. Кровь хлынула горлом. Послали за доктором. Прибежали служители. Маклеод был мертв. Его похоронили через два дня, рано утром, чтобы не волновать больных печальным зрелищем. Из Глазго приехал какой-то родственник в трауре. Никто не любил Маклеода. Никто не жалел о нем. К концу недели его, по-видимому, забыли. Чиновник индийской службы занял его место за почетным столом, а Кембл переехал в комнату, о которой так давно мечтал. - Теперь конец неприятностям, - сказал доктор Леннокс Эшендену. - Трудно поверить, что мне столько лет приходилось терпеть жалобы и склоки этой пары... Право же, нужно иметь ангельское терпение, чтобы содержать санаторий. И вот теперь, после того, как этот человек доставил мне столько беспокойства, он умер такой нелепой смертью и перепугал всех больных до потери сознания. - Да, это было сильное ощущение, - сказал Эшенден. - Он был пустой человек, но некоторые женщины ужасно расстроились. Бедняжка мисс Бишоп выплакала все глаза. - Мне кажется, что она единственная из всех оплакивала его, а не себя. Но вскоре выяснилось, что один человек не забыл Маклеода. Кембл бродил по санаторию, как собака, потерявшая хозяина. Он не играл в бридж. Не разговаривал. Сомнений быть не могло: он тосковал по Маклеоду. Несколько дней он не выходил из своей комнаты, даже в столовой не появлялся, а потом пошел к доктору Ленноксу и заявил, что эта комната нравится ему меньше, чем старая, и он хочет переехать обратно. Доктор Леннокс вышел из себя, что случалось с ним редко, и ответил, что Кембл много лет приставал к нему с просьбой перевести его в эту комнату, так пусть теперь либо останется в ней, либо вовсе убирается из санатория. Кембл вернулся к себе и погрузился в мрачное состояние. - Отчего вы не играете на скрипке? - не выдержала наконец экономка. - Уже недели две вас не слышно. - Не хочу. - Почему же? - Мне это не доставляет больше удовольствия. Раньше мне нравилось выводить Маклеода из себя. Но теперь никому нет дела, играю я или нет. Я никогда больше не буду играть. И до самого отъезда Эшендена из санатория он ни разу не взял в руки скрипку. Как ни странно, но после смерти Маклеода он потерял всякий вкус к жизни. Не с кем стало ссориться, некого дразнить, пропал последний стимул, и не оставалось сомнений, что в самом скором времени он последует за своим недругом в могилу. Но на Темплтона смерть Маклеода произвела совершенно иное впечатление, имевшее самые неожиданные последствия. Он сказал Эшендену как всегда равнодушным тоном: - А ведь это здорово - умереть, как он, в минуту своего торжества. Не могу понять, почему все так опечалились. Он провел здесь много лет, не так ли? - Кажется, восемнадцать. - По мне, такая игра не стоит свеч. По мне, лучше уж разом взять свое, а потом будь что будет. - Разумеется, все зависит от того, насколько вы дорожите жизнью. - Да разве это жизнь? Эшенден не нашел, что ответить. Сам он надеялся выздороветь через несколько месяцев, но стоило взглянуть на Темплтона, и становилось ясно, что ему не поправиться. На лице его уже проступила печать смерти. - Знаете, что я сделал? - спросил Темплтон. - Я предложил Айви стать моей женой. Эшенден был поражен. - Ну и что же она? - Она, доброе сердечко, ответила, что это самое смешное предложение, какое ей только приходилось выслушивать, и я, должно быть, с ума сошел. - Признайте, что она права. - Конечно. Но она согласилась выйти за меня замуж. - Это безумие. - Разумеется, безумие. Но, как бы то ни было, мы намерены поговорить об этом с Ленноксом. Зима наконец миновала; в горах еще лежал снег, но в долинах он стаял, а внизу, на склонах, березки уже украсились почками, вот-вот готовыми пробрызнуть нежной молодой зеленью. Очарование весны ощущалось повсюду. Солнце уже пригревало. Все оживились, некоторые даже блаженствовали. Ветераны, приезжавшие только на зиму, собирались в южные края. Темплтон и Айви вместе пошли к доктору Ленноксу. Они рассказали ему о своих планах. Леннокс осмотрел их; были сделаны рентгеновские снимки и различные анализы. Доктор назначил день, в который обещал сообщить результаты и в соответствии с этим обсудить их намерение. Эшенден видел их перед решительным разговором с доктором. Оба были взволнованы, но изо всех сил старались не подавать вида. Доктор Леннокс показал им результаты исследований и в простых словах обрисовал их состояние. - Все это очень мило и любопытно, - заметил Темплтон, - но нам хотелось бы знать, можем ли мы пожениться. - Это было бы крайне неразумно... - Мы знаем, но какое это имеет значение? - И преступно, если у вас родится ребенок. - Ребенка не будет, - сказала Айви. - Что ж, в таком случае я очень коротко изложу вам, как обстоят дела. А потом решайте сами. Темплтон ободряюще улыбнулся Айви и взял ее за руку. Доктор продолжал: - Мисс Бишоп едва ли окрепнет когда-нибудь настолько, чтобы вернуться к нормальной жизни, но если сна и дальше будет жить так, как последние восемь лет... - В санаториях? - Да. Не вижу причин, почему бы ей благополучно не дожить если не до преклонных лет, то по крайней мере до того возраста, которым следует удовольствоваться всякому благоразумному человеку. Болезнь не прогрессирует. Если же мисс Бишоп выйдет замуж и пожелает вести нормальную жизнь, очаги инфекции могут снова возродиться, и последствия этого я не в состоянии предсказать. Что касается вас, Темплтон, то ваше состояние я могу охарактеризовать еще короче. Вы сами видели рентгеновские снимки. Какие у вас легкие - живого места нет. Если вы женитесь, то не проживете и полгода. - А если не женюсь, сколько я могу прожить? Доктор колебался. - Не бойтесь, можете сказать мне правду. - Два или три года. - Благодарю вас, это все, что мы хотели знать. Они вышли, как и вошли, рука об руку. Айви тихо плакала. Никто не слышал, о чем они разговаривали, но, когда они вышли к завтраку, лица у обоих сияли. Они сказали Эшендену и Честеру, что поженятся, как только получат разрешение на брак. Потом Айви повернулась к Честеру: - Мне бы так хотелось видеть вашу жену у нас на свадьбе. Как вы думаете, она приедет? - Неужели вы намерены пожениться здесь? - Да. И мои и его родственники будут только недовольны, так что мы решили пока ничего не сообщать им. Мы попросили доктора быть моим посаженым отцом. Она ласково взглянула на Честера, ожидая ответа. Двое других мужчин тоже посмотрели на него. Когда Честер заговорил, голос его слегка дрожал: - Это очень любезно с вашей стороны. Я напишу ей и передам ваше приглашение. Когда новость распространилась среди больных, многие, хотя и поздравили Айви и Темплтона, втихомолку решили между собой, что это настоящее безрассудство. Но когда им стал известен приговор Леннокса - а в санатории все рано или поздно становится известным - и они представили себе, что если Темплтон женится, то не проживет и полгода, все умолкли в благоговейном страхе. Даже самые равнодушные не могли без волнения думать об этих двух людях, которые так любят друг друга, что не испугались смерти. Дух всепрощения и доброй воли снизошел на санаторий: те, кто был в ссоре, помирились; остальные на время забыли о своих горестях. Казалось, каждый разделял радость этой счастливой четы. И не только весна наполнила эти больные сердца новой надеждой: великая любовь, охватившая мужчину и девушку, словно обогрела своими лучами все вокруг. Айви пребывала в тихом блаженстве; волнение красило ее, она выглядела моложе и привлекательней. Темплтон был на седьмом небе. Он смеялся и шутил, словно забот у него не было и в помине. Казалось, ему предстоят долгие годы безоблачного счастья. Но однажды он открылся Эшендену. - Собственно говоря, здесь не так плохо, - сказал он. - Айви обещала, что, когда я сыграю свой последний роббер, она вернется в этот санаторий. Тут у нее много знакомых и ей не будет так тоскливо. - Доктора часто ошибаются, - заметил Эшенден. - Если вы будете благоразумны, почему бы вам не прожить еще довольно долго... - Мне бы только три месяца протянуть. Только три месяца, о большем я и не мечтаю. Миссис Честер приехала за два дня до свадьбы. Она не виделась с мужем несколько месяцев, и теперь оба смутились. Нетрудно было догадаться, что, оставаясь наедине, они чувствовали себя неловко и скованно. Однако Честер всеми силами старался побороть угнетенное состояние, ставшее для него уже привычным, и по крайней мере за столом показал себя веселым, сердечным человеком, каким он, наверное, и был до болезни. Накануне свадьбы все пообедали вместе: Темплтон и Эшенден нарушили режим и не ушли к себе; они пили шампанское, и до десяти часов вечера не прекращались шутки, смех и веселье. Бракосочетание состоялось на другое утро в ближайшей церковке. Эшенден был шафером. Собрались все больные, способные держаться на ногах. А сразу после завтрака новобрачные должны были уехать автомобилем. Больные, врачи и няни вышли проводить их. Кто-то привязал к заднему буферу машины старый башмак, и, когда Темплтон с женой появились в дверях санатория, их осыпали рисом. Раздалось "ура", и они тронулись в путь, навстречу любви и смерти. Толпа медленно расходилась. Честер и его жена молча шли рядом. Сделав несколько шагов, он робко взял ее за руку. Сердце ее замерло. Краешком глаза она заметила слезы на его ресницах. - Прости меня, дорогая, - заговорил он. - Я был жесток к тебе. - Я знаю, ты не хотел меня обидеть, - ответила она, запинаясь. - Нет, хотел. Я хотел причинить тебе страдание, потому что страдал сам. Но теперь с этим покончено. То, что произошло с Темплтоном и Айви Бишоп... не знаю, как это назвать... заставило меня по-иному взглянуть на вещи. Я больше не боюсь смерти. Мне кажется, смерть значит для человека меньше, гораздо меньше, чем любовь. И я хочу, чтобы ты жила и была счастлива. Я больше ни в чем не завидую тебе и ни на что не жалуюсь. Теперь я рад, что умереть суждено мне, а не тебе. Я желаю тебе всего самого хорошего, что есть в мире. Я люблю тебя. Сомерсет Моэм. Верная жена © Copyright W.Somerset Maugham "The Constant Wife" © Copyright перевод Виктор Анатольевич Вебер Email: v_weber@go.ru Date: 17 Sep 2001 КОМЕДИЯ В ТРЕХ ДЕЙСТВИЯХ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА: КОНСТАНС ДЖОН МИДДЛТОН БЕРНАРД КЕРСАЛ Миссис КАЛВЕР МАРИ-ЛУИЗА МАРТА БАРБАРА МОРТИМЕР ДАРХЭМ БЕНТЛИ Действие пьесы происходит в доме Джона на Харли=стрит ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ Место действия: гостиная Констанс. Комната обставлена с изысканным вкусом. Констанс - художник по интерьерам от Бога, поэтому гостиная красивая и уютная. Вторая половина дня. Миссис Калвер сидит одна. Пожилая дама с приятным лицом, в уличном костюме. Открывается дверь, Бентли, дворецкий, извещает о приходе Марты Калвер. Марта - ее дочь, красивая молодая женщина. БЕНТЛИ. Мисс Калвер (уходит). МАРТА (удивленно). Мама. МИССИС КАЛВЕР (очень спокойно). Да, дорогая. МАРТА. Вот уж никак не ожидала увидеть тебя здесь. Ты не говорила мне, что пойдешь к Констанс. МИССИС КАЛВЕР (добродушно). Я и не собиралась, пока не увидела в твоих птичьих глазках, что ты задумала. Поэтому и решила прийти сюда первой. МАРТА. Бентли говорит, что ее нет. МИССИС КАЛВЕР. Да... Ты ее дождешься? МАРТА. Естественно. МИССИС КАЛВЕР. Тогда и я посижу. МАРТА. Очень мило с твоей стороны. МИССИС КАЛВЕР. Слова вежливые, а вот тон холодноват, дорогая моя. МАРТА. Я не понимаю, о чем ты, мама. МИССИС КАЛВЕР. Дорогая моя, мы знаем друг друга много лет, не так ли? Неудобно даже упоминать. МАРТА. Отнюдь. Мне тридцать два. И я не стыжусь своего возраста. Констанс вот тридцать шесть. МИССИС КАЛВЕР. И все=таки я полагаю, что иной раз искренность как=то не с руки. Мы, женщины, обожаем таинственность. МАРТА. Едва ли меня можно обвинять в том, что я думаю одно, а говорю другое. МИССИС КАЛВЕР. Откровенность, конечно, нынче в моде. Зачастую это прекрасная ширма для сокрытия истинных мыслей. МАРТА. Я думаю, ты в чем=то мной недовольна, мама. МИССИС КАЛВЕР. А я, со своей стороны, думаю, что ты намерена повести себя очень глупо. МАРТА. Потому что собираюсь рассказать Констанс о том, что ей следует знать? МИССИС КАЛВЕР. Ага, так я права. Ты решила испортить жизнь троим, достаточно близким тебя людям. МАРТА. Да. МИССИС КАЛВЕР. Так позволь спросить, а почему Констанс должна об этом знать? МАРТА. Почему? Почему? Почему? Это один из тех вопросов, которые в принципе не требуют ответа. МИССИС КАЛВЕР. Я уже не раз замечала, что на вопросы, которые в принципе не требуют ответа, ответить труднее всего. МАРТА. На этот ответить совсем не трудно. Она должна знать правду, потому что это правда. МИССИС КАЛВЕР. Разумеется, правда - это прекрасно, но, прежде чем озвучить ее, хорошо бы убедить себя, что она пойдет на пользу слушающему, и не послужит исключительно для того, чтобы доставить себе маленькое удовольствие. МАРТА. Мама, Констанс - глубоко несчастная женщина. МИССИС КАРВЕР. Ерунда. Она хорошо ест, хорошо спит, хорошо одевается, не толстеет. В таких условиях ни одна женщина не может быть несчастной. МАРТА. Если ты не понимаешь, нет смысла убеждать тебя в чем=либо. Ты, конечно, очень милая, но таких матерей, должно быть, больше нет. Твои взгляды просто поражают меня. (Дверь открывается. Бентли входит с миссис Фосетт. Миссис Фосетт стройна, деловита, лет сорока). БЕНТЛИ. Миссис Фосетт. МИССИС КАЛВЕР. О, Барбара, как приятно тебя видеть. БАРБАРА (подходит к ней, целует). Бентли сказал мне, что вы здесь, а Констанс - нет. Что поделываете? МИССИС КАЛВЕР. Цапаемся. БАРБАРА. По какому поводу. МИССИС КАЛВЕР. Из=за Констанс. МАРТА. Я рада, что ты пришла, Барбара... Ты знаешь, что у Джона роман с Мари=Луизой? БАРБАРА. Терпеть не могу давать прямой ответ на прямой вопрос. МАРТА. Наверное, знают все, кроме нас. И давно тебе об этом известно? Говорят, они встречаются уже много месяцев. Ума не приложу, почему мы узнали об этом только сейчас? МИССИС КАЛВЕР (иронично). Сей факт следует записать в положительные черты человеческой натуры, учитывая, что у нас столько добрых друзей и подруг и только сегодня одна из них поделилась с нами столь пикантной новостью. БАРБАРА. Возможно, ваша дорогая подруга сама узнала ее этим утром. МАРТА. Сначала я отказалась в это поверить. МИССИС КАЛВЕР. Только с самого, самого начала, дорогая. А потом на удивление быстро признала, что улик более чем достаточно. МАРТА. Разумеется, я смогла сложить два и два. Едва прошел первый шок, я все поняла. И удивилась только одному: как мне не пришло это в голову раньше. БАРБАРА. Вы очень расстроились, миссис Калвер? МИССИС КАЛВЕР. Ничуть. Моя очень строгая мать воспитала меня в убеждении, что мужчины по своей природе порочны. Я редко удивляюсь тому, что они делают, и никогда не расстраиваюсь. МАРТА. Мама просто сводит меня с ума. Ведет себя так, будто дело не стоит и выеденного яйца. МИССИС КАЛВЕР. Констанс и Джон женаты пятнадцать лет. Джон - очень милый человек. Иной раз я, конечно, задавалась вопросом, превосходит ли он верностью жене остальных мужей, но меня это, в общем=то не касалось, а потому я быстренько переключалось на другое. МАРТА. Дочь тебе Констанс или нет? МИССИС КАЛВЕР. У тебя просто страсть к прямым вопросам. Отвечаю - да. МАРТА. И ты готова сидеть, словно набрав в рот воды, и не мешать Джону обманывать Констанс с ее самой близкой подругой? МИССИС КАЛВЕР. Пока Констанс об этом не знает, мое молчание ничего не изменит. Мари=Луиза просто душка, глупенькая, разумеется, но мужчины таких любят, а если уж Джон обманывает Констанс, оно и к лучшему, что мы все знаем его пассию. МАРТА (Барбаре). Тебе доводилось слышать, чтобы уважаемая женщина... а маму все уважают... МИССИС КАЛВЕР. Да перестань. МАРТА. Говорила такое? БАРБАРА. А ты думаешь, надо что=то предпринять? МАРТА. Я абсолютно уверена, надо что=то делать. МИССИС КАЛВЕР. А я, дорогая моя, абсолютно уверена в том, чего тебе делать не следует. Ты ничего не должна говорить Констанс. БАРБАРА (в некотором недоумении). Ты хотела ей все рассказать? МАРТА. Кто=то ведь должен. Если не мама, значит - я. БАРБАРА. Я очень люблю Констанс. Разумеется, я давно знала о том, что происходит, и ужасно тревожилась за нее. МАРТА. Джон поставил ее в идиотское положение. НИ один мужчина не имеет права так унижать жену, как он унизил Констанс. Он превратил ее в посмешище. МИССИС КАЛВЕР. Если бы женщины превращались в посмешище из=за того, что мужья изменяли им, в этом мире было бы куда больше веселья. БАРБАРА (довольная тем, что есть возможность посплетничать). Вы знаете, сегодня они встречались за ленчем. МАРТА. Мы об этом не слышали. Но позавчера они вместе обедали. МИССИС КАЛВЕР (весело). Мы даже знаем, что они ели. А ты в курсе, что им подали на ленч? МАРТА. Мама! МИССИС КАЛВЕР. Мне показалось, что их совместный лен очень обидел Барбару. МАРТА. Но надо же соблюдать приличия, мама! МИССИС КАРВЕР. Дорогая моя, только не надо о приличиях. Они умерли вместе с нашей любимой королевой Викторией. БАРБАРА (миссис Калвер). Но вы не можете одобрять Джона, который не скрывает своего романа с лучшей подругой Констанс? МИССИС КАЛВЕР. Возможно, с возрастом я отрастила толстую кожу, а потому стала более терпимой. Я не могу серьезно воспринимать любовные интрижки мужчин. Я думаю, это заложено в них природой. Джон - прекрасный хирург. Он много работает и если у него иногда возникает желание встретиться за ленчем или пообедать с красивой женщиной, я не считаю, что это надо ставить ему в вину. Скучно, знаете ли, три раза в день, семь дней в неделю сидеть за столом с одной и той же женщиной. Я это знаю по себе, постоянно видя перед собой Марту. А мужчины переносят скуку не так хорошо, как женщины. МАРТА. Спасибо тебе, мама. БАРБАРА (со значением). Но они встречаются не только для того, чтобы разделить трапезу. МИССИС КАЛВЕР. Ты подозреваешь самое худшее, дорогая? БАРБАРА (со всей серьезностью). Я знаю о самом худшем. МИССИС КАЛВЕР. Я вот думаю, а так ли это плохо? Раз мы одни и никто нас не подслушивает, я позволю себе крамольную мысль. Если муж добр к жене и заботится о ней, стоит ли клеймить его позором за то, что иной раз он сходит с узкой тропы добродетели? МАРТА. Ты хочешь сказать, невелика важность, соблюдают муж и и жена данную ими клятву верности или нет? МИССИС КАЛВАР. Я думаю, жены должны соблюдать. БАРБАРА. Но это же чудовищная несправедливость! Почему от жен следует требовать большего, чем от мужчин? МИССИС КАРВЕР. Потому что большинству жен нравится хранить верность. Сие возвышает нас в собственных глазах. Мы по природе верные существа и мы храним верность, потому что у нас нет особого желания вести себя иначе. БАРБАРА. Ой ли? МИССИС КАЛВЕР. Моя дорогая, ты - вдова и абсолютно свободна. Горишь ли ты желанием сделать нечто такое, что общество полагает для тебя запретным? БАРБАРА. У меня собственное дело. Проведя восемь часов на работе, о любви и думать не хочется. Вечером утомленная деловая женщина хочет посмотреть музыкальную комедию или поиграть в карты. У нее нет никакого желания общаться с ухажерами. МАРТА. Между прочим, а как твой бизнес? БАРБАРА. Растет, словно на дрожжах. Кстати, я пришла к Констанс, чтобы предложить ей поработать у меня. МИССИС КАЛВЕР. А зачем ей это надо? Джон зарабатывает достаточно. БАРБАРА. Я, вот подумала, если дело примет критический оборот, она легче перенесет удар, располагая собственными средствами к существованию. МИССИС КАЛВЕР. Ты тоже хочешь, чтобы дошло до кризиса? БАРБАРА. Разумеется, не хочу. Но, вы понимаете, так продолжаться не может. Просто чудо, что Констанс до сих пор ничего не слышала. Но скоро обязательно обо всем узнает. МИССИС КАЛВЕР. Полагаю, это неизбежно. МАРТА. Я надеюсь, это случится в самом скором времени. И я по=прежнему думаю, что сказать ей должна именно мать. МИССИС КАЛВЕР. На то у меня нет ни малейшего желания. МАРТА. А если мать не хочет, значит, скажу я. МИССИС КАЛВЕР. А вот этого я тебе не позволю. МАРТА. Он унизил ее самым гнусным образом. Ее положение невыносимо. У меня нет слов, чтобы выразить мое мнение о Мари=Луизе, но при нашей следующей встрече я выскажу все, что о ней думаю. Она отвратительная, неблагодарная, злобная и завистливая маленькая сучка. БАРБАРА. В любом случае, я думаю, Констанс будет приятно знать, что она всегда может на меня опереться. МИССИС КАЛВЕР. Но Джон ежемесячно выдает ей приличную сумму. Он очень щедр. МАРТА (негодующе). Ты думаешь, Констанс и дальше должна брать его деньги? БАРБАРА. Марта совершенно права, миссис Калвер. В такой ситуации она не должна брать у него ни пенса. МИССИС КАЛВЕР. Возможно, она так и скажет. Но при этом позаботится о том, чтобы ее адвокат выторговал ей при разводе наилучшие условия. Мало кто из мужчин представляет себе с какой легкостью мы, женщины, можем совмещать широкие жесты с практичностью, когда дело касается нашего благополучия. БАРБАРА. Не кажется ли вам, миссис Калвер, что вы очень циничны? МИССИС КАЛВЕР. Надеюсь, что нет. Я не понимаю, почему женщины, собираясь одни, не могут хоть изредка говорить правду. Надоедает, знаете ли, постоянно притворяться, иной раз хочется и расслабиться. МАРТА (чеканя слова). Я вот понятия не имею, что постоянно притворяюсь, а на самом деле совсем не та, какой меня видят люди. МИССИС КАЛВЕР. Я и не говорила, что притворяешься, дорогая моя. Но мне всегда казалось, что ты глуповата. Ты пошла в отца. А ум в нашей семье достался мне и Констанс. (В гостиную входит Констанс, красивая женщина лет тридцати шести. Она пришла с улицы и еще в шляпке). БАРБАРА (радостно). Констанс! КОНСТАНС. Уж простите, что не застали меня дома. Как хорошо, что подождали. Как ты себя чувствуешь, дорогая мама? (По очереди целует каждую) МАРТА. А где ты была, Констанс? КОНСТАНС. Ходила по магазинам с Мари=Луизой. Она сейчас поднимется. БАРБАРА (с отвращением). Так она здесь? КОНСТАНС. Да. Разговаривает по телефону. МАРТА (с иронией). Ты просто не разлучаешься с Мари=Луизой. КОНСТАНС. Мне нравится ее компания. Она меня забавляет. МАРТА. И на ленч вы пошли вместе? КОНСТАНС. Нет, на ленч ее пригласил кавалер. МАРТА (искоса глянув на миссис Калвер). Вон оно что. А Джон после приема больных всегда остается на ленч дома, не так ли? КОНСТАНС (очень искренне). Если ему не надо прийти в больницу пораньше. МАРТА. А сегодня его вызывали в больницу? КОНСТАНС. Нет, у него была назначена деловая встреча. МАРТА. Где? КОНСТАНС. Господи, я не знаю. После стольких лет совместной жизни мужа не спрашивают, куда он ходит. МАРТА. Почему нет? КОНСТАНС (с улыбкой). Потому что у него может возникнуть желание задать тебе тот же вопрос. МИССИС КАЛВЕР. А также потому, что умная женщина всегда доверяет своему мужу. КОНСТАНС. Джон еще ни разу не дал мне повода усомниться в нем. МАРТА. Ты счастливая. КОНСТАНС (с легкой улыбкой). Или умная. (Входит Мари=Луиза, очаровательная, изящная, прекрасно одетая, с большими наивными глазами в обрамлении длиннющих ресниц). МАРИ=ЛУИЗА. О, я и не знала, что у нас светский прием. МИССИС КЛОВЕР. Мы с Мартой как раз собрались уходить. КОНСТАНС. Ты знакома с моей мамой, Мари=Луиза. МАРИ=ЛУИЗА. Разумеется. КОНСТАНС. У меня очень хорошая мама. МИССИС КЛОВЕР. С головой на плечах и очень активная для своих лет. (Мари=Луиза целует Барбару и Марту). МАРИ=ЛУИЗА. Как поживаете? МАРТА (смотрит на ее платье). У тебя новое платье, не так ли, Мари=Луиза? МАРИ=ЛУИЗА. Да, я его раньше не надевала. МАРТА. Наверное, ты надела его, потому что кавалер пригласил тебя на ленч? МАРИ=ЛУИЗА. С чего ты взяла, что на ленче я была с кавалером? МАРТА. Мне сказала Констанс. КОНСТАНС. С моей стороны это была всего лишь догадка (Мари=Луизе). Когда мы встретились, я заметила, как сверкали у тебя глаза, а лицо светилось счастьем, какое испытывает женщина, лишь когда ей говорят, что она - самое прелестное существо на свете. МАРТА. Расскажи нам, Мари=Луиза, кто он? КОНСТАНС. Не вздумай, Мари=Луиза. Храни его имя в тайне и дай нам возможность посплетничать. БАРБАРА. Как твой муж, дорогая? МАРИ=ЛУИЗА. В полном порядке. Я звонила ему. БАРБАРА. Никогда не видела, чтобы мужчина так обожал жену, как он обожает тебя. МАРИ=ЛУИЗА. Да, грех жаловаться, не так ли? БАРБАРА. А он тебя иной раз не нервирует? Не страшно тебе купаться в океане столь самозабвенной любви? Каким ужасным будет для него шок, если вдруг выяснится, что ты - не такая, какой он тебя видит? КОНСТАНС (обаятельно). Но Мари=Луиза именно такая. МАРИ=ЛУИЗА. А если и нет, убедить его в этой будет очень нелегко. КОНСТАНС. Послушайте, вот и Джон. (Подходит к двери, завет). Джон. ДЖОН (снизу). Привет. КОНСТАНС. Ты поднимешься? Здесь Мари=Луиза. ДЖОН. Уже иду. КОНСТАНС. Он оперировал после ленча. Наверняка устал. МАРТА (смотрит на Мари=Луизу). Наверное, и на ленч съел всего лишь сэндвич. (Входит Джон, высокий, подтянутый мужчина лет сорока). ДЖОН. Святой Боже, никогда не видел столько народа. Как поживает моя дорогая теща? МИССИС КАЛВЕР. Не жалуется. ДЖОН (целует ее - Барбаре). Знаешь, я женился на Констанс только потому, что ее мать отвергла меня. МИССИС КАЛВЕР. Я в то время была слишком юна, чтобы выходить замуж за мужчину на двадцать лет моложе себя. КОНСТАНС. Однако, разница в возрасте не мешала тебе флиртовать с ним. Просто счастье, что я не ревнива. ДЖОН. Как у тебя прошел день, дорогая? КОНСТАНС. Ходила с Мари=Луизой по магазинам. ДЖОН (пожимает руку Мари=Луизе). Добрый день. На ленч тоже пошли вместе? МАРТА. Нет, ее пригласил кавалер. ДЖОН. Хотел бы я оказаться на его месте. (Мари=Луизе). Как поживаешь? Я тебя сто лет не видел. МАРИ=ЛУИЗА. Тебя никогда нет дома. Мы с Констанс теперь практически не расстаемся. ДЖОН. А как твой богатый муженек? МАРИ=ЛУИЗА. Я как раз говорила о нем. Как выясняется, вечером он должен ехать в Бирмингем. КОНСТАНС. Так приходи к нам обедать. МАРИ=ЛУИЗА. Спасибо тебе большое, но я так устала. Лучше я лягу в кровать и сеем яйцо. ДЖОН. Я как раз собирался сказать тебе, Констанс, что обедать не буду. У меня срочная операция. Острый аппендицит. КОНСТАНС. Какая жалость. МАРТА. Чудесная у тебя профессия, Джон. Если тебе нужно куда=то уйти, достаточно сказать, что у тебя срочная операция, и никто не докажет, что это - ложь. КОНСТАНС. Дорогая моя, не забивай подозрениями свою невинную головку. Джон меня никогда не обманывает. (Джону) Не так ли, дорогой? ДЖОН. Пожалуй, мне придется очень сильно постараться, прежде чем я сумею обмануть тебя, дорогая. КОНСТАНС (с легкой улыбкой). Иногда я думаю, что ты прав. МАРИ=ЛУИЗА. Приятно видеть мужа и жену, так любящих друг друга, как ты и Джон. Вы женаты пятнадцать лет, не так ли? ДЖОН. Да. Совсем ничего. МАРИ=ЛУИЗА. Так я побежала. Мне уже пора быть дома. До свидания, дорогая. До свидания, миссис Калвер. КОНСТАНС. До свидания, дорогая. Мы отлично провели день. МАРИ=ЛУИЗА (протягивая руку Джону). До свидания. ДЖОН. Я спущусь с тобой. МАРТА. Я как раз ухожу, Мари=Луиза. Составлю тебе копанию. МАРИ=ЛУИЗА (словно о чем=то вспомнив). Джон, если тебя не затруднит, ты не смог бы посмотреть мое колено. Оно побаливает последние день или два. ДЖОН. Разумеется, не затруднит. Пойдет в мою приемную. За этими коленными чашечками нужен глаз да глаз. МАРТА (упрямо). Я тебя подожду. Осмотр не затянется, не так ли? Мы сможем взять такси. МАРИ=ЛУИЗА. У меня машина. МАРТА. Как здорово! Так ты меня подвезешь. МАРИ=ЛУИЗА. С удовольствием. (Джон открывает дверь Мари=Луизе. Она выходит, он - за ней. Констанс холодно наблюдает эту маленькую сценку, прекрасно понимая, что происходит). МАРТА. А что у нее с коленом? КОНСТАНС. Подворачивается. МАРТА. И что потом? КОНСТАНС. Подворачивается нога. МАРТА. Ты никогда не ревнуешь женщин, которые приходят в приемную Джона. КОНСТАНС. Там всегда есть медицинская сестра, которую он может позвать, если женщина позволит себе вольности. МАРТА (весело). Медсестра есть и сейчас? КОНСТАНС. И потом, я почему=то думаю, желание заниматься любовью в приемной, пропитанной запахами антисептиков, может возникнуть только у женщины, которая носит ужасное нижнее белье. Я не могу заставить себя ревновать к ней. МАРТА. Мари=Луиза на днях дала мне две сорочки, чтобы я могла сделать выкройки. КОНСТАНС. Одну светло=вишневую с вставками из ирландского кружева? Я тоже сделала с нее выкройку. БАРБАРА. Мари=Луиза действительно очень хороша собой. КОНСТАНС. Мари=Луиза - очаровашка. Но она и Джон слишком давно знают друг друга. Джону она, разумеется, нравится, но он говорит, что у нее в голове опилки. МАРТА. Мужчины не всегда говорят то, что думают. КОНСТАНС. К счастью для нас, иначе мы бы не всегда знали, что они чувствуют. МАРТА. А тебе не кажется, что у Джона есть от тебя секреты? КОНСТАНС. Я в этом уверена. Но хорошая жена всегда делает вид, что не понятия не имеет о тех маленьких тайнах, которые муж желает от нее скрыть. Это одно из основополагающих правил семейного этикета. МАРТА. Не забывай, что мужчины испокон веков были обманщиками. КОНСТАНС. Дорогая моя, ты говоришь, как старая дева. Разве можно обмануть женщину, которая не хочет быть обманутой? Или ты действительно думаешь, что мужчины загадочные? Они что дети. Джон в свои сорок не старше Элен в ее четырнадцать. БАРБАРА. Как ваша девочка, Констанс? КОНСТАНС. Отлично. Ей очень нравится частная школа, в которую мы ее отправили. Мужчины, они так и остаются маленькими мальчиками. Иногда, конечно, становятся непослушными, и тогда надо сделать вид, что сердишься на них. Они придают столько значимости всякой ерунде, это так трогательно. И они такие беспомощные. Ты никогда не ухаживала за больным мужчиной? Сердце просто кровью обливается. Все равно, что ухаживаешь за собачкой или лошадью. Бедняжки, если пошел дождь, им и в голову не придет встать под дерево. Они милы, добры, глупы, утомительны и эгоистичны. Их нельзя не любить, такие они наивные, такие простодушные. Нет в них ни глубины, ни хитрости. Воспринимать их серьезно - абсурд. Ты мудрая женщина, мама. Что ты думаешь? МИССИС КЛОВЕР. Я думаю, ты не любишь своего мужа. КОНСТАНС. Какая чушь. (Входит Джон) ДЖОН. Мари=Луиза ждет тебя, Марта. Колено я ей перевязал. КОНСТАНС. Надеюсь, не слишком туго. МАРТА (Констанс). До свидания, дорогая. Ты идешь, мама? МИССИС КАЛВЕР. Еще нет. МАРТА. До свидания, Барбара. (Марта и Джон уходят). БАРБАРА. Констанс, дорогая, у меня к тебе предложение. Ты знаешь, что мой бизнес растет, как на дрожжах, и я уже не справляюсь с заказами. Вот я и подумала, а не поработать ли тебе у меня. КОНСТАНС. Я же не деловая женщина. БАРБАРА. Но у тебя отменный вкус и масса идей. Ты будешь заниматься интерьерами, а я сосредоточусь на покупке и продаже мебели. КОНСТАНС. Но у меня нет денег. БАРБАРА. Зато у меня их предостаточно. Мне нужна помощь, а более компетентного специалиста я не найду. Мы будем делить прибыль пополам и, думаю, я могу обещать, что в год ты будешь иметь от тысячи до полутора тысяч фунтов. КОНСТАНС. Я так долго ничего не делала. Боюсь, воcьмичасовой рабочий день покажется мне каторгой. БАРБАРА. Подумай над моим предложением, хорошо? Оно очень интересное. Ты по натуре женщина энергичная. Неужели тебе не скучно посвящать ничегонеделанию двадцать четыре часа в сутки? КОНСТАНС. Не думаю, что Джону это понравится. Люди могут подумать, что он не может меня содержать. БАРБАРА. Только не в наши дни. Нынче у женщины, как и у мужчины, есть все возможности делать карьеру. КОНСТАНС. Я думаю, моя карьера - служить Джону. Вести домашнее хозяйство, развлекать его друзей, обеспечивать счастье и уют. БАРБАРА. А может, это ошибка - класть все яйца в одну корзину? Допустим, эта карьера рухнет? КОНСТАНС. С чего? БАРБАРА. Разумеется, я надеюсь, что этого не произойдет. Но мужчины, ты знаешь, ветрены и переменчивы. Независимость - хорошая штука, и женщина, у которой есть собственные средства к существованию, более уверенно смотрит в будущее. КОНСТАНС. Большое тебе спасибо. Но, пока мы с Джоном счастливы, я не вижу смысла раздражать его своими необдуманными действиями. БАРБАРА. Разумеется, никакой спешки нет. Никому не известно, что принесет будущее. Но я хочу, чтобы ты знала: ко мне ты можешь прийти в любое время. Не думаю, что мне удастся найти такую, как ты. Одно слово, и работа твоя. КОНСТАНС. Ты так добра, Барбара. Это прекрасное предложение и я тебе очень признательна. Не сердись на меня, если я выражу надежду, что мне никогда не придется им воспользоваться. БАРБАРА. Разумеется, дорогая. До свидания. КОНСТАНС. До свидания, дорогая. (Они целуются и Барбара уходит. Констанс звонит в звонок) МИССИС КАЛВЕР. Ты вполне счастлива, дорогая? КОНСТАНС. Вполне. Разве по мне этого не видно? МИССИС КАЛВЕР. Должна признать, что выглядишь ты счастливой. Насколько я могу судить, глядя на тебя, у тебя нет ни забот, ни проблем. КОНСТАНС. Ты ошибаешься. Моя кухарка подала заявление об уходе, а ее меринги - самые вкусные в городе. МИССИС КАЛВЕР. Мне нравится Джон. КОНСТАНС. Мне тоже. Он обладает всеми достоинствами, благодаря которым мужчина превращается в хорошего мужа: покладистый характер, чувство юмора, полное безразличие к экстравагантностям. МИССИС КАЛВЕР. Как ты права, дорогая, в понимании, что это и есть главные достоинства. КОНСТАНС. Не семь смертных добродетелей превращают мужчину в хорошего мужа, а три сотни приятных мелочей. МИССИС КАЛВЕР. Разумеется, в жизни приходится идти на компромисс. По=другому просто не получается. Нельзя ожидать от человека слишком многого. Счастье каждый понимает по=своему. Если хочешь быть счастлива сама, нужно принимать во внимание и счастье своих близких. Если тебе это не под силу, тогда нечего жаловаться на то, что ты несчастна. А самое главное, не позволить тщеславию взять верх над здравым смыслом. КОНСТАНС. Мама, мама, мы так хорошо понимаем друг друга. МИССИС КАЛВЕР. Нынче все такие умные. Видят все, кроме очевидного. Вот я и пришла к выводу, что достаточно указать им на это, чтобы слыть оригинальной и забавной старушкой. КОНСТАНС. Меня в их число не записывай, дорогая. МИССИС КАЛВЕР (с любовью). Мне не хочется думать, что ты познаешь несчастье, и из дурацкой гордости не позволишь мне утешить себя и дать совет. КОНСТАНС (искренне). Позволю, мама. МИССИС КАЛВЕР. На днях со мной произошел странный случай. Ко мне заглянула одна мой знакомая и пожаловалась, что муж не обращает на нее внимания. Я спросила, почему она жалуется мне, а не своей матери. Она ответила, что ее мать с самого начала не хотела, чтобы она выходила замуж за этого человека, а потому только попеняет ей на то, что она не послушалась родной матери. КОНСТАНС. Я не могу сказать, что Джон не обращает на меня внимания, мама. МИССИС КАЛВЕР. Разумеется, я с ней поговорила. Признаюсь, сочувствия она у меня не нашла. КОНСТАНС (с улыбкой). Это так жестоко, не правда ли? МИССИС КАЛВЕР. Насчет семейной жизни у меня есть свои принципы. Если муж не обращает внимания на жену, виновата она, а если он систематически изменяет ей, в девяти случаях из десяти она опять же должна винить в этом только себя. КОНСТАНС (звонит в звонок). Систематически - какое безжалостное слово. МИССИС КАЛВЕР. Ни одна здравомыслящая женщина не станет обращать внимание на случайный оступ. Иной раз причина тому - стечение обстоятельств. КОНСТАНС. И, конечно, мужское тщеславие? МИССИС КАЛВЕР. Я сказала моей знакомой: ее муж изменяет ей только потому, что находит других женщин более привлекательными. Так стоит ли из=за этого злиться на него? Наоборот, надобно приложить все силы, чтобы выглядеть более привлекательной, чем они. КОНСТАНС. Ты, часом, не из тех, кого называют феминистками, мама? МИССИС КАЛВЕР. В конце концов, что есть верность? КОНСТАНС. Мама, мы не будешь возражать, если я открою окно? МИССИС КАЛВЕР. Оно открыто. КОНСТАНС. В таком случае, ты не будешь возражать, если я закрою его? Я полагаю, что от меня ждут некоего символического жеста, когда женщина твоих лет задает подобный вопрос. МИССИС КАЛВЕР. Не смеши меня. Разумеется, я верю в верность для женщин. Полагаю, никто не ставит под вопрос ее желательность. Но мужчины другие. Женщины должны помнить, что у них дом, честное имя, положение в обществе, семья, и им следует научиться закрывать глаза, когда они могут увидеть то, чего видеть им совершенно не нужно. (Входит дворецкий) БЕНТЛИ. Вы звонили, мадам? КОНСТАНС. Да. Я жду мистера Бернарда Керсала. Для остальных меня нет дома. БЕНТЛИ. Очень хорошо, мадам. КОНСТАНС. Мистер Миддлтон дома? БЕНТЛИ. Да, мадам. Он в приемной. КОНСТАНС. Очень хорошо. (Бентли уходит) МИССИС КАЛВЕР. Ты вежливо намекаешь на то, что мне пора? КОНСТАНС. Наоборот, мама. Я настоятельно прошу тебя задержаться. МИССИС КАЛВЕР. Кто этот таинственный джентльмен. КОНСТАНС. Мама. Это же Бернард. МИССИС КАЛВЕР. Мне это ни о чем не говорит. Не святой Бернард, дорогая? КОНСТАНС. На память ты пока не жалуешься. И ты должна помнить Бернарда Керсала. Он делал мне предложение. МИССИС КАЛВЕР. Дорогая, моя, ну не под силу мне помнить всех молодых людей, которые делали тебе предложение. КОНСТАНС. Но он просил моей руки настойчивее других. МИССИС КАЛВЕР. Почему? КОНСТАНС. Должно быть, потому что я ему отказывала. Не могу найти другой причины. МИССИС КАЛВЕР. Он не произвел на меня впечатления. КОНСТАНС. Не буду утверждать, что старался. МИССИС КАЛВЕР. Как он выглядел? КОНСТАНС. Такой высокий. МИССИС КАЛВЕР. Они все были высокими. КОНСТАНС. С каштановыми волосами и карими глазами. МИССИС КАЛВЕР. Они все были с каштановыми волосами и карими глазами. КОНСТАНС. Он божественно танцевал. МИССИС КАЛВЕР. Они все божественно танцевали. КОНСТАНС. Я едва не вышла за него замуж, знаешь ли. МИССИС КАЛВЕР. Так почему не вышла? КОНСТАНС. Я думаю, он слишком явственно выказывал желание лечь на пол, чтобы я могла вытирать об него ноги. МИССИС КАЛВЕР. Короче, ему недоставало чувства юмора. КОНСТАНС. Я была абсолютно уверена в том, что он меня любит, а вот насчет Джона такой абсолютной уверенности у меня не было. МИССИС КАЛВЕР. Зато теперь она есть, не так ли? КОНСТАНС. О, да. Джон меня обожает. МИССИС КАЛВЕР. И чего этот молодой человек решил заглянуть к тебе сегодня? КОНСТАНС. Он уже далеко не молодой человек. Тогда ему было двадцать девять, а теперь почти сорок пять. МИССИС КАЛВЕР. Он по=прежнему влюблен в тебя? КОНСТАНС. Мне бы не хотелось так думать. Неужели такое возможно через пятнадцать лет? Маловероятно. Не смотри на меня так, мама. Я этого не люблю. МИССИС КАЛВЕР. Тогда не верти со мной хвостом. Разумеется, ты знаешь, влюблен он в тебя или нет. КОНСТАНС. Но я не видела его с тех пор, как вышла за Джона. Видишь ли, он живет в Японии. У него торговый дом в Кобе. Во время войны приезжал в краткосрочный отпуск. Но я тогда сильно болела и не приняла его. МИССИС КАЛВЕР. Ага! Тогда почему он приехал снова? Ты с ним переписывалась? КОНСТАНС. Разумеется, нет. Тому, кого не видят пятнадцать лет, писем не пишут. Но каждый год ко дню моего рождения он присылает букет. МИССИС КАЛВЕР. Как мило с его стороны. КОНСТАНС. А недавно я получила от него письмо, в котором он сообщал, что находится в Англии и хочет повидаться со мной. Вот я и пригласила его на сегодня. МИССИС КАЛВЕР. Я только удивляюсь, ну почему ты у нас такая умная. КОНСТАНС. Скорее всего, он сильно переменился. Мужчины так быстро стареют, не так ли? Может, стал лысым и толстым. МИССИС КАЛВЕР. А может, он женился. УОНСТАНС. Если б женился, едва ли у него возникло бы желание увидеться со мной, не так ли? МИССИС КАЛВЕР. Как я понимаю, ты исходишь из того, что он по=прежнему влюблен в тебя. КОНСТАНС. Да нет же. МИССИС КАЛВЕР. Тогда почему ты так нервничаешь? КОНСТАНС. Это же естественно. Я не хочу, чтобы он, увидев меня, подумал, что я старая и страшная. Он боготворил меня, мама. Наверное, думает, что я такая же, как и была. Мне бы не хотелось, чтобы у него отпала челюсть, когда он войдет в эту комнату. МИССИС КАЛВЕР. Так может, тебе лучше встретиться с ним наедине? КОНСТАНС. Нет, мама, ты должна остаться. Я прошу тебя. А вдруг он окажется таким страшным, что я больше не захочу его видеть. Тогда твое присутствие многое упростит. Может, мне не захочется остаться с ним один на один. МИССИС КАЛВЕР. Ага. КОНСТАНС (с хитринкой в глазах). С другой стороны, может, и захочется. МИССИС КАЛВЕР. Тем самым ты ставишь меня в неловкое положение. КОНСТАНС. А теперь слушай. Если я решу, что он ужасен, мы несколько минут поговорим о погоде и урожае, а потом выдержим паузу и многозначительно поглядим на него. Под такими взглядами мужчина чувствует себя круглым дураком. Чувствовать себя круглым дураком мужчины не любят, а потому он поднимется и уйдет. МИССИС КАЛВЕР. Иногда они не знают как уйти, бедняжки, а земля не может разверзнуться и поглотить их. КОНСТАНС. А вот если я подумаю, что он очень мил, то достану носовой платочек и положу на пианино. МИССИС КАЛВЕР. Зачем? КОНСТАНС. Дорогая, чтобы ты могла подняться на свои старенькие ножки и сказать, что тебе пора уходить. МИССИС КАЛВЕР. Да, это я поняла, но почему тебе надо класть платок на пианино? КОНСТАНС. Потому что я - существо импульсивное. Вот у меня и может возникнуть импульсивное желание положить платок на пианино. МИССИС КАЛВЕР. Очень хорошо. Но я никогда не доверяла импульсам. (Появляется Бентли и объявляет о приходе Бернарда Керсала. В гостиную входит симпатичный, загорелый, пышущий здоровьем мужчина. У него отличная фигура и он выглядит моложе своих сорока пяти лет). БЕНТЛИ. Мистер Керсал. КОНСТАНС. Добрый день. Ты помнишь мою маму? БЕРНАРД (пожимает ей руку). Я уверен, что она меня не помнит. (Констанс достает из сумочки маленький носовой платок) МИССИС КАЛВЕР. Какой вы проницательный. КОНСТАНС. Для чая уже поздновато, не так ли? Хочешь что=нибудь выпить? (Она идет к звонку и по пути кладет на пианино носовой платок) БЕРНАРД. Нет, благодарю, я только что пропустил стаканчик. КОНСТАНС. Чтобы набраться мужества? БЕРНАРД. Я нервничал. КОНСТАНС. Как ты и ожидал, я сильно изменилась? БЕРНАРД. Я нервничал не из=за этого. МИССИС КАЛВЕР. Все дело в тех пятнадцати годах, которые вы не видели Констанс? БЕРНАРД. Да. Я не смог повидаться с ней, когда в последний раз был в Англии. А после демобилизации мне пришлось сразу же ехать в Японию и восстанавливать свой бизнес. И только сейчас я смог вернуться. (Констанс бросает на мать многозначительные взгляды, но та предпочитает их не замечать. Констанс достает из сумочки второй носовой платок и, когда представляется возможность, кладет его на пианино рядом с первым). МИССИС КАЛВЕР. Вы приехали надолго? БЕРНАРД. На год. МИССИС КАЛВЕР. Привезли с собой жену? БЕРНАРД. Я не женат. МИССИС КАЛВЕР. А Констанс говорила мне, что вы женаты на японке. КОНСТАНС. Чепуха, мама. Я тебе ничего такого не говорила. МИССИС КАЛВЕР. Да, наверное, я подумала о Джулии Линтон. Она вышла замуж за египетского пашу. Насколько я понимаю, очень счастлива. Во всяком случае, он ее еще не убил. БЕРНАРД. Как твой муж? КОНСТАНС. У него все хорошо. Я надеюсь, что он скоро к нам зайдет. БЕРНАРД. Вроде бы у тебя была маленькая сестренка. Как она? МИССИС КАЛВЕР. Он про Марту. Все собирается замуж. КОНСТАНС. Она не намного меня моложе. Ей уже тридцать два. (Миссис Калвер никак не замечает лежащие на пианино платки и в отчаянии Констанс достает из сумочки третий носовой платок, кладет его рядом с первыми двумя). МИССИС КАЛВЕР. Вам нравится Восток, мистер Керсал? БЕРНАРД. Жить там можно очень неплохо, знаете ли. (Вот тут миссис Калвер замечает три носовых платка и вздрагивает). МИССИС КАЛВЕР. Не подскажите, который теперь час? КОНСТАНС. Уже поздно, мама. Ты ведь сегодня обедаешь не дома? Думаю, тебе надо немного полежать, прежде чем ты начнешь одеваться к обеду. МИССИС КАЛВЕР. Надеюсь вновь увидеться с вами, мистер Керсал. БЕРНАРД. Буду рад нашей новой встрече. (Констанс провожает мать к двери). МИССИС КАЛВЕР. До свидания, дорогая. (Шепотом) Я никак не могла вспомнить, что мне надо делать, увидев платки, уйти или остаться. КОНСТАНС. Для этого тебе следовало использовать глаза по их прямому назначению. Достаточно одного взгляда, чтобы понять, что после пятнадцати лет разлуки с таким мужчиной есть о чем поговорить наедине. МИССИС КАЛВЕР. Ты меня совершенно запутала, выкладывая на пианино все новые носовые платки. КОНСТАНС. Ради Бога, уходи, мама. (Громко) До свидания, моя сладенькая. Так жаль, что тебе надо бежать. МИССИС КАЛВЕР. До свидания. (Она уходит, Констанс возвращается в гостиную). КОНСТАНС. Ты уж извини нас за перешептывание. Мама обожает секретничать. БЕРНАРД. Какие пустяки. КОНСТАНС. А теперь давай присядем, устроимся по=удобнее. Позволь мне взглянуть на тебя. Ты совсем не изменился. Только чуть похудел и, возможно, прибавилось морщин. Мужчины такие счастливые, с возрастом они становятся интереснее. Ты знаешь, что мне уже тридцать шесть? БЕРНАРД. Какое это имеет значение? КОНСТАНС. Хочешь, я открою тебе маленькую тайну? Когда ты написал и попросил разрешения зайти, я так обрадовалась, подумав, что вновь увижу тебя, и немедленно послала ответ. А потом меня охватила паника. Я бы многое отдала за то, чтобы письмо вернулось ко мне. Вот и сегодня у меня весь день сосало под ложечкой. Ты не заметил, как подгибались у меня колени, когда ты вошел в гостиную? БЕРНАРД. Господи, но почему? КОНСТАНС. Дорогой мой, я думаю, что ты, должно быть, глуповат. Я же не дура и знаю, что в молодости была красоткой. Неприятно, знаешь ли, когда приходится признавать, что с годами красота блекнет. Об этом тебе никто не скажешь. Сама стараешься гнать от себя такие мысли. Но я решила, что лучше узнать самое худшее. Это одна из причин, по которым я пригласила тебя. БЕРНАРД. Ты же должна понимать, что я никогда не сказал бы тебе плохого слова, что бы ни подумал. КОНСТАНС. Естественно. Но я не сводила глаз с твоего лица. Боялась, что прочитаю на нем: "Господи, что с ней сталось?" БЕРНАРД. Прочитала? КОНСТАНС. Ты очень стеснялся, когда вошел. Боялся поднять на меня глаза. БЕРНАРД. Это правда, пятнадцать лет тому назад ты была симпатичной девушкой. Но теперь стала в десять раз прекраснее. КОНСТАНС. как приятно это слышать. БЕРНАРД. Ты не веришь? КОНСТАНС. Я думаю, ты не лукавишь. И, признаюсь, это радует. Но теперь скажи мне, почему ты не женился? Давно пора, знаешь ли, скоро будет поздно. Если не женишься, тебя будет ждать очень одинокая старость. БЕРНАРД. Я не хотел жениться ни на ком, кроме тебя. КОНСТАНС. Да перестань, не хочешь же ты сказать мне, что ни в кого не влюблялся после того, как влюбился в меня? БЕРНАРД. Я влюблялся с полдюжины раз, но когда приходило время принимать решение, находил, что тебя люблю больше. КОНСТАНС. Спасибо тебе. Я бы не поверила, скажи ты, что больше ни в кого не влюблялся, и рассердилась бы на тебя, решив, что ты принимаешь меня за дуру, которая может поверить. БЕРНАРД. Видишь ли, и в других я любил тебя. Одну, потому что у нее были такие же волосы, вторую - из=за улыбки, которая напоминала твою. КОНСТАНС. Мне не хочется думать, что я лишила тебя радостей жизни. БЕРНАРД. Но ты и не лишила. Мне грех жаловаться. Работа доставляла мне удовольствие, принесла приличные деньги, дала возможность повидать мир, не мешала хорошему отдыху. Я не виню тебя за то, что ты вышла за Джона, а не за меня. КОНСТАНС. Ты помнишь Джона? БЕРНАРД. Разумеется, помню. Очень интересный мужчина. Рискну сказать, он стал тебе лучшим мужем, чем был бы я. У меня есть не только плюсы, но и минусы. Я иногда становлюсь очень раздражительным. А Джон наверняка смог дать тебе все, что ты хотела. За ним ты, как за каменной стеной. Между прочим, я могу и дальше называть тебя Констанс? БЕРНАРД. Разумеется. Почему нет? Знаешь, я все более убеждаюсь в том, что у тебя очень хороший характер, Бернард. БЕРНАРД. Ты счастлива с Джоном? КОНСТАНС. Да, очень. Не могу сказать, что он никогда не огорчал меня. Однажды это случилось, но я взяла себя в руки и постаралась не совершать глупостей. Теперь очень этому рада. Я думаю, что могу, положив руку на сердце, сказать, что у нас счастливая семья. БЕРНАРД. Чертовски рад это слышать. Ты не обидишься, если я спрошу, любит ли тебя Джон? КОНСТАНС. Уверена, что любит. БЕРНАРД. А ты любишь его? КОНСТАНС. Очень. БЕРНАРД. Позволишь произнести короткую речь? КОНСТАНС. При условии, что смогу прервать тебя, если сочту, что пора. БЕРНАРД. Я надеюсь, что за год, который я пробуду в Англии, ты разрешишь мне часто видеться с тобой. КОНСТАНС. Я тоже хочу видеть тебя как можно чаще. БЕРНАРД. Я хочу сразу прояснить один момент, чтобы больше к этому не возвращаться. Я так же безумно влюблен в тебя, как и пятнадцать лет тому назад, когда попросил выйти за меня замуж. Я думаю, что буду любить тебя всю жизнь. Я слишком стар, чтобы менять свои пристрастия. Но я хочу, чтобы ты знала: тебе нет нужды бояться, что я хоть в малейшей степени попытаюсь помешать твоему счастью. У меня и в мыслях нет вбить клин в твои отношения с Джоном. Полагаю, мы все хотим быть счастливыми, но не я не верю, что можно построить свое счастье на несчастьях других. КОНСТАНС. Речь получилась не такая уж длинная. На официальном обеде она сошла бы за несколько ремарок. БЕРНАРД. Я прошу тебя лишь о дружбе, а если в обмен я хочу отдать тебе мою любовь, то касается это только меня и никого другого. КОНСТАНС. Я так не думаю. И уверена, что мы сможем крепко подружиться, Бернард. (Дверь открывается, входит Джон). ДЖОН. Извини, я не знал, что ты занята. КОНСТАНС. Да нет же. Заходи. Это Бернард Керсал. ДЖОН. Добрый день. БЕРНАРД. Полагаю, вы меня не помните. ДЖОН. Раз уж вы так ставите вопрос, признаюсь - нет. КОНСТАНС. Да перестань, Джон. Он бывал у мамы. ДЖОН. До того, как мы поженились, не так ли? КОНСТАНС. Да. Вы провели вместе несколько уик=эндов. ДЖОН. Дорогая моя, но прошло пятнадцать лет! Вы уж извините, что не узнал вас, но я очень рад нашей новой встрече. КОНСТАНС. Он только что вернулся из Японии. ДЖОН. Тогда я надеюсь, что мы увидимся вновь. Я сейчас иду в клуб, дорогая, сыграю до обеда в роббер. (Бернарду) Почему бы вам не пообедать с Констанс? Вечером мне предстоит вырезать аппендицит, так что она остается одна, бедняжка. БЕРНАРД. Вы очень добры. КОНСТАНС. Это будет дружеская помощь. Вы вечером не заняты? БЕРНАРД. Я всегда готов помочь другу. КОНСТАНС. Вот и прекрасно. Жду вас в восемь пятнадцать. ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ Место действия: прежнее. Прошло полмесяца. Марта в уличном костюме и шляпке пролистывает иллюстрированную газету. Входит Бентли. БЕНТЛИ. Пришел мистер Керсал, мисс. МАРТА. О! Спроси его, не сможет ли он подняться. БЕНТЛИ. Будет исполнено, мисс (Уходит и тут же возвращается, чтобы объявить о приходе мистера Керсала, потом уходит). Мистер Керсал. МАРТА. Констанс одевается. Скоро будет. БЕРНАРД. Понятно. Никакой спешки нет. МАРТА. Вы собрались в Рейнлаф, не так ли? БЕРНАРД. Есть такая идея. Я знаю нескольких парней, которые сегодня играют. МАРТА. В Лондоне тебе нравится? БЕРНАРД. Более чем. Если человек прожил полжизни на Востоке, вернувшись домой он, естественно чувствует себя не в своей тарелке. Но Констанс и Джон помогли мне быстро адаптироваться. МАРТА. Тебе нравится Джон? БЕРНАРД. Да. Он чертовски добр. МАРТА. Знаешь, а ведь я хорошо тебя помню. БЕРНАРД. Быть такого не может. Ты была ребенком, когда я приходил к вам. МАРТА. Мне было шестнадцать. Или ты думаешь, что я не трепетала, глядя на кавалеров Констанс? БЕРНАРД. Их было очень уж много. Должно быть, трепетала ты лишь с перерывом на сон. МАРТА. Но ты был одним из самых серьезных. Я находила тебя ужасно романтичным. БЕРНАРД. Я и был ужасно романтичным. Думаю, молодым это к лицу. МАРТА. По моему разумению, не только молодым. БЕРНАРД. Не уверен, что романтики во мне не поубавилось. Я теперь стою немалых денег, поправился. Цена шелка вытеснила многие грезы. МАРТА. Ты - бессовестный лжец. БЕРНАРД. На это я могу ответить только одно: ты чрезмерно груба. МАРТА. Тогда ты был безумно влюблен в Констанс, не так ли? БЕРНАРД. Знаешь, это было так давно, что я уже и забыл. МАРТА. Я советовала ей выйти за тебя, а не за Джона. БЕРНАРД. Почему? МАРТА. Во=первых, ты жил в Японии. Я бы без раздумий вышла замуж за человека, который увез бы меня туда. БЕРНАРД. Я и сейчас там живу. МАРТА. Нет, выходить за тебя замуж я не хочу. БЕРНАРД. Я об этом догадываюсь. МАРТА. Откровенно говоря, не могу понять, что она увидела в Джоне. БЕРНАРД. Полагаю, она его любила. МАРТА. Я вот думаю, а сожалела она о том, что предпочла Джона - тебе. БЕРНАРД. Да нет же. Джон полностью ее устраивает и она никогда не захочет поменять его на другого мужчину. МАРТА. Это раздражает, не так ли? БЕРНАРД. Не могу с тобой согласиться. Всегда приятно видеть семейную пару, в которой муж и жена довольны друг другом. МАРТА. Ты по=прежнему влюблен в нее, так? БЕРНАРД. Отнюдь. МАРТА. Клянусь моей душой, у тебя железная выдержка. Но ты постоянно выдаешь себя. Знаешь, как ты выглядишь, когда она входит в комнату? А что происходит с твоими глазами, когда ты смотришь на нее? Да ты произносишь ее имя, словно целуешь его. БЕРНАРД. Когда тебе было шестнадцать, Марта, я полагал тебя несносным ребенком, а в тридцать два ты превратилась в ужасную женщину. МАРТА. Да нет же. Просто я очень люблю Констанс и проникаюсь к тебе все более теплыми чувствами. БЕРНАРД. А тебе не приходила в голову мысль о том, что демонстрировать эти чувства ты можешь, занимаясь исключительно своими делами? МАРТА. Почему ты сердишься на меня, если я говорю тебе правду? Любой человек, понаблюдавший за тобой и Констанс в течение пяти минут, не может не понять, что ты безумно в нее влюблен. БЕРНАРД. Дорогая моя, я приехал в Англию на год. И хочу прожить его весело и счастливо. У меня нет ни никакого желания причинять кому=либо малейшие неудобства. Я ценю мою дружбу с Констанс и мне противна даже мысль о том, что она обрастет досужими слухами. МАРТА. А ты не задумывался над тем, что ей требуется нечто большее, чем дружба? БЕРНАРД. Нет, не требуется. МАРТА. Тебе нет нужды прерывать меня. БЕРНАРД. Констанс совершенно счастлива со своим мужем. Должно быть, ты держишь меня за свинью, если думаешь, что я могу попытаться разрушить этот идеальный союз. МАРТА. Но, бедный ты мой дурачок, разве тебе не известно, что Джон давно уже изменяет Констанс у всех на глазах? БЕРНАРД. Я этому не верю. МАРТА. Спроси любого. Мама знает. Барбара Фосетт знает. Все знают, кроме Констанс. БЕРНАРД. Это конечно же гнусная ложь. Миссис Дархэм говорила мне, когда мы встретились на обеде два или три дня тому назад, что Джон и Констанс самая любящая пара, какую она только встречала. МАРТА. Это сказала тебе Мари=Луиза? БЕРНАРД. Да. (Марта начинает смеяться. Заходится смехом. Ничего не может с собой поделать). МАРТА. Это же надо, Мари=Луиза. О, мой бедный Бернард. Мари=Луиза - любовница Джона. БЕРНАРД. Мари=Луиза - самая близкая подруга Констанс. МАРТА. Да. БЕРНАРД. Если все это ложь, клянусь Богом, я сверну тебе шею. МАРТА. Согласна. БЕРНАРД. Зря я это сказал. Извини. МАРТА. Да ладно. Мне нравятся неистовые мужчины. Думаю, такой, как, ты Констанс и нужен. БЕРНАРД. Что ты хочешь этим сказать? МАРТА. Так продолжаться просто не может. Констанс стала всеобщим посмешищем. Ее положение чудовищно. Я считала, ей следовало обо всем рассказать, а поскольку все увиливали, уже хотела сделать это сама. Но мама со мной не согласилась и мне пришлось пообещать ей, что от меня Констанс ничего не узнает. БЕРНАРД. Уж не думаешь ли ты, что ей скажу я? МАРТА. Нет, ты на эту роль определенно не годишься. Но когда=нибудь все раскроется. Она узнает, что творится у нее под боком. Вот я и хочу, чтобы в этот момент... ты оказался рядом. БЕРНАРД. Но Мари=Луиза замужем. Как поведет себя ее муж? МАРТА. У него одна цель в жизни - заработать миллион. Он - тот самый дурак, который думает, что женщина любит его, потому что он любит ее. Мари=Луиза вертит им, как хочет. БЕРНАРД. И Констанс ничего не подозревала? МАРТА. Никогда. Достаточно взглянуть на нее, чтобы это понять. Ее самоуверенность иногда сводит с ума. БЕРНАРД. А может, оно и к лучшему, если Констанс ничего не узнает? Она такая счастливая. Такая беззаботная. У нее такие честные, такие доверчивые глаза. МАРТА. Я думала, ты ее любишь. БЕРНАРД. Ее счастье для меня превыше всего на свете. МАРТА. Тебе сорок пять, не так ли? Я вдруг об этом забыла. БЕРНАРД. Умеешь ты говорить гадости. (С лестницы слышится голос Констанс: "Бентли, Бентли"). МАРТА. О, это Констанс. Где же мама? Пожалуй, пойду в кабинет и напишу письмо. (Бернард не обращает внимания на ее слова, не пытается встать, когда она уходит. Мгновением позже в гостиной появляется Констанс). КОНСТАНС. Я заставила тебя ждать? БЕРНАРД. Это неважно. КОНСТАНС. Эй! Что случилось? БЕРНАРД. Со мной? Ничего. А что? КОНСТАНС. У тебя такое странное лицо. А почему вдруг затуманились глаза? БЕРНАРД. Понятия не имел, что затуманились. КОНСТАНС. Ты пытаешься что=то скрыть от меня? БЕРНАРД. Разумеется, нет. КОНСТАНС. Получил плохие новости из Японии? БЕРНАРД. Нет. Наоборот. Шелк только растет в цене. КОНСТАНС. Значит, ты собираешься сказать мне, что обручился с деревенской девушкой. БЕРНАРД. Нет, не обручился. КОНСТАНС. Я ненавижу людей, которые не делятся со мной своими секретами. БЕРНАРД. Нет у меня никаких секретов. КОНСТАНС. Или ты думаешь, что я недостаточно изучила твое лицо и не могу читать его, как открытую книгу? БЕРНАРД. Ты мне льстишь. Я и представить себе не мог, что ты не сочла за труд дважды взглянуть на мое уродливое лицо. КОНСТАНС (с внезапно проснувшейся подозрительностью). Когда ты пришел, Марта была здесь? Она не успела уйти, не так ли? БЕРНАРД. Она ждала маму. А сейчас ушла в другую комнату, чтобы написать письма. КОНСТАНС. Ты с ней общался? БЕРНАРД (как можно небрежнее). Да, мы немного поболтали о погоде. КОНСТАНС (мгновенно сообразив, что произошло). О... Не пора ли нам ехать? БЕРНАРД. Времени еще предостаточно. Нет смысла приезжать слишком рано. КОНСТАНС. Тогда я сниму шляпу. БЕРНАРД. Здесь очень здорово, не правда ли? Мне нравится твоя комната. КОНСТАНС. Ты думаешь, в ней не стыдно принимать гостей? Я все придумала сама. Барбара Фосетт хочет, чтобы я пошла работать к ней. Она занимается проектированием интерьеров и зарабатывает кучу денег. БЕРНАРД (улыбкой пытаясь скрыть озабоченность, звучащую в вопросе). Разве ты не счастлива дома? КОНСТАНС (резковато). Я не думаю, что женщина хочет чем=то занять себя исключительно потому, что она несчастна. Надоедает, знаешь ли, отдавать все свое время балам и приемам. А на предложение Барбары я ответила отказом. БЕРНАРД (настойчиво). Так ты счастлива, не так ли? КОНСТАНС. Очень. БЕРНАРД. В последние две недели ты сделала меня самым счастливым человеком на свете. Мне казалось, что я никуда и не уезжал. Ты была так добра ко мне! КОНСТАНС. Я очень рада, если ты так думаешь. Но вообще=то я ничего особенного для тебя и не сделала. БЕРНАРД. Нет, сделала. Ты позволила мне видеть тебя. КОНСТАНС. То же самое, знаешь ли, я позволяю и полисмену на углу. БЕРНАРД. Я стараюсь говорить с тобой исключительно о ерунде, но все рано продолжаю любить тебя всем сердцем. КОНСТАНС (очень холодно). Когда ты первый раз пришел сюда, мы договорились, что твои чувства - всецело твое личное дело. БЕРНАРД. Ты возражаешь против того, что я люблю тебя? КОНСТАНС. Разве мы все не должны любить друг друга? БЕРНАРД. Не смейся надо мной. КОНСТАНС. Дорогой мой, какой тут смех. Я довольна, польщена, даже тронута. Это же прекрасно, что я кому=то небезразлична... БЕРНАРД (прерывая). Приятно слышать. КОНСТАНС. После стольких лет. БЕРНАРД. Если бы пятнадцать лет назад кто=нибудь сказал мне, что я смогу любить тебя больше, чем тогда, я бы не поверил. Но теперь я люблю тебя в десять раз сильнее, чем прежде. КОНСТАНС (продолжает свою речь). Но я ни в малейшей степени не хочу, чтобы сейчас ты признавался мне в любви. БЕРНАРД. Знаю. Я и не собираюсь. Я очень хорошо тебя знаю. КОНСТАНС (в некотором недоумении, забавляясь). Что=то я не пойму, а чем ты, собственно, занимаешься последние пять минут? БЕРНАРД. Всего лишь излагаю факты. КОНСТАНС. Тогда извини. Я=то подумала, что совсем другим. Боюсь, ты мог бы неправильно истолковать мои слова, скажи я, что мне любопытно посмотреть, как бы ты попытался завоевать меня теперь. БЕРНАРД (добродушно). Я знаю, что ты смеешься надо мной. КОНСТАНС. В надежде научить тебя смеяться над собой. БЕРНАРД. Полмесяца я был паинькой, не так ли? КОНСТАНС. Да, я даже задавалась вопросом, как тебе это удается? БЕРНАРД. А теперь позволю себе на минуту сбросить маску. КОНСТАНС. На твоем месте я бы без этого обошлась. БЕРНАРД. Не могу. Я хочу хоть раз сказать тебе, что готов целовать землю, по которой ступали твои ноги. Для меня никогда не было такой, как ты. КОНСТАНС. Ерунда. Было с полдюжины. Со мной - семь. БЕРНАРД. Они все были тобой. Я люблю тебя всем сердцем. Восхищаюсь больше, чем любой женщиной, которых мне доводилось встретить. Я уважаю тебя. Я веду себя, как круглый идиот. Не нахожу слов, что выразить свои чувства. Я люблю тебя. Хочу, чтобы ты знала: если ты попадешь в беду, я сочту за величайшее счастье откликнуться на твою просьбу о помощи. КОНСТАНС. Какой ты милой. Только не понимаю, с чего с могу попасть в беду? БЕРНАРД. Всегда и при любых обстоятельствах ты может рассчитывать на меня. Я сделаю для тебя все, что только возможно. Если тебе что=то от меня понадобится, дай только знать. Я буду горд и счастлив отдать за тебя свою жизнь. КОНСТАНС. Я тебе очень признательна. БЕРНАРД. Ты мне не веришь? КОНСТАНС (с очаровательной улыбкой). Конечно же, верю. БЕРНАРД. Мне хочется надеяться, что мои слова хоть чуть=чуть, но коснулись твоей души. КОНСТАНС (чувствуется, что она потрясена этим водопадом любви). Они так много для меня значат. Спасибо тебе. БЕРНАРД. Больше мы говорить об этом не будем. КОНСТАНС (возвращаясь к привычной холодности). Но почему ты счел необходимым высказать все это именно сейчас? БЕРНАРД. Хотел облегчить душу. КОНСТАНС. Неужели? БЕРНАРД. Ты на меня не сердишься? КОНСТАНС. Бернард, я же, в конце концов, не дура... Так жаль, что Марта никак не выйдет замуж. БЕРНАРД. Только не думай, что я собираюсь на ней жениться. КОНСТАНС. Я и не думаю. Тогда она тратила бы всю свою кипучую энергию на мужа. Она очень хорошая, знаешь ли. Лгунья, конечно, но в остальном в полном порядке. БЕРНАРД. Да? КОНСТАНС. Да, ужасная лгунья, даже для женщины... Не пора ли нам? Не хотелось бы приехать к самому окончанию игры. БЕРНАРД. Хорошо. Поехали. КОНСТАНС. Я надевая шляпу. Послушай, неужели нас все время ждало такси? БЕРНАРД. Нет, у меня машина. Я подумал, что ты не откажешься от услуг такого водителя. КОНСТАНС. Открытая или закрытая? БЕРНАРД. Открытая. КОНСТАНС. Дорогой, тогда я должна взять другую шляпу. С широкими полями, как эта, для автомобиля с открытым верхом не годится. Придется держать ее обеими руками. БЕРНАРД. Извини меня. КОНСТАНС. Ничего страшного. Вернусь через минуту. Уж если ехать в автомобиле, то со всеми удобствами. (Она уходит. Тут же появляется Бентли приводит в гостиную Мари=Луизу) МАРИ=ЛУИЗА. Добрый день. (Бентли) Вы тотчас же скажете мистеру Миддлтону? БЕНТЛИ. Да, мадам. (Бентли уходит.) МАРИ=ЛУИЗА (раскрасневшаяся от волнения). Мне надо кое=что сказать Джону, но внизу ждут пациенты, вот я и попросила Бентли позвать его сюда. БЕРНАРД. Не буду мешать. МАРИ=ЛУИЗА. Вы ух меня извините, но дело срочное. Джон терпеть не может, когда его отвлекают от приема. БЕРНАРД. Я побуду в другой комнате. МАРИ=ЛУИЗА. Вы ждете Констанс, БЕРНАРД. Да, мы едем в Рейнлаф. Там сегодня играют в поло. Она меняет шляпу. МАРИ=ЛУИЗА. Да, да. Бентли сказал мне, что она наверху. До свидания. Я только на минутку. (Бернард выходит в соседнюю комнату и тут же появляется Джон). О, Джон, ты уж извини, что пришлось оторвать тебя от пациентов. ДЖОН. Ничего страшного. Они могут подождать несколько минут (Бернард закрыл за собой дверь и тон Джона меняется. Теперь они говорят тихо, отрывистыми фразами, нервно.) Что=то случилось? МАРИ=ЛУИЗА. Мортимер. ДЖОН. Что с ним? МАРИ=ЛУИЗА. Я уверена, что он подозревает. ДЖОН. Почему? МАРИ=ЛУИЗА. Он вчера так странно вел себя вчера. Пришел в мою комнату, чтобы пожелать мне спокойной ночи. Присел на кровать. Начал болтать, спросил, чем я занималась весь вечер... ДЖЛН. Надеюсь, ты ему не сказала? МАРИ=ЛУИЗА. Нет, я сказала, что обедала здесь. И внезапно он вскочил, сказал мне: "Спокойной ночи", - и вышел. Таким неприятным голосом, что я не могла не посмотреть на него. Он раскраснелся, как индюк. ДЖОН. Это все? МАРИ=ЛУИЗА. Он уехал в Сити, не зайдя ко мне и не пожелав доброго утра. ДЖОН. Должно быть, спешил. МАРИ=ЛУИЗА. Раньше находил время. ДЖОН. Я думаю, ты раздуваешь из мухи слона. МАРИ=ЛУИЗА. Не говори глупостей, Джон. Разве ты не видишь, как я нервничаю? ДЖОН. Вижу. И пытаюсь убедить тебя, что волноваться не о чем. МАРИ=ЛУИЗА. Какие же мужчины дураки. Никак не могут понять, что главное - это мелочи. Говорю тебе, я до смерти напугана. ДЖОН. Ты же знаешь, что между подозрениями и доказательствами - дистанция огромного размера. МАРИ=ЛУИЗА. Я не думаю, что он сможет что=нибудь доказать. Но он может попортить нам жизнь. Допустим, поделится своими идеями с Констанс? ДЖОН. Она ему не поверит. МАРИ=ЛУИЗА. Если дойдет до худшего, с Мортимером я справлюсь. Он безумно в меня влюблен. Женщина всегда может на этом сыграть. ДЖОН. Разумеется, ты можешь вертеть Мортимером, как хочешь. МАРИ=ЛУИЗА. Я умру от стыда, если Констанс узнает. В конце концов, она - моя ближайшая подруга и я очень ее люблю. ДЖОН. Констанс - прелесть. Я не верю, что дело дойдет до скандала, но не сомневаюсь, что и в этом случае я найду с Констанс общий язык. МАРИ=ЛУИЗА. Ты так думаешь? ДЖОН. Наверное, она задаст мне трепку. Как и любая женщина на ее месте. Но она сделает все возможное, чтобы помочь нам. МАРИ=ЛУИЗА. Хорошо же ты знаешь женщин. Тебе она поможет, такое возможно. А на мне потопчется обеими ногами. Такова человеческая природа. ДЖОН. Констанс - не такая. МАРИ=ДЖОН. Скажу честно, Джон, не будь я уверена в твоих чувствах ко мне, я бы могла заревновать, услышав, как ты превозносишь Констанс. ДЖОН. Слава Богу, ты улыбаешься. Значит, справилась с нервами. МАРИ=ЛУИЗА. Потому что выговорилась. Действительно, все уже не так и черно. ДЖОН. Я уверен, для твоих страхов нет никаких оснований. МАРИ-ЛУИЗА. Может, все это мои фантазии. Но все равно мы ужасно рискуем. ДЖОН. Вероятно. А все потому, что ты чертовски красива. МАРИ=ЛУИЗА. Не пора тебе вернуться к пациентам? ДЖОН. Пожалуй. Ты дождешься Констанс? МАРИ=ЛУИЗА. Конечно. Меня не поймут, если я уйду, не повидавшись с ней. ДЖОН (уходя). Тогда, до встречи. И не волнуйся. МАРИ=ЛУИЗА. Не буду. Наверное, причина всему - угрызения совести. Пойду вымою голову и сделаю другую прическу. (Джон уже берется за ручку двери, когда через другую дверь входит Марта, за ней - Бернард). МАРТА (с приторной вежливостью). Я и не знала, что ты здесь, Мари=Луиза. МАРИ=ЛУИЗА. Это неважно. МАРТА. Я писала письмо, ждала маму и Бернард только что сказал мне о твоем приходе. МАРИ-ЛУИЗА. Я хотела кое=что сказать Джону. МАРТА. Надеюсь, со здоровьем у тебя все в порядке, дорогая? МАРИ=ЛУИЗА. У меня - да. Но Мортимер в последнее время выглядит очень подавленным, вот я и хотела, чтобы Джон убедил его взять отпуск. МАРТА. Я почему=то думала, что в таком деле он скорее последует совету терапевта, а не хирурга. МАРИ=ЛУИЗА. Мортимер полностью доверяет Джону, знаешь ли. МАРТА. И в этом он абсолютно прав. Джон, безусловно, заслуживает доверия. ДЖОН. Ты хочешь воспользоваться моими услугами, Марта? Если тебе надо вырезать аппендицит или удалить миндалины, ты только скажи. МАРТА. Мой дорогой Джон, у меня и так осталось все самое необходимое. Если ты вырежешь что=нибудь еще, боюсь, я этого не переживу. ДЖОН. Дорогая моя, пока у женщины есть одна нога, на которой она может стоять, ей бессмысленно рассчитывать на сочувствие хирурга. (Входят Констанс и миссис Калвер.) МАРИ=ЛУИЗА (целует Констанс). Дорогая. КОНСТАНС. Как твое колено? Все подворачивается? МАРИ=ЛУИЗА. Оно меня постоянно беспокоит, то больше, то меньше. КОНСТАНС. Да, конечно. Я думаю, ты очень уж терпелива. На твоем месте я бы обрушила на Джона громы и молнии. Разумеется, у меня не возникнет и мысли обратиться к нему, если я почувствую недомогание. МИССИС КАЛВЕР. Извини, что задержалась, Марта. Ты меня заждалась? МАРТА. Да нет, я очень неплохо провела время. МИССИС КАЛВЕР. Другим тоже понравилась твоя компания? КОНСТАНС. Я встретила маму на лестнице и она побыла со мной, пока я меняла шляпу. Бернард везет меня в Рейнлаф. ДЖОН. Как это здорово. БЕРНАРД. Мы уже опаздываем. КОНСТАНС. Это так важно? БЕРНАРД. Да нет. (Входит Бентли, держа в руке маленький поднос с визитной карточкой, подает ее Констанс. Она смотрит на визитку и на ее лице отражается недоумение). КОНСТАНС. Как странно. ДЖОН. Что случилось, Констанс? КОНСТАНС. Ничего (Несколько секунд раздумывает). Он внизу? БЕНТЛИ. Да, мадам. КОНСТАНС. Я не понимаю, чего он послал мне визитку. Пригласи его. БЕНТЛИ. Очень хорошо, мадам. (Бентли уходит). ДЖОН. Кто это, Констанс? КОНСТАНС. Мари=Луиза, присядь. МАРИ-ЛУИЗА. Мне пора бежать, да и тебе тоже. КОНСТАНС. Времени хватит. Тебе нравится эта шляпа? МАРИ=ЛУИЗА. Да, очень миленькая. КОНСТАНС. Что ты здесь делаешь, Джон? Разве у тебе нет пациентов? ДЖОН. Есть, двое или трое. Я как раз собирался спуститься вниз. Но подумал, что заслужил сигарету (сует руку в карман). Куда=то задевал портсигар. Ты его не видела, Констанс? КОНСТАНС. Нет, не видела. ДЖОН. Искал его все утро. Не могу понять, где оставил. Надо позвонить в больницу и спросить, нет ли его там. КОНСТАНС. Я надеюсь, ты его не потерял. ДЖЛН. Нет, конечно же, нет. Просто куда=то положил. Открывается дверь, Бентли объявляет о приходе гостя). БЕНТЛИ. Мистер Мортимер Дархэм. МАРИ=ЛУИЗА (в ужасе). О! КОНСТАНС (сжимает ей запястье). Сиди тихо, дура. (Входит Мортимер Дархэм. Полноватый, крупный мужчина лет сорока, с багровым лицом и вспыльчивым характером. Вот и сейчас он кипит гневом. Бентли уходит.) КОНСТАНС. Привет, Мортимер? Что ты делаешь в наших краях в такой час? И почему ты послал мне визитку? (Мортимер останавливается посреди гостиной, оглядывается) МАРИ=ЛУИЗА. что случилось, Мортимер? МОРТИМЕР (Констанс, едва сдерживая ярость). Я подумал, что тебе будет небезынтересно узнать, что твой муж - любовник моей жены. МАРИ=ЛУИЗА. Морти! КОНСТАНС (одной рукой крепко сжимая запястье Мари=Луизы и очень холодно). Неужели? С чего ты так решил? МОРТИМЕР (доставая из кармана золотой портсигар). Узнаешь? Вчера вечером я нашел его под подушкой моей жены. КОНСТАНС. Какое счастье. А я все ломала голову, где я его оставила. (Берет у него портсигар). Премного тебе благодарна. МОРТИМЕР (зло). Это не твой портсигар. КОНСТАНС. Да мой же! Я сидела на кровати Мари=Луизы и, должно быть, машинально засунула его под подушку. МОРТИМЕР. На нем инициалы Джона. КОНСТАНС. Знаю. Портсигар подарил ему благодарный пациент, а я решила, что он слишком хорош для моего мужа, и забрала себе. МОРТИМЕР. Ты принимаешь меня за дурака, Констанс? КОНСТАНС. Мой дорогой Морти, с чего мне говорить, что это мой портсигар, если это не так? МОРТИМЕР. Они обедали вместе. КОНСТАНС. Мой бедный Морти, я это знаю. Ты отправлялся на банкет в Сити или куда=то еще, Мари=Луиза позвонила и спросила, не приютим ли мы ее за нашим столом. МОРТИМЕР. Так она обедала здесь? КОНСТАНС. Разве она тебе не сказала? МОРТИМЕР. Сказала. КОНСТАНС. Это же очень легко доказать. Если ты не веришь мне, мы сейчас позовем дворецкого и ты сможешь спросить его сам... Джон, пожалуйста, позвони в звонок. МОРТИМЕР (неловко). Не надо. Если ты даешь слово, я, конечно, тебе верю. КОНСТАНС. Ты очень добр. И я благодарна тебе за то, что спас от унижения, которое я бы испытала, ели бы ты попросил дворецкого подтверждать мои слова. МОРТИМЕР. Если Мари=Луиза ужинала здесь, почему ты сидела на ее кровати? КОНСТАНС. Джона вызвали на срочную операцию, а Мари=Луиза хотела показать мне обновки, полученные из Парижа, вот я и заглянула к вам. Вечер=то выдался чудесный. Ты помнишь, не так ли? МОРТИМЕР. Черт побери, у меня слишком много дел, чтобы обращать внимание на погоду. КОНСТАНС. Мы все перемеряли, устали, Мари=Луиза легла в постель, я села рядом, мы немного поболтали. МОРТИМЕР. Если ты устала, почему не уехала домой? КОНСТАНС. Джон пообещал заехать за мной после операции. МОРТИМЕР. Заехал? В какое время? ДЖОН. Я не смог. Операция затянулась. Один из тех случаев, когда начинаешь резать, не зная, где закончишь. Ты понимаешь, о чем я, не так ли, Мортимер? МОРТИМОР. Нет, не понимаю. Откуда? КОНСТАНС. Вот и все дела. Ты выдвинул против Джона и Мари=Луизы ужасное обвинение и я очень расстроилась. Но я буду сохранять спокойствие, пока не услышу все. Выкладывай свои доказательства. МОРТИМЕР. Доказательства? Ты о чем? А портсигар? Когда я его нашел, то, естественно, сложил два и два. КОНСТАНС (сверкнув глазами). Это мне ясно, но почему в сумме ты получил пять? МОРТИМЕР (с нажимом, чтобы не показать, что земля начинает уходить у него из=под ног). Не мог я так ошибиться! КОНСТАНС. Ошибаться могут даже самые богатые из нас. Помнится, когда умер Пирпонт Морган, у него нашли акций на семь миллионов долларов, которые не стоили ни цента. МОРТИМЕР (неловко). Ты и представить себе не можешь, какой это был шок, Констанс. Я абсолютно доверял Мари=Луизе. Эта находка просто нокаутировала меня. Я не мог думать ни о чем другом, боялся, что сойду с ума. КОНСТАНС. Уж не хочешь ли ты сказать, что пришел сюда и устроил эту безобразную сцену только потому, что нашел мой портсигар в комнате Мари=Луизы? Я не могу в это поверить. Ты же человек, умудренный опытом, бизнесмен, умница. Конечно же, у тебя должны быть и другие доказательства. Ты чего=то недоговариваешь. Не надо щадить моих чувств. Ты уже сказал так много, что просто обязан выложить все до конца. Я хочу знать правду, всю правду. (Пауза. Мортимер в полном замешательстве смотрит то на тихо плачущую Мари=Луизу, то на Констанс). МОРТИМЕР. Боюсь, я выставил себя на посмешище. КОНСТАНС. Похоже, так оно и есть. МОРТИМЕР. Я очень сожалею, Констанс. Пожалуйста, извини меня. КОНСТАНС. Обо мне не волнуйся. Ты, конечно, жестоко унизил меня. Заронил семена недоверия к Джону, которые никогда не должны... (Ищет слово) МИССИС КАЛВЕР (подсказывает). Взойти. КОНСТАНС. Укорениться. Но я=то ладно. Прощение ты должен вымаливать у Мари=Луизы. МОРТИМЕР (униженно). Мари=Луиза. МАРИ-ЛУИЗА. Не прикасайся ко мне! Не подходи! МОРТИМЕР (Констанс, горестно). Ты же знаешь, что делает с человеком ревность. КОНСТАНС. Разумеется, нет. Я думаю, это самый мерзкий, самый отвратительный грех. МОРТИМЕР (Мари=Луизе). Мари=Луиза, я так сожалею о случившемся. Ты меня простишь? МАРИ=ЛУИЗА. Ты унизил меня на глазах всех моих друзей. Ты знаешь, как я люблю Констанс. Ты мог приписать мне любого любовника, но только не Джона! КОНСТАНС. Только не мужа лучшей подруги. Молочника, мойщика окон, но только не мужа лучшей подруги. МОРТИМЕР. Я просто свинья. Не знаю, что на меня нашло. Я не отдавал отчета в своих действиях. МАРИ-ЛУИЗА. Все эти годы я любила тебя. Никто никогда не любил тебя так, как любила я. Это жестоко, жестоко! МОРТИМЕР. Пойдем, дорогая. Здесь я не могу сказать тебе то, что должен сказать. МАРИ=ЛУИЗА. Нет, нет, нет! КОНСТАНС (мягко касается плеча Мортимера). Я думаю, пусть она немного посидит здесь, Морти. Я поговорю с ней после твоего ухода. Она конечно же расстроена. Ты знаешь, как тонко она все чувствует. МОРТИМЕР. Мы обедаем с Ванкуверсами в четверть девятого. КОНСТАНС. В половине девятого. Обещаю тебе, она успеет приехать домой и переодеться. МОРТИМЕР. Она даст мне еще один шанс? КОНСТАНС. Да, да. МОРТИМЕР. Ради нее я готов на все. (Констанс прикладывает палец к губам и указывает на свое жемчужное ожерелье. Мортимер понимает не сразу, но, как только до него доходит, радостно кивает). Ты умнейшая женщина на свете. (Уходя, останавливается, протягивает руку Джону). Ты пожмешь мне руку, старина? Я допустил ошибку, но мне хватило мужества, чтобы признать ее. ДЖОН (задушевным тоном). Конечно, старина. Согласен с тобой, мужской портсигар под подушкой жены выглядел очень подозрительно. Если бы у меня возникла мысль о том, что Констанс может забыть столь дорогую вещь в чужом доме, я бы никогда не отдал ей этот портсигар. МОРТИМЕР. Ты и представить себе не можешь, какая тяжесть свалилась с моих плеч. Сюда я входил столетним стариком, а выхожу двухлетним малышом, у которого все радости жизни еще впереди. (Он уходит. Как только за ним закрывается дверь, атмосфера в гостиной меняется. Напряжение спадает, уступая место облегчению). ДЖОН. Констанс, ты кремень. Я этого никогда не забуду. Никогда, до последнего вздоха. Клянусь Богом, ну и выдержка у тебя. Меня бросало то в жар, то в холод, а ты и глазом не моргнула. КОНСТАНС. Между прочим, вот твой портсигар. Тебе бы припаять к нему кольцо и вешать на цепочку для часов. ДЖОН. Нет, нет. Оставь его для себя. Я уже староват для таких сюрпризов. КОНСТАНС. Между прочим, кто=нибудь видел, как вы входили в дом? ДЖОН. Нет, мы воспользовались ключом Мари=Луизы. КОНСТАНС. Это хорошо. Если Мортимер спросит слуг, они ничего не смогут ему сказать. Мне пришлось пойти на такой риск. МАРИ=ЛУИЗА (стыдливо). О, Констанс, могу представить себе, какого ты теперь обо мне мнения. КОНСТАНС. Я? Такого же, как и прежде. Считаю, что ты очень мила, Мари=Луиза. МАРИ=ЛУИЗА. Нет, быть такого не может. Я так отвратительно себя вела. Чувствую себя такой свиньей. А у тебя был шанс отплатить мне сполна, и ты им не воспользовалась. Мне так стыдно. КОНСТАНС (с улыбкой). За то, что завела роман с Джоном или потому, что попалась? МАРИ=ЛУИЗА. О, Констанс, не будь такой бессердечной. Скажи все, что ты хочешь, ругай меня, кричи на меня, но не улыбайся мне. Я в ужасном положении. КОНСТАНС. Ты хочешь, чтобы я устроила сцену ревности. Я знаю и сочувствую. Но дело в том, что Мортимер не сказал мне ничего нового. МАРИ=ЛУИЗА (в ужасе). Ты все знала? КОНСТАНС. Разумеется, дорогая. И последние шесть месяцев прилагала отчаянные усилия к тому, чтобы мои друзья и родственники не поделились со мной вашим страшным секретом. Давалось мне это нелегко. Мама с ее глубоким знанием жизни, Марта с ее страстью говорить правду, чего бы это ни стоило, Барбара с ее молчаливым сочувствием подводили меня к последней черте. Но до сегодняшнего дня, пока тайное не стало явным, я могла игнорировать все факты, которые, должна сказать, довольно грубо подсовывали мне под нос. МАРИ=ЛУИЗА. Но почему, почему? Это же не по=человечески. Почему ты ничего не предприняла? КОНСТАНС. А вот это, дорогая, мое дело. МАРИ=ЛУИЗА (думая, что знает, в чем дело). Да, я понимаю. КОНСТАНС (довольно резко). Нет, не понимаешь. Я хранила Джону абсолютную верность. И терпела твою интрижку не для того, чтобы прикрыть ее собственную. МАРИ=ЛУИЗА (ей становится не по себе). Мне всегда казалось, что ты смеешься надо мной. КОНСТАНС (добродушно). Дорогая моя, не стоит тебе обижаться только из=за того, что я не доставила тебе удовольствия ходить обманутой все эти месяцы. МАРИ=ЛУИЗА. У меня кружится голова. КОНСТАНС. Жаль такую красивую головку. Почему бы тебе не прилечь? Ты же должна хорошо выглядеть на обеде с Ванкуверсами. МАРИ=ЛУИЗА. А где, интересно, сейчас Мортимер? КОНСТАНС. Ты помнишь жемчужное ожерелье, которое ты показала мне на днях, сказав, что, по мнение Мортимера оно стоит слишком дорого. Так вот, он поехал в "Картье", чтобы купить его для тебя. МАРИ=ЛУИЗА (сразу оживившись). О, Констанс, ты думаешь, поехал? КОНСТАНС. Я думаю, что все мужчины с рождения знают, что единственный способ излечить рану, нанесенную ими нежной женской душе - купить у ювелиров дорогое украшение. МАРИ=ЛУИЗА. И ему хватит ума привезти ожерелье домой, чтобы я смогла надеть его этим вечером? КОНСТАНС. Дорогая моя, только не будь дурой и не хватайся за ожерелье. Помни, что Мортимер нанес тебе ужасное оскорбление, прилюдно выдвинул самое страшное обвинение, какое муж может выдвинуть жене, растоптал твою любовь, изничтожил твое доверие к нему. МАРИ=ЛУИЗА. Как ты права, Констанс. КОНСТАНС. И уж конечно, не мне учить тебя, что надо делать. Отказывайся говорить с ним, не позволяй произнести и слова в свою защиту. Плачь, чтобы он понял, какое он чудовище, но не очень сильно, чтобы не опухли глаза. Скажи, что уходишь от него, и, рыдая, беги к двери, но не очень быстро, чтобы он успел остановить тебя до того, как ты ее откроешь. Снова и снова повторяй одно и тоже, это их выматывает, а если он будет что=то говорить, не обращай внимания, как заведенная, тверди свое. И наконец, когда ты доведешь его до отчаяния, когда голова у него начнет раскалываться, а пот будет литься из каждый поры, когда он прочувствует, что натворил, только тогда пойди ему навстречу, исключительно потому, что не отличаешься злопамятностью и по натуре очень добра, и соблаговоли принять, не прими, а именно соблаговоли, это самое жемчужное ожерелье, за которое бедолага только что заплатил десять тысяч фунтов. МАРИ=ЛУИЗА (не без самодовольства). Двенадцать, дорогая. КОНСТАНС. И не благодари его. Не давай спуска. Пусть он благодарит тебя за услугу, которую ты оказала ему, взяв его подарок. Ты на машине? МАРИ-ЛУИЗА. Нет, я была в таком состоянии, что приехала на такси. КОНСТАНС. Джон, проводи Мари=Луизу и посади на такси. МАРИ=ЛУИЗА. Нет, только не Джон. Я не могу. В конце концов, должна же я соблюдать хоть какие=то приличия. КОНСТАНС. Неужели? Ладно, пусть тебя проводит Бернард. БЕРНАРД. Я с удовольствием. КОНСТАНС (Бернарду). Но сразу вернешься, не так ли? БЕРНАРД. Само собой. МАРИ=ЛУИЗА (целуя Констанс). Для меня это был хороший урок. Я не дура, Констанс. Учеба идет мне на пользу. КОНСТАНС. Надеюсь, теперь ты хотя бы не будешь пренебрегать осторожностью. (Мари=Луиза выходит, Бернард Керсал - следом). ДЖОН. Как ты догадалась, что Мари=Луиза сказала мужу? Насчет обеда у нас? КОНСТАНС. Мари=Луиза слишком хитрая женщина, чтобы выдумывать новую ложь, если может сойти старая. ДЖОН. Получилось бы неловко, если бы Мортимер настоял на допросе Бентли. КОНСТАНС. Я знала, что он не решится. Только джентльмен может без колебания совершить неджентльменский поступок. Мортимер еще не вошел в эту категорию, а потому излишне осторожен. МАРТА (многозначительно). Джон, тебе не кажется, что твои пациенты уже заждались тебя? ДЖОН. И пусть. С каждой минутой они все больше нервничают, поэтому, когда я рекомендую операцию, которая обойдется им в двести пятьдесят фунтов, у них уже нет сил возражать. МАРТА (надув губки). Едва ли тебе захочется услышать то, что я собираюсь сказать Констанс. ДЖОН. Именно потому, что ты собираешься обрисовать меня самыми черными красками, я с большой неохотой готов пренебречь чувством долга и выслушать все собственными ушами. КОНСТАНС. Последние три месяца она демонстрировала чудеса выдержки, Джон. Я думаю, теперь она имеет полное право выговориться. ДЖОН. Если она страдает от подавляемых желаний, то пришла не по адресу. Ей надо к психоаналитику. МАРТА. Я хочу сказать только одно, Джон, и буду рада, если ты меня выслушаешь. (Констанс). Я не знаю, по каким причинам ты покрываешь эту гнусную женщину. Могу только предположить, что хочешь избежать громкого скандала... МИССИС КАЛВЕР (прерывая). Прежде чем ты продолжишь, дорогая моя, позволь мне молвить словечко. (Констанс). Мое дорогое дитя, умоляю тебя не принимать скоропалительных решений. Мы должны все обдумать. А прежде всего выслушать Джона. МАРТА. Да что он может сказать? КОНСТАНС (иронично). Действительно, что? ДЖОН. В свое оправдание - ничего. Я достаточно хорошо знаю семейную жизнь... КОНСТАНС (прерывая, с улыбкой). Других людей - не нашу. ДЖОН (продолжая). Чтобы понимать, что в такой ситуации не смог бы оправдаться и сам архангел Гавриил. КОНСТАНС. А мне вот представляется, что архангел Гавриил никогда не оказался бы в такой ситуации. ДЖОН. Я готов принять любые кары, которые ты обрушишь на мою голову. КОНСТАНС (риторически). Ни один мужчина не смог бы найти лучших слов. ДЖОН. Я ожидаю, что ты учинишь мне разнос, Констанс. Имеешь полное право. Я все вынесу. Устрой мне ад на земле. Я это заслужил. Таскай меня за волосы по всей комнате. Пинай в лицо. Топчи меня. Я буду ползать перед тобой. Буду есть землю. Имя мне - грязь. Грязь. КОНСТАНС. Мой дорогой Джон, из=за чего мне устраивать разнос? ДЖОН. Я знаю, как ужасно я относился к тебе. У меня была верная, любящая жена, пекущаяся исключительно о моих интересах, идеальная мать, превосходная домоправительница. Женщина, которая в десять раз лучше меня. Если б я обладал хоть малой толикой порядочности, я бы не поступил с тобой подобным образом. Мне нечего сказать в свое оправдание. МАРТА (прерывает его). Ты унизил ее перед всеми друзьями и близкими. ДЖОН. Мое поведение недостойно ни джентльмена, ни просто порядочного человека. МАРТА. Твое поведение непростительно. ДЖОН. Я кругом виноват. МАРТА. Даже если ты не любил ее, то мог бы хотя бы уважать. ДЖОН. Я был бессердечен, как крокодил, и беспринципен, как тифозная бацилла. КОНСТАНС. К сказанному вами мне просто нечего добавить. МАРТА. И не надо. Ты совершенно права. Это тот самый случай, когда устраивать разнос - ниже достоинства женщины. Сразу видно, что Джон плохо знает женщин, если думает, что ты можешь унизиться до вульгарных ругательств и тумаков. (Джону). Я полагаю, тебе достанет порядочности не чинить препятствий к обретению Констанс свободы. МИССИС КАЛВЕР. О, Констанс, ты же не собираешься с ним разводиться? МАРТА. Мама, как ты слаба. Разве она может жить с мужчиной, которого не уважает? Что у нее будет за жизнь, если она может испытывать к нему только недоверие и презрение? А кроме того, подумай об их ребенке. Неужели Констанс позволит дочери и дальше находиться в обществе этого монстра? КОНСТАНС. Джон всегда был прекрасным отцом. Надо отдать ему должное. МИССИС КАЛВЕР. Не будь слишком жестока, дорогая. Я понимаю, как горько сейчас у тебя на душе, но будет очень печально, если ты позволишь горечи взять верх над здравым смыслом. КОНСТАНС. Не чувствую я никакой горечи. Наоборот, душа моя сладка, как мед. МИССИС КАЛВЕР. Тебе не обмануть мать, дорогая моя. Я чувствую твои злость и негодование. В столь печальных обстоятельствах это естественно. КОНСТАНС. Заглядывая в свое сердце, я не могу найти и следа негодования. Мое недовольство вызывает разве что глупость Джона, из=за которой все и выплыло на поверхность. ДЖОН. Позволь мне сказать хоть слово в свою защиту. Я сопротивлялся, сколько мог. Ангелы не протянули бы дольше. КОНСТАНС. Но у ангелов нет вредной привычки курить сигареты. ДЖОН. Если б они хоть раз попробовали их покурить, но уже не смогли бы отказаться. МИССИС КАЛВЕР. Только не будь циничной, дорогая. Это худший способ снять с сердца боль. Приди в объятья матери, дорогая моя, и давай вместе поплачем. Тебе сразу полегчает. КОНСТАНС. Премного тебя благодарна, мама, но я не смогу выжать из себя слезинки, даже если бы от этого зависела моя жизнь. МИССИС КАЛВЕР. Не будь так сурова. Разумеется, Джон виноват. Я это признаю. Он вел себя безобразно, безобразно. Но мужчины слабы, а женщины такие бесстыжие. Я уверена, он сожалеет о боли, которую причинил тебе. МАРТА. Меня удивляет, что ты ничего не предприняла, как только узнала, что у Джона роман. КОНСТАНС. По правде говоря, я подумала, что это не мое дело. МАРТА (негодующе). Разве ты не его жена? КОНСТАНС. Джон и я - счастливчики. У нас был идеальный брак. МАРТА. Как ты можешь так говорить? КОНСТАНС. Пять лет мы души не чаяли друг в друге. Гораздо дольше, чем большинство семейных пар. Наш медовый месяц растянулся на пять лет, а потом судьба преподнесла нам еще один подарок: влюбленность одновременно покинула нас. ДЖОН. Я возражаю, Констанс. Я никогда не переставал тебя любить. КОНСТАНС. Я этого и не говорила, дорогой. Я и не сомневалась в твоей любви. И сама не переставала тебя любить. Мы разделяли интересы друг друга, нам нравилось быть вместе, я восторгалась твоими успехами, а ты нежно ухаживал за мной, когда я болела. Мы смеялись над одними шутками, разделяли общие тревоги. Я не знаю второй такой пары, которую связывала бы более крепкая любовь. Но, скажи честно, был ли ты влюблен в меня последние десять лет? ДЖОН. Нельзя же ожидать от мужчины, который женат пятнадцать лет... КОНСТАНС. Дорогой мой, мне не нужны оправдания. Я жду от тебя простого и ясного ответа. ДЖОН. По большому счету, твою компанию я предпочитаю всем остальным. Никто не нравится мне больше тебя. Ты - самая красивая женщина из всех, кого я знаю, и то же самое я повторю, когда тебе исполнится сто лет. КОНСТАНС. Сердце выпрыгивает у тебя из груди, когда ты слышишь мои шаги на лестнице? А когда я вхожу в комнату, у тебя не возникает желания сразу же подхватить меня на свои сильные руки? Что=то я этого не заметила. ДЖОН. Не хочу же я показаться круглым дураком. КОНСТАНС. Тогда я получила ответ на мой вопрос. Ты более не влюблен в меня, как и я - в тебя. ДЖОН. Ты никогда об этом не говорила. КОНСТАНС. Я думаю, большинство семейных пар говорят друг другу гораздо больше. Есть некоторые нюансы, которые двое близких людей могут знать очень хорошо, но считают более тактичным делать вид, что они этого не знают. ДЖОН. Как же ты это выяснила? КОНСТАНС. Я тебе скажу. Однажды мы танцевали и я заметила, что наши движения не столь синхронны, как обычно. А все потому, что я отвлеклась. Обратила внимание на прическу танцевавшей рядом женщины и думала о том, пойдет ли мне такая же. Потом посмотрела на тебя, и увидела, что ты восхищаешься ее ножками. Тут и поняла, что ты больше не влюблен в меня, и облегченно вздохнула, потому что и моя влюбленность канула в лету. ДЖОН. Должен признать, мне это и в голову не приходило. КОНСТАНС. Я знаю. Для мужчины влюбленность - состояние временное, но у него и в мыслях нет, что женщина может разлюбить его. Не расстраивайся, дорогой, это один из самых милых недостатков вашего пола. МАРТА. Ты даешь понять мне и маме, что после этого у Джона один роман следовал за другим, а ты не пошевелила и пальцем? КОНСТАНС. Поскольку застукали его впервые, давайте не будет сомневаться в том, что раньше он оставался на узкой тропе супружеской верности. Ты не сердишься на меня, Джон? ДЖОН. Нет, дорогая, не сержусь. Но я несколько огорошен. Я думаю, ты просто смеялась надо мной. Я и представить себе не мог, что твои чувства ко мне так переменились. Конечно же, мне это не нравится. КОНСТАНС. Да перестань, ты же благоразумный человек. Неужто ты хотел, чтобы я потратила все эти годы на безответную пылкую страсть, если в ответ ты мог дать мне лишь дружбу и привязанность? Это же скучно, иметь под боком влюбленную в тебя женщину, которую ты больше не любишь. ДЖОН. Скука и ты несовместимы, Констанс. КОНСТАНС (посылает ему воздушный поцелуй). Неужели ты не понимаешь, как счастливо сложилась у нас жизнь? Мы - любимчики богов. Я никогда не забуду пять лет удивительного счастья, которые ты подарил мне, когда я без памяти любила тебя, и я навсегда сохраню к тебе чувство благодарности, потому что ты не только любил меня, но и разжигал мою любовь. Наша любовь не превратилась в обузу. Она разом потухла и у меня, и у тебя, поэтому мы обошлись без ссор и упреков, взаимных обвинений и прочих атрибутов очень болезненного процесса, когда страсть у одной стороны угасла, а у другой продолжает ярко полыхать. Наша любовь напоминает кроссворд, разгадывая который мы одновременно заполнили последние пустые клеточки. Вот почему и с той поры мы были так счастливы, вот мочему нас полагали идеальной парой. МАРТА. Ты хочешь сказать, что ничего не почувствовала, когда узнала, что Джон спит с Мари=Луизой? КОНСТАНС. Человеческая природа несовершенна. Должна признать, в первый момент я разозлилась, но только в первый. А потом пришла к выводу, что злиться на Джона неразумно, ибо другая взяла то, что мне совершенно не нужно. Я же не собака на сене. И потом, я питала к Джону самые теплые чувства и конечно же, желала ему счастья. И если он хотел потворствовать своим желаниям и завести кого=то на стороне... я правильно излагаю, Джон? ДЖОН. Я еще не решил, потворствовал ли я своим желаниям. КОНСТАНС. Так, может, оно и к лучшему, подумала я, если объект его внимания - моя близкая подруга, поскольку я могла по=матерински приглядывать за ним. ДЖОН. Это уж слишком, Констанс. КОНСТАНС. Мари=Луиза очень хороша собой, поэтому он не обидел меня, обратив свой взор на дурнушку, очень богата, то есть у Джона не было причин тратить на нее деньги, которые я могла бы использовать на домашние нужды. Она недостаточно умна, чтобы подмять его под свой каблучок, и пока его сердце принадлежала мне, я мирилась с тем, что ей доставались его чувства. Если уж ты хотел изменить мне, Джон, и обратился бы ко мне за советом, я бы порекомендовала тебе именно Мари=Луиза. Если бы мне и хотелось, чтобы ты завел себе любовницу, то только ее. ДЖОН. Как я понимаю, дорогая, не так уж сильно мы тебя и обманули. Ты демонстрируешь такую проницательность, что у меня есть все основания подозревать, что ты видишь меня насквозь. МИССИС КАЛВЕР. Я не одобряю твоего отношения, Констанс. В мои дни, если жена узнавала об измене мужа, она начинала рыдать и оставалась у своей матери три недели, не возвращаясь к мужу до тех пор, пока тот окончательно не раскаивался в содеянном и был готов на все, чтобы искупить свой грех. МАРТА. Как мы понимаем, разводиться с Джоном ты не собираешься? КОНСТАНС. Знаете, я не понимаю, почему женщина должна бросить уютный дом, отказаться от немалой доли своего дохода и наличия рядом мужчины, на которого можно переложить много малоприятных и утомительных дел, только из=за того, что он ей изменил. Все рано, что отрезать себе нос, чтобы придать пикантность лицу. МАРТА. У меня нет слов. Такое я просто не могу себе представить. Чтобы женщина сидела и наблюдала, как ее превращают в полную дуру! КОНСТАНС. Ты вел себя очень глупо, мой бедный Джон. В обыденной жизни глупость хуже порока. С порочностью еще как=то можно бороться, с глупостью, к сожалению, нет. ДЖОН. Я был таким дураком, Констанс. Я это знаю, но опыт учит, так что больше этого не повторится. Констанс. Ты хочешь сказать, что в будущем будешь соблюдать большую осторожность? МИССИС КАЛВЕР. О, нет, Констанс, он хочет сказать, что получил суровый урок, и в будущем у тебя не будет повода для жалоб. КОНСТАНС. Я всегда понимала, что мужчины отказываются от своих грехов только с возрастом, когда они становятся обузой и не приносят удовольствия. Джон, как вы сами видите, в самом расцвете. Полагаю, ты дашь себе еще пятнадцать лет, не так ли дорогой? ДЖОН. Послушай, Констанс, что=то я тебя не понимаю. Иной раз ты твои слова просто раздражают. КОНСТАНС. Я думаю, что в любом случае Мари=Луизе найдется не одна замена. ДЖОН. Констанс, даю тебе слово чести... КОНСТАНС. Это единственный твой подарок, которому я не найду применения. Видишь ли, пока я могла изображать блаженное неведение о твоих похождениях, мы могли быть счастливы. Но теперь ситуация изменилась к худшему. Ты поставил меня в крайне щекотливое положение. ДЖОН. Я очень сожалею об этом, Констанс. МАРТА. Ты намерена уйти от него? КОНСТАНС. Нет, не намерена. Джон, ты помнишь, что Барбара предложила мне работу. Я отказалась. Так вот, теперь я передумала и собираюсь принять ее предложение. ДЖОН. Но почему? Не понимаю, в чем смысл? КОНСТАНС. Я более не хочу полностью зависеть от тебя, Джон. ДЖОН. Но, дорогая моя, все, что я зарабатываю, в полном твоем распоряжении. Для меня в радость обеспечивать тебя всем необходимым. Господь знает, твои потребности не так уж и велики. КОНСТАНС. Согласна с тобой. Признай, Джон, до сих пор я вела себя благоразумно, не так ли? И теперь не пытайся идти наперекор моим желаниям. (Короткая пауза) ДЖОН. Я не понимаю, зачем тебе это надо. Но, если ты так ставишь вопрос, не скажу ни слова. Разумеется, ты в праве делать все, что пожелаешь. КОНСТАНС. Вот и славненько. А теперь иди к своим пациентам, иначе мне придется содержать не только себя, но и тебя. ДЖОН. Можно я тебя поцелую? КОНСТАНС. Почему нет? ДЖОН (целует ее). Так у нас мир? КОНСТАНС. Мир и полное взаимопонимание. (Джон уходит). Он очень мил, не так ли? МИССИС КАЛВЕР. Что ты задумала, Констанс? КОНСТАНС. Я, мама? (Подтрунивает над ней). А что ты заподозрила? МИССИС КАЛВЕР. Не нравится мне твой взгляд. КОНСТАНС. Жаль. Многие от него тают. МИСИСС КАЛВЕР. Ты замыслила какую=то гадость, но я не могу понять, какую именно. МАРТА. Ума не приложу, что может дать тебе работа у Барбары. КОНСТАНС. От тысячи до полутора тысяч фунтов в год. МАРТА. Я говорю не о деньгах, и ты это знаешь. КОНСТАНС. Надоело мне быть современной женой. МАРТА. Что ты подразумеваешь под современной женой? КОНСТАНС. Проститутку, которая берет деньги, но не дает. МИССИС КАЛВЕР. Дорогая моя, что бы сказал твой отец, если бы услышал тебя. КОНСТАНС. Дорогая, следует ли нам гадать, что сказал бы джентльмен, который умер двадцать пять лет тому назад? Он отличался остроумием? МИССИС КАЛВЕР. Нет, конечно. Человеком он был хорошим, но глупым. Поэтому боги любили его и он умер молодым. (Бернард Керсал открывает дверь, заглядывает в гостиную). БЕРНАРД. Можно войти? КОНСТАНС. Ну наконец=то. А я уж гадала, куда ты запропастился. БЕРНАРД. Увидев мой автомобиль, Мари=Луиза попросила подвезти ее. Я не знал, как отказаться. КОНСТАНС. Значит, ты отвез ее домой? БЕРНАРД. Нет, она сказала, что ей необходимо вымыть волосы. Я отвез ее в салон на Бонд=стрит. КОНСТАНС. И что потом? БЕРНАРД. Она сказала: "Я и не знаю, что вы обо мне подумали". КОНСТАНС. Эти слова большинство женщин говорит мужчине, мнение которого их совершенно не интересует. Что ты ответил? БЕРНАРД. Ну, я сказал, что предпочитаю не высказываться по вопросам, которые не имеют ко мне ни малейшего отношения. КОНСТАНС. Дорогой Бернард, что мне больше всего в тебе нравится, так это умение не выходить из роли. Даже если рухнут небеса, ты останешься идеальным английским джентльменом. БЕРНАРД. Я подумал, что это самый тактичный ответ. КОНСТАНС. Что ж, мама, не смею тебя больше задерживать. Я знаю, что у вас с Мартой тысячи дел. МИССИС КАЛВЕР. Спасибо, что напомнила. Пошли, Марта. До свидания, дорогая. До свидания, мистер Керсал. БЕРНАРД. До свидания. КОНСТАНС (Марте). До свидания, дорогая. Спасибо за сочувствие. Ты очень помогла мне в час беды. МАРТА. Я тебя не понимаю, и нет смысла утверждать обратное. КОНСТАНС. Удачи вам. (Миссис Калвер и Марта уходят, Бернард закрывает за ними дверь). Мы сильно опаздываем? БЕРНАРД. Так сильно, что еще несколько минут нас не спасут. Я должен сказать тебе что=то очень важное. КОНСТАНС (подтрунивает над ним). Важное для меня или для тебя? БЕРАНРД. Ты и представить себе не можешь, как огорчила меня эта ужасная сцена. КОНСТАНС. И ты не думаешь, что у нее есть и светлая сторона? БЕРНАРД. Только сегодня я узнал правду, но понятия не имел, что ты давно уже в курсе. Ты - очень мужественная женщина, если столько времени скрывала улыбкой такую муку. Если раньше я просто восхищался тобой, то теперь восхищаюсь в десять раз больше. КОНСТАНС. Ты такой милый, Бернард. БЕРНАРД. Сердце у меня обливается кровью, когда я думаю о том, что тебе пришлось пережить. КОНСТАНС. Не стоит принимать близко к сердцу несчастья других людей. БЕРНАРД. Не прошло и часа, как я сказал тебе, что, будь на то твое желание, я готов сделать для тебя, что угодно. Я не думал, что это время наступит так скоро. Теперь мне нет нужды скрывать от тебя любовь, которая переполняет меня. О, Констанс, приди ко мне. Ты знаешь, если бы я продолжал верить, что вы с Джоном живете душа в душу, то ни сказал бы ни слова. Он не любит тебя. Так чего тебе жить с человеком, который способен подвергнуть тебя такому унижению? Ты знаешь, как долго и преданно я тебя любил. Мне ты можешь довериться. Я отдам жизнь, чтобы помочь тебе забыть о душевной боли, которую тебе пришлось вынести. Ты выйдешь за меня замуж, Констанс? КОНСТАНС. Мой дорогой, Джон, конечно, вел себя скверно, но он по=прежнему мой муж. БЕРНАРД. Только номинально. Ты сделала все, что в твоих силах, чтобы избежать скандала, и теперь, если попросишь о разводе, он не сможет отказать. КОНСТАНС. Ты действительно думаешь, что Джон вел себя очень скверно? БЕРНАРД (изумленно). Уж не хочешь ли ты мне сказать, что у тебя остались какие=то сомнения насчет его взаимоотношений с Мари=Луизой? КОНСТАНС. Никаких. БЕРНАРД. Тогда, во имя Господа, о чем ты? КОНСТАНС. Мой дорогой Бернард, ты когда=нибудь задумывался, а что есть бракосочетание богатых людей? С рабочим классом все понятно. Женщина готовит еду, стирает и штопает носки. Приглядывает за детьми и шьет им одежду. Она отрабатывает те деньги, которых стоит. Но возьми жену из нашего круга. Домашнее хозяйство ведут слуги, няньки ухаживают за детьми, если она соблаговолит родить, при первой возможности их отправляют в частную школу=интернат. Давай смотреть правде в глаза, она - любовница мужчины, умело воспользовавшаяся его желанием обладать ею. Сыграв на этом желании, она привела мужчину под венец, чтобы он не расстался с ней, как только оно угаснет. БЕРНАРД. Она также его компаньонка и спутница жизни. КОНСТАНС. Мой дорогой, любой здравомыслящий мужчина предпочтет играть в бридж в клубе, а не с женой, в гольф - с мужчиной, а не с женщиной. Наемный секретарь будет куда лучшим помощником, чем любящая половина. Если взглянуть в самую суть, современная жена - не более чем паразит. БЕРНАРД. Я с тобой не согласен. КОНСТАНС. Видишь ли, мой бедный друг, ты любишь меня, а потому не способен на объективность. БЕРНАРД. Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать. КОНСТАНС. Джон дает мне стол и кров, деньги на одежду и развлечения, автомобиль, чтобы ездить, положение в обществе. У него нет другого выхода, потому что пятнадцать лет тому назад он безумно влюбился в меня и согласился на такие условия. Хотя, если ты спросишь его, он, конечно, признает, что нет более мимолетной формы безумия, чем любовь. Этот его поступок говорит то ли о его щедрости, то ли об опрометчивости. Так не думаешь ли ты, что я поступаю бесчестно, пользуясь его щедростью или неумением предвидеть последствия? БЕРНАРД. В каком смысле? КОНСТАНС. Он заплатил очень высокую цену за то, что не мог получишь дешевле. Больше ему это не нужно. Так почему я должна негодовать? Я знаю не хуже других, что желание угасает. Оно приходит и уходит, и ни один человек не знает, почему. Уверенность есть только в одном: если оно ушло, то навсегда. Поэтому, пока Джон продолжает обеспечивать меня всем необходимым, какое я имею право жаловаться на то, что он мне неверен? Он купил игрушку, но, если он больше не хочет играть с ней, почему нет? Он же за нее заплатил. БЕРАНРД. Все это справедливо, если мужчина думает только о себе. А как же женщина? КОНСТАНС. Я не считаю, что ей нужно сочувствовать. Как девяносто девять девушек из ста, я выходила замуж лишь потому, что искала наиболее легкий, честный и выгодный способ существования. Когда женщина, прожившая замужем пятнадцать лет узнает о том, что муж ей изменяет, страдает не ее сердце, а тщеславие. Если же ей не чужд здравый смысл, она должна понять, что речь идет всего лишь о неизбежном зле, свойственном этой в целом очень приятной профессии. БЕРНАРД. Тем самым ты хочешь сказать, что не любишь меня. КОНСТАНС. Ты думаешь, что мои принципы - пустая болтовня? БЕРНАРД. Я не думаю, что ты принимала бы их всерьез, если бы любила меня так, как люблю тебя я. Ты все еще влюблена в Джона? КОНСТАНС. Он мне очень дорог, он умеет меня рассмешить, мы отлично ладим, но я более не влюблена в него. БЕРНАРД. Тебе этого достаточно? Не слишком ли пресное ждет тебя будущее? Неужели тебя не нужна любовь? (Пауза. Констанс раздумчиво смотрит на него). КОНСТАНС (обаятельно). Если бы мне понадобилась любовь, я бы пришла к тебе, Бернард. БЕРНАРД. Констанс, ты серьезно? Неужели я тебе небезразличен? О, дорогая моя, я готов целовать землю, по которой ты ходишь! (Заключает ее в объятья и страстно целует). КОНСТАНС (высвобождаясь). Дорогой мой, не так сразу. Я бы презирала себя, если б изменила Джону, когда он поит и кормит меня. БЕРНАРД. А если ты меня любишь? КОНСТАНС. Я не говорила, что люблю. Но, даже если бы и любила, пока Джон обеспечивает меня всем необходимым, я буду хранить ему верность. Все дело в экономике. Он купил мою верность, и я поставлю себя ниже проститутки, если возьму деньги, которые он заплатил, а принадлежащим ему товаром буду распоряжаться по своему усмотрению. БЕРНАРД. Но надежда у меня есть? КОНСТАНС. Сейчас ты можешь надеяться лишь на то, что мы выедем в Рейнлаф до того, как закончится игра. БЕРНАРД. Ты все=таки хочешь поехать? КОНСТАНС. Да. БЕРНАРД. Очень хорошо (со всей страстью). Я тебя люблю. КОНСТАНС. Тогда спустись вниз и заводи мотор. Залей масла в радиатор, в общем, сделай все необходимое, а я подойду через минуту. Мне надо позвонить. БЕРНАРД. Очень хорошо. (Он уходит. Констанс снимает телефонную трубку). КОНСТАНС. Мэйфлауэр 2646... Барбара? Это Констанс. Предложение, которое ты сделала мне полмесяца тому назад... оно еще в силе? Что ж, я готова его принять... Нет, нет, ничего не случилось. Джон в полном здравии. Как всегда, очень мил, ты знаешь. Дело в том, что я хочу сама зарабатывать на жизнь. Когда я могу начать? Чем раньше, тем лучше. ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ Место действия: прежнее. Прошел год. Вторая половина дня. Констанс сидит за столом, пишет письма. Дворецкий объявляет о приходе Барбары Фосетт и Марты. БЕНТЛИ. Миссис Фосетт и мисс Калвер. КОНСТАНС. О! Присядьте. Я сейчас. БАРБАРА. Мы встретились на пороге. МАРТА. Я решила заглянуть к тебе напоследок. Вдруг тебе надо чем=нибудь помочь. КОНСТАНС. Как мило с твоей стороны, Марта. Но, пожалуй, помощь мне не нужна. Я готова, все вещи собраны. Впервые я уверена в том, что ничего не забыла. БАРБАРА. А я посчитала нужным забежать и попрощаться. КОНСТАНС. Дорогая моя, нельзя начинать манкировать работой, как только за мной закрылась дверь. БАРБАРА. Собственно, я и по делу. Утром ко мне поступил заказ на дом, и им хочется итальянскую комнату. КОНСТАНС. Не нравится мне твой взгляд, Барбара. БАРБАРА. Я вот подумала, раз уж ты все равно едешь в Италию, почему бы тебе не заглянуть в магазины и не купить то, что приглянется. КОНСТАНС. Даже не мечтай. Целый год я пахала, как вол, и вчера вечером, в шесть часов, отложила инструменты, сняла грязный комбинезон, вытерла пот со лба, оттерла заскорузлые руки. Ты сказала, что я могу взять шесть недель отпуска. БАРБАРА. Признаю, ты его честно заработала. КОНСТАНС. Закрыв за собой дверь, я вышла из образа трудолюбивого английского рабочего и вновь превратилась в идеальную английскую даму. МАРТА. Никогда не видела тебя в таком прекрасном настроении. КОНСТАНС. Я чего=то добилась, что=то сделала. И дала себе зарок: следующие шесть недель никаких мыслей о ванных комнатах и обоях, кухонных раковинах, мраморных полах, портьерах, мебельной обивке, холодильниках. БАРБАРА. Я тебя и не прошу. Просто хотела, чтобы ты привезла крашеную итальянскую мебель и несколько зеркал. КОНСТАНС. Нет, я трудилась с полной отдачей и получала удовольствие от того, чем занималась. А теперь я намерена насладиться отдыхом. БАРБАРА. Как скажешь. МАРТА. Констанс, дорогая, я думаю, что должна тебе кое=что сказать. КОНСТАНС. Я=то думала, ты уже уяснила для себя: обычно то, что ты должна мне сказать, не составляет для меня тайны. МАРТА. Ты и представить себе не можешь, кого я видела сегодня на Бонд=стрит. КОНСТАНС. Могу. Мари=Луизу. МАРТА. Однако! КОНСТАНС. Жаль, что должна разочаровать тебя, дорогая. Она позвонила мне час тому назад. МАРТА. Но я думала, что ее не будет еще месяц. Она же собиралась уехать на год. КОНСТАНС. Она прибыла вчера вечером и с минуты на минуту будет здесь. МАРТА. Здесь? КОНСТАНС. Да. Сказала, что должна забежать и повидаться со мной до моего отъезда. МАРТА. Интересно, что ей нужно. КОНСТАНС. Может, хочет скоротать время. Я думаю, это так мило с ее стороны, учитывая, что она только что вернулась и у нее, естественно, масса дел. БАРБАРА. Она объездила весь мир, не так ли? КОНСТАНС. Да, побывала в Малайзии, у Мортимера там деловые интересы, в Китае, а в Англию они отплыли из Индии. МАРТА. Я не раз задавалась вопросом, не ты ли предложила им отправиться в длительное путешествие после той безобразной сцены? КОНСТАНС. Которая, уж признайся, доставила тебе безмерное наслаждение, дорогая. БАРБАРА. Они, безусловно, поступили правильно. МАРТА. Разумеется, это твое дело, дорогая, но благоразумно ли уезжать на шесть недель в тот самый момент, когда она появилась в городе? КОНСТАНС. Мы, трудящиеся женщины, вынуждены брать отпуск лишь когда нам его дают. БАРАБАРА. Джон, конечно же, получил хороший урок. И не будет второй раз наступать на те же грабли. МАРТА. Ты думаешь, он более не влюблен в Мари=Луизу? КОНСТАНС. Понятия не имею. Но вот и Джон, тебе лучше спросить у него. (При этих словах в гостиную входит Джон). ДЖОН. Спросить о чем? МАРТА (не растерявшись). Я вот гадаю, чем ты займешь себя, пока Констанс будет в отъезде. ДЖОН. У меня много работы, знаешь ли, и я буду чаще бывать в клубе. МАРТА. Жаль, что ты не смог освободиться. Тебе и Констанс надо бы уходить в отпуск вместе. БАРБАРА. За мной вины нет. Я отпускала Констанс в любое, удобное ей время. КОНСТАНС. Видишь ли, я хотела поехать в Италию, а Джон на континенте предпочитает лишь места, где требуется приложить немало усилий, чтобы понять, чем они отличаются от Англии. МАРТА. А как же Элен? КОНСТАНС. На август мы сняли дом в Хенли. Джон сможет играть в гольф и ходить на реку, а я каждый день смогу ездить в город, чтобы работа не страдала. БАРБАРА. Дорогая моя, с твоего разрешения, побегу. Надеюсь, ты прекрасно отдохнешь. Ты это заслужила. Знаешь, Джон, я, должно быть, очень умная женщина, раз убедила Констанс поработать у меня. Ей просто цены нет. ДЖОН. Мне никогда не нравилась эта идея, и теперь я остаюсь при своем мнении. БАРБАРА. Так ты никак не можешь меня простить? ДЖОН. Она настаивала, а мне не оставалось ничего другого, как помалкивать. БАРБАРА. До свидания. КОНСТАНС (целуя ее). До свидания, дорогая. Не перетруждайся. МАРТА. Я пойду с тобой, Барбара. Мама сказала, что забежит на минутку, чтобы попрощаться. КОНСТАНС. Очень хорошо. До свидания. (Она целует обеих женщин, провожает до двери. Они уходят). ДЖОН. Констанс, я понял, ты берешь отпуск сейчас, потому что у Барбары неотложные дела. КОНСТАНС. Я такое говорила? ДЖОН. Конечно. КОНСТАНС. Не помню. ДЖОН. Если бы я знал, что ты не связана жесткими сроками, то конечно же смог подстроиться с отпуском под тебя... КОНСТАНС (прерывает его). А у тебя не возникало мысли, что мужу и жене не следует брать отпуск одновременно? Смысл отпуска - отдохнуть, сменить обстановку, набраться новых впечатлений. Ты думаешь, мужчина может все это получить, если едет в отпуск с женой? ДЖОН. Все зависит от жены. КОНСТАНС. По мне нет более тоскливого зрелища, чем вид этих пар в ресторане отеля. Каждая за отдельным столиком, муж напротив жены, а сказать=то им друг другу нечего. ДЖОН. Чепуха. Многие пары веселые и счастливые. КОНСТАНС. Да, конечно, но, приглядевшись к обручальному кольцу женщины, понимаешь, что оно появилось на руке скорее недавно, чем давно. ДЖОН. Мы всегда ладили, а когда я надевал обручальное кольцо на твой пальчик, за этим процессом следил священник. Ты же не собираешься сказать мне, что ты со мной скучала. КОНСТАНС. Наоборот, ты всегда смешил меня до коликов в животе. Все дело в моей скромности: я боялась, что мое общество тебе приелось. И подумала, что несколько недель разлуки только пойдут тебе на пользу. ДЖОН. Ты все шутишь. КОНСТАНС. Так или иначе, уже поздно что=либо менять. Чемоданы упакованы, я со всеми попрощалась, а у людей, знаешь ли, остается неприятный осадок, если они увидят тебя на следующий день, тогда как рассчитывали не встречаться с тобой полтора месяца. ДЖОН. Да... пожалуй... Послушай, Констанс, я хочу тебя кое о чем попросить. КОНСТАНС. Да? ДЖОН. Ты знаешь, что Мари=Луиза вернулась? КОНСТАНС. Да. Она пообещала забежать ко мне до моего отъезда. Я с удовольствием повидаюсь с ней. ДЖОН. Тогда у меня к тебе просьба. КОНСТАНС. Какая? ДЖОН. Ты меня крепко выручила, прикрыла, я не могу бесконечно пользоваться твоей добротой, поэтому хочу отплатить тебе тем же. КОНСТАНС. Что=то я тебя не понимаю. ДЖОН. Я не видел Мари=Луизу с того дня, как Мортимер приходил сюда и, как говорится, сел в лужу. Она отсутствовала почти год и, учитывая сложившиеся обстоятельства, я убежден, что нам не следует возобновлять прежние отношения. КОНСТАНС. А с чего ты взял, что у нее может возникнуть такое желание? ДЖОН. Ее звонок тебе по приезде представляется мне зловещим. КОНСТАНС. Зловещим? Некоторые женщины, увидев телефонный аппарат, просто не могут не схватить трубку, а услышав голос телефонистки: "Номер, пожалуйста", должны что=то ответить. Смею предположить, наш номер Мари=Луиза вспомнила первым. ДЖОН. Нет смысла отрицать, что Мари=Луиза была безумно в меня влюблена. КОНСТАНС. Наверное, ни один из нас не может ее за это винить. ДЖОН. Я не хочу показаться бессердечным, но, так уж случилось, что обстоятельства оборвали наши отношения, и я бы хотел думать, что навсегда. КОНСТАНС. Ты волен действовать в полном соответствии со своими желаниями. ДЖОН. Я думаю не о себе, Констанс. Я думаю, в какой=то мере, о благе Мари=Луизы, но главным образом, признаюсь, о тебе. Я никогда не смогу взглянуть тебе в глаза, если в наших отношениям с Мари=Луизой не будет поставлена жирная точка. КОНСТАНС. Мне больно думать, что ты лишишься такого невинного и недорогого удовольствия. ДЖОН. Разумеется, это болезненное решение, но, раз оно принято, я полагаю, что действовать надо быстро. КОНСТАНС. Полностью с тобой согласна. И вот что я сделаю. Как только Мари=Луиза появится здесь, я под каким=то предлогом уйду и оставлю вас наедине. ДЖОН. Я=то думал как раз о другом. КОНСТАНС. О чем же? ДЖОН. Женщина справится с этим делом гораздо лучше мужчины. Вот я и подумал, а почему бы тебе не объяснить ей, что к чему? КОНСТАНС. Мне? ДЖОН. Мне это будет несколько неловко, а вот тебе - вполне естественно. Речь, мол, идет о самоуважении, а потому, ты ставишь вопрос ребром: или она близко не подходит ко мне, или ты устраиваешь грандиозный скандал. КОНСТАНС. Но ты же знаешь, какое у меня мягкое сердце. Если она разрыдается, если скажет, что жить без тебя не может, во мне, конечно же, проснется жалость и я скажу: "Черт с тобой, оставь его себе". ДЖОН. Ты не подложишь мне такую свинью, Констанс. КОНСТАНС. Ты же знаешь, что твое счастье для меня превыше всего. ДЖОН (после короткой паузы). Констанс, я буду с тобой предельно откровенен. Мари=Луизой я сыт по горло. КОНСТАНС. Дорогой, почему сразу этого не сказать? ДЖОН. Ты же понимаешь, Констанс, как=то не принято говорить такое женщине. КОНСТАНС. Признаю, ей, безусловно, не понравится. ДЖОН. Женщины - забавные существа. Если ты им надоел, они говорят об этом сразу, без малейшего колебания, и твоя реакция их нисколько не волнует. А вот если мужчина устает от женщины, он в мгновение ока превращается в негодяя и чудовище, и купание в чане кипящего масла для него слишком легкое наказание. КОНСТАНС. Хорошо, оставь это на меня. Я все сделаю. ДЖОН. Ты прелесть. Но ты постараешься обойтись с ней мягче, не так ли? Я бы не хотел обидеть ее. Она такая милая, Констанс. КОНСТАНС. Полностью с тобой согласна. ДЖОН. Для нее это будет жестокий удар. КОНСТАНС. Боюсь, она нескоро придет в себя. ДЖОН. Дай ей понять, что мне тоже придется нелегко. Я не хочу, чтобы она плохо обо мне думала. КОНСТАНС. Разумеется. ДЖОН. Но стой на том, что разрыв окончательный. КОНСТАНС. Все будет, как ты хочешь. ДЖОН. Что бы я без тебя делал, Констанс. Клянусь Богом, мужчина не может мечтать о лучшей жене. (Дворецкий объявляет о приходе Мари=Луизы). БЕНТЛИ. Миссис Дархэм. (Женщины тепло обнимаются, целуются). МАРИ=ЛУИЗА. Дорогая, как я рада вновь тебя видеть. Это чудесно, чудесно. КОНСТАНС. Дорогая, ты прекрасно выглядишь. Это твое новое жемчужное ожерелье? МАРИ=ЛУИЗА. Прелесть, не правда ли? Но в Индии Мортимер купил мне совершенно божественные изумруды. О, Джон, как поживаешь? ДЖОН. Все в порядке, благодарю. МАРИ=ЛУИЗА. Уж не поправился ли ты с нашей последней встречи? ДЖОН. Ни в коем разе. МАРИ=ЛУИЗА. А я вот похудела (Констанс). Я страшно рада, что застала тебя. И очень горевала бы, если б опоздала (Джону). Куда вы едете? ДЖОН. Никуда. Констанс едет одна. МАРИ=ЛУИЗА. Ну, разумеется. Ты же всегда занят, не так ли? ДЖОН. До свидания. МАРИ=ЛУИЗА. Надеюсь, мы как=нибудь повидаемся, пока Констанс будет в отъезде. ДЖОН. Большое тебе спасибо. МАРИ=ЛУИЗА. Мортимер теперь играет в гольф куда как лучше. Он с удовольствием сразится с тобой. ДЖОН. Да, конечно. Я тоже. (Он уходит). МАРИ=ЛУИЗА. Я так надеялась застать тебя одну. Констанс, мне надо столько тебе сказать. Джон такой тактичный. Сразу ушел. Начну с того, что все устроилось наилучшим образом. Ты оказалась совершенно права. Я так рада, что последовала твоему совету и заставила Мортимера увезти меня чуть ли не на год. КОНСТАНС. Мортимер же не дурак. МАРИ=ЛУИЗА. Да, для мужчины он достаточно умен. Я, конечно, устроила ему ад на земле, за то, что он заподозрил меня, знаешь ли, и в конце концов он стал просто шелковым. Но я видела, что полной уверенности во мне у него нет. Ты знаешь, какие они, эти мужчины. Если вобьют себе в голову какую=то идею, чертовски трудно заставить их выкинуть ее из головы. Но путешествие сработало. Я вела себя, как ангел, он заработал кучу денег. Так что теперь смотрит и на меня, и на мир сквозь розовые очки. КОНСТАНС. Я очень рада. МАРИ=ЛУИЗА. Я перед тобой в огромном долгу, Констанс. Я заставила Мортимера купить тебе на Цейлоне просто божественный сапфир. Сказала ему, что он должен хоть как=то искупить нанесенное тебе оскорбление. Он стоил сто двадцать фунтов, дорогая, и мы отвезем его в "Картье", чтобы ему сделали достойную оправу. КОНСТАНС. Потрясающе. МАРИ=ЛУИЗА. Не думай, что я неблагодарна. И еще, Констанс, я хочу сразу сказать тебе, что обо мне и Джоне ты можешь не тревожиться. КОНСТАНС. Я никогда не тревожилась. МАРИ=ЛУИЗА. Я знаю, что вела себя, как маленькая дрянь, но никогда не думала, что ты все узнаешь. Если б могла такое предложить, то никогда бы, ты же меня достаточно хорошо знаешь, и близко к нему не подошла. КОНСТАНС. Как ты добра. МАРИ=Луиза. Я хочу, чтобы ты оказала мне еще одну услугу, Констанс. Не откажешь? КОНСТАНС. Всегда рада выручить подругу. МАРИ=ЛУИЗА. Ты же знаешь, какой у нас Джон. Он - душка и все такое, но раз все кончено, он должен сразу это понять. КОНСТАНС. Кончено? МАРИ=ЛУИЗА. Разумеется, я знаю, что он по=прежнему по уши влюблен в меня. Я увидела это, едва вошла в комнату. Но его вины в этом нет, не так ли? КОНСТАНС. Ты завораживаешь мужчин. МАРИ=ЛУИЗА. В этом мире иногда надо подумать и о себе. Должен же он понимать, что наши отношения не могут быть прежними после того, как ты все узнала. КОНСТАНС. Я старалась не выдать себя, как только могла. МАРИ=ЛУИЗА. А в итоге получилось, что ты все время хихикала над нами. Так что от романтики не осталось и следа. Ты понимаешь. КОНСТАНС. Смутно. МАРИ=ЛУИЗА. Знаешь, мне очень не хочется обижать Джона, но и тянуть кота за хвост нет никакого желания, вот я и хочу, чтобы все закончилось раз и навсегда до твоего отъезда. КОНСТАНС. Это так неожиданно. Боюсь, Джон будет в шоке. МАРИ=ЛУИЗА. Я приняла окончательное решение. КОНСТАНС. Времени для долгой и трогательной сцены, конечно же, нет, но я все=таки посмотрю, дома ли Джон. Ты уложишься в десять минут? МАРИ=ЛУИЗА. Но я не могу! Я хочу, чтобы ты сказала ему. КОНСТАНС. Я?! МАРИ=ЛУИЗА. Ты так хорошо его знаешь, ты сможешь найти правильные слова. Как=то нехорошо, знаешь ли, говорить мужчине, который тебя обожает, что он тебе совершенно безразличен. Ему будет гораздо легче, если он узнает об этом от третьей стороны. КОНСТАНС. Ты действительно так думаешь? МАРИ=ЛУИЗА. Я в этом уверена. Можешь сказать ему, что отныне мы с ним можем быть только друзьями. Ты так благородно поступила с нами, и будет ужасно, если мы вновь злоупотребим твоим доверием. Скажи ему, что я всегда буду с нежностью вспоминать его, что он - единственный мужчина, которого я искренне любила, но теперь мы должны расстаться. КОНСТАНС. А если он будет настаивать на встрече с тобой? МАРИ=ЛУИЗА. Нет смысла, Констанс, я не хочу его видеть. Я расплачусь, у меня опухнут глаза. Сделай это за меня, дорогая. Пожалуйста. КОНСТАНС. Хорошо. МАРИ=ЛУИЗА. В Париже я купила потрясающее вечернее платье из светло=зеленого атласа, которое тебе очень пойдет. Не будешь возражать, если я его тебе отдам? Я надевала его только раз. КОНСТАНС. А теперь назови мне истинную причину, по которой ты решила сразу же порвать с Джоном. (Глаза Мари=Луизы широко раскрываются, она хихикает). МАРИ=ЛУИЗА. Поклянись, что никому не скажешь. КОНСТАНС. Клянусь честью. МАРИ=ЛУИЗА. Видишь ли, дорогая, в Индии мы встретили потрясающего молодого человека. Адъютанта одного из губернаторов. Он вернулся домой на одном с нами пароходе. И просто обожает меня. КОНСТАНС. А ты, естественно, обожаешь его. МАРИ=ЛУИЗА. Я от него без ума. Даже не знаю, что будет. КОНСТАНС. Думаю, мы обе можем догадаться. МАРИ=ЛУИЗА. Такой темперамент, как у меня, это кошмар. Разумеется, тебе не понять, ты холодная. КОНСТАНС (очень спокойно). А ты - бесстыжая маленькая сучка, Мари=Луиза. МАРИ=ЛУИЗА. О, нет. Романы у меня случаются, но я не сплю со всеми подряд. КОНСТАНС. Я бы уважала тебя больше, будь ты честной проституткой. Она, по крайней мере занимается этим, чтобы заработать на хлеб и масло. Ты же получаешь все от своего мужа, но не даешь ему того, за что он платит. И по моему разумению, ты - вульгарная воровка. МАРИ=ЛУИЗА (удивленно, с обидой). Констанс, как ты можешь так говорить со мной? Это жестоко. Я думала, что ты меня любишь. МАРИ=ЛУИЗА. Люблю. Я полагаю тебя лгуньей, пустышкой и паразитом, но люблю. МАРИ=ЛУИЗА. Неужели ты действительно видишь меня такой? КОНСТАНС. Да. При этом у тебя легкий характер, ты щедра, а иногда забавна. И плюсы скорее перевешивают минусы, поэтому ты мне и не противна. МАРИ=ЛУИЗА (улыбаясь). Я не верю, что ты говоришь серьезно. Ты же знаешь, у меня нет более близкой подруги. КОНСТАНС. Я принимаю людей, какими они есть и, готова спорить, что через двадцать лет ты станешь образцом добродетельности. МАРИ=ЛУИЗА. Дорогая, я сразу поняла, что ты решила подшутить надо мной. КОНСТАНС. А теперь беги, дорогая, а я сообщу Джону эту ужасную весть. МАРИ=ЛУИЗА. До свидания, и будь с ним по=мягче. Мы должны щадить его чувства (она поворачивается, чтобы уйти, у двери останавливается, смотрит на Констанс). Разумеется, я часто думала, а почем с твоей внешностью ты не пользуешься успехом у мужчин. Теперь я знаю. КОНСТАНС. Скажи мне. МАРИ=ЛУИЗА. Видишь ли... ты юмористка, а мужчин это останавливает. (Она уходит. Мгновение спустя осторожно открывается дверь и Джон всовывается в комнату_. ДЖОН. Она ушла? КОНСТАНС. Заходи. Путь свободен и все в полном ажуре. ДЖОН (входит в гостиную). Я слышал, как хлопнула дверь. Ты ей сказала? КОНСТАНС. Да. ДЖОН. Она расстроилась? КОНСТАНС. Разумеется, для нее это был шок, но она выдержала удар. ДЖОН. Она расплакалась? КОНСТАНС. Нет. Не совсем. По правде говоря, я думаю, мои слова просто оглушили ее. Но я не сомневаюсь, что она разрыдается, когда придет домой и осознает всю глубину потери. ДЖОН. Плачущая женщина - это ужасно. КОНСТАНС. Смотреть на нее - одно расстройство. Но слезы приносят облегчение, знаешь ли. ДЖОН. Мне кажется, ты слишком уж хладнокровна, Констанс. Вот мне как=то не по себе. Не хочется думать, что я причинил ей боль. КОНСТАНС. Я уверена, она поймет, что ты сделал это ради меня. Она знает, что ты по=прежнему питаешь к ней самые теплые чувства. ДЖОН. Но ты оставила ей даже искорки надежды, не так ли? КОНСТАНС. Можешь не сомневаться. ДЖОН. В любом случае, а рад, что ты едешь в отпуск с легкой душой. Между прочим, деньги тебе не нужны? Я тотчас же выпишу чек. КОНСТАНС. Нет, благодарю. Денег у меня предостаточно. За год я заработала тысячу четыреста фунтов. ДЖОН. Однако! Это внушительная сумма. КОНСТАНС. Двести я беру с собой. Еще двести потратила на одежду и всякие мелочи, а оставшуюся тысячу этим утром перевела на твой счет, оплатив стол и кров за последние двенадцать месяцев. ДЖОН. Вот это ты зря, дорогая. Я не хочу об этом слышать. Не хочу, чтобы ты платила за стол и кров. КОНСТАНС. Я настаиваю. ДЖОН. Ты больше меня не любишь? КОНСТАНС. Причем тут это? А, ты думаешь, женщина может любить мужчину лишь при условии, что он ее содержит. Не слишком ли низко ты ценишь собственную привлекательность? А как же твое обаяние и чувство юмора? ДЖОН. Это же абсурд, Констанс. Я могу обеспечивать тебя всем необходимым. Предлагать мне тысячу фунтов за стол и кров оскорбительно. КОНСТАНС. Ты не думаешь, что это оскорбление ты как раз можешь и проглотить? Тысяча фунтов может много чего купить. ДЖОН. Я не собираюсь их брать. Твое желание идти работать мне никогда не нравилось. Я думал, тебе хватает дел с домашним хозяйством. КОНСТАНС. С тех пор, как я пошла работать, ты начал испытывать какие=то неудобства? ДЖОН. Скорее нет, чем да. КОНСТАНС. Поверь мне, только те женщины, которые ничего не имеют, жалуются, что домашнее хозяйство отнимает у них все время и силы. Если ты знаешь, чего хочешь, и имеешь опытных слуг, все можно сделать ровно за десять минут. ДЖОН. Так или иначе, ты хотела работать и я уступил. Я думал, что ты нашла себя приятное времяпрепровождение, но уж конечно не собирался извлекать из этого прибыль. КОНСТАНС. Знаю, не собирался. ДЖОН. Констанс, меня не покидает мысль, что твоя решимость в отношении работы как=то связана с Мари=Луизой. (Пауза. Потом голос Констанс становится очень серьезным) КОНСТАНС. Тебя не удивляло, почему я не упрекала тебя романом с Мари=Луизой? ДЖОН. Удивляло. Причину я мог найти только в твоей ни с кем ни сравнимой доброте. КОНСТАНС. Ты ошибался. Я не считала себя в праве упрекать тебя. ДЖОН. Но почему, Констанс? Ты имела полное право. Мы вели себя, как две свиньи. Я, возможно, грязный пес, но, слава Богу, знаю, что я - грязный пес. КОНСТАНС. Твое желание ко мне остыло. Как я могла тебя в этом винить? Если ты меня не желал, какая тебе от меня была польза? Ты же видишь, как мало внимания я уделяю хорошо налаженному домашнему хозяйству. ДЖОН. Но ты же мать моего ребенка. КОНСТАНС. Давай не преувеличивать важность этого аспекта, Джон. Я выполнила естественную функцию моего пола. А после его рождения присматривали за ним другие, лучше знающие это утомительное дело люди. Давай уж честно признаем, в твоем доме я была паразитом. Чтобы не потерять меня, ты официально согласился взять на себя определенные обязательства, и я испытывала к тебе безмерную благодарность, ибо ты ни словом, ни делом не показывал, что я не более чем дорогой, а иногда и мешающий элемент интерьера. ДЖОН. Я никогда не считал, что ты мне мешала. И я не понимаю, почему ты называешь себя паразитом. Разве я когда=нибудь ворчал по поводу хоть одного потраченного на тебя пенса? КОНСТАНС (насмешливо). То есть я считала, что у тебя прекрасные манеры, а на поверку выходит, что ты глуповат? Неужели ты такой же дурак, как среднестатистический мужчина, который мгновенно клюет на блеф среднестатистической женщины? Мол, раз уж ты женился на ней, то должен выполнять все ее желания и обеспечивать все нужды, жертвуя собственными удовольствиями, интересами, удобствами? И при этом почитать за счастье право быть ее рабом и кредитором? Да перестань, Джон, быть такого не может. Теперь, когда женщины проломили стены гаремов, у них нет выхода, кроме как жить по законам улицы. ДЖОН. Ты слишком многое оставляешь за скобками. Неужто ты не думаешь, что мужчина может испытывать чувство благодарности к к женщине, которую любил в прошлом? КОНСТАНС. Я думаю, чувство благодарности особенно сильно у мужчин, пока не требует от них жертв. ДЖОН. Что ж, у тебя, конечно, своеобразный взгляд на отношения мужчины и женщины, но, полагаю, мне это только на руку. В конце концов, ты узнала о том, что происходило, задолго до того, как все выплыло наружу. Но мне по=прежнему неясно, что заставило тебя начать работать. КОНСТАНС. Я, как и положено женщине, ленива. Пока соблюдались внешние приличия, я соглашалась брать все, что мне дают, ничего не давая взамен. Была паразитом, и это знала. Но когда дело обернулось так, что только твоя вежливость или недостаток ума мешали сказать мне об этом в глаза, я решила переменить свою жизнь. Подумала, что пора занять позицию, с которой, будь на то мое желание, я могла бы вежливо и спокойно, но со всей решительностью, предложить тебе катиться ко всем чертям. ДЖОН. И теперь ты занимаешь эту позицию? КОНСТАНС. Именно так. Я ничего тебе не должна. Я могу содержать себя. Я оплатила все свои расходы за последний год. Из всех свобод в действительности важна только одна, и свобода эта - экономическая. Как ни крути, кто платит, тот и заказывает музыку. Что ж, теперь я обладаю этой свободой, и безмерная радость переполняет мою душу. Насколько я помню, те же чувства я испытывала, лишь когда ела первое в жизни клубничное мороженное. ДЖОН. Знаешь, я бы предпочел, чтобы ты месяц устраивала мне сцены и смешивала с грязью, как любая среднестатистическая женщина, чем целый год копила холодную злобу, чтобы сейчас вылить ее на меня. КОНСТАНС. Милый, о чем ты говоришь? Ты знаешь меня пятнадцать лет. Неужели ты меня можно упрекнуть в неискренности? Не копила я никакой злобы. Как можно, дорогой, я очень тебя люблю. ДЖОН. Уж не хочешь же ты сказать, что проделала все это не для того, чтобы я чувствовал себя отъявленным негодяем? КОНСТАНС. Да нет же. Клянусь честью. Заглядывая в свое сердце, я нахожу в тем только любовь и самые нежные, теплые чувства к тебе. Или ты мне не веришь? (Джон какое=то время смотрит на нее, на его лице написано недоумение) ДЖОН. Как это ни странно, верю. Ты - удивительная женщина, Констанс. КОНСТАНС. Я знаю, но ты никому об этом не говори. Негоже давать близкому человеку отрицательную характеристику. ДЖОН (с обаятельной улыбкой). Чертовски жаль, что я не смог вырваться. Не нравится мне, что ты едешь одна. КОНСТАНС. Но я еду не одна. Разве я тебе не говорила? ДЖОН. Нет. КОНСТАНС. Значит, только собиралась. Я еду с Бернардом. ДЖОН. Да? Ты ничего не говорила. А с кем еще? КОНСТАНС. Ни с кем. ДЖОН. Однако! (Он безусловно потрясен новостью). Как=то это странно. КОНСТАНС. Да нет же. А почему? ДЖОН (не зная, как ему реагировать). Ну, знаешь ли, как=то не принято, что молодая женщина едет в шестинедельный отпуск с мужчиной, которого едва ли можно принять за ее отца. КОНСТАНС. Действительно, Бернард чуть старше тебя. ДЖОН. А ты не думаешь, что начнутся сплетни? КОНСТАНС. Дорогой, я же не собираюсь объявлять об этом по всеуслышание. Более того, я никому об этом не говорила, тебе первому, и, естественно, могу рассчитывать на то, что ты ни с кем не будешь делиться этой новостью. (Джон вдруг чувствует, что ему жмет воротник рубашки, пальцами пытается растянуть его). ДЖОН. Тебя наверняка кто=нибудь увидит, пойдут разговоры. КОНСТАНС. Я в этом сильно сомневаюсь. Видишь ли, мы поедем на автомобиле и не собираемся бывать там, куда ездят все. С нашими милыми друзьями хлопот не будет. Чтобы их встретить, надо ехать на модный курорт в пик сезона. ДЖОН. Разумеется я не так глуп, чтобы подозревать самое худшее, если женщина и мужчина путешествуют вместе, но я не могу отрицать, что все это довольно необычно. У меня и в мыслях нет, что между вами что=то может быть, но обычный человек именно об этом и подумает. КОНСТАНС (предельно холодно). Я всегда думала, что у обычных людей больше здравого смысла, чем представляется умникам. ДЖОН (нахмурившись). Что ты хочешь этим сказать? КОНСТАНС. Разумеется, мы едем как муж и жена. ДЖОН. Не дури мне голову, Констанс. Ты не понимаешь, что говоришь. Это не смешно. КОНСТАНС. Но, бедный мой Джон, за кого ты нас принимаешь? Или я так безобразна, что ты не веришь моим словам? По какой другой причине я могу ехать с Бернардом? Если б мне требовался компаньон, я бы взяла с собой женщину. Мы бы жаловались друг другу на головную боль, мыли головы в одном салоне и обменивались выкройками вечерних платьев. С женщиной путешествовать куда приятнее. ДЖОН. Я, возможно, очень глуп, но никак не могу взять в толк, что ты мне говоришь. Ты действительно хочешь, чтобы я поверил, что Бернард Керсал - твой любовник? КОНСТАНС. Конечно же, нет. ДЖОН. Тогда о чем мы сейчас говорим? КОНСТАНС. Дорогой мой, по=моему все ясно и понятно. Я еду в отпуск на шесть недель, и Бернард великодушно предложил сопровождать меня. ДЖОН. А как же я? КОНСТАНС. Никак. Ты остаешься дома и приглядываешь за своими пациентами. ДЖОН (стараясь держать себя в руках). Я всегда полагал себя благоразумным человеком, я не собираюсь давать волю эмоциям. Многие мужчины начали бы топать ногами или крушить мебель. У меня нет намерения устраивать сцену, но ты должна признать, что твои слова - большой сюрприз. КОНСТАНС. Только на первый момент, дорогой. Я уверена, что уже через несколько минут, обдумав их, ты поймешь, что ничего экстраординарного я не сказала. ДЖОН. Я сомневаюсь, что у меня найдутся эти минуты. Мне как=то нехорошо, боюсь, у меня вот=вот будет апоплексический удар. КОНСТАНС. Так расстегни воротник. Ты и впрямь сильно раскраснелся. ДЖОН. С чего ты взяла, что я разрешу тебе уехать? КОНСТАНС (добродушно). Главным образом, с того, что ты не можешь меня остановить. ДЖОН. Я просто не могу поверить, что ты это серьезно. Не понимаю, как такая идея могла прийти тебе в голову. КОНСТАНС. Я подумала, что перемена пойдет мне на пользу. ДЖОН. Ерунда. КОНСТАНС. Почему? Тебе=то пошла. Или не помнишь? Ты мрачнел и скучнел. А потом у тебя начался роман с Мари=Луизой и ты совершенно преобразился. Стал веселым, радостным, лучился энергией, с таким и жить одно удовольствие. Эффект был налицо. ДЖОН. Мужчины - это одно, женщины - совсем другое. КОНСТАНС. Ты думаешь о возможных последствиях? Но викторианская эра, когда через определенный период времени, прошедший после любовных шалостей, появлялся младенец, осталась в далеком прошлом. ДЖОН. Я не об этом. Если жене изменяет муж, ей все сочувствуют, а вот если жена изменяет мужу, над ним просто смеются. КОНСТАСН. Это один из бытовых предрассудков, которые здравомыслящие люди должны полностью игнорировать. ДЖОН. Ты хочешь, чтобы я сидел и смотрел, как мужчина уводит жену у меня из=под носа? Может, ты еще попросишь меня пожать ему руку и пожелать счастливого пути? КОНСТАНС. Как раз собиралась. Он приедет с минуты на минуту, чтобы попрощаться с тобой. ДЖОН. Я вышибу ему мозги. КОНСТАНС. Я бы тебе не советовала. Мужчина он крепкий, и у меня сложилось впечатление, что у него отлично поставлен удар левой. ДЖОН. Тогда я получу безмерное удовольствие, высказав ему все, что я о нем думаю. КОНСТАНС. С чего? Или ты забыл как я вела себя с Мари=Луизой? Мы же были лучшими подругами. Она никогда не покупала шляпу, не посоветовавшись со мной. ДЖОН. В моих венах течет кровь, а не вода. КОНСТАНС. На данный момент меня больше интересует серое вещество в твоей голове. ДЖОН. Он тебя любит? КОНСТАНС. Безумно. Или ты не знаешь? ДЖОН. Я? Откуда? КОНСТАНС. В последний год он проводил здесь довольно много времени. У тебя сложилось впечатление, что он приходил, чтобы повидаться с тобой? ДЖОН. Я не обращал на него внимания. Мне показалось, что с ним скучно. КОНСТАНС. С ним скучно. Но он очень милый. ДЖОН. Что он за мужчина, если ест хлеб ближнего и пьет его вино, а потом занимается любовью с его женой? КОНСТАНС. Должна сказать, такой же, как ты, Джон. ДЖОН. Отнюдь. Мортимер из тех, кому на роду написано быть посмешищем. КОНСТАНС. Для всех нас замысел провидения - тайна за семью печатями. ДЖОН. Я вижу, ты решила меня довести. Сейчас я что=нибудь разобью. КОНСТАНС. Начни вон с той сине=белой вазы, которую твой дядя Генри подарил нам на свадьбу. Разбей ее, это современная имитация под старину. (Джон берет вазу и швыряет об пол. Ваза разбивается). ДЖОН. Вот. КОНСТАНС. Тебе полегчало? ДЖОН. Ни капельки. КОНСТАНС. Тогда жаль, что ты ее разбил. Мы могли бы подарить ее на свадьбу одному из твоих коллег в больнице. (Дворецкий вводит в гостиную миссис Калвер). БЕНТЛИ. Миссис Калвер. КОНСТАНС. О, мама, как хорошо, что ты пришла. Я надеялась повидаться с тобой до отъезда. МИССИС КАЛВЕР. Я вижу, у вас упала ваза. КОНСТАНС. Да нет, Джон вышел из себя и подумал, что сможет стравить пар, если что=то разобьет. МИССИС КАЛВЕР. Ерунда. Джон никогда не выходит из себя. ДЖОН. Это вы так думаете, миссис Калвер. Да, я вышел из себя. Я очень вспыльчивый. Вы с Констанс заодно? КОНСТАНС. Нет, мама ничего не знает. ДЖОН. Сделайте что=нибудь, чтобы остановить ее. Вы же можете на нее повлиять. Вы должны понимать, что вся эта затея абсурдна. МИССИС КАЛВЕР. Мой дорогой мальчик, я не имею ни малейшего понятия, о чем ты говоришь. ДЖОН. Она собирается в Италию с Бернардом Керсалом. Вдвоем. МИССИС КАЛВЕР (изумленно). Это неправда. С чего ты взял? ДЖОН. Она сама только что мне сказала. Между прочим, тем же тоном, каким говорят о том, что надо почистить пальто. МИССИС КАЛВЕР. Это правда, Констанс? КОНСТАНС. Более чем. МИССИС КАЛВЕР. Но разве ты не ладишь с Джоном? Я всегда думала, что вы живете душа в душу. ДЖОН. Я тоже. Мы никогда не ссорились. Всегда находили общий язык. МИССИС КАЛВЕР. Разве ты больше не любишь Джона, дорогая? КОНСТАНС. Разумеется, люблю. ДЖОН. Как же ты можешь меня любить, если намерена нанести мне самое жестокое оскорбление, на какое только способна нанести женщина мужчине? КОНСТАНС. Не идиотничай, Джон. Год тому назад ты точно также оскорбил меня. ДЖОН (подходит к ней, вдруг понимает, в чем, все=таки дело). Ты таким образом хочешь расквитаться со мной за Мари=Луизу. КОНСТАНС. Ты просто дурак, Джон. Такая мысль даже не приходила мне в голову. МИССИС КАЛВЕР. Но тогда была совершенно другая ситуация. Джон, конечно, поступил очень нехорошо, но он извинился за содеянное и был наказан. Конечно, его поведение причинила нам немало горя. Но мужчина есть мужчина, и от него всегда можно ожидать чего=то подобного. А потому можно и извинить. Женщину - нет. Полигамия у мужчин в крови, и благоразумная женщина всегда простит им случайный проступок, понимая, что где=то они - жертвы обстоятельств. Женщины же по природе своей моногамны. Они просто не должны желать больше одного мужчины, вот почему вир осуждает их, если они выходят за естественные ограничения своего пола. КОНСТАНС (с улыбкой). Сложно, знаешь ли, понять, почему вкусненькое для мужа, не может быть сладеньким для жены. МИССИС КАЛВЕР. Мы все знаем, что верность для мужчин - пустой звук. Они могут не пропускать ни одной юбки и при этом оставаться честными, трудолюбивыми, заслуживающими доверия. У женщин все иначе. Они становятся лживыми, раздраженными, ленивыми, беспомощными, нечестными. Вот почему опыт десяти тысячелетий, накопленный человечеством, требует от женщин верности. Все знают, что добродетель - ключ к остальным достоинствам. КОНСТАНС. Они нечестны в том, что отдают уже не принадлежащее им. Они продали себя за стол, кров и защиту. Они - личное движимое имущество. Они полностью зависят от мужей, а когда изменяют, становятся лгуньями и воровками. Я - другое дело. Я экономически независима от Джона, а потому требую и сексуальной независимости. Сегодня я внесла на счет Джона тысячу фунтов за свое годичное содержание. ДЖОН. Я отказываюсь их брать. КОНСТАНС. Тем не менее, придется. МИССИС КАЛВЕР. Это не повод выходить из себя. КОНСТАНС. Я полностью сохраняю самообладание. ДЖОН. Если ты думаешь, что свободная любовь - удовольствие, то ты ошибаешься. Поверь мне, приписываемые ей достоинства сильно преувеличены. КОНСТАНС. В этом случае остается только удивляться, почему люди никак не поставят на ней крест. ДЖОН. Я знаю, о чем говорю, можешь мне поверить. Она обладает всеми недостатками супружеской жизни, без преимуществ последней. Заверяю тебя, дорогая, игра не стоит свеч. КОНСТАНС. Ты, возможно, прав, но ты знаешь, как трудно судить о чем=либо по чужому опыту. Думаю, лучше испытать все на себе. МИССИС КАЛВЕР. Ты любишь Бернарда? КОНСТАНС. По правде говоря, я еще не решила. Как узнать, любишь человека или нет? МИССИС КАЛВЕР. Дорогая, я знаю, как это проверить. Могла бы ты воспользоваться его зубной щеткой? КОНСТАНС. Нет. МИССИС КАЛВЕР. Тогда ты его не любишь. КОНСТАНС. Он боготворил меня пятнадцать лет. Такая преданность, естественно, находит отклик в моем сердце. Я хочу как=то показать ему, что меня нельзя называть неблагодарной. Видите ли, через шесть недель он возвращается в Японию. Обратно вернется только через семь лет. Сейчас мне тридцать шесть и он меня обожает. Через семь лет мне будет сорок три. Женщина в таком возрасте часто сохраняет очарование, но крайне редко привлекает пятидесятипятилетних мужчин. Я пришла к выводу: сейчас или никогда, и спросила его, не хочет ли он, чтобы я провела с ним эти последние шесть недель в Италии. И когда в Неаполе я буду махать платочком его уходящему кораблю, я нндеюсь, он будет знать, что все эти годы бескорыстной любви чего=то да стоили. ДЖОН. Шесть недель. Ты собираешься оставить его через шесть недель? КОНСТАНС. Да, конечно. Из=за того, что я установила временные рамки нашей любви, думаю, мы сможем испытать неземное блаженство и расстанемся, пребывая на седьмом небе. Ты же сам знаешь, Джон, роза особенно прекрасна в период полного расцвета, а потом ее лепестки опадают. ДЖОН. Ты меня потрясла до глубины души, удивила до предела. Я просто не знаю, что и сказать. Ты захватила меня врасплох. (Миссис Калвер, которая стоит у окна, вскрикивает). КОНСТАНС. Что такое? МИССИС КАЛВЕР. Бернард. Он только что подъехал. ДЖОН. Ты хочешь, чтобы я принимал его так, словно мне неведомы твои планы? КОНСТАНС. Наилучший вариант. Устраивать сцену ревности глупо, и она не изменит моего решения уехать с ним. ДЖОН. Я же должен принимать во внимание собственное достоинство. КОНСТАНС. Зачастую сохранить его в наилучшем виде удается, спрятав в карман. Я буду очень признательна тебе, Джон, если ты будешь принимать его так, как я принимала Мари=Луизу, зная, что она - твоя любовница. ДЖОН. Он знает, что я знаю? КОНСТАНС. Разумеется, нет. Он придерживается традиционных взглядов, знаешь ли, и не может непринужденно обмануть друга. Он абсолютно уверен, что ты не в курсе. МИССИС КАЛВЕР. Констанс, никакие мои аргументы не заставят тебя изменить принятое решение? КОНСТАНС. Не заставят, дорогая. МИССИС КАЛВЕР. Тогда я не буду понапрасну сотрясать воздух и уйду до того, как он поднимется сюда. КОНСТАНС. Как тебе будет удобно. До свидания, мама. Ты получишь от меня много открыток. МИССИС КАЛВЕР. Я не одобряю твою выходку, Констанс, и не собираюсь притворяться в обратном. Толку от этого не будет. В мужчинах природой заложены порочность, склонность к обману и изменам жене. Женщине же положено хранить добродетельность, прощать и страдать. Так повелось с начала веков и никакие новые идеи не смогут изменить основополагающие законы нашего общества. (Входит дворецкий, за ним Бернард). БЕНТЛИ. Мистер Керсал. МИССИС КАЛВЕР. Добрый день, Бернард, и до свидания. Я как раз ухожу. БЕРНАРД. Какая жалость. До свидания. (Она уходит). КОНСТАНС (Бернарду). Добрый день. Один момент (Дворецкому). Бентли, пожалуйста, отнеси мои вещи вниз и положи в такси, хорошо? БЕНТЛИ. Хорошо, мадам. БЕРНАРД. Ты уже уезжаешь? Как хорошо, что я успел тебя застать. Я бы всю жизнь корил себя за то, что не попрощался. КОНСТАНС. И дай мне знать, когда подъедет такси. БЕНТЛИ. Да, мадам. КОНСТАНС. Теперь я могу уделить внимание и тебе. (Дворецкий уходит). БЕРНАРД. Тебе не терпится уехать в отпуск? КОНСТАНС. Более чем. Для меня такое путешествие впервые, и я живу предвкушением. БЕРНАРД. Ты едешь одна, не так ли? КОНСТАНС. Да, совсем одна. БЕРНАРД. Жаль, что ты не смог вырваться, старичок. ДЖОН. Чертовски жаль. БЕРНАРД. Полагаю, это проблема всех хороших специалистов. Работа их не отпускает. Вот и тебе приходится прежде всего думать о своих пациентах. ДЖОН. Приходится. КОНСТАНС. К тому же Джона Италия не впечатляет. БЕРНАРД. О, так ты едешь в Италию? Вроде бы ты упоминала Испанию. ДЖОН. Нет, речь всегда шла об Италии. БЕРНАРД. Действительно, тебе не это не очень подходит, старичок. Хотя, вроде бы рядом с озером Комо есть прекрасные поля для гольфа. ДЖОН. Неужели? БЕРНАРД. А ты, случайно, не окажешься неподалеку от Неаполя в конце июля? КОНСТАНС. Не знаю. С планами я еще не определилась. БЕРНАРД. Спрашиваю только потому, что мой пароход отплывает из Неаполя. Было бы забавно встретиться там. ДЖОН. Очень забавно. КОНСТАНС. Надеюсь, в мое отсутствие ты будешь часто видеться с Джоном. Боюсь, без меня ему будет одиноко, бедняжке. Почему бы вам не пообедать вместе не следующей неделе? БЕРНАРД. Я очень сожалею, но я тоже уезжаю. КОНСТАНС. Правда? Вроде бы ты собирался оставаться в Лондоне до самого отъезда в Японию. БЕРНАРД. Я собирался, но мой доктор отправил меня на воды. ДЖОН. И от чего тебе надо лечиться? БЕРНАРД. О конкретной болезни речь не идет. Он порекомендовал мне пройти общеукрепляющий курс. ДЖОН. Правда? И как фамилия твоего доктора? БЕРНАРД. Ты его не знаешь. Мы вместе воевали. ДЖОН. Понятно! БЕРНАРД. Поэтому, к сожалению, я должен с тобой попрощаться. Конечно, не хочется покидать Лондон, учитывая, что в Европу я попаду лишь через несколько лет, но, с другой стороны, глупо не воспользоваться рекомендациями специалиста, если уж ты к нему обратился. ДЖОН. Особенно, если свои рекомендации он оценивает в три гинеи. КОНСТАНС. Очень жаль. Я=то рассчитывала, что во время моего отсутствия ты проследишь за тем, чтобы Джон не попал под дурное влияние. БЕРНАРД. Едва ли я смог бы это гарантировать. Но мы смогли бы несколько раз сходить в театр, сыграли бы в гольф. КОНСТАНС. В общем, хорошо бы провели время, не так ли Джон? ДЖОН. Просто отлично. (Входит дворецкий). БЕНТЛИ. Такси ждет, мадам. КОНСТАНС. Благодарю. (Дворецкий уходит). БЕРНАРД. Тогда разрешите откланяться. На случай, что не увижу вас вновь, позвольте поблагодарить за всю ту доброту и радушие, которые я видел от вас за год, проведенный в Лондоне. КОНСТАНС. Мы рады, что ты заглянул к нам. БЕРНАРД. Ты и Джон так тепло принимали меня. Я и представить себе не мог, что этот год будет для меня таким удачным. КОНСТАНС. Нам будет тебя недоставать. Джон так радовался, что есть человек, который может пойти со мной в театр, когда его срочно вызывают на операцию. Не правда ли, дорогой? ДЖОН. Правда, дорогая. КОНСТАНС. Он никогда не волновался, зная, что я с тобой. Не волновался, дорогой? ДЖОН. Не волновался, дорогая. БЕРНАРД. И я страшно рад, что оказался хоть чем=то полезен. Не забывайте меня, хорошо? КОНСТАНС. Едва ли нам это удастся, не так ли, дорогой? ДЖОН. Никогда, дорогая. БЕРНАРД. А если у вас появится свободная минутка, напишите мне, хорошо? Вы просто не знаете, как дороги нам, изгнанникам, письма с родины. КОНСТАНС. Разумеется, напишем. Оба. Не так ли, дорогой? ДЖОН. Да, дорогая. КОНСТАНС. Джон так хорошо пишет письма. Они такие остроумные, забавные. БЕРНАРД. Ловлю вас на слове. Что ж, прощай, старичок. Всего тебе хорошего. ДЖОН. Спасибо, старичок. БЕРНАРД. Прощай, Констанс. Мне столько надо сказать тебе, но я не знаю, с чего начать. ДЖОН. Я не хочу тебе торопить, но такси ждет, а счетчик тикает. БЕРНАРД. Джон такой практичный. Ладно, скажу только одно: благослови тебя Бог. КОНСТАНС. Au revoir. БЕРНАРД. Если будешь в Неаполе, дай мне знать, хорошо? Если пошлешь письмо в мой клуб, мне его передадут. КОНСТАНС. Да, конечно. БЕРНАРД. Прощайте. (Он дружески кивает обоим и уходит. Констанс начинает смеяться, как только за ним закрывается дверь и вскоре просто покатывается от хохота). ДЖОН. Тебя не затруднит сказать, над чем смеешься? Если ты думаешь, что я нахожу забавным стоять столбом и молча сносить издевательства, то напрасно. А что это за галиматья насчет случайной встречи в Неаполе? КОНСТАНС. Он сбивает тебя со следа. ДЖОН. Да он просто идиот! КОНСТАНС. Ты действительно так думаешь? А я вот считаю, что он выглядел неплохо. Учитывая, что в этих делах у него нет никакого опыта, с ролью он справился. ДЖОН. Если ты вбила себе в голову, что он - само совершенство, спорить с тобой бесполезно. Но, не кривя душой, стараясь сохранять объективность, я сожалею, что ты решила отдаться такому вот человеку. КОНСТАНС. Наверное, муж и жена должны расходиться в оценке ее будущего любовника. ДЖОН. Ты же не собираешься утверждать, что выглядит он лучше меня. КОНСТАНС. Нет. Я всегда считала тебя эталоном мужской красоты. ДЖОН. И одевается он, как я. КОНСЬАНС. Это естественно, у вас один портной. ДЖОН. Я не думаю, что ты находишь его более остроумным. КОНСТАНС. Да нет же. ДЖОН. Тогда почему ты хочешь уехать с ним? КОНСТАНС. Неужели я должна тебе объяснять? Потому что еще раз, до того, как поезд уйдет, хочу оказаться в объятьях мужчины, который готов целовать землю, по которой я хожу. Хочу видеть, как озаряется счастьем его лицо, когда я вхожу в комнату. Хочу чувствовать, как его рука сжимает мою, когда мы вместе смотрим на луну, как по телу бегут искорки, когда он обнимает меня за талию. Хочу, чтобы моя голова падала ему на плечо, а его губы нежно прикасались к моим волосам. ДЖОН. Вот на это не рассчитывай. Бедняжка просто свернет себе шею и его придется отправлять в больницу. КОНСТАНС. Хочу ходить с ним по сельским тропкам, слышать, как он называет меня заинькой или кисиком. Хочу часами говорить с ним ни о чем. ДЖОН. О, Боже. КОНСТАНС. Хочу знать, что я красноречива и остроумна, даже когда молчу. Десять лет меня вполне устраивало твое внимание, Джон, поэтому мы с тобой были лучшими и самыми близкими друзьями, но теперь, пусть на короткое время, мне захотелось другого. Неужели ты поставишь мне это в укор? Я хочу, чтобы меня любили. ДЖОН. Но, дорогая моя, я буду тебя любить. Я, конечно, вел себя отвратительно, не уделял тебе внимания, но еще не поздно все изменить. Ты - единственная женщина, которая мне дорога. Я брошу все, и мы уедем вместе. КОНСТАНС. Меня такая перспектива не впечатляет. ДЖЛН. Да перестань, дорогая, прояви хоть каплю жалости. Я бросил Мари=Луизу. Ты, конечно же, можешь указать на дверь Бернарду. КОНСТАНС. Но ты бросил Мари=Луизу, следуя своим, а не моим желаниям. ДЖОН. Не вредничай, Констанс. Поедем со мной. Нам будет хорошо вместе. КОНСТАНС. Бедный мой Джон, я завоевывала экономическую независимость не для того, чтобы проводить медовый месяц с собственным мужем. ДЖОН. Ты думаешь, что я не могу быть и любовником, и мужем? КОНСТАНС. Мой дорогой, никому не превратить вчерашнюю жареную баранину в завтрашний шашлык из молодого барашка. ДЖОН. Знаешь, что ты делаешь? Я полон решимости стать идеальным мужем, а ты вновь толкаешь меня в объятья Мари=Луизы. Даю слово чести, как только ты выйдешь из этого дома, я тут же поеду к ней. КОНСТАНС. И напрасно потратишь время и бензин. Боюсь, ты не застанешь ее дома. У нее новый молодой кавалер и она находит его божественным. ДЖОН. Что? КОНСТАНС. Адъютант губернатора какой=то колонии. Они приезжала сегодня с просьбой тактично сообщить тебе, что между вами все кончено. ДЖОН. Надеюсь, ты сказала ей, что я еще раньше твердо решил порвать наши отношения, причинившие тебе столько боли? КОНСТАНС. Не успела. Она очень уж торопилась высказать мне свою просьбу. ДЖОН. Знаешь, Констанс, я не понимаю, что сталось с твоей гордостью. Все=таки из твоего мужа сделали круглого дурака. Любая другая женщина сказала бы: "Какое странное совпадение. Не прошло и получала, как Джон заверил меня, что принял решение никогда больше с тобой не видеться". Но, разумеется, тебе на меня наплевать, это очевидно. КОНСТАНС. Ты несправедлив, дорогой. Я всегда буду заботиться о тебе. Я, возможно, и собралась изменить тебе, но бросать тебя не собираюсь. И всегда думала, что верность - мое самое ценное качество. (Дворецкий открывает дверь) ДЖОН (раздраженно). В чем дело? БЕНТЛИ. Я подумал, что мадам забыла о ждущем внизу такси. ДЖОН. Пошел к черту. БЕНТЛИ. Как скажете, сэр. (Уходит). КОНСТАНС. Не понимаю, с чего ты нагрубил ему? За такси заплатит Бернард. Но я все равно должна идти, а не то он подумает, что я не поеду. До свидания, дорогой. Я надеюсь, что в мое отсутствие все у тебя будет хорошо. Не суй нос в дела кухарки, и не умрешь от голода. Ты не хочешь попрощаться со мной? ДЖОН. Катись к дьяволу. КОНСТАНС. Хорошо. Я вернусь через шесть недель. ДЖОН. Вернешься? Куда? КОНСТАНС. Сюда. ДЖОН. Сюда? Сюда? Ты думаешь, я тебя пущу? КОНСТАНС. Почему нет? При здравом размышлении ты поймешь, что у тебя нет причин винить меня. В конце концов, я не беру у тебя ничего такого, что тебе нужно. ДЖОН. Ты же понимаешь, что после этого я могу с тобой развестись? КОНСТАНС. Безусловно. Но я придирчиво выбирала мужа. Позаботилась о том, чтобы выйти замуж за джентльмена, и знаю, что ты никогда не разведешься со мной за грехи, в которых повинен сам. ДЖОН. Я с тобой не разведусь. Чтобы не подвергать даже моего худшего врага риску жениться на женщине, которая способна обращаться с мужем так, как ты обращаешься со мной. КОНСТАНС (от двери). Так я могу возвращаться? ДЖОН (после короткой паузы). Ты самая своенравная, капризная, выводящая из себя, упорствующая в заблуждениях, очаровательная и пленительная женщина, какой Бог может наказать мужчину, определив ее ему в жены. Да, черт тебя побери, возвращайся. (Она посылает ему воздушный поцелуй и выскальзывает из гостиной, захлопнув за собой дверь). Перевел с английского Виктор Вебер Переводчик Вебер Виктор Анатольевич. 129642, г. Москва. Тел. 473 4091. E-mail: v_weber@go.ru W.SOMERSET MAUGHAM THE CONSTANT WIFE URL: https://lib.co.ua/drama/moemsomerset/rasskazy.jsp