Простая истина

Владимир Семенович Маканин

Владимир Маканин

Простая истина

рассказ

Терехов, человек молодой, стеснялся молодой женщины по имени Валя; жить с ней он
жил, пожалуй, и любил, а вот ведь стеснялся - испытывал неловкость. О чем и
речь. Валя, особенно не рассчиты-вая, все же надеялась, потому что прямо или
косвенно женщина надеется, даже если думает, что это не так; Терехов к тому же
был не женат, так что надежда крепилась, невеликая, а все же. Как-никак тридцать
лет. Мужчина. И ведь когда-нибудь скрутит его радикулит, и должен же будет ктото
помыть ему ноги и переодеть в чистое белье, прежде чем вызвать неотложку.

- Радикулит? - и Терехов, спокойный, рассмеялся.

- А нечего смеяться.

- Повтори.

- Не хочу.

- Ну пожалуйста...

Но повторять Валя не захотела, она произносила слово "радикулит" как-то не
совсем так - и знала, что смешно.

- Ну прости. Не дуйся,- улыбался Терехов.

- Отстань.

Они, конечно, мирились, укладываясь спать, иногда торопливо; встречались они у
Вали - у неё была комнатушка в коммунальной квартире, чистенькая. Во всяком
случае Терехову здесь нравилось. Тишина, чистота, простенькие обои на стенах - и
особенно ему нравилось просыпаться утром; он потягивался; Вали уже не было (она
уходила на фабрику в самую рань); еще сонный, он топал в коридор, обливался под
душем, завтракал, здоровался с соседями Вали (милые люди!) и шел, не
торопящийся, на работу. Утренняя новизна. Район возбуждающе незнаком; дома,
люди, транспорт - все новое.

Терехов тоже жил в коммунальной квартире, но Валю к себе не приводил. Работал он
в газете, журналист.

Роман их тянулся около года, чуть более, а Терехов был именно из тех, кто не
против помочь, а то и побегать, позвонить и посуетиться ради другого, - так что
проявиться он мог; трогательных и добрых дел он и в суете делал немало, и не
потому, что надеялся отладить их в некую итоговую человечью копилку. Когда мать
Вали приболела, он приехал к ним с опытным врачом, притом скоро, и отправил мать
в больницу, где ее оперировал один из лучших хирургов. Спустя несколько месяцев
матери, а также Вале (для ухода за выздоравливающей) он достал две замечательные
путевки в Крым. И это было нелегко - достать две.

Мать и отец Вали жили в Подмосковье.

- Ты кто ж такой будешь? - поинтересовалась мать в тот особый раз и в то
единственное посещение, когда Терехов приехал к ним с врачом.

- Друг Вали.

- Я тебя первый раз вижу.

- Я вас тоже,- улыбнулся Терехов, улыбка у него была добрая.

Больше они его не видели. А Валя (она уже поняла, что выйти за него замуж не
светит) не рассказывала им о Терехове; она и вообще родителям мало и редко
рассказывала, жила отдельно от них, своей жизнью.

Сама Валя тоже подчас удивлялась - Терехов, на ее взгляд, был добр и заботлив
куда более, чем требовал этот их романчик, один из мимолетных, суетливых, скоро
забывающихся романов, какими большой город кишмя кишит.

При всем том Терехов стеснялся Вали, о чем и рассказ.

Роман начинался, как и должно начинаться роману,- радужно. Терехову льстило, что
вот ведь еще одна женщина любит его, а Вале - что еще один бегает за ней,
увлекся, потерял голову или даже любит - в начале романа оттенки эти и разница
их значения не имеют, невидные.

Когда Терехов поостыл, потух, что-то его еще держало, может быть инерция, а в
Вале, как бы приотставшей от него, огонь только-только начинал гореть в полное
пламя. Скоро, впрочем, она поняла, что надеяться не на что, и, понявшая, стала
костер в себе тушить, потому что зачем же жечь зря и тратить силы. И потушила. В
этом смысле Валя была опытной костровой, то есть опыт уже имелся - и как же нам
не считаться с опытом.

Так что теперь это тянулось по инерции у обоих. А потом кончилось: просто и
спокойно сошло на нет. И они перестали видеться.

В финале был такой штришок, запомнившийся. Терехов не хотел, чтобы Валя знала,
где он живет: кончено - значит кончено. Хотя он и понимал, что она не придет и
разыскивать не станет, однако сработала некая избыточная предосторожность.

Валя же, заметив, что он осторожничает и излишне обрывает концы, стала вдруг
(хотя и было ей ни к чему) проявлять интерес и настаивать. В ней заговорило
нечто лирическое, может быть, женское: встретиться, к примеру, лет через десять,
пусть пятнадцать и попросту, по-человечески поспрашивать - как живешь, мил друг,
как дела, как детки?

- Почему ты не хочешь дать адрес - что тут такого?

- А зачем?

Ну так. Исчезнешь, как в лесу.

Терехов отмахнулся:

- Вот и отлично.

- Не приду я, не волнуйся - но лет через пятнадцать интересно же потолковать
друг с другом, правда?

- Ничего интересного...

И не дал адрес.

Валя у Терехова была однажды, однако приехали они тогда на такси, поздно
вечером, во тьме кромешной - дома, современные, стояли похожие один на другой.

- Не дашь адрес?

- Ну посмотрим, посмотрим,- уклоняясь, ответил он. И не дал. Чего он боялся, он
и сам не знал. Глупость, конечно, ничего он не боялся. Вздор. Штришок под
занавес.

Прошло два года. Валя жила с другим человеком, потом у нее было что-то еще и
разное - и в конце концов она Терехова напрочь забыла. Имя еще как-то держалось,
но лица его Валя уже не помнила.

И Терехов в свой черед постепенно забывал о ней - жил не тужил. Случился,
правда, приступ радикулита, который предрекали,- его скрутило, соседи вызвали
"помощь", помогли вынести и погрузить, после чего машина увезла Терехова в
больницу. Поначалу пришлось несладко: Терехов лежал пластом, кричал, звал и два
или три раза, издерганный, мочился лишь с помощью катетера, но потом отпустило,
прошло. И засияло в больничные окна солнце. И сестреночки были милы. И друзья
навещали. И, провалявшись дней десять, Терехов счастливо отбыл домой.

Он, одинокий, конечно же, вспомнил, что предрекала Валя,- и теперь смеялся. Был
рад, что государство здорово нас оберегает и что нет нужды жениться лишь потому,
что у тебя склонности, быть может наследственные, к радикулиту и к острым
приступам.

Но все же он женился. И теперь тоже напрочь забыл о Вале, как забыла о нем она.
Чужие люди. Конец.

Роман их был в самом разгаре, когда случилась встреча с тем рослым парнем,-
Терехов и Валя возвращались к себе и, кажется, не спешили, кажется, из кино.

Столкнулись же с ним они у самого Валиного дома, это точно.

- Валя? - удивился рослый парень и добавил, несколько развязно: - Как живешь?

Валя вся смешалась, и, видно, ей, смешавшейся, послышалось не как, а где живешъ?

- Здесь живу. По-прежнему.

- Помню, что здесь... В гости, что ли, зовешь?

А она все показывала дом и окна и все объясняла - здесь, дескать, живу, и
получилось, что она его приглашает, хотя она не приглашала его вовсе. И тогда
парень поплелся и пошел вместе с ними, от нечего делать пошел. Так получилось.
Ситуация была предельно ясной. Все трое сидели за столом, и говорить им было не
о чем.

Появился на столе чай, и какие-то слова, возникая, все же стали налаживаться - о
кино, о погоде.

Парень вдруг засмеялся:

- Смотри-ка. Это ж моя книжка. И точно - одна из книг была его, когда-то, в свое
время, он ее здесь забыл.

- Твоя,- с готовностью и даже спешно подтвердила Валя.- Твоя. Ты тогда забыл ее,
бери.

- Возьму.

- Бери. Конечно, бери.

И тут Терехов (он сидел молча) услышал в ее голосе что-то такое, чего не слышал
- испуг и жалкость, в том самом сочетании. Это было удивительно, но втрое
удивительнее ему были его собственные, Терехова, слова, которые тут же и как бы
сами собой последовали,- тут-то, кажется, в Терехова и вошло нечто, вошло
глубоко, и названия этому не было.

Как же так, Валя,- произнес Терехов с непонятней ему самому улыбчивостью и с
полушутливым укором,- отдавать нужно чужое.

А парень продолжал:

- С некоторыми приходится скандалить - не отдают книгу, и все.

- Как же не отдать... Твоя же книга. Как это не отдают,- Валя, потерявшаяся,
сыпала слова одно за другим; она была сама готовность, сама уступчивость.

Что-то повисло в воздухе, и Терехов не знал - что.

- А ведь эта тоже, кажется, моя книга,- продолжал парень. С этаким смешком
продолжал он.- Моя...

Книга была на этот раз не его, дешевенький томик Есенина,- Терехов видел и
помнил, как Валя ее покупала. В букинистическом.

Валя вспыхнула - и тут же заспешила:

- Бери,- у нее даже руки задрожали.- Бери. Конечно, твоя... Бери.

- Моя,- посмеивался парень.- Моя книга.

- Да, Правда, правда,- тараторила Валя,- твоя... И как так получилось, прямо не
знаю.

Терехов заметил тогда же еще кое-что - глаза парня: мелькнула в них и,
мелькнувшая, уже не уходила небрежность, бесцеремонность, что ли, когда с
человеком позволено, дескать, и так и этак. Как хочешь. Большего-де она не
заслуживает, такой человек... Чувство, хотя уже и узнанное, было Терехову в
новизну: он сидел подавленный. Он понимал и знал лишь то, что, как и Валя, он
готов отдать сейчас все, что на книжной полке и вне ее тоже, лишь бы человек
этот, встреченный ими и вторгшийся, ушел по-тихому. Лишь бы исчез.

И тот ушел. И исчез.

За месяц или полтора случай будто бы выветрился, но однажды Терехов, придя к
Вале, сказал, как говорил обычно; "Пойду в гастроном. Слетаю. Надо же купить
чего-то на вечер",- а она увязалась за ним. "Валя, я сам схожу",- сказал Терехов
и остро почувствовал, что ее сопровождения он почему-то не хочет. Он даже не
понял почему. Даже удивился, как удивляются самому себе.

Обычно за покупками ходили то он, то она, но не вместе - так получалось.

- Посиди дома - одному в магазине проще,- говорил Терехов и слышал свой
собственный странный голос.

- Ничего не проще.

Он шел с сумкой, Валя шла рядом - и впервые он понимал, что на них смотрят. Их
видят.

- Может быть, вернешься? - попросил он.

- Н-нет,- сказала она, жмясь к его плечу.

- Ну хотя бы иди прилично.

- Что тут такого?

- Мы на улице все же. Не дома.

Он в меру попал, задев ее словом и царапнув,- теперь она не висла и не ластилась
к нему, просто шла рядом. Постукивала каблучками. "Замухрышка, конечно,- подумал
неожиданно Терехов,- но ведь знакомых вокруг никого..."

И только подумал, как увидел, что в гастроном входят они - Виктор и его жена
Саня... может, и, не они (откуда им быть в этом районе), может, совсем другие
люди, однако испарина, влажная, уже выступила на лбу Терехова. "Да что это со
мной?" - с каждым шагом он удивлялся себе все больше.

Он сказал ей - нет, в тот отдел мы не пойдем.

- Ты же хотел вина купить,- Валя улыбнулась.

- Мало ли... и без вина можно.

- А сахар?

Ответить тут уж было нечего, и он не ответил, он просто затоптался на месте,
ноги не шли,- а Валя тянула его за руку, звала:

- Идем же!

Он не понимал; можно сказать, не видел и не слышал; он только чувствовал, что
он, Терехов, топчется на пятачке возле старенькой витрины, топчется и мнется,
притом его тянут за руку, некрасиво тянут, а оттуда, из магазина, всю эту
картинку, может быть, видят. Даже хорошо видят.

И тогда он (для кого и кого ради?) энергично мотнул головой - будто бы он,
Терехов, что-то деловое обдумал и решил, хотя он и не обдумывал и не решал
ничего. И сказал:

- Ладно. Согласен.

Они входили в гастроном, каблучки Валины, робкие, цокали рядом, и Терехову вроде
бы стало полегче. Чуть. Он стал в очередь, как воткнулся. И, вставший, не
поднимал глаз. А ведь веду себя, как подонок, и, как подонок, думаю, рассуждал
Терехов, но не всерьез рассуждал, не о себе, а так, как рассуждают о
посторонних.

Одновременно же он рассуждал еще и о том, что время-то идет и что удастся,
пожалуй, избежать встречи с Виктором и Саней,- очередь двигалась живо, а они
что-то ни появлялись. Застряли в отделе фасованных, кажется, продуктов. Бродили
там. Выбирали сыр.

Он, в общем, уже поглядывал, осмелел. Валя, конечно, стояла с ним бок о бок - ну
да мало ли кто рядом стоит или бродит, или даже прислонился, на то, она,
очередь, и придумана, чтобы были как родные...

- Иди чего-нибудь купи,- сказал он Вале негромко. Вроде как знакомой своей
сказал, но не очень знакомой.

- А чего?

И теперь он тупо думал - чего.

А на Валю, заждавшуюся, вдруг нашло - она стала ластиться; она придвинулась на
четверть шага (а ближе было уже и некуда) и своей опущенной книзу рукой сжимала
его руку, висевшую вдоль тела; нежничая, она ладонью прижимала ладонь, будто бы
незаметно, а на самом деле очень даже заметно, потому что в очереди и делать-то
нечего, кроме как глазеть. "Ну будь же поласко-вее,- шептала она.- Поласковее.-
И, шепча, повторяла с тихой гордостью: - Сокол мой".

Он чувствовал, что весь взмок и что, пожалуй, бледен.

Виктор и Саня (он боковым зрением неотрывно следил за их силуэтами), рослые и
красивые, набрав колбасы и сыру, приближались; они его не видели; они
разговаривали. Теперь они могли встать сюда же, в очередь за вином, а могли и не
встать, пройти мимо отдела и вовсе уйти - живут же без вина люди, не обязательно
же.

Они прошли мимо.

Терехову стало легче; свободной рукой он, не медля, смахнул мучившую его мокроту
со лба - свободной, потому что ту руку Валя все еще сжимала. Уже более щедрый,
он стиснул ей руку в ответ,- и зря, потому что Валя, почувствовав, что поощряют,
тут же забыла обо всех и обо всем: она продела руку под его рукой, обняла и
стала касаться бедром о бедро. Ласковая вся. И близкая. "Вы бы уж легли, что
ли",- заметила какая-то ядовитая старушонка. Плевать, подумал Терехов.

- А может, это любовь,- сказал он, хотя и негромко, однако вызывающе,
настраиваясь на известную ноту перепалки и скандала, который мог бы сейчас в
очереди возникнуть. Мог бы - но не возник. Очередь молчала. Терехов не без
некоторой гордости глядел поверх молчащих голов; пот на лбу его и на лице остыл
быстро и разом, как и должен пот остывать в такую минуту.

Тем не менее: едва они, от людей и чужих глаз отстранившиеся, прошли по улице
несколько шагов, его затрясло, задергало изнутри, и, уже не удивляясь себе, он
бросал ей слово за словом:

- Да что же ты виснешь без конца - виснешь! виснешь!..

- А? - она растерялась.

- А, б, в,- передразнил он,- надо же уметь себя вести. Не умеешь, так хотя бы
догадывайся, что хорошо; а что плохо!

Она вжала голову в плечи, заплакала; а когда пришли, стала уговаривать его лечь
и поспать - решила, что он, дерганый, перенервничал в своей последней
командировке (он действительно недавно только вернулся и сам же ей рассказывал,
что поездка была хлопотливой).

- Ложись,- уговаривала она,- отоспись хорошенько. Сокол мой.

Валя резала щавель, перья лука, морковку и что-то напевала невыразительное -
после того похода в гастроном прошло уже около месяца.

- Обед готовишь? - спросил Терехов, хотя что же тут было спрашивать.

- Ага,- откликнулась она.

Он же думал о том рослом парне, вдруг встреченном, о Вале, о ее жизни,- думал он
вяло, и притом ему было довольно ясно, что все это думается, чтобы не думать еще
об одном человеке, чуть ли не главном,- о себе. О себе и о ней. О том, к
примеру, почему он ее стесняется и какой ему в этом урок или укор, и, если уж до
конца и впрямую,- почему Валя вполне и без оговорок устраивает

его в этой комнате, в этой постели, и почему же ни шага в сторону от этой
комнаты, ни полшага.

Валя, - так бы между прочим и даже будто бы ворчливо сказал он,- ты уж одевайся
получше. Свитерок, что ли купи поэффектнее.

Этот тебе не глядится?

Он никому не глядится.

Помолчав, она сказала, впрочем, весело:

- Денег нет. В этом месяце - не выйдет...

Он, слава богу; тоже смолчал, свел разговор на другое, на вчерашний фильм,
кажется, а вскоре же дал ей денег и притом дал ненавязчиво, аккуратно, как
подарок. Сумел. Хотя у самого было в обрез.

И Валя купила - свитерок оказался нелеп, это ж было черт знает что, а не
свитерок и плюс что-то там нелепое творилось с плечиками, велики, что ли, или с
размером напутано. То одно плечико уползало на лопатку, то другое, Валя
поминутно это дело поправляла, подтягивала и перетягивала - и при этом сияла,
как сияет ребенок.

- Нравится, а?.. То-то. В хорошей тряпке любая женщина - конфетка.

И все же Терехов отправился с ней в театр, тогда же и специально отправился, и
терпел все то, что и полагалось там, на людях, при этом терпеть.

Он пытался ее принарядить, сводил как-то к известному дамскому мастеру, хотя бы
и для беседы, он покупал даже журнальчики с модами, а потом махнул рукой: все на
ней было не то и не так.

Тем более что роман их был уже на излете. Как раз в эти дни Терехов стал
отдаляться, а Валя, тоже за него не цепляющаяся, выспрашивала лишь адрес, на нее
нашла блажь, причуда - встретиться лет, скажем, через пятнадцать и потолковать
по душам.

- ...Не даешь мне адресок - почему?

- Посмотрим,- уклоняясь, сказал Терехов. И конечно, не дал.

Прошло два, может быть, года, когда Терехов каким-то образом оказался однажды в
том самом районе, где Валя; поколебавшись, он зашел, как заходят к чужим.

У Вали был теперь плюгавый мужичонка, безликий, хамоватый и откровенно
деспотического склада.

- Чего тебе? - гавкнул он неожиданно басом; моя, мол, баба и куда прешь.

Он, безликий, и открыл Терехову дверь - а Валя угадывалась где-то там, в
глубине, в своем выцветшем халатике.

- В гости? Проходи - если в гости,- сказал мужичонка.

Они сидели за столом, стаканы оказались граненые, и плюгавый мужичонка разлил на
всех дешевый портвейн - ну, будем! Терехов спрашивал Валю о здоровье, о работе,
а уж какое там было здоровье,- разговор тянулся так себе, ни о чем,

- Ничего. Спасибо. Живу помаленьку... Спасибо вам,- повторяла Валя, теребила ворот
халатика у горла, и там же, у горла, тукала тоненькая синяя жилочка: дерг...
дерг...

Мужичок покрикивал на нее как хотел - поди сделай, поди подай,- он был явно
сожитель, из тех, кто на год-два; умелый, он уже вогнал Валю в зависимость и в
никчемность - в униженность, потому что единственное, что хорошо умеют такие
сожители делать, это вгонять в униженность. Так сказать, следующий за Тереховым
этап. Все постепенно.

Валя суетилась, бегала на кухню и обратно - и каждую секунду с готовностью
улыбалась, тихая.

Сели играть в подкидного. Мужичок хлопал Терехова по плечу:

А ты классно играешь - вот бы не подумал.

Терехов пожимал плечами: играю как играю.

- Сдавай.

- Еще? - Терехов уже ловил минуту, чтобы уйти.

- А как же,- должен же я отыграться. Валь, слетай-ка в магазинчик.

Она слетала. Самое же удивительное было то, что плюгавый мужичок, какой ни
безликий, тоже стеснялся ее, стыдился; жутко было слышать. Он, стесняющийся,
подмигивал Терехову, как подмигивают брату родному, и говорил, что вот, дескать,
связался на свою шею, назвал Валю словцом, хохотнул - так, дескать, и живем,
сегодня ты, а завтра я, жизнь, она ведь в полосочку.

Терехов ушел, не мог сидеть. Жалкая ты моя, нелюбимая, думал он о ней, о себе
старался не думать.

Больше они не виделись.

Некоторое время что-то его грызло, и он, облегчая, стал рассказывать о таком вот
жизненном опыте, вдруг приобретенном,- рассказывал он всем подряд; приятелям на
работе, знакомым и просто случайным людям, с какими сталкивался в командировках.
Потом отвлекла текучка, как и положено ей отвлекать. Потом случился приступ
радикулита. Потом он женился.

В памяти должно было бы остаться еще кое-что. Однажды (один-единственный раз) он
привез Валю к себе - у нее наездом подружка ночевала или, может, родня,- словом,
было к ней нельзя и деться некуда, и Терехов такое перетерпел бы и переждал, но
в тот вечер переждать и перетерпеть почему-то не захотелось.

- Тсс,- сказал Терехов; склонившийся к замку, он осторожно открывал дверь в
столь поздний час.- Тсс, Валя. Я в общей квартире живу, с соседями.

- Ага... Они злые?

- Нормальные. Но все-таки потише. Они прошли; они легли и шептались, но тут Вале
захотелось чаю - озябла, было холодно, февраль.

- Неужели не обойдешься? - спросил он тихо.

- Оз-зябла.

А на Терехова накатило то самое, час прилива; из комнаты теперь уже из своей, он
не хотел выйти, не смея показаться вместе с Валей; стесняясь ее, он уже не очень
удивлялся, знал себя: что там ни говори, человек успевает себя узнать и увидеть,
не так уж она длинна, ниточка.

Он слышал в коридоре шаги, не шаги, а полуночное и вялое шарканье, и, конечно,
то была Оксана Венедиктовна, соседка номер один, пожилая дама, с которой он,
Терехов не раз, от скуки и именно за чаем, вел разговор о морали, поддакивал, а
она не понимала молодых людей, которые от нечего делать водят к себе невзрачных
девиц,- от скуки, однако же поддакивал. "...Я не ханжа, я не за штамп в
паспорте. Но я против случайных ночей",- вещала она, и теперь Терехова должно
было, по-видимому, щелкануть именно то, что в нем и таилось.

Оно бы пустяк, плевать - а вот ведь не пустяк.

- Заварю чай - ладно?

А он не хотел, чтобы она заваривала чай.

- Тсс. Я сам заварю. Тсс, Валя.

- Оз-зябла...

В коридоре шаги и шарканье послышались ближе... и совсем близко,- и Терехова
вдруг подняло с места; Терехов заметушился, зашептал: "Это она. Это Оксана.
Ханжа. Я ж тебе о ней рассказывал... Спрячься".

От его испуга испугалась и Валя, растерявшаяся,- ее затрясло, в неясной и новой
ситуаций она знать не знала, что это за Оксана Бенедиктовна, или, может быть,
забыла, если и знала.

- Куда же здесь спрячешься - а? - в чулан?

- Давай, давай.

- Сейчас...

- Тише ты.

В дверь постучали.

- Минутку,- басом сказал Терехов.

Набросившая свитерок, в ночной рубашке Валя втиснулась в чулан, благо
худенькая,- и сжалась там в комок.

В комнату к Терехову в ту же почти секунду вошла степенная седая дама:

- ...Ты ведь не спишь - я вроде бы слышала твой голос.

Откашлявшись, она попросила:

- Дай-ка мне, милый, спички.

- Пожалуйста.

- Чаю захотелось старухе, а спички куда-то делись - склероз.

Она присела на минуту:

- Ты вежливый, я тебя люблю.

- Спасибо.

- А Ситников - каков подлец, вздумал магнитофон заводить на ночь глядя. Ты
слышал, как я его отделала - что-что, а учить уму-разуму я умею.

И, снисходя к собственной слабости, засмеялась:

Старческое, должно быть.

И ушла.

Валя появилась из чулана на свет божий, ее знобило - она села, обхватив руками
плечики.

3-замерзла. И п-пыльно там. Я не дышала - вот-вот чихнула бы.

Он отшутился:

- Ты бы ее убила. Старушонка от неожиданности дала бы дуба.

Он уложил Валю в постель. Укрыл. Набросил сверху свое пальто.

Согреешься... А я чаю принесу - поцыганю у Оксаны Венедиктовны.

Он принес чай. Валя пила и зябко стучала зубами. Плакала.

Пришла в гости. К тебе,- говорила она тихо,- а попала в чулан.

Она всхлипнула всхлипнула:

Не по-хорошему это, не по-мужски...

Ну ладно, ладно, - сказал он.

Валя вытерла слезы; не умевшая долго обижаться, заулыбалась. "Сокол мой",- и
улыбалась.

Ночь была поздняя, но он, чтобы немного отвлечь себя и ее, рассказывал о прошлой
своей командировке, о ссоре с приятелем, о лесном пожаре - это была целая
история и даже с развязкой. Валя слушала, слушала... "Любишь меня?" - несколько
неожиданно спросила она, едва он закончил рассказ. Он даже заикнулся.
"Конечно".- "Я это сразу понимаю - чуткая я, верно?"

Утром, чтобы не увидели, он выпроводил ее в самую рань; было холодно, за окнами
мело, вьюга, февраль - и какая-то волчья тьма.

- Еще троллейбус не работает,- слабо пыталась сопротивляться Валя. Она была
заспанная; она была вялая, никакая.

- Работает,- шептал он,- Уже пять минут, как работает. _

Раздвоенность беспокоила - ведь у нее, в ее тихой комнатушке, он, Терехов, и
искренен, и рад, и открыт, а едва она выходит с ним за порог, он в панике; и
паника сильнее, чем он, и как же примирить со своим "я" новый этот опытен новый
урок, открывшийся ему там, где открывается нам всё или почти всё. Терехов
мучился, чувствуя, что истина проста и где-то совсем рядом.

Отношения тем временем шли к концу. Валя уже приставала с адресом, чтобы
встретиться лет через пятнадцать.

- Оставил бы адресок - я бы, может, письмо тебе написала.

- Еще чего!

И тут же он вскриком своим недовольный, стал оправдываться; и перед ней,
конечно, и отчасти перед собой:

...Приятели ко мне ходят, когда хотят, днюют и ночуют, если я в отъезде; придет
письмо, а они народ церемонный- вскроют в одну минуту. Еще и вырывать друг у
друга станут, чтобы почитать.

Она сказала впрочем, ненастойчиво:

- Ну и что?

- А ты уверена, что не наделаешь по две ошибки в слове?

Валя покраснела. Но покопалась в памяти. И сказала:

- Читала я в книжке, что если любишь, то и ошибки в письме любишь.

В книжке! - фыркнул он, уже нервничая. - В книжке мы что угодно любить готовы.

Она возмутилась. Впрочем, не сильно:

- Разве в книжках врут?

Еще штрих,- он и Валя были в кино; фильм был дрянь, скакали на лошадях,
стреляли, сбивали с ног негодяев, после чего опять поднимали их и довольно
медленно ставили на ноги (лежачего не колотят), - чтобы опять сбить. Терехов
смотрел с удовольствием и тем крепче прижимал плечико Вали - она сидела рядом и
тоже принимала экран всерьез, но все же в паузу меж выстрелами, сумев отвлечься,
шепнула: "Любишь меня?" - И он стиснул ее плечико вновь и крепче. Потом шли в
обнимку; они возвращались в темноте - через сумеречные проходные дворы,- и
Терехов со сла-достью думал, что возникает же где-нибудь и когда-нибудь
достойная его, Терехова, ситуация, и тогда он понятно и зримо вступится за Валю,
защитит, распрямится. Покажет всем. И себе тоже.

И удивительно ему было, что чувство такое высек из его, тереховского, нутра
дрянной фильм - фильм из самых пустейших, от которых в извилинах остаются лишь
расшитые сомбреро и немыслимой красоты кони.

Еще одно - как-то они лежали рядом, как обычно, и свет был вырублен, и тишина, и
Терехов уже пустил в ход губы и руки, а Валя вдруг отстранила его, и он услышал
нечто неожиданное: "Про любовь-то скажи".

- Что?

- Скажи, что любишь.

Он спохватился, даже и сердито:

Да, да, люблю. Будто не знаешь.

Потом она ему еще как-то раз говорила об этом с определенной настойчивостью и
даже с упрямством,

Закладка в соц.сетях