Абзац: Полный самый URL: https://lib.co.ua/child/belovruslan/skazki.jsp Сказки Руслан БЕЛОВДва брата. И ВЫРОСЛИ ПАЛЬМЫ, И ОТКРЫЛСЯ КОЛОДЕЦ... КРЫЛЬЯ ЛЮБВИ. РИСУЮЩАЯ НА СКАЛАХ ПОДОБНО СОЛНЦУ РИСУЮЩЕМУ ДЕНЬ. СЕМНАДЦАТЬ УЛИТОК. ЧЕРЕПАХА ЛЕРА. ГВОЗДИЧКА И КАМЕНЬ . ДВА БРАТА К сожалению, у собак нет родственников. Родословная бывает, а вот родственников нет. Потому, что как только собаки начинают ходить, они почти сразу становятся почти взрослыми, а потом и совсем самостоятельными. А став самостоятельными, они сразу же забывают и свою мамочку, и своих братишек, и своих сестренок. У людей, надо сказать, тоже так бывает и довольно часто. И даже хуже. Став взрослыми, некоторые дети перестают ходить к своим папам и мамам в гости, даже звонить им перестают. И тогда папа с мамой начинают стареть от тоски. Но у собак папы с мамами не стареют от тоски потому, что они сами забывают о своих детях. Что ж, в мире животных принято забывать о родственниках, потому они и животные. Но случаются и странные истории потому, что если есть обычные истории, то есть и странные. А как же иначе? Так вот, наша странная история случилась с самым обычным дворовым псом по имени Шарик, жившим под Москвой в поселке Болшево. Да, имя у нашего пса было самое обычное - хозяева дома, решив взять его сторожить двор вместо состарившегося Дика, не захотели напрягать свое воображение, чтобы подобрать ему звучное имя, например, Трезор. Трезор! Просто замечательное имя. Но Шарик на них не обиделся, хотя очень хотел, чтобы его звали Трезором, или хотя бы Рексом. Вот такой был вдумчивый пес Шарик. А вдумчивые псы, как, впрочем, и вдумчивые люди, редко живут спокойно. И вечно что-нибудь придумывают. И Шарик придумал. Придумал после того, как в гости к хозяину приехал его брат. Когда тот вошел во двор, хозяин выскочил из дому и начал его радостно обнимать и целовать. Потом они до темна сидели за столом под цветущими яблонями и долго-долго рассказывали друг другу о том, как им весело жилось в детстве, как они хулиганили, защищали друг друга от обидчиков, ловили рыбу в пруду и в речке, дергали за косички соседских девочек и пекли картошку в костре И как картошка всегда сгорала и потому, кушая ее, они всегда вымазывались, как негритята... Сытый Шарик (хозяин в честь брата сделал шашлык) лежал у них в ногах и слушал, слушал, и совсем не собачьи думы рождались в его голове. "А вот если бы у меня был брат, как славно бы мы проводили время... - думал Шарик, сомлевший от полноты желудка. - Я бы рассказывал ему о том, как непросто днем и ночью охранять двор и дом, особенно в лютые холода, а он лежал бы рядом и когтями вычесывал бы из меня линялую шерсть... И еще бы я рассказал ему, как поразному пахнут сумки людей, идущих с рынка мимо нашего забора. И познакомил бы с прохожими женщинами, которые угощают меня конфетками и булочками. И, может быть, даже с той, которая угощает сосисками..." Короче, на следующий день Шарик принялся искать своих родственников. Сначала он пошел к старому коту Мотьке. ...Мотька появился в доме лет за десять до Шарика и всегда вел себя по отношению к нему весьма презрительно. И частенько наш огромный черный пес, встретив его где-нибудь на тропинке, неожиданно для себя начинал изображать маленького, слепого еще щенка: припадал к земле и, смешно попискивая, полз к Мотьке... А тот брезгливо обходил собачатину и шел по своим делам. Однако довольно часто Шарик забывал об уважении к старшим и загонял Мотьку на самую высокую яблоню. Увидев Шарика, кот понял, что тому нужно (животные хорошо читают мысли друг друга по глазам, и потому не говорят). И ленивой походкой направился к миске Шарика, которую хозяйка только что наполнила мясными обрезками. Шарик хотел, было, напомнить наглецу, что личная миска - это святое и всяким котам есть из нее строго-настрого запрещено. Но сдержался - сведения о своей родословной сейчас ему были дороже жилистых мясных обрезков со жгучими синими печатями. А Мотьке синие санитарные печати тоже были не к чему - он уже сходил в гости к соседке-вдовушке и вдоволь наелся лежалой сметаной и сырными обрезками. Он просто решил покуражиться над простодушным псом. И заодно просто проверить на крепость его намерения. Не обращая внимания на напрягшегося от негодования пса, Мотька брезгливо покопался в миске, выискивая в ней кусочки мяса, достойные благородного кота. Не найдя таковых, напоказ огорченно помотал головой и пошел к столу под яблонями полежать на садовой скамейке. Шарик уселся рядом и стал ждать, пока кот соизволит начать рассказ. Мотька, помолчав приличия ради, сообщил неторопливо: - Мама твоя живет через двор от нас... В доме с блестящей крышей... Она очень даже простая дворняжка. Ты лай ее хорошо знаешь... А папуля твой был настоящей ирландской овчаркой с правительственных дач... Отдыхал там летом, потом в Москву уехал. Родных братьев у тебя было пятеро... Мы тебя взяли, потому что ты был самый большой и черный. И довольно умный для собаки. А куда подевались остальные, я не знаю... Поняв, что из Мотьки больше ничего не вытянешь, Шарик ушел в конуру. Его порывало бежать к маме, но хозяев в доме не было, и он решил подождать их возвращения. Ждать ему было нетрудно. Он знал, что вечером хозяева будут доедать наваристый борщ с замечательной сахарной косточкой, которую можно будет отнести маме в подарок. Когда миска, принимая в себя кость, загремела, Шарик проснулся. Побегав по двору и полаяв на прохожих ради спокойствия хозяев, он схватил кость в зубы и пошел к маме в гости. На соседнем дворе, отделявшем дом Шарика от дома его матери, сторожевых собак, к счастью, не было. Вернее, время от времени собаки появлялись (запах их до сих пор чувствовался), но все они, пожив с месячишко, легкомысленно убегали на рынок, изобиловавший дармовой едой. ...Нельзя сказать, что мама Шарика обрадовалась визиту сына. Как мы уже говорили, у собак есть родословные, но нет родственников. Но сахарная кость выглядела такой аппетитной, на ней было так мною хрящиков и даже мяса, что мама Шарика великодушно разрешила ему побыть немного у себя во дворе. Шарик смотрел, как самозабвенно мама грызет кость, и думал, что он, наверное, был плохим сыном: не давал маме спать, беспокоил ее возней с братьями, может, даже выпивал слишком много молока или делал ее соскам больно. И поэтому мама разлюбила его... Вновь почувствовав себя одиноким, он чуть не заплакал А мама, расправившись с мясом и хрящиками, подняла глаза на сына и поняла, почему он принес ей сахарную косточку. "Понимаешь, - подумала она своему тридцать пятому сыну (она хорошо его помнила - он, большой, головастый в позапрошлом году родился первым), - понимаешь, сынок, человек нас придумал, вывел из волка для того, чтобы мы ему, и только ему, служили, И любили только его... И он за тысячу тысяч лет изрядно преуспел в этом. И поэтому мы такие - как только становимся на ноги, забываем о своих родственниках и начинаем думать только о человеке, только о его пользе. И я такая, и все собаки такие, и, значит, и ты должен быть таким. А то хозяин выгонит тебя, и ты останешься наедине со злой улицей... А теперь иди, ты разве не чувствуешь, что твой хозяин вылил в твою миску скисшее молоко и удивляется, почему тебя нет?" И, схватив кость, понесла ее закапывать под развесистым кустом черноплодной рябины. Но, пройдя несколько шагов, обернулась и сказала тридцать пятому своему сыну: "Твой брат живет на Береговой улице, в самом ее конце, над Клязьмой... Сходи к нему... Может быть, он такой же... такой же, как ты". Береговая улица была далеко. Так далеко, что самовольно убежать туда Шарик не решился, Но иногда к Хозяину приезжали гости, они ели шашлык, а потом гурьбой шли на Клязьму купаться и брали с собой Шарика. И Шарик начал ждать появления гостей. Они долго не появлялись, и Шарику пришлось придумывать много мыслей. Больше всего он думал о словах матери. "Да, мы, собаки, призваны служить человеку, - размышлял он, лежа под верандой и рассматривая опадавший яблочный цвет. - Это наш долг и обязанность. Одни из нас охотятся с человеком, другие стерегут его добро, третьи дерутся для его удовольствия... Мы даже детей заводим не для себя, а для него. Но разве не может быть у собаки немного души? Разве не может ей нравится то, что не нужно человеку? Разве не может она быть чуточку свободной? И вот однажды, когда Шарик уже решил, что он может быть чуточку душевно свободным, к хозяину пришли гости. После шашлыков они гурьбой пошли на Клязьму купаться. И взяли с собой Шарика. Но лучше бы они этого не делали! Сделав крюк, Шарик прибежал к последнему дому на Береговой улице и сразу же почувствовал своего брата. Он сидел на короткой цепи за глухим высоким забором и злобно рычал на прохожих. Досталось и Шарику - не успел он сунуть морду под забор, чтобы поздороваться с братом, как тот вцепился зубами в его неосторожный нос. Шарик не обиделся. "Если бы я сидел на такой цепи, - подумал он, - я бы и не так дрался..." И, вылизавшись, попытался завести беседу; у него получилось и скоро Шарик знал, что его брата зовут Лодырь. Порадовавшись встрече с родной собакой, Лодырь сказал (по-своему, пособачьи, конечно) что его хозяин очень несчастный человек, у него давно нет жены, детей, хорошей работы и поэтому он частенько бьет его, чем попало. Очень больно бьет, особенно если Лодырь не лает на прохожих или лает не очень злобно... Услышав это, Шарик пригорюнился. Он не знал, как помочь несчастному брату... - Ты не беспокойся за меня! - сказал Лодырь, почувствовав, что огорчил своим рассказом родную собаку. - Хозяин меня неплохо кормит - на неделю дает целую буханку хлеба. И мальчишка один меня иногда балует - то кашки манной в кармане принесет, то яичко, то бутерброд с маслом... Так что я неплохо живу. Вот только бы не лаять... Да и ребра он мне, кажется, вчера переломал, болят что-то... В это время собаки услышали призывные крики Хозяина Шарика и его гостей. - Иди, тебя ищут... - вздохнул Лодырь завистливо. Шарик постоял еще несколько секунд, вздохнул тяжело и нехотя потрусил к Хозяину. Не успел он пробежать и двадцати метров, как сзади раздался глухой злобный лай Лодыря, зарабатывавшего свою буханку на семь дней... Вечером после Клязьмы Шарик, вспомнив рацион брата, отказался, было, от целой миски ячневой каши, наваренной с куриными костями и обрезками сала. Но потом подумал, что Лодырь вряд ли бы одобрил его неумный отказ от вкусной и питательной пищи, и скоро миска была вылизана до блеска. ...Целую неделю Шарик ходил хмурый и лаял только на пьяных прохожих. Он ходил и думал о судьбе, которая одних собак кормит с золотых блюд, а других морит голодом или буханкой на семь дней. Думал, думал и пришел к мысли, что изменить это нельзя, не в собачьей это власти, и все, что могут собаки - так это быть добрее друг к другу. И к людям, особенно несчастным. ...Однажды в пятницу Шарик почувствовал, что с его братом случилось что-то нехорошее. Дождавшись, пока Хозяин придет с работы, он повилял перед ним хвостом и убежал на Береговую улицу В доме Лодыря было тихо, но Шарик унюхал, что брат там. С третьей или четвертой попытки он перелез через калитку. Через минуту он знал, что брат заперт в доме и ему очень плохо. Окна дома были закрыты крепкими железными решетками, и проникнуть в него собаке было никак невозможно. И Шарик побежал домой, к Хозяину - кроме него у Шарика больше никого не было. Хозяин сразу же уразумел, что с его собакой происходит что-то неладное. Он обхватил ладонями голову жалобно скулящего пса, всмотрелся в его глаза и понял, что Шарик просит помощи и просит не для себя. И хотя на столе стыл красивый борщ со сметаной и стояла бутылочка домашнего вина. Хозяин скинул домашние тапочки и, надев башмаки на босу ногу, поспешил за собакой... Обследовав дверь. Хозяин определил, что она захлопнута изнутри. Шарик остался слушать жалобно скулящего Лодыря, а Хозяин пошел в соседний дом за топором. Когда дверь была взломана, люди увидели владельца дома, лежащего на полу без сознания. Рядом с ним скулил Лодырь с обрывком цепи на груди. Пока люди вызывали скорую помощь, Лодырь рассказал Шарику, что позапрошлым вечером хозяин пришел домой очень несчастным и стал его колотить. Однако ему стало плохо от резкости движений, он упал, и Лодырь, разорвав цепь, рванулся хозяину на помощь, втащил в дом от дождя и тут же бросился к соседям на помощь. Но выскочить из дома не успел - подул ветер, и дверь захлопнулась. И тогда он начал звать на помощь Шарика... Ведь только родное сердце может услышать издалека и через толстые стены. Когда скорая помощь уехала, Хозяин сказал Лодырю, что пару месяцев ему придется пожить вместе с ним и Шариком. Это были чудесные месяцы. Вечерами Хозяин отпускал собак погулять и люди, увидев их, идущих рядом, вспоминали ставшую всем известной историю с захлопнувшейся дверью и говорили друг другу: "Смотрите, братья идут..." Через три месяца хозяин Лодыря вышел из больницы здоровым и счастливым - одна из ухаживавших за ним медсестер согласилась стать его женой. Лодырь вернулся домой. Но братья продолжали встречаться на Клязьме или друг у друга в гостях. И ВЫРОСЛИ ПАЛЬМЫ, И ОТКРЫЛСЯ КОЛОДЕЦ... В пятницу Чернов поехал к дочери. Полина повела его в школу, потом они очутились на обрывистом берегу Клязьмы. Стояла осень, листья деревьев были в самой красе. - Давай спустимся к воде? - предложил Чернов. - Ты что? - испуганно затрясла головой Полина. - И бабушка, и учительницы не разрешают нам подходить к обрыву... - И правильно делают. А что касается запретов... Понимаешь, все правила и запреты придуманы так, чтобы подходили всем людям. И поэтому получается, что сильные и смелые девочки не должны гулять по таким симпатичным обрывам, потому что есть неловкие и трусливые... - Ладно, давай спустимся, - поразмыслив, сказала Полина. - Только не бегом, как ты любишь. Раз десять они, болтая и напевая песенки, спускались и поднимались по крутому берегу, усыпанному огромными кленовыми листьями. Потом уселись отдыхать на песчаном берегу, и Полина потребовала сказку. Чернов думал недолго. - Вот пустыня, огромная безжалостная пустыня, - очертил он на сухом песке широкий круг. - На одном ее краю жила в незапамятные времена прекрасная, но одинокая девушка. Нет, она любила папу с мамой, любила сестер и братьев, любила соседей и вообще людей, но в сердце ее оставалось еще много места. И это пустое место сжимало сердечко девушки, просило чего-то необыкновенного. На другом же конце пустыни жил сильный и уверенный в себе юноша... - И он тоже был одинок... - вздохнула Полина. - Да, он был непонятно одинок, хотя папа с мамой души в нем не чаяли, и у него было много верных друзей и товарищей. И вот однажды, когда тоска стала острой, как верблюжья колючка в самую жару, в пустыне поднялась страшная буря. Ветер порывами дул то в одну сторону, то в другую, он был пропитан чем-то необыкновенно важным, таким важным, что юноша с девушкой не стали прятаться в своих глинобитных хижинах. Они встали каждый у своего края пустыни и попытались понять ветер. И ветер проник к ним в сердце. Сначала в сердце девушки, потом, изменив направление, в сердце юноши. И каждый из них понял, что на другом краю пустыни находится то, что превращает неизбывную тоску в радость. И тут же ветер стих, и юноша, взяв три бурдюка с водой, пошел через пустыню. И девушка взяла три бурдюка с водой и пошла через пустыню. ...Они шли много дней. Когда вода у них кончилась, пустыне все еще не было конца. Они уже знали, что умрут от зноя и жажды, но продолжали идти. И вот, когда силы уже почти оставили их, они увидели друг друга. И поползли навстречу. И через вечность и много-много барханов пальцы их соприкоснулись, и глаза увидели глаза. Сердца их заполнила любовь, которая была во много крат шире самой широкой пустыни, и они поняли, что жили не зря, и шли не зря. ...Так они и умерли - с любовью в глазах. А на месте их смерти выросли две статные финиковые пальмы, и открылся глубокий колодец с чистой и прохладной водой. И влюбленным той страны уже не составляло почти никакого труда в поисках счастья пересекать пустыню из края в край. - Плохая сказка... - выдала Полина, едва справляясь с охватившими ее чувствами. - Сочиняй, давай, другой конец! Хороший. - По-моему, конец вовсе даже неплохой. Разве это плохо, если кто-то когдато поступил так, что ты можешь пересечь теперь эту страшную пустыню без особых затруднений? - Папочка, ну сочини другой конец! Ну что, тебе трудно? А то я не буду ночью спать, и бабушка тебя в следующий раз ко мне не пустит. - Ну ладно, слушай тогда. И вот, когда силы уже почти покинули их, они увидели друг друга. И поползли навстречу. И через вечность руки их соприкоснулись, а глаза увидели глаза. Сердца их заполнило чувство, которое было во много крат шире самой широкой пустыни, и они поняли, что жили не зря, и шли не зря. Легко поднявшись, они взялись за руки, и пошли к горизонту. Они были полны сил, потому что, если любовь, живущая в сердце, шире любой широкой пустыни, то всякая пустыня становится бессильной. - Молодец! - похвалила отца Полина. - А теперь давай в эту сказку играть. Последующие пятнадцать минут они раз за разом ползли по песку друг к другу. Когда их руки соприкасались, девочка шептала, закатив глаза: "Ах, наконец-то я нашла вас!" КРЫЛЬЯ ЛЮБВИ В одном очень далеком и распрекрасном царстве жила маленькая принцесса Инесса, ну, не такая уж маленькая, скорее всего молоденькая. Красота у нее, конечно, была неописуемая, и папа-король сильно переживал, ожидая в ближайшем будущем неописуемого нашествия женихов. Он был мудрый король и знал, что из большого количества очень трудно правильно выбрать и потому переселил свою дочку подальше от больших дорог и аэропортов. Дочка-принцесса не рассердилась. Она знала, что папа ее очень любит, и никак не может свыкнуться с мыслью, что придет день, и ему придется отдавать свою крошку в жены какому-нибудь самоуверенному принцу. "А если все равно придется, - и в самом деле думал папа, - то пусть этот принц будет таким необыкновенным, что сможет сердцем найди свою суженую в самой глухой глуши" Замок, в котором поселилась принцесса Инесса, располагался в Зубчатых горах, изобиловавших крутыми скалами и глубокими ущельями. Но между скалами были проложены удобные пешеходные дорожки, а склоны самых красивых ущелий соединяли легкие ажурные мосточки, так что гулять там было одно удовольствие. Через неделю принцесса знала свои владения также хорошо, как свой очаровательный носик. Особенно ей нравилось прогуливаться вдоль бездонного Разлучного ущелья, служившего ее новым владениям северной границей. Отвесные непреступные стеньг ущелья, отстояли друг от друга метров на десять-пятнадцать и были украшены плющом, диким виноградом и разнообразными диковинными цветами. Далеко-далеко внизу на дне расщелины клокотал и пенился бешенный водный поток, Цветов в ущелье и вокруг него было очень много - и больших и маленьких и очень больших и очень маленьких и все они были разноцветными и приятно пахли. У самого цветущего места отец-король, будучи еще молодым принцем, приказал соорудить Розовую беседку. Принцесса Инесса частенько сиживала в ней, любуясь живописными окрестностями и представляя себе, как совсем молоденький ее папа целовался здесь с ее совсем еще юной мамой... Принцесса Инесса не знала, почему ущелье называется Разлучным, не знала, пока не увидела на противоположной его стороне прекрасного принца. Она не заметила его сразу, потому что принц смотрел на нее, застыв в немом восторге. Сначала принцесса несколько смутилась - очень уж влюбленным показался ей принц, И она отвернулась (не хотела, чтобы принц заметил запылавший на ее щеках счастливый румянец). Когда румянец поостыл, принцессе Инессе пришло в голову, что невежливо так недружелюбно относиться к соседям. И принцесса, стараясь казаться невозмутимо-спокойной, нашла глазами принца и чуть-чуть ему улыбнулась. О, господи, что сделала с принцем эта сдержанная улыбка! Он загорелся, как солнышко после затяжного дождя, он расправил плечи, вскинул голову и из неуверенного в себе мальчишки превратился в статного, сильного юношу. Принцесса Инесса не могла не улыбнуться произошедшим в принце изменениям; эта улыбка, получившаяся весьма теплой, мостиком перекинулась над ущелье, вошла в сердце принца, и он, удивляясь своей смелости, заговорил; - Вы... Вы - волшебная фея! - сказал он, да так нежно и проникновенно, что принцесса Инесса немедленно ему поверила. - Лишь только я увидел вас: - продолжил, принц, - я подумал, что Морфей унес меня в страну счастья! - А сейчас вы так не думаете? - не полезла за словом в карман принцесса. Когда она смотрела в лучащиеся любовью глаза принца, ей казалось, что в стране счастья, может быть, и не так хорошо, как здесь, с этим застенчивым юношей. И, не дожидаясь ответа, дружелюбно сказала: - Может быть, вы представитесь Конечно, этот вопрос многим старым перечникам из дворцовых коридоров мог бы показаться нескромным или даже возмутительным нарушением правил придворного этикета, но эти правила так надоели принцессе, что она с большим удовольствием их нарушила. - Меня зовут принц Гриша... - ответил юноша. - Несколько дней назад мне почудилось, что горы и ущелья вокруг изменились, как будто бы что-то прекрасное на них снизошло. Я побежал сюда и услышал ваш смех. Он доносился оттуда, - показал подбородком принц Гриша в сторону замка принцессы. - И я понял, что именно этот смех превращает камень в небесное счастье... С тех пор я приходил сюда ежедневно. И сегодня вы меня заметили... Разве могло девичье сердце не смягчиться от таких слов? И оно смягчилось. И тут же произошло чудо: все цветы вокруг стали ярко красными, потому, что красный цвет - это цвет любви, С тех пор принц и принцесса встречались ежедневно, и все свои свободные часы проводили друг с другом. И с услужливым ветерком, который переносил их негромкие слова с одной стороны ущелья на другую. И скоро теплые чувства накрепко соединили их сердца, Но Разлучное ущелье оставалось таким же непреодолимым, как и прежде. А принцу так хотелось посидеть рядом с принцессой в обвитой розами беседке, так хотелось взять в свою ладонь ее маленькую ручку и (что уж скрывать) нежно поцеловать каждый пальчик. И Принц Гриша начал строить мост, А пока он строит, мы расскажем вам нечто чрезвычайно важное и имеющее непосредственное отношение к этой нашей правдивой истории. Дело в том, что в этой стране у влюбленных людей вырастали крылья. Самые настоящие, между прочим. И чем больше любил человек, тем больше и прекраснее становились они. И это было заметно окружающим, хотя и крылья были почти прозрачными. Если человек любил, то походка его становилась легкой - крылья придавали шагу невесомость, если он любил сильно, то крылья переносили его через любые препятствия, а если он любил беззаветно, то крылья возносили его на самые высокие вершины счастья. Но такие крылья надо было растить очень долго и трепетно - любая нечуткость не только по отношению к любимому человеку, но и к окружающим, ослабляла крылья, и их обладатель даже очень просто мог, сорвавшись с небес, разбиться о жесткую землю. И очень скоро крылья появились и у Принцессы Инессы. Однажды, это, кажется, было на второй день их знакомства, служанка переодевала принцессу Инессу ко сну и между ее лопатками заметила маленькие такие пушистые крылышки - почти как у новорожденного цыпленка, но белые. Они были такими маленькими, что не знай о них принцесса, то запросто могла бы стереть их мочалкой (принцесса была чистюлей и принимала ванну по несколько раз в день). Но принцесса знала, что обзавелась крыльями, догадывались об их появлении и домочадцы, догадывались по необычайной легкости ее походки: все с улыбкой отмечали, что Инесса последнее время не ходит, а летает. У принца Гриши тоже появились крылья, но он не очень был ими доволен. Хотя они и были много больше принцессиных крылышек, но не такими большими, чтобы перенести его через ущелье. И Гриша старался. Он знал: чем больше он будет думать о принцессе, чем больше счастья захочет ей принести, тем больше вырастут его крылья. Мост рос не по дням, а по часам. Но, когда уже принцесса хлопала в ладошки, он обрушился. Принц на это только улыбнулся. Хотя душа его была полна отчаяния, он и бровью не повел - не хотел расстраивать свою любимую. Хотя и падал с обломками моста в пропасть. И плющ, покрывавший отвесные склоны ущелья, оценил мужество влюбленного и протянул ему свои ветви. И принц взлетел по ним наверх, взлетел, потому, что крылья его подросли. Выбравшись из ущелья, принц Гриша успокоил принцессу, бледную от пережитого страха и упросил ее пойти домой отдохнуть. А сам принялся кидать в ущелье огромные камни. "Я засыплю его и поцелую своей любимой руку, - думал он, работая из всех сил. - Засыплю, даже если мне придется потратить на это всю мою жизнь!" Дни и ночи напролет он таскал камни, землю, все, что подвернется под руки, таскал и кидал в ущелье. А принцесса сидела в Розовой беседке и любовалась своим принцем. "Ах, как я люблю его' - думала она, наблюдая, как принц отирает пот со своего решительного лица. А принц работал и работал, не покладая рук, и скоро перемычка была готова. Но как только он ступил на нее, и как только принцесса Инесса отложила в сторону свое рукоделье, чтобы обнять принца, вздыбившиеся воды перегороженного потока подмыли перемычку, и она рухнула вниз... Но принц не погиб - окрепшие крылья замедлили его падение, и он успел ухватиться за стебель великолепной орхидеи, росшей на отвесных склонах ущелья. Ухватился и тут же пожалел об этом - из всех цветов, украшавших обе стороны ущелья, принцесса Инесса больше всего любила именно эту нежно розовую орхидею, И он разжал руку и полетел в беснующийся поток... Плющ не мог не спасти его - он полюбил принца. И вновь наш герой взлетел по его ветвям наверх, взлетел и увидел, что принцесса Инесса лежит среди цветов в глубоком обмороке. И он заплакал - нет ничего хуже для мужчины, чем не иметь возможности помочь своей любимой. И он стал кричать и молить небеса, чтобы они помогли принцессе прийти в себя. И небеса помогли - они призвали к Инессе слуг, и те унесли ее во дворец. А несчастный принц Гриша ушел к себе, в свой старый пустынный замок. "Я придумаю что-нибудь, непременно придумаю!" - думал он по дороге домой. ...Принцесса Инесса так ослабла, что не могла даже умыться сама. Ей помогала кормилица. - Как там мои крылышки - спросила принцесса кормилицу, когда та принялась омывать ей спину. - Подросли? - Да нет... - ответила честная кормилица - Но ведь я так его люблю... Я только о нем и думаю... - Мало любить... - вздохнула старая женшина. - Надо жить любимым. Помогать ему. А ты любуешься цветами и рукодельничаешь... Вот твои крылья и не растут... - Но я ведь не могу таскать тяжелые камни и строить мосты... Я ведь принцесса... - Да, - ответила кормилица. - Ты принцесса с маленькими крылышками... Наутро принц, посуровевший за бессонную ночь, вновь принялся забрасывать ущелье камнями. Когда пришла принцесса, лицо его посветлело, и он понял, что непременно победит Разлучное ущелье. И с утроившимися силами продолжил свою работу. А принцесса Инесса направилась в Розовую беседку, подняла с пола свое рукоделие с почти уже законченными двумя сердечками и летящей голубкой над ними, пригладила его ладошкой и. отложив в сторону, начала переодеваться в принесенный с собой рабочий халатик. Переодевшись, пошла к самому краю ущелья и бросила в него поднятый по пути камешек. И тут же у обоих влюбленных за спинами расправились прекрасные сильные крылья, они взмыли в воздух и бросились в объятия друг друга прямо над самой серединой самого глубокого в мире ущелья. РИСУЮЩАЯ НА СКАЛАХ ПОДОБНО СОЛНЦУ РИСУЮЩЕМУ ДЕНЬ - И вообще, - как-то философствовала Полина, - все зависит от имени. Вон, моего плюшевого медведя можно назвать "Сладкоежкой", а можно и "Дырявым". Если бы твой Герман Гессе назвал свою половинку не волком, а, например, кошкой, которая ходит сама по себе, то все было бы по-другому. Давай, прячь свою глупую книжку и рассказывай обещанную сказку. - Можно про имена? - Интересная? - Как получится... - Давай. - Давным-давно, когда Америка была совсем дикая, в ней жили одни мустанги, бизоны и краснокожие индейцы. У этих индейцев, больших любителей красоты и томагавков, было принято брать себе подстать звучные имена. И каждый из них потом гордился своим именем... Один индеец гордился именем Тот, Который Сумел Взобрался На Самую Снежную Гору, другой с удовольствием откликался на имя Человек, Умеющий Лучше Всех Ловить Серебряную Рыбу. Одну девочку в племени Сиу-Сиу звали Рисующая На Скалах, Подобно Солнцу Рисующему День, одного мальчика - Не Боящийся Ничего И Ловкий, Как Рысь. И так далее. И жила в этой стране индейцев девочка, нет лучше мальчик, да, мальчик, который никак не мог подобрать себе имя. По горам он лазить не умел, рыбу ловить ему не нравилось, на скалах рисовать у него не получалось, да и боялся он всего на свете и был неуклюж. А красивое, звучное имя ему иметь очень хотелось... И он долго-долго про себя думал и, наконец, придумал подходящее звучное имя. Он назвал себя Тот, Который Терпеть Не Может Манной Каши... Это действительно было хорошее имя, ибо оно очень метко характеризовало мальчика. Он действительно мог похвалиться тем, что не ел манную кашу... - Нехорошая сказка... - потемнела лицом Евгеньевна. - Это ты про бабушку плохо говоришь. Она всем всегда жалуется, что она больная, и хвастается, что ничего, кроме сыра не ест... Даже мясушка. Ты не понимаешь, ей просто хочется, чтобы ее пожалели... СЕМНАДЦАТЬ УЛИТОК На берегу Клязьмы Полина потребовала принести ей воды, чтобы смочить песок в песочнице. Чернов нашел в прибрежной трясине пупырчатую бутылку из-под "Гжелки" и набрал. Дочь потребовала заключить в бутылку улиток, в изобилии ползавших на мелководье. Ровно семнадцать штук. Чернов набрал. Девочка потребовала сказку. Чернов не успел сосредоточиться, как Полина сама нашла тему. - Пап, смотри, - указала она на бутылку с улитками. - Все лежат на дне, а одна вверх ползет! Расскажи о ней. - А что рассказывать? И так все ясно. Шестнадцать улиток смирились со своей участью. А семнадцатая решила бороться. В жизни всегда так. Шестнадцать человек лежат там, где их жизнь сложит, а семнадцатый - нет, он не согласен, он хочет посмотреть, что там, за узким горлышком так называемой участи... - Неправильно рассказываешь, сейчас уши заткну, как бабушка учила. Хорошо рассказывай. - Ты видишь, они в воде все парами сидят... - Вижу. Они спариваются. - Ты откуда такие слова знаешь? - По телевизору говорили. - Ну-ну... - обескуражено покачал головой Чернов и, подумав, принялся рассказывать: - В один прекрасный весенний день все болшевские улитки решили устроить праздник Любви. Был у них такой ежегодный праздник, а вернее, смотрины, на которых улитки-юноши танцевали с девушками-улитками под тихую душевную музыку, танцевали и выбирали себе суженых. Праздник, надо сказать, получился просто замечательным. Улитки, разбившись на пары, плыли в танце, нашептывая друг другу прекрасные слова. И надо же было такому случиться, что в самый разгар праздника на пляж пришел папа с дочкой, которую он не видел целый месяц. И дочка, сама не зная зачем, потребовала заключить в стеклянную бутылку ровно семнадцать улиток. Папа заключил. Ровно семнадцать улиток. Восемь пар и одну. Он разлучил ее с прелестной девушкой-улиткой, чтобы угодить своей дочери. Эта бедная улитка только-только нашептывала своей любимой прекрасные слова и вот, осталась одна. Но мужество не покинуло ее, и она решила, во что бы то ни стало, найти свою суженую. И поползла вверх, поползла миллиметр за миллиметром... Полина, посерьезнев, подошла к реке, вылила воду из бутылки. Вместе с водой унеслось шестнадцать улиток. Та же, которая стремилась к свободе, осталась в заточении. Ни водный поток, ни тряска не смогли стронуть ее, приклеившуюся к стеклу липким своим брюшком. - Вот так вот всегда, - рассмеялся Чернов от души. - Тот, кто лежит на дне и не дергается, в конце концов, получает все, а тот, кто суетиться - одни неприятности. Выпустила бы ты ее... Давай, я разобью бутылку? Полина не захотела отпускать от себя верную улитку. - Ничего, я ее с собой возьму, а когда она сама по себе вылезет, отнесу в сад к нашим улиткам, - сказала она, наливая в бутылку воду. - Пошли гулять дальше. ЧЕРЕПАХА ЛЕРА Полина весь день ждала Папу с работы. Накануне он обещал рассказать новую сказку, если она позволит ему посмотреть футбол. Конечно, футбол посмотреть Полина не дала - каждый ребенок знает, что папка-лошадка гораздо лучше папкителезрителя - но это не имело значения: если Папа обещал рассказать, значит, расскажет. Папа пришел в шесть часов голодный и начал греть себе ужин (мама приходила поздно, - она делала "карьеру", а бабушка улетала, услышав щелканье засова калитки). Согрев на плите пару кастрюлек и нарезав хлеба, Папа устроился с тарелкой борща перед телевизором. - Ну, давай, рассказывай, - сказала ему Полина, удобнее располагаясь напротив. - Что рассказывать? - удивился Папа, с трудом отрываясь от шестичасовых новостей. - Сказку. Ты вчера обещал! - Да? - Обещал, обещал! - Какую-нибудь особенную или на вольную тему? - Про черепаху Леру! - придумала Полина, взглянув на лежащую в стороне надувную черепаху Леру. - Ну ладно, - вздохнул Папа и принялся вспоминать все, что он знал о черепах. В голову ему пришли слова Каракумы, Жара, Черепаха, Пустыня, Саксаул, Черепашьи яйца, Морские черепахи, Сухопутные черепахи. "Негусто", - подумал Папа и, отставив в сторону тарелку с недоеденным борщом, начал рассказывать: - В Каракумах было жарко и черепаха Лера по прозвищу Дуреха решила отдохнуть в развалинах старого глинобитного города. Город развалился давно, наверное, тысячу лет назад, и от его домов остались одни глиняные холмики. Но Лера знала, что в одном из них, со стороны высохшего от постоянных ветров саксаула, есть лисья нора, в которой всегда прохладно. Конечно, если бы хозяйка была дома или где-то поблизости, черепахе Лере и в голову бы не пришло идти к ней в гости. Но лиса Киса, съев в округе всех мышей и прочую мелкую живность, ушла из старого города куда-то на восток, к людям, вокруг которых всегда много всяческой еды И черепаха Лера по прозвищу Дуреха поползла к саксаулу. Устье норы оказалось присыпанным песком - вчера днем с юга дул сильный ветер. Поработав с полчаса передними лапами, Лера освободила проход и, спустившись сквозь довольно круто уходившее вниз отверстие, оказалась в подвале развалившегося дома. Оно был хорошо освещен: в вершине глиняной кучи зияла дырка, сквозь которую в лисьи хоромы лились потоки яркого дневного света. Это Лере не понравилось, - глазам ее хотелось отдохнуть, - и она поползла в темный угол. "Самое то, - подумала она, расположившись в нем. - Не холодно и не жарко, не сыро и не сухо..." Поела она с утра очень даже неплохо - нашла развороченную сайгаками муравьиную кучу, и потому ее потянуло в сон. Но, как только она прикрыла глаза, произошло землетрясение. В Лериной пустыне землетрясения случались довольно часто, и она, в общем-то, их не боялась. Но это землетрясение оказалось разрушительным: сверху на нее посыпались кирпичи. "Все, конец!" - подумала Лера и представила свой панцирь вдребезги расколотым. Но кирпичи оказались какими-то мягкими, они хоть и нападали густо, выбраться из-под них сильной черепахе не составило никакого труда. Отдышавшись, Лера рассмотрела эти странные штучки и выяснила, что они не сплошные, а состоят из плотно прилегающих друг к другу тонюсеньких листочков. Один из кирпичей, упав, раскрылся веером. Лера подползла к нему и увидела, что одни листочки покрыты причудливыми закорючками, а другие - чудесными цветными рисунками. Надо сказать, что подруги-черепахи не зря называли Леру Дурехой. Голова у нее и в самом деле была забита всякими глупостями. Она любила сидеть на закате на каком-нибудь высоком холмике и любоваться заходом солнца. Кругом был песок, а на горизонте было чудо. Солнце равнодушно-горячее над пустыней, добравшись к горизонту, становилось совсем другим. И все вокруг него, - небо, облака, пустыня, - все становилось другим. Красочным, живым, умудренным, радостным... "Там, на закате, наверное, совсем другая жизнь... - думала зачарованная красотой черепаха Лера. - Наверное, все, что туда добирается, становиться лучше, добрее, богаче... Но однажды черепаха Лера увидела рассвет и поняла, что он такой же красивый, как и закат. И хотя рассвет был прекрасным и очень живым, ей стало грустно. "Почему прекрасное только за горизонтом? - думала она, наблюдая, как солнце, поднимаясь по небосводу, становиться все жарче и жарче. - Через несколько часов оно, ласковое и румяное, повиснет над пустыней и станет белым и бездушным..." В общем, дуреха, она и есть дуреха. У черепах всегда было все, как у людей: смотри свысока, не делись конфетами, не давай свои игрушки - и все будут считать тебя умной и взрослой. Но черепаха Лера не могла так жить. Она помогала своим подругам, охраняла отложенные ими яички, никого не обижала и рассказывала маленьким черепашкам сказки о далеких странах, оказавшись в которых, солнце добреет и показывает окружающим чудесные закаты... Черепаха Лера полюбила рассматривать удивительные картинки, попадавшиеся в книжках (да, да - кирпичи, упавшие на Леру оказались книжками). Картинки оказались очень интересными, но их было немного. Но зато книг было много, и времени было много, и скоро Лера их все пролистала... На этом месте Папа замолчал и стал смотреть в окно. Полина поняла, что он придумывает повод отложить сказку на завтра. Придумывает, потому что хочет пойти посмотреть, насколько подросла за день редиска. - Рассказывай, потом пойдешь в свой огород! - строго сказала Полина, и Папа, вздохнув, продолжил свой рассказ. ...С того самого землетрясения Лера поселилась в подземной комнате и вылезала наверх лишь для того, чтобы поесть на скорую руку. А все остальное светлое время суток она подолгу рассматривала книги. Она была умной девочкой и скоро поняла, что первая попавшаяся ей книга была азбукой. Это случилось после того, как она увидела на одной из картинок себя и рядом какую-то закорючку. Такие закорючки были нарисованы рядом с каждой картинкой. На то, чтобы научится читать самостоятельно, у Леры ушло несколько десятков лет. Но черепахи живут долго, десять лет для них - чепуха, тем более, что делать в пустыне особенно-то и нечего. По прошествии этих лет многие черепахи округи загордились своим знакомством с Лерой, рассказывавшей им чудесные истории. Но продолжали звать ее Дурехой. Ведь дуреха, она и есть дуреха - кому кроме дурехи придет в голову пятьдесят лет учиться, когда можно жить не напрягаясь? Болтать с подругами, спать подолгу в теплом месте, есть не торопясь и с удовольствием? Вот, наконец-то, Полина, мы и добрались до начала нашей истории, - принялся Папа наводить тень на плетень, потому что не знал, о чем рассказывать дальше. - Все, что я поведал тебе о черепахе Лере, было предысторией... Очень длинной, но предысторией. Впрочем, в настоящей жизни предыстории всегда длиннее историй... - Что-то непонятно, папочка, - поддержала тему Полина, великодушно давая сказке время придуматься. - Как это предыстория может быть длиннее сказки? - Ну, очень просто... Вот, например, перед тем, как вырвать зуб у доктора, надо его несколько лет подряд не чистить. А сколько лет надо мучить родителей, чтобы они не торопились домой? - Я вас не мучаю! - Ага, не мучаешь! А помнишь, что ты нам с мамой позавчера устроила? Проснулась в три часа ночи и стала требовать, чтобы мама нарисовала тебе русалку и не в воздухе пальцем, а фломастерами на бумаге... Истерику закатила... Тебе не стыдно? Тебе не стыдно, что я даже тебя отшлепал? - Иногда мне хочется, чтобы вы меня слушались... - отвела глаза Полина. - Даже ночью. Это так приятно. - Знаю... Когда ты меня слушаешься, я чувствую себя на семьдесят седьмом небе. Вот только что-то давненько я там не бывал. - Понимаешь, мне тон ночью что-то неприятное приснилось. А в воскресение, когда мне мама русалку фломастерами рисовала, мне было так хорошо... - Вывернулась... - улыбнулся Папа, который всегда считал, что послушные и покладистые дети делаются родителями только для собственного удобства. - Ладно, рассказывай, что там дальше с черепахой Леркой случилось... - погладила Полина руку отца. - Представляешь, как-то в последний четверг последнего месяца четвертого года Обезьяны в одной из книг она... она нашла статью о морских черепахах... - осенило Папу. - Огромных, добрых и, как все добрые, беззащитных... - Тогда я не буду доброй... - Ну и не будь. Будь злой, но добрых не обижай, ладно? - Ладно. - И в этой книге было написано, что эти морские черепахи всю жизнь живут в море, а на сушу выползают только для того, чтобы отложить яйца. Отложат в ямку, присыплют горячим песком и тут же быстренько в море уползают. Потому что они морские и могут привольно дышать только из воды. А из воздуха дышать у них плохо получается. И еще там было написано, что некоторые противные чайки этим пользуются. Они даже не ждут, пока черепахи скроются в море и прямо у них перед носом, вернее, под хвостом, начинают выкапывать яйца и их есть... А на одном острове, его так и звали Черепашьим, чайки эти так расплодились, что съедали все яйца... И деток черепашьих там не стало совсем. И черепашьи мамы... - Плохая сказка...- перебила отца занервничавшая Поля. - Не надо ее больше рассказывать. И, встав из-за стола: подняла с пола надувную черепаху Лерку и принялась ее успокаивать: - Ты, Лерунь. не бойся! Какие-нибудь яички все равно останутся. И из них появятся маленькие умные черепашки... Папа понял, что перегнул палку, вздохнул и принялся за второе. Однако доесть гуляш с картофельным пюре теплым Папе не удалось. Скоро наигравшись, Полина сунула пластиковую черепаху в шкаф для игрушек и потребовала продолжать рассказ. Папа продолжил в том же духе: - После книги о морских черепахах наша сухопутная Лера надолго перестала читать. Перед глазами у нее стояла одна картинка - жадные чайки, отталкивая одна другую, расклевывают черепашьи яички, а черепахи-мамы - огромные, неповоротливые на суше - ничего сделать не могут. И, роняя огромные черепашьи слезы, уползают в воду... - А конец сказки будет хорошим? - перебила сжавшаяся от сопереживания Полина. - Мне опять страшно... - У всех сказок хорошие концы, ты же знаешь... - Ну, рассказывай тогда дальше. - И тогда Лера решила добраться до того морского острова, чтобы отгонять жадных чаек от черепашьих кладок. После принятия ею этого мужественного решения, ее надо было бы с уважением называть по имени-отчеству, но, к сожалению у черепах не бывает отчества. И все потому, что отчество у черепах ничего не значит - они уважают друг друга не по длине имени и его благозвучию, а по благородным поступкам, доброте и знаниям. - Опять не знаешь, что дальше рассказывать? - Знаю... Просто вспомнил, как твои бабушка с дедушкой требовали, чтобы я тебя Полькой не называл... - Рассказывай давай... Я знаю, что ты им ответил... И начала Лера Батьковна книжки свои перечитывать. Она уже знала, что из этих листоватых кирпичиков можно узнать все, даже то, как добраться до затерянного в океане Черепашьего острова. На это ей понадобилось почти десять лет... - Почему десять лет? - поразилась Полина. - А представь, каково черепахе страницы переворачивать. Книги из кучи доставать, к свету придвигать... - Ой-ой-ой... - Что "ой-ой-ой"? - Представляю, сколько яичек чайки за это время съели... - Не переживай, я же все это выдумываю. Ты же знаешь, что все сказки выдумывают для детского воспитания... - Это ты выдумываешь! А я слушаю и вижу, как было... Дальше рассказывай... - В общем, через десять лет она знала наизусть, как попасть на этот остров - куда идти, на какие поезда садиться, на какие пароходы... - Послушай, пап, - ехидно улыбнулась Полина, - ты же говорил, что этот город, в котором черепаха Лера книжки нашла, тысячу лет назад развалился? - Да... - ответил папа, напрягшись в ожидании подвоха. - А тысячу лет назад никаких поездов и пароходов не было! Ты сам говорил. И, значит, в тех книжках про них ничего не могло быть написано. Придумывай, давай, по-другому! - Не получиться... Если не привирать, никакой сказки не получится. Как, впрочем, и правды. Ты ведь поверила, что черепаха Лера читать научилась? - Поверила, поверила, как же. Ладно, давай, обманщик, дальше рассказывай! - Расскажу, вот только посуду помою. - Я сама помою, - неожиданно для себя сказала Полина. - А ты пока придумывай. И потащила тарелки на кухню, соображая по пути, стоило ли так баловать Папу. - И поползла Леруня к ближайшей железнодорожной станции, - продолжил Папа, когда с посудой было покончено (ну, не со всей конечно - тарелка из-под второго, упав на пол, не разбилась и ее пришлось мыть). - И пока шла, - думала, как попасть на поезд. И придумала. Она была грамотная, начитанная черепаха и потому знала, что в руки взрослым лучше не попадаться, потому что некоторые могут запросто сообразить из нее ароматный черепаховый суп... - Ты соображал? -Да вот, приходилось... - виновато вздохнул Папа - Правда? - Правда... Кушать очень хотелось... Однажды, когда я пустыне потерялся и чуть не умер... Полина знала, что папа много лет работал геологом в разных диких горах и пустынях и ему иногда (когда кончались продукты) приходилось кушать птичек, сурков и даже змей. И потому простила его и потребовала продолжения сказки. - И потому черепаха Лера решила найтись какому-нибудь маленькому мальчику или девочке. Она знала, что все маленькие дети очень добрые и почти никогда никого не обижают. На железнодорожную станцию черепаха Лера выдвинулась ночью. И спряталась в подпольном вентиляционном окошечке, откуда все было видно. Она была холоднокровная черепаха потому, что все черепахи холоднокровные. И посему не спешила, действовала наверняка. Она пропустила много поездов, в которые садились очень добрые дети, потому что до этих добрых детей надо было ползти несколько метров мимо всяких подозрительных личностей... Но вот, наконец, на третий или четвертый день одна семейка с двумя мальчиками в матросках расположилась ожидать поезд у самого подпольного окошечка. И Лера выползла, и моментально была приручена старшим мальчиком. Младший мальчик сначала боялся, но после того, как Лера улыбнулась ему своей очаровательной улыбкой, тоже потянулся к ней. Мама мальчиков пыталась возражать против увеличения численности своего семейства, но папа очень хотел прочитать в дороге одну интересную книжку и, подумав, что игры с черепахой займут детей, убедил маму не возражать. Лера выглядела чистой и опрятной и мама: ценившая эти качества, согласилась. В общем, папа мальчиков дочитал свою интересную книгу почти до конца, мама тоже не знала хлопот с детьми. И все потому, что Лера оказалась прекрасной воспитательницей. Она играла с мальчиками в прятки, по ночам шутки ради прятала упавшие на пол игрушки и даже читала сказки. Ну, не читала (ведь черепахи не могут говорить по-человечески), а просто переворачивала языком страницы детских книжек, да так сноровисто, что посмотреть на это сбегался весь вагон. На третий день поездки пришла пора покидать поезд. Черепаха Лера часами сидела на столе перед окошком, сидела, дожидаясь появления большой-большой реки Волги. После этой реки, она знала, будет большая станция, на которой поезд стоит двадцать минут. И что за эти двадцать минут она должна покинуть приютившее ее семейство, К счастью Леры река появилась в окне поздно вечером, когда дети уже спали. Дождавшись, пока папа и мама мальчиков ушли купить на перроне сушеной рыбы и фруктов, Черепаха Лера начала действовать. По занавеске она поднялась к приоткрытой части окна и бросилась вниз, на гравий, на котором лежали рельсы... - Черепахи не могут лазать по занавескам... - проговорила Полина. - А вот и нет, могут! Мне однажды кто-то рассказывал, что его домашняя черепашка лазала по гардинам аж к самому потолку... Ну, может быть, не такая черепаха, как наша, но, как мы с тобой договорились, это не имеет никакого значения. У нас особенная черепаха, она разве что не летает. Так вот, этой особенной черепахе Лерке повезло - она даже не потеряла сознания от удара. Через несколько дней она была в порту. Еще через несколько дней местные мыши показали ей, какая баржа отправляется в Одессу, очень большой морской порт. Из Одессы, знала Лера, можно попасть на любой остров любого моря. И она направилась к этой барже и, не таясь, забралась на борт по трапу. И сделала она это не из форсу или смелости, а только потому, что знала, что матросы, которым долгое время приходится плавать в тесных суденышках, очень добродушно относятся к ручным животным. И не ошиблась. Матросы, увидев ползущую на борт черепаху, жутко удивились, а когда удивление пошло на убыль, предложили Лере спальное место в одной из кают. Место Лере понравилось, так же, как и питание - матросы знали, что черепахи едят все, кроме конфет и пирожных. Путешествие до Одессы прошло незаметно и с огромной пользой. В свободное время матросы, жившие в кубрике Леры, рассказывали о своих дальних походах к дальним портам, островам и океанам. Лера внимательно слушала и запоминала. "Еще пару недель путешествия, - как-то подумала она, сама себе усмехаясь, - и я смогу водить суда..." Может, она была и права - умный человек всему научиться, была бы цель... В Одессе она сошла на берег с матросом, который устроился идти электриком до очень далекой страны Чили, От этой далекой страны до черепашьего острова было рукой подать. И опять черепаха Лера все вечера проводила под ногами матросов, рассказывавших о своих походах и мореходном искусстве... - Опять... - улыбнулась Полина. - Он ведь на английском языке разговаривали... Как черепаха их могла понимать? - А она умная была, все на лету схватывала, тем более, что плыли они в Сантьяго несколько месяцев. И Лера выучила несколько сотен английских слов, тем более, что бездельничать она не умела с детства... - Ну, папа, ты и выдумщик - похвалила дочь отца, усиленно думающего, как ему доставить Леру на Черепаший остров - на самолете, воздушном шаре или вплавь. Ему уже давно хотелось добраться до холодильника, в котором по нему скучала бутылка прохладного пива. Воспоминание о пиве и похвала дочери оживили фантазию, и Папа продолжил: - В Сантьяго, чилийской столице, Лера уползла от матроса, который стал ей почти родным. Но долг - есть долг цель - есть цель, и черепаха Лера, пролив несколько горсточек слез, покинула своего товарища. Она уже знала, что делать. Найдя укромный безлюдный берег, она... она... она... начала строить плот. - Замечательно! - улыбнулась Полина. - Черепаха строит плот. Тюк-тюк топором и готово. - Ну не строить... Ты была когда-нибудь на морском берегу? Там столько всякого мусора со всего света, что найти чтонибудь похожее на черепаший плот - пара пустяков. И она нашла прекрасный пенопластовый черепаший плот, проделала в нем пять дырочек для надежного закрепления ног и хвоста, дождалась прилива с попутным ветром и поплыла... Ты вот скептически на меня смотришь... - опередил Папа Полину, приготовившуюся высказать свое "фи!" по поводу целенаправленных путешествий на плотах. - Ты думаешь, плот в океане, что щепка: не знаешь, куда и поплывет? Нет, это не так. Наша Лера еще в родной пустыне вычитала, что точно от этого места близ Сантьяго до Черепашьего острова протягивается замечательное своей быстротой морское течение... Путешествие было хоть куда - в воде было полно арбузных корок, которыми черепаха Лера, став морячкой, полюбила завтракать. Иногда ей удавалось полакомиться и мальком, случайно заплывшим в ее опушенный в воду рот. Но в жизни хорошее редко продолжается долго,.. - Да... - вздохнула Полина, - Вкусные конфеты быстрее всего кончаются. А в парк придешь с вами - глазом не моргнешь, как надо уже уходить... - Видишь ли, если хорошее продолжается долго, то оно перестает быть хорошим... Хорошее - это то, что чуть-чуть или в меру. Так вот, началась буря, или, как говорят моряки - шторм. И через час или два, а, может быть, и сутки, черепаший плот перевернулся... - Нет. папуль, не умеешь ты женщинам сказки рассказывать! - в сердцах покачала головой Полина. - Сказки у тебя какието мальчишеские, неделикатные... - Какие есть... Ну, если не нравиться, давай, я тебе сериал бабушкин включу, а сам... - А сам будешь рассказывать дальше! Папа не возражал - с дочками спорить бесполезно. Горестно сморщив лицо, он вновь вообразил себя черепахой: - "Все! Конец! - подумала донельзя изможденная Лера. - Допрыгалась!" Но тут же почувствовала спиной песок, вытащила ноги из углублений в пенопласте, перевернулась и, подхваченная штормовой волной, помчалась к берегу! Как говориться, удача сопутствует храбрым - оклемавшись, Лера обнаружила себя на... Черепашьем острове. Погода к этому времени установилась великолепная, и морские черепахи одна за другой выползали из морских глубин, чтобы отложить яйца в горячий песок. Лера познакомилась с несколькими из них и рассказала, по какому делу прибыла на остров. Новые знакомые обрадовались, но потом погрустнели. - За чайками ты не угонишься... - сказала самая мудрая из них и, тяжело вздохнув, поползла копать ямку для яиц. А Лера чуть не расплакалась. "Столько книг прочитала, сколько мыслей продумала, а не сообразила, что с летучими чайками мне не справиться - думала она, роняя горючие слезы в песок. - Дуреха, я дуреха". - А я тоже об этом не подумала, - вздохнула Полина и пристально посмотрела на Папу: Придумает он что-нибудь или не придумает? - Да редко так бывает, что с самого начала все идет, как по маслу, - улыбнулся Папа. - И потому всегда надо быть готовым к тому, что дела пойдут не так, как хотелось бы. И никогда не сдаваться. Выход можно найти всегда и чаще всего он там, где ты и не чаешь его встретить... - И что же придумала Лера? - Она взяла себя в руки, подкрепилась, чем бог послал, и принялась размышлять. И, в конце концов, подумав: "Среди хорошего всегда есть плохое, а среди плохого - хорошее", решила найти среди чаек хороших. А хорошее всегда хорошо видно, это плохое прячется и выдает себя за все, что угодно, только не за плохое. И начала черепаха Лера присматриваться к чайкам. Жадных было видно сразу: они раскапывали яичные кладки одну за другой и быстро-быстро ели. Не доев одно яичко, они расклевывали следующее. Были и совсем противные чайки - наевшись, они продолжали раскапывать яйца, только затем, чтобы их уничтожить. Больше всего, конечно, было обычных чаек - поев немного, они улетали к скалам отдохнуть в их тени. Или резвились над голубым океаном. Но были среди всего этого пернатого населения и особенные чайки. Их было немного - три-четыре, не больше. Они тоже разрывали черепашьи кладки, но если все яйца в них были здоровыми - не очень маленькими, не деформированными и не побитыми - то они засыпали ямку и шли проверять следующую. Черепаха Лера поняла, что эти чайки - добрые чайки, что они едят только негодные яйца. И она решила познакомиться с ними поближе... Папа замолчал и уставился в окно, но уже не в то, в которое была видна грядка редиски, а в то, в которое была видна калитка. - Что-то мама наша опять задерживается... - сказал он, наконец, печально. - А ты рассказывай поинтереснее, и она быстрей приедет! - посоветовала Полина. Папа отвернулся от окна и, уставившись в пол, начал вспоминать, о чем была сказка. - О черепахе Лерке ты рассказывал, - напомнила ему дочь, скользнув взглядом по окну с калиткой. И папа продолжил свой рассказ: - Добряк добряка видит издалека, и знакомство добрых чаек с Лерой состоялось быстро. Скоро Лера научилась понимать язык чаек в такой степени, что смогла объяснить им свои чаяния. Чайки зауважали ее за доброту и выразили готовность во всем помогать. Когда они обсуждали, как помочь черепахам не вымереть навеки, одна из посторонних чаек, чистившая свои перья неподалеку, вмешалась в беседу и сказала странные и очень неглупые вещи. - Если вам удастся сохранить все яйца, в чем я жестоко сомневаюсь, - сказала она едко, - то черепахи неминуемо погибнут. Все подводные пастбища вокруг острова могут прокормить не более двух сотен морских черепах. Если их станет хотя бы четыреста, то скоро они все съедят, начнут голодать или есть непривычную пищу и, в конечном счете, все равно вымрут... Сказав, она окинула Леру презрительным взглядом и улетела к ближайшей кладке спасать несчастных черепах от перенаселения путем сокращения численности яиц. А Лера приуныла. Она читала в одной книге то, о чем говорила ехидная чайка. Правда, это касалось не то лосей, не то кроликов... Погрустив, Лера взяла себя в руки и вместе с добрыми чайками прикинула, что всего на острове черепахи откладывают около двух тысяч яиц... Затем, спрятав голову в свой панцирь, задумалась. А добрые чайки улетели думать на скалу, но у них ничего не получилось. Не получилось потому, что на скале было шумно - позавтракавшие чайки наперебой рассказывали друг другу о глупой сухопутной черепахе, которая приперлась на остров за тысячи километров от своего дома, приперлась, чтобы прочно сесть в лужу. И назвали Лерку Дурехой. Прозвище понравилось всем чайкам и скоро над всем островом раздавалось: Дуреха! Дуреха! Дуреха! Дуреха! Дуреха! А Лера не обижалась на легкомысленных чаек, тем более, что в голове у нее появился кончик какой-то правильной мысли. Сначала эта мысль никак не хотела вытаскиваться, но Лера проявила умственную настойчивость и скоро поняла, что надо делать. Решение было таким простым, что Лера выстрелила головой из панциря и принялась с удовольствием слушать чаек, которые по-прежнему сотрясали воздух радостными криками: Дуреха! Дуреха! Дуреха! Дуреха! Дуреха! "Скоро вы запоете по-другому, - подумала Лера и поползла искать умных чаек. Увидев блестящие от радости глаза сухопутной черепахи (у всех чаек хорошее зрение), подруги Леры поняли, что она чтото придумала, и немедленно слетелись к ней. - Люди едят омлеты и яичницы, но куры у них не переводятся - сказала им Лера победно. - Да? - удивились чайки, - А почему? У них, наверное, нет противных чаек - Потому, что они не жадничают и не портят яиц понапрасну! - Неужели? - удивились чайки. - Не может быть! - И если мы хотим, чтобы бедные морские черепахи не исчезали из природы, мы просто-напросто должны... - Ощипать противных и жадных чаек! - взмывая в воздух, вскричали Лерины подруги. Жадных и противных чаек было много, но порядочных оказалось больше. И скоро все население острова знало: если откуда-то раздаются обиженные крики и в воздух взлетают пух и перья, то это значит, что еще одна противная чайка расплачивается своим белоснежным нарядом за жадность и хулиганство. А Лера лежала у берега и наслаждалась величественным океанским видом. И иногда - доносившимися до нее криками отдыхавших на скале чаек: Лера Умнеха! Лера Умнеха! Лера Умнеха! Лера Умнеха! - кричали теперь они. Отдохнув с месяц, черепаха Лера по прозвищу Умнеха начала потихоньку собираться домой. Потому что даже у черепах есть Родина, которая всегда должна быть рядом. ГВОЗДИЧКА И КАМЕНЬ Руслан БЕЛОВ Спросил цветок у камня, что лучше - быть или существовать, молчать или говорить? Камень бы не ответил, да жалко ему стало дикой розовой гвоздички, жить которой оставалось до следующего ливня. - Молчать лучше, - сказал камень, по макушку сидевший в прибрежном песке и гравии. - Вот я молчу, спрятался, ни на кого не обращаю внимания, и живу уже десять тысяч лет. А когда река вырывает меня из песка, и вниз несет, я только лучше, круглее становлюсь. И ближе к своей мечте. - Но ты ведь стучишь, когда летишь по каменистому дну? - Это не я стучу, это дно. Они с рекой заодно. Говорят много, ни дня, ни ночи покоя от них нет. Река эта вообще сумасшедшая! Днем говорит, ночью говорит. А сколько у нее друзей! Снег в горах, ледники в ущельях! А дождей сколько! Вот и нервная она от них - то из берегов от радости выскочит, то сохнет от тоски, что все они ее забыли. - А о чем ты мечтаешь? - спросила, подумав, розовая гвоздичка. - Ты говорил, что каждый паводок приближает тебя к исполнению твоей мечты. - Скоро, через тысячу лет, я окажусь на тихом морском дне... - вожделенно прошептал камень. - Одно одеяло за другим - тинные, песчаные, - покроют меня многометровым слоем... И никто никогда больше не услышит меня, и я никогда больше не услышу своего стука о жесткое речное дно... - По-моему, ты не прав. Вот посмотри на речку, она говорит, она выражается, и все видят - она живая, она что-то хочет изменить в мире. Так сильно хочет, что иногда со своей охоты такое натворит, что мало никому не кажется. - Да уж, - вспомнил камень последний паводок, смывший не одну прибрежную лужайку. А как его несло! Он чуть не треснул от злости! - И еще посмотри на меня, - продолжала воодушевившаяся розовая гвоздичка.- Я такая простенькая, но все мое существо говорит лишь о том, что я мечтаю, чтобы меня заметили. И эта мечта делает меня красивой. Ты не знаешь, какое счастье, когда ты не одна, когда тебя видят и разговаривают с тобой глазами и прикосновениями. И даже словами. Вот вчера моя сестра унеслась на небо, в гвоздичный рай... - Как это унеслась? - Да просто. К нам подошел Юноша-принц, мы издали заметили, что он громко сам с собой разговаривает. Когда он приблизился, мы поняли, что юноша - поэт, и вслух читает свои прекрасные стихи говорливой реке, красноречивому небу и задумавшимся облакам. Мы заслушались, а он заметил нас, присел на колени, обхватил ладонями и стал с нами разговаривать! Господи, как он говорил! Мы с сестрой вмиг растаяли, поняв, что дождались того, о чем столько мечтали. У нее - она всегда была впечатлительной - подкосились ноги, она упала без чувств. А поэт был самым настоящим поэтом - он сочинял обо всем, пытаясь всё вокруг сделать хоть на черточку лучше, сделать мир чуточку добрее, чуточку привлекательнее. - О, милая дева! - вскричал он восторженно. - Вы так прекрасны, так милы, так искренни! Я мечтал о вас целую вечность! И вот, я на коленях перед вами, и на коленях прошу вас стать моей! - Но я гвоздика, полевая гвоздика, - прошептала сестра, очувствовавшись. - И скоро, очень скоро покину вас... - Да, вы покинете меня, я знаю, но останется ваше имя, останется ваш образ, я воспою их, и они останутся в вечности такими же чистыми и свежими, как вы. - Я - ваша, - прошептала сестра, и они ушли... - Все это хорошо, - прокряхтел камень, - но на твою долю принца не достанется - это уж точно. - Пусть. Мне достаточно, что принцы есть на свете. Мне достаточно, что счастье есть, и они - принцы и счастье - кому-то достаются, и мир от этого теплеет. И еще - ты забыл, что поэта и его любовь видели мои семечки, и эта любовь прорастет в их душах, потом прорастет в душах их детей, и когда кто-то встретит все-таки принца, мы все на гвоздичных своих небесах, радостно захлопаем в ладоши. Розовая резная гвоздичка весело рассмеялась, и камень подозрительно спросил: - Что это с тобой? - Да я воочию увидела себя на гвоздично-райских небесах, а внизу - свою правнучку, перед которой на коленях сидел и читал любовные стихи принц-поэт, прекрасный, как доброе утро. *** Они - розовая гвоздичка с камнем - так заговорились, что не увидели, как к ним подошла женщина с маленькой девочкой в голубом, под цвет реки, платье. - Мама, мама, - закричал девочка. - Смотри, какая красивая гвоздичка! Можно я подарю ее тебе, самой любимой? Мама заулыбалась, счастливая, кивнула, и дочь протянула ей гвоздичку. Понюхав ее, женщина хитро улыбнулась. - Ты что так странно улыбаешься? - посмотрела снизу вверх девочка. - Я тебе ее верну лет через пять, - ответила мама. - И напомню тебе слова, с которыми ты ее мне преподнесла... - Какие слова? - "Можно я подарю ее тебе, самой любимой?" Ты знаешь, я почему-то уверена, что через пять лет самым любимым у тебя станет какой-нибудь распрекрасный принц. Девочка покраснела и, взяв маму за руку, увела гулять. *** Камень остался один. Сначала он облегченно сказал: "Уф!", потом ему стало скучно по темечко сидеть в сыром песке. - Ты чего разлегся тут, лежебока, - обратился он к камню-соседу. Тот молчал - ему нечего было сказать. URL: https://lib.co.ua/child/belovruslan/skazki.jsp